Алексей Слаповский

Большая книга перемен

Перемена империи связана с гулом слов,

с выделеньем слюны в результате речи,

с лобачевской суммой чужих углов,

с возрастанием исподволь шансов встречи

параллельных линий (обычной на полюсе).

И. Бродский

1. ЦЯНЬ. Творчество

_________

_________

_________

_________

_________

_________

Испытание вы выдержите[1].

Илья Немчинов, один из ведущих сотрудников сарынской информационно-развлекательной газеты «Свободное время», явился на работу, в редакционный полуподвал, по обыкновению, раньше других. Это как в детстве: приходишь затемно в школу и чувствуешь себя первым жителем нового дня в странно пустых коридорах, обычно наполненных криками и беготней; было что-то в этом приятно-одинокое, школа казалась неприкаянной и грустной, как покинутый корабль.

В утренней тишине хорошо думалось – не о чем-нибудь конкретном, а вообще.

Но сейчас подумать и насладиться тишиной не дали: зазвонил телефон, мужской голос спросил нетерпеливо:

– Редакция?

Было еще в этом голосе приготовленное раздражение – будто звонящий не надеялся попасть с первого раза, куда надо. И это ожидание неизбежной ошибки характерно для жителей нашей таинственной Родины, где от века любимый обычай – путать адреса, номера телефонов и кабинетов; а особенно невозможно доискаться, кто именно должен ответить тебе на тот или иной вопрос, ибо первая реакция любого должностного лица на входящий звонок или входящего человека – испуг, неприязнь и желание зарыться в бумаги, как ящерица пустыни мгновенно зарывается в песок.

Об этом успел подумать Немчинов за тот крошечный промежуток времени, пока звучал голос.

И не только об этом. Недаром жена Люся с ласковой горечью называет Илью инопланетянином: он не может привыкнуть к элементарным вещам, на которые другие не обращают внимания. В частности, Илья не устает удивляться нелюбви русских людей к правильному русскому языку – это и грамматики касается, и интонаций. Мы почему-то поголовно не умеем и стесняемся говорить прилюдно или с кем-то незнакомым. Среди своих и в родных стенах все получается легко и привычно: не надо себя урезать и урезонивать. Стоит же обратиться к кому-то чужому или что-то произнести для нескольких людей, голос делается неестественным и напряженным. Водитель маршрутки, например, выкликает с нарочитой неразборчивостью: «Следща Втора Садова!» – и слышно, с каким отвращением он это выговаривает, как тяготит его эта обязанность, как виснут в середине и в конце фразы тягостные пустоты вместо обычных матерных связок.

Заметим, что, выражаясь нецензурно или неправильно, многие это вполне понимают. Но соблюдать правила, выкаблучиваясь, будто диктор телевидения, означает пойти против себя, против своих привычек, и в этом гнездится одно из основных противоречий русского человека: говоря, как не надо, он часто знает, как надо (последствия всеобщей грамотности, пусть и весьма худой), но, если будет чистоплюйствовать, – засмеют окружающие. Вынужденный говорить грамотно и без мата где-нибудь в присутственном месте, в конторе, в учреждении, наш человек становится угрюмым, ему неуютно, он оглядывается на дверь, хочет побыстрее на свободу, к простым и ясным словам, чиновники это давно поняли и вовсю пользуются этой скомканной торопливостью, растягивая время, мытаря и в результате успешно добиваясь того, чтобы человек, плюнув, ушел и не мешал им работать.

Итак, мужской голос произнес, неотесанно комкая окончание:

– Редакц’а?

– Да, здравствуйте, – очень вежливо ответил Немчинов, намекая, что собеседнику тоже не помешало бы поздороваться. Но тот проигнорировал.

– Илью Васильевича Немчинова можно услышать?

– Вы его слышите.

– Ага. Я тогда подъеду к вам. У вас адрес, как в газете?

– А по какому вопросу?

– Сейчас подъеду, расскажу.

И уже минут через пятнадцать энергично вошел высокий мужчина в голубых джинсах и красной футболке, облегающей рельефный спортивный торс, сел, протянул через стол руку:

– Петр Чуксин.

– Очень приятно.

Чуксин положил на стол книгу и спросил так, будто предупреждал, что отпираться бесполезно:

– Ваша?

Да, это была книга Немчинова о сарынском просвещенном купце Игнате Постолыкине, который к старости устыдился своего богатства, построил два приюта и больницу, а оставшиеся деньги роздал, пустив в результате собственную семью по миру, сам же ушел жить отшельником в пещеру под городом Хвалынском. Немчинов работал над книгой восемь лет. Закончив, предлагал ее в известное издательство, выпускающее серию «ЖЗЛ» («Жизнь замечательных людей»), но ему сказали, что Постолыкина никто не знает. Немчинов возразил: ваша серия про замечательных людей, а не знаменитых, Постолыкин же намного замечательнее многих известных персон, кому вы, не жалея бумаги, посвящаете толстые тома. Не убедил, пришлось издать книгу в местном издательстве на деньги меценатов. Деньги-то они давали, но с таким видом, будто Немчинов хочет с каждого их кровного рубля украсть полтинник. Зато книга получилась неплохая, в красивом переплете и с фотографиями. Тираж – тысяча, но за два года почти всё разошлось.

– Моя, – сказал Немчинов, не понимая, что заинтересовало этого человека. Может, он потомок? Но потомков у Постолыкина в России вроде бы не осталось.

– Ага, – кивнул Чуксин. – Такое дело: мы тоже книгу хотим.

– Кто?

– Я и Максим Костяков. Для нашего брата Павла, Павла Витальевича Костякова, ему пятьдесят пять будет зимой. Вот мы и хотим ему к юбилею книгу.

Немчинов знал, конечно, и Павла Витальевича Костякова, предпринимателя и депутата, очень большую и уважаемую фигуру в сарынском масштабе, и его младшего брата Максима Костякова, одного из заместителей председателя правительства Сарынской губернии. Вспомнил Илья и о том, что у них есть двоюродный брат, вот этот самый, значит, Петр Чуксин. В народе об этом клане говорили разное – о тернистом и не всегда праведном восхождении братьев к нынешнему высокому положению, но Немчинов подробностями не интересовался, в журналистике его привлекало тихое историческое краеведение, писал он также о событиях местной культуры, хотя часто с иронией, от злободневных же общественных тем его давно печально отвратило. В советское время Илья, кухонно диссидентствуя, хвастался тем, что отделил себя от государства. А теперь государство без всякого хвастовства, молча отделилось от Немчинова, видя в нем только будущую пенсионную обузу.

– Значит, хотите книгу? – уточнил Илья с тончайшей, постороннему уху не слышной, иронией.

– Да.

– А почему не фильм? Многие снимают. Вехи жизненного пути в документальной или художественной форме. Или еще проще: пригласите на день рождения какого-нибудь знаменитого певца или актера. Кого он любит?

– Это мы, само собой, позовем кого надо, без проблем. Но книгу тоже хотим. Тут в чем дело: Максим увидел эту книжку у Павла…

– Он ее читал?

– Ну.

Черт побери, подумал Немчинов, это приятно. Пусть Павел Костяков, возможно, бывший бандит и теперешний коррупционер, а все равно приятно. Да, кстати, может, не такой уж он был и бандит, да и сейчас не такой уж коррупционер? Как легко и быстро мы готовы осудить человека!

– Он ее читал, – втолковывал Петр, – и она ему понравилась. И он говорит: вот, говорит, люди не только пишут о полководцах там и других там, типа актеров, а вот про купца книгу человек написал. Максим это услышал и мне говорит: если эта книга Павлу так понравилась, сделаем ему подарок, пусть про него тоже напишут.

– Кто?

– Вы, кто же еще?

– Постолыкин жил давно и умер. А ваш брат жив, – сказал Немчинов.

– Ну и что? Мне вот лично по фигу, что там после моей смерти будут писать. Я-то все равно не прочитаю. А при жизни было бы интересно!

Немчинов уже принял решение, он знал, что не согласится. Не хватало ему испортить себе репутацию, позориться, как навсегда опозорился Кеша Шушварин, создавший в соавторстве с ректором Сарынского гуманитарного университета Харисовым книгу-альбом о предыдущем губернаторе – в фанфарном стиле, чуть ли не стихопрозой, с глянцевыми фотографиями, увесистую, как кирпич. Губернатор был доволен и дарил ее высоким гостям, а вскоре его уличили в масштабных злоупотреблениях, согнали с губернаторского места и сослали в Москву руководить каким-то второстепенным, но сытным департаментом. Шушварина презирали, посмеивались над ним, а потом как-то замялось, потускнело: народ в Сарынске забывчивый в силу нравственной лени. Немчинов, встречаясь с ним, до сих пор испытывает гадливое чувство, старается не вступать в разговор и уклоняться от рукопожатий.

Однако Немчинов хотел получить удовольствие сполна, немного поиграть в наивность и простодушие, что у него неплохо получалось (так он считал, будучи без всякого наигрыша довольно наивным и простодушным человеком).

– Понимаете, – сказал Илья, – о Постолыкине книга – беллетризованная биография.

– Какая?

– Беллетризованная. То есть биография, облаченная в форму художественного повествования.

Петр очень старался – хотел понять.

– Нет, но я читал тоже, там ничего художественного нет. Как жил, детство, женился, семья и все такое, чем занимался. Это же вы не придумали?

– Это не придумал. А диалоги?

Немчинов взял книгу, раскрыл, полистал.

– Вот: «“Больше ничего не хочу слышать”, – сказал Постолыкин. “Что же ты с нами делаешь!” – возопила Анна Феоктистовна. “Не зычь, не пожар!” – сурово пресек Игнат Тарасович».

Немчинов прочел с удовольствием, вспоминая, как славно работалось над этой книгой, как он нащупывал язык, умеренно вставляя архаичные сочные словечки вроде вот этого «не зычь» – сиречь не кричи громко, зычно.

– То есть этого не было? – спросил Петр.

– Было, но я же там не присутствовал. Что-то в таком духе, возможно, говорили. Но не обязательно именно так. Это художественная реконструкция.

Петр был озадачен. Он достал телефон – наверное, хотел позвонить более образованному брату. Но, не позвонив, положил телефон на стол. Его озарило:

– Так еще легче! – сказал он. – Там вы придумывали, а тут будет все по правде! Мы вам расскажем, а вы запишете. И диалоги эти самые, и все остальное. Короче, вопрос в чем: сколько будет стоить?

Немчинов усмехнулся:

– Вообще-то прейскуранта нет, смотря кто пишет. Кто-то и за двадцать тысяч рублей согласится, а кому-то двадцати миллионов мало.

– А конкретно? – спросил Петр, почувствовав себя увереннее: торговаться было его стихией. – Мы узнавали, десятка, например, приличная цена. Десять тысяч в смысле. Долларов.

– Прежде чем говорить о деньгах, я должен понять, о ком я пишу и с какой целью, – сказал Илья, скромно наслаждаясь ситуацией.

– Ну вы странный какой-то! – удивился Петр. – О нашем брате, сказано же! А цель – к дню рождения подарить.

– Но я о вашем брате ничего не знаю.

– Весь город знает, а вы нет?

– Только в общих чертах.

– Ничего, расскажем.

– Хорошо бы еще какой-нибудь семейный архив, какие-нибудь записи. Для создания полноценной книги на документальной основе нужен обширный фактический материал. Я Постолыкиным восемь лет занимался. И потом, как вы отнесетесь к тому, что я могу наткнуться на нежелательные факты? Или вам нужен только позитив?

Чуксин, судя по тому, как напряженно он морщился, все меньше понимал Илью.

– Какие еще нежелательные факты? К дню рождения книга, ничего нежелательного быть не может!

Тут Илья откинулся в кресле, помолчал, постучал кончиком ручки о стол и сказал с сожалеющей улыбкой:

– Извините, это не ко мне. Вам нужно в Москву обращаться, там писателей полным-полно. Или хотя бы к местным настоящим писателям, знаете, к тем, которые еще не забыли, как соцреализмом занимались, это ближе к вашим запросам.

– Ясно, – сказал Петр. – Триста тысяч рублей мало, так я понимаю?

– Да не в деньгах дело!

– А в чем?

– В том, что я привык следовать фактам, писать правду, а вы мне предлагаете дифирамбы петь в жанре романа. Я дифирамбы петь не умею.

– Какие еще дифирамбы, не свадьба! – сказал Петр. – Пишите правду, кто против? Только правду нормальную, хорошую, к дню рождения книга все-таки. Полмиллиона устроит?

– Нет.

– Почему?

– Я же сказал – дело не в деньгах.

– А в чем?

– В формате. Я в таком формате не работаю.

– Формат какой-то. При чем тут формат? А деньги хорошие. Вряд ли вам тут такие платят, – Чуксин оглядел дешевые редакционные столы на металлических ножках, старенькие компьютеры, расшатанные кресла с протертыми сиденьями и спинками, желтый линолеум на полу с высветленными белесыми тропками, где чаще ходят, а в иных местах и с дырами.

– Да, хорошие, да, тут таких не платят. Все понимаю, но – увы, – Илья развел руками.

Чуксин взялся все-таки за телефон, набрал номер.

– Макс, – сказал он, глядя на Немчинова, как на посторонний объект. – Он не хочет. Говорит, не его формат. Полмиллиона давал.

После этого Петр выслушал указания двоюродного брата, отключился и сказал:

– Миллион.

Немчинову даже жарковато стало. Но не от жадности, а от гордости, от чувства собственного достоинства. Может быть, солдаты на войне, совершая подвиг, пусть даже не вполне разумный с обыденной точки зрения, чувствуют что-то подобное.

– Нет, – твердо сказал он. – Извините. Я своих решений не меняю.

– Тогда я пас, – сказал Петр. – Не хотите как хотите. А больше заплатить не сможем.

– Я и не прошу.

– До свидания.

– Всего доброго.

Они расстались в противоположных чувствах: Петр так и не понял Немчинова и был собою недоволен, а Немчинов, наоборот, очень себя уважал.

Вошла Ольга Грушева из отдела рекламы, оглядываясь и недоумевая.

– Это не Петр Чуксин был?

– Петр Чуксин, – подтвердил Илья.

– А чего он хотел? Не рекламу же дать? Мы для него все равно что стенгазета.

– Нет, по другому делу.

– По какому?

Илье очень хотелось похвастаться, но он удержался. То, что узнает Грушева, к вечеру будет знать весь город. Это ни к чему.

– Просто перепутал, искал учреждение какое-то.

– А…

Этим объяснением Грушева вполне удовлетворилась: ее вообще успокаивали разочарования. Увидев, например, на моднице Танечке Лавриненко новый наряд, она восклицала:

– Ох, красота! Сколько стоит?

Танечка, балованная дочь обеспеченных родителей, называла цену – как правило, не меньше месячной зарплаты Грушевой, и у той сразу же пропадал интерес, все равно неподъемно. Так же и с рекламой – уговаривая потенциальных заказчиков, Ольга, получив отказ, равнодушно клала трубку:

– Не хотите как хотите.

А если вдруг кто-то соглашался, она с тоской начинала собираться в дорогу.

– Засели на окраине, а сами приехать, видите ли, не могут! Тащись теперь из-за ста рублей!..

2. КУНЬ. Исполнение

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

Трудитесь усердно.

Валерий Сторожев, услышав звонок домофона, удивился: он никого не ждал, а у Наташи свои ключи. Вышел в прихожую, где был экран камеры наблюдения. Увидел: Илья Немчинов. Один из последних, кто сохранил провинциальную привычку заходить в гости без предупреждения, без телефонного звонка, явочным порядком, хотя ведь бултыхается в кармане мобильник, как и у всех, разве трудно достать и нажать пару кнопок?

Сторожев и Немчинов были одноклассниками. Немчинов стал журналистом и краеведом, а Сторожев после мединститута получил направление в новую поликлинику на окраине Сарынска, трудился там невропатологом, попутно занимаясь входящей в моду психотерапией. В том же районе дали квартиру как молодому специалисту, человеку семейному, с женой и ребенком. Сторожев прожил там пятнадцать лет, иногда неделями не выезжая в город, как здесь говорили местные, имея в виду центр. Привык к своей поликлинике, быстро заросшей по самую крышу тополями и облупившейся, будто ей уже полвека, к сотрудникам, к скромной зарплате, к жене Лидии тоже привык, хотя женился не по любви, а по недоразумению. В подобных случаях говорят: как честный человек не мог не жениться – Лидия забеременела. Через пять лет после рождения дочери Ксении родили еще и сына Михаила. Как бы для комплекта: есть дочь, ну пусть будет и сын. В общем, все шло своим чередом, а потом в поликлинике появилась выпускница мединститута красавица Илона и влюбилась в Сторожева, что вполне объяснимо – он мужчина видный, высокий, волосы волнистые, глаза карие, выразительные. Сторожев, кстати, и до этого периодически блудил, но осторожно, а тут все сразу началось всерьез и безоглядно.

Илона, яркая, стремительная, так подействовала на Сторожева, разбудив его честолюбие, что он за короткий срок коренным образом изменил жизнь. Закончив соответствующие курсы, сделался модным массажистом, ставил иглы и пиявки, а потом перешел в наркологи, облегчал от алкоголизма и выводил из запоев обеспеченных людей – клиентуру поставляли родители Илоны, представители сарынской элиты. Сторожев торопливо, словно боясь раздумать, развелся с Лидией, женился на Илоне, появилась дочь, которой дали причудливое имя Сана, но через три года Сторожев понял, что совершил ошибку, что, пожалуй, скучает по Лидии и не очень-то, кажется, любит, увы, Илону, несмотря на все ее достоинства. Тяжелый у нее оказался характер, сроду не дождешься улыбки, вечно брюзжит по мелочам. А Сторожев уже крепко стоял на ногах, купил целое крыло в двухэтажном старом здании, в центре Сарынска, отремонтировал, оформил частное лечебное предприятие, завербовал приходящих врачей (в основное время они трудились в государственных клиниках) и несколько постоянных, неплохо зарабатывал. При этом тяжелую свою работу нарколога по вызову (и не только для богатых) не бросал – не то чтобы она так уж ему нравилась, но всякому нормальному человеку необходимо чувствовать, что он исполняет некий долг, а не только зарабатывает деньги.

И вот однажды, оставив все имущество Илоне, он ушел. Пару лет снимал жилье, а потом построил, удачно внедрившись на начальном этапе, просторную квартиру в новом доме бизнес-класса – с подземным гаражом, с камерами наблюдения, с охранниками в подъездах. И зажил в свое удовольствие. Женщин к себе впускал и приводил редко, опасаясь наступить на те же самые грабли, которые ему уже дважды попадались. Но вот вместо ушедшей в декретный отпуск сотрудницы-администраторши в клинику устроилась на работу Наташа. Женщина молодая, милая, одинокая. Принимая ее на работу, Валера с удовлетворением отметил, что она не вызывает в нем никаких эмоций. Однажды они остались в клинике вдвоем, был вечер, Сторожев по какому-то поводу слегка выпил (или по поводу желания выпить), предложил и ей, она не отказалась, сидели, разговаривали. Потом он, как джентльмен, решил проводить ее до дома, но почему-то оказались возле дома Сторожева, он пригласил выпить еще по чуть-чуть, она отказывалась, пришлось уговаривать. Уговорил.

Утром Наташа сказала, что любит Сторожева с первого дня знакомства, но пусть его это не напрягает, она навязываться не привыкла. Сторожев даже может ее уволить, если чего-то опасается.

И ведь понимал Валера, что именно надо бы уволить, но почему-то не смог.

Однако и отношения не продолжились.

Наташа вела себя предельно корректно, никаких намеков ни словом, ни взглядом. Но Сторожеву все равно казалось, что за этим спрятано тихое страдание. И он не утерпел, зазвал опять в гости. А потом еще. При этом Валера честно объяснял Наташе, что жениться он никогда больше не собирается. Что привык жить один. Что эгоист, ценит свою свободу. Он даже спать ни с кем не может в одной постели, вот до чего заодиночился.

Наташа отвечала, что ее все устраивает.

Но как-то так вышло, что задерживалась (по просьбе Сторожева) на два-три дня, на неделю, а потом Сторожев предложил ей остаться насовсем, то есть на неопределенное время, то есть не предложил, а само так получилось, и она живет с ним вот уже четвертый год на правах гражданской жены.

В общем, Сторожев сумел убедить себя, что он сам сделал этот выбор, что живет он хорошо и правильно, и пусть сам не очень любит, зато дает другому человеку возможность любить, а это дело доброе. Отдельно Валеру устраивало то, что Наташа после давнишнего студенческого аборта не могла забеременеть. Нехорошо этому радоваться, но он, впрочем, и не радовался, а принимал как фатум. Тайно грело Сторожева и положение благодетеля в отношении Наташи: у нее пожилые и больные родители, младший брат – инвалид, она никогда не жила так комфортно и обеспеченно. Сам же Валера, оглядываясь назад, не раз изумлялся: надо же, что делает судьба с человеком – и как быстро! Пятнадцать лет он жил почти в нищете, и не забылось еще время, когда остатки макарон, сваренных на ужин, служили завтраком – если обжарить с луком и яйцом (весьма, кстати, вкусное блюдо!), не помышлял о переменах. И вот, оглянуться не успел, у него уже и машина приличная, и квартира с двадцатиметровой кухней-холлом и спальней, где окна от пола до потолка – эркером. Он уговорил Наташу бросить работу, она согласилась, что вместе в клинике неудобно, но совсем ничего не делать скучно, поэтому устроилась в благотворительный патронажный фонд, разносила еду и лекарства пожилым одиноким людям.

До поселения в этом доме Сторожев почти не виделся с Немчиновым. Класс, образовавшийся при слиянии двух школ, не успел подружиться, традиции встречаться, как у других выпускников, не возникло, все разбрелись кто куда. И тут выяснилось, что Немчинов живет в старой пятиэтажке по соседству, встретились, обнялись, обрадовались, и дружество возобновилось, вернее, наладилось набело.

Немчинов, в отличие от Сторожева, был одноженец и своей Люсе, скорее всего, никогда не изменял. Да и трудно представить его в роли изменщика: вот он входит, неприглядный, волосики остались только над ушами, потный череп тускло блестит, рубашонка защитного цвета, с грязноватыми катышками на воротнике (видно из-за его тощей шеи), жеваные дешевые брюки, которые, наверное, все лето носит, босоножки с черными носками, и никто ему не скажет, что эта обувь потому и называется босоножками, что надевают ее на босые ноги.

Сам Сторожев, кстати, босиком – обожает ходить голыми ногами по чистому полу, Наташа это знает и старается, убирает каждый день.

– Я на пять минут, – сказал Немчинов. – Посоветоваться. Ты ведь Костякова знаешь? Павла Витальевича?

– Еще как. Проходи, чаю выпьем, – пригласил Валера.

Немчинов разулся и прошел, до обидного равнодушно пропуская мимо глаз окружающее, не замечая и не оценивая простора, уюта и красоты квартиры, которой Илья до сих пор не устал гордиться и любоваться. Но что делать, такой уж человек, он и на себя-то внимания не обращает.

И пить чай ему все равно из чего – из фарфоровой чашки, которую предложил ему Сторожев, или из какой-нибудь треснувшей фаянсовой кружки с цветочком на боку и с серо-желтым полуовалом по краю в том месте, где прикасались десятилетиями губы пьющих, – эти пятна, наверное, уже не отмываются. И Валера из таких когда-то чашек пил и не замечал. Быстро, быстро все меняется…

– А что тебе Костяков? – спросил Сторожев.

– Да братья его, Петр и Максим, хотят, чтобы я о нем книгу написал.

– Как это?

Немчинов начал рассказывать о визите Петра Чуксина, прихлебывая чай и макая в него овсяное печенье, которое всегда было у Сторожева. Он любил это печенье за то, что в нем вред нейтрализуется пользой: сдоба вредна, овес – полезен. Невольно усмехнешься этой кондитерской метафоре, дескать, вот и вся жизнь моя такая: попытки найти в плохом хорошее.

Сторожев быстро уловил суть и, зная привычку друга излагать долго, нудно, с обилием ненужных деталей, слушал вполуха. Павел Витальевич Костяков, глава клана, был ему хорошо знаком. Можно сказать, приятельски знаком. Человек деятельный, неуемный во всем, Павел Витальевич регулярно впадал в запои и стал постоянным пациентом Сторожева шесть лет назад. Это знакомство оказалось выгодным: новая клиентура, новые возможности. Павел Витальевич помог найти и за сходную цену купить помещение для клиники, да и всяческие контролирующие организации по пустякам Сторожева не беспокоили, зная о покровителе. В среднем раз в полгода Сторожева, где бы он ни был, находили близкие Павла Витальевича, просили приехать. Костяков-старший, уходя в активное забытье, как он это называл, не слушался никого – ни братьев, ни детей. Раньше жены стеснялся (она погибла в автокатастрофе несколько лет назад), каялся перед нею, винился, но и ее просьбы перестать решительно отклонял, в крайнем случае исчезал из дома. А вот врачей в белых халатах боялся с детства. И Сторожев приезжал, надевал белый халат, говорил с больным строго, укладывал в постель, заставлял глотать таблетки, делал инъекции, ставил системы, сидел с ним, дожидаясь, пока Павел Витальевич уснет, потом дремал сам, при пробуждении Павла Витальевича опять занимался с ним – и в течение двух-трех дней приводил Костякова-старшего в порядок. Потом Павел Витальевич еще денек-другой отлеживался – и опять был бодр, энергичен, везде успевал и обещал себе больше не притрагиваться к этой гадости.

В сложные дела Костяковых, связанные с бизнесом и политикой, Сторожев не вникал и не собирался этого делать, знал только, что братья стоят друг за друга горой. Было их, родных, трое, но средний, Леонид, очень заметный в свое время сарынский общественный деятель, трагически утонул на реке Медведице, где ловил с братьями рыбу. Ходили туманные слухи, что это не просто несчастный случай. Леонид был политический романтик, торопивший события и перешедший будто бы дорогу родным братьям, мешая воплотиться их нечистым помыслам, вот они его будто бы и убрали. Слишком мелодраматично, чтобы было похоже на правду. Имелась и другая версия: якобы жена Павла Ирина влюбилась в Леонида и была готова уйти к нему от мужа.

В общем, история темная.

Старший Костяков о брате не упоминал даже в состоянии алкогольного беспамятства, другие тоже не касались этой семейной тайны, а Сторожеву хватило ума не любопытствовать.

Валера не верил, что Павел Витальевич смог взять на душу смертный грех братоубийства. Он человек жесткий, может, даже жестокий, когда касается дела, но лирик в душе, любитель творчества Эрнеста Хемингуэя. По следам писателя побывал и в Памплоне на бое быков, и на горе Килиманджаро, и на Кубу летал. Правда, везде портил себе впечатление тем, что срывался от переполнявших эмоций в запой и его, бесчувственного, возвращали на родину.

Париж он оставлял на сладкое, но боялся, что там, при изобилии вина, изящных парижских женщин и травящей душу аккордеонной музыки, начнет пить сразу же. И тут ему пришла в голову идея. Он позвал Сторожева, который к той поре второй год состоял при нем личным наркологом, и предложил смотаться в Париж вместе. За его счет, естественно. Сторожев согласился. Полетели. Два дня Павел Витальевич держался. К тому же его сильно разочаровали парижские женщины, аккордеонной музыкой тоже никто на улицах не услаждал слух. Маловато как-то вообще было поэтического духа, зато слишком много выходцев из бывших французских колоний. Костяков обошел все кафе, бистро и кабачки, в которых якобы бывал Хемингуэй. И в одном из этих заведений сказал:

– Все, Валера, не могу! Быть в Париже и не пить – это дичь какая-то. Извини, но я поехал.

И он поехал. И началось. Сторожев по утрам надевал белый халат, ругался с Костяковым, дозировал опохмелку, в обед заставлял есть, принуждал принимать таблетки, в течение дня Павел Витальевич кое-как держался на подсосе (и очень радовался своему состоянию), вечером неукоснительно напивался, утром все начиналось сначала. Так пролетела неделя. Павлу Витальевичу очень понравилась эта поездка, он уговаривал Сторожева повторить ее с какими-нибудь двумя приятными интеллигентными девушками, потому что Париж без любви не Париж, но Сторожев отговаривался занятостью. Да и у Павла Витальевича в последние годы перерывы между загулами становились все продолжительнее – здоровье не позволяло уходить вразнос так часто и надолго, как раньше.

– Ну, что скажешь? – спросил Немчинов, закончив свой рассказ.

– А чего говорить, ты же все решил.

– Нет, но подход какой! Этот Чуксин был просто уверен, что со мной не будет проблем!

– А что тебя смущает?

– Ты чем слушал? Я сказал ему, что привык следовать фактам, а мне предлагают хвалебную оду спеть! А он мне говорит: вы пишите правду, только, говорит, хорошую. Понимаешь, как мозги у него устроены? Он уверен, что есть правда хорошая, а есть плохая! Говорит, у каждого человека есть разные в жизни моменты, но в целом наш брат замечательный человек. Я говорю: моменты моментам рознь – кто-то в детстве рубль украл, а кто-то конкурента убил!

Немчинов слегка добавлял к тому диалогу, что был между ним и Чуксиным. Он как бы восполнял пробелы, когда мог выразиться удачнее, просто не успел.

– Так и сказал? – спросил Сторожев.

– Ну, почти так. Он, естественно, обиделся.

– Еще бы.

– Короче, попыхтел, посопел и говорит: нет, говорит, больше миллиона предложить не могу. Посоветоваться надо. И ушел.

– Отлично! – сказал Сторожев. – Действительно, зачем тебе деньги? Живешь с семьей в целой двухкомнатной квартире, кухня аж шесть метров.

– Пять с половиной.

– Красота! А дочь у тебя школу закончила?

– В прошлом году.

– Поступила куда-нибудь?

– Нет. В платные заведения – деньги нужны, а на бюджетные у нас знаний не хватает, – сказал Немчинов с отцовской грустной досадой.

– Люся что делает?

– Ты же знаешь, в колледже преподает. Прибаливает – ноги у нее. Варикоза вроде нет, что-то на уровне нервных окончаний, что ли. Врачи сами не поймут. Ноги горят, ничего не помогает. Ты бы, кстати, посмотрел при случае.

– Посмотрю, хотя, наверно, все-таки сосуды. Если просто полежать, лучше становится?

– Да, легче немного. В этом и дело – работа стоячая.

– Значит, – подвел черту Сторожев, – тебе предлагают деньги, за которые можно улучшить жилье, устроить дочку учиться и полечить жену или хотя бы позволить ей бросить работу, чтобы она отлежалась, так? И ты отказался. Я правильно понял?

– Правильно, – подтвердил Немчинов. – Потому что…

– Да нет, – перебил Сторожев, – все ясно. Действительно, тоже деньги – миллион!

– Я вижу, ты не одобряешь? – спросил Немчинов.

– Причем тут одобряю не одобряю. Ты решил.

– Я не могу этого сделать. Я терпеть не могу эту братию, я почти их ненавижу: отмыли руки от крови, а теперь маникюр им делай. Я не маникюрша!

– Вот именно. Это я им клизмы ставлю и кровь полирую. Скурвился совсем. – Сторожев сокрушенно покачал головой.

– Не надо, Валера, ехидничать.

– Да никакого ехидства. Я уважаю твою позицию.

– Правда?

– Конечно.

– Ты пойми: если другие прогибаются, это не значит, что я буду тоже прогибаться!

– Не прогибайся, в чем вопрос?

– Нет, но ты бы его видел! Абсолютная тупая уверенность, что я сразу соглашусь, никаких сомнений! Ты не представляешь, как это противно. Или они привыкли, что за деньги любой человек на всё согласен? Ну а теперь узнают, что не любой и не на всё! Я тоже, конечно, не идеал, но есть вещи, на которые я пойти не могу ни при каких условиях.

– Не иди, кто спорит?

– Пусть бы он сказал: давай, опиши всё, что с нами было, только честно, а мы посмотрим, как это со стороны выглядит, тогда бы я подумал. Это была бы даже интересная задача: открыть людям глаза на их собственную жизнь. Но они же этого не захотят!

– Тогда и нечего загоняться.

Немчинов резко поставил чашку на блюдечко, нервно звякнув ею, и посмотрел в глаза Сторожеву.

– Валера, а ты ведь издеваешься надо мной, да? Да?

Немчинов явно нарывался на ссору, Сторожеву этого не хотелось, он сделал серьезное, уважительное лицо и сказал:

– Я не издеваюсь. И вообще, это я обижаться должен: ты так все выставляешь, будто я у них в прислужниках, а ты ангел.

– Я не…

– Можно договорю? Если обо мне, то всё просто. Меня зовут к заболевшему, я иду. А кто заболел, бандит, школьный учитель, богач, бедняк, мне в определенном смысле все равно. Это работа по вызову, по заказу. Тебе тоже предлагают заказную работу. Ну, с чем сравнить? Допустим, пишет Лев Толстой «Войну и мир». Сам придумал – сам сочиняет. Для себя. То есть для читателей, но в первую очередь для себя. Никто не может ему сказать: нет, Лев Николаевич, пиши не так, а так. Правильно?

– Ну.

– Ты сам, когда писал о своем Постолыкине, по собственному желанию это делал?

– Конечно.

– Вот. На свой страх и риск. Не ради денег. Ты их вроде и не получил?

– Ни копейки.

– Логично. То есть нелогично, но так наша жизнь устроена, ты это делал для удовольствия, а за удовольствия у нас не платят. Только проституткам, любящим свою профессию. А представим другую ситуацию: тебе заказали бы книгу о Постолыкине его потомки.

– У него их не осталось. Вернее, за границу все уехали после революции, никаких следов, я искал.

– А если бы не уехали, если бы заказали? Ты работал бы иначе. Взял, к примеру, аванс, начал писать. Они посмотрели: не то, не нравится. Начинают тебя кособочить по-всякому. Ты либо соглашаешься, либо упираешься. Договорились – работаешь дальше, нет – отказываешься, а аванс при этом оставляешь у себя.

– Я понял. Ты мне предлагаешь сжульничать? Взять аванс, начать писать книгу, но знать при этом, что наверняка ее не напишу?

– Почему? Видишь ли, Павел Витальевич Костяков – человек своеобразный. Правдивый по-своему. Прямой. Ему лакированная книга вряд ли понравится.

– Но он же ничего про нее не знает! Они ему сюрприз хотят преподнести!

– Можно так сделать, чтобы узнал. Хочешь?

– Ничего я не хочу! Правду он все равно не позволит писать.

– Приболела тебе эта правда. Никто ее полностью не знает, в том числе и о себе, как профессиональный психолог говорю, – улыбнулся Валерий, пытаясь смягчить разговор.

– Слышали! – язвительно среагировал Немчинов. – Черное не есть белое, а на самом деле только другая форма белого, а белое не есть черное, а только форма черного. Толерантность, амбивалентность и плюрализьм! – Немчинов нарочно исковеркал слово.

Сторожев слегка разозлился.

– Ладно. Ты хочешь правды, ты ее получишь. Знаешь, почему ты не берешься за эту работу?

– Почему?

– Объясняю. У меня есть одна знакомая семья. Муж, жена – под пятьдесят лет им уже, дочь – двадцать с чем-то, сын – около тридцати. Уже там внуки маленькие копошатся. Пьют все по-черному, страшно пьют. Никто не работает, чем живут – непонятно. А мама главы семейства, его тоже Валерой зовут, как меня, живет в отдельной квартирке, но неподалеку. Сын у нее появляется иногда – денег занять. Каждый раз врет, что надо за квартиру заплатить, ботинки купить, есть нечего. И каждый раз мама верит. И каждый раз он эти деньги пропивает. Еще с ними хахаль дочки живет, тоже пьющий. Веселятся каждый день: то жена Валеру бьет, она здоровая у него кобыла, то Валера с зятем дерется, то зять с Валериным сыном валтузятся – ад кромешный. А в квартире вонища, на полу матрасы полосатые, уссатые, грязь… Валера мне сто раз жаловался, когда я его откачивал: сбегу, говорит, на хрен от греха, не то или я кого-нибудь убью, или меня убьют. А мать Валере постоянно предлагает: иди ко мне жить. Вставим дверь металлическую и никого не пустим. И он, когда пьяный, соглашается, слезы льет. Пойду, говорит, мама, прощусь с семьей. Уходит – и остается там. Привычка! Страшная сила – привычка. Жить там страшно, невозможно, а что-то поменять – еще страшнее.

– Ты меня с этим Валерой сравниваешь? Тоже живу в грязи и не хочу ничего менять?

– Ну, зачем ты? Я просто попытался объяснить тебе настоящую причину отказа. Это отказ не от денег, Илья, это отказ от перемены участи.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Хорошо иметь настоящего друга, – с горечью сказал Немчинов, вставая из-за стола. – Все тебе объяснит, все расскажет. За тебя подумает. Мне-то, дураку, казалось, что я, типа того, о принципах думаю, а я, оказывается, боюсь. Не желаю богатым быть. Не желаю получить столько, за сколько в газете пять лет надо работать!

– Ага, все-таки подсчитал?

– Да шел бы ты! – в сердцах отмахнулся Немчинов.

– И ты туда же, – добродушно отозвался Сторожев. – Не бери в голову, жизнь шире.

– Это я слышал. Шире, длиннее, пестрее! Удобная у тебя позиция: раз лечить всех надо, то, получается, и деньги можно брать у кого угодно за что угодно?

Валера окончательно рассердился.

– Знаешь что, – сказал он. – Это тебя просто не приперло по-настоящему. Работа неденежная, но есть. Жена болеет но не смертельно. А вот если бы как у Лили Соломиной, не дай бог, конечно, я бы тогда посмотрел на тебя, как бы ты отказался!

– Не сравнивай.

– А если ты такой ангел, заработай денег и выдели ей на лечение. В позу вставать легко, а когда ты у нее был последний раз, ангел?

– Тогда же, когда и ты, давно, – буркнул Илья.

Они помолчали. Оба чувствовали себя неловко.

– Свиньи мы, конечно, – сказал Сторожев. – В самом деле, давай съездим к ней? В субботу, например?

– Хорошее дело. Давно пора.

И чувство общей вины помогло им проститься вполне дружелюбно.

3. ЧЖУНЬ. Начальная трудность

____ ____

__________

____ ____

____ ____

____ ____

__________

Будьте терпеливы, прислушайтесь к советам женщины.

Только несведущие люди думают, что в провинциальных городах все друг друга знают и часто встречаются. Можно забиться в какой-нибудь микрорайон Перспективный, куда районное начальство, по слухам, предпочитает летать на вертолете, и всё – пропал ты для общества, для бывших одноклассников и друзей, можно не увидеться годами и десятилетиями.

Лиля Соломина жила поближе, но тоже на отшибе, в окраинном поселке по прозванию Водокачка, где два десятка деревянных домов издавна гнездятся на краю обрыва над Волгой – именно на этой великой реке стоит вот уже полтысячи лет город Сарынск, начавшийся с пограничной крепости и превратившийся в среднестатистический российский город, о котором так и хочется сказать: «особых примет нет».

Лиля появилась в последний школьный год, и тут же трое друзей, Илья Немчинов, Валера Сторожев и Коля Иванчук, бросив свои прежние привязанности, образовали вокруг нее компанию. Так было везде, где она училась, переезжая вместе с отцом, администратором-самородком из сельских управленцев, которого все повышали и повышали. Лиля, легкая, без зубрежки, отличница и спокойная, без похвальбы, красавица, сразу же становилась королевой класса, но королевой в изгнании: с девочками не дружила, к мальчишкам относилась благосклоннее, но тоже слишком близко не подпускала. Однажды сидели после уроков на партах, болтая ногами и умничая, то есть они, Илья, Валера и Коля, умничали, а Лиля слушала и посмеивалась. Немчинов тогда имел репутацию начинающего и уже непризнанного гения, ходил на факультатив по литературе и писал стихи в школьную стенгазету, у Валеры была слава удачливого ухажера, а Коля Иванчук считался умником-универсалом. Вот и соревновались перед девушкой. Зашла речь о будущем, Илья отмолчался, Валера точно знал, что пойдет учиться в медицинский, по стопам отца, а Коля, как обычно, натарабарил всего столько, что не разберешь: он и геологом хочет, и в местное театральное училище не прочь поступить, и литература его, как и Илью, манит, хоть он и не написал ничего, но если уж напишет, это будет сразу нечто! В этом и смысл, рассуждал Коля, не готовиться, а сразу делать что-то. То есть учиться, да, но уже себя как-то проявлять.

В общем, обычная школьная болтовня. Спросили заодно и Лилю о планах на жизнь. Лиля, улыбаясь, ответила:

– Не знаю.

– Что же ты, совсем ничего не хочешь? – спросил кто-то.

– Ну почему… Жить.

– Что значит – жить?

– Ну… Не знаю. Выйду замуж за обеспеченного человека. И чтобы поменьше дома был и не мешал. Дети… Нет, дети не сразу, потом. А можно и обойтись.

– А работать?

– Не хочется.

– То есть ты просто хочешь ничего не делать?

– Скажем так: просто наслаждаться жизнью. Вы разве не хотите?

Естественно, друзья тоже хотели наслаждаться жизнью. Но они были дети своего времени, когда хоть и принято было посмеиваться над гражданской позицией, но одновременно было положено ее, хоть какую-то, иметь. Вот с точки зрения этой гражданской позиции они и ответили:

– С ума сойдешь, если ничего не делать.

Лиля пожала плечами.

– Я не сойду. Нет, я бы пошла работать, но чтобы – одна. А то ведь обязательно вокруг всякий народ… Это не мое. Я вообще людей не люблю, особенно когда их много.

– Ты только себя любишь? – обвиняюще спросил Илья.

– Ты прямо как на собрании, – осадил его Коля. – Все себя любят, это нормально.

– Но не только же себя, – рассудил Сторожев. – Папу, маму. У меня кошка еще есть, – добавил он, чтобы не выглядеть слишком серьезным и не насмешить этим Лилю.

– Нет, – сказала Лиля. – Я только себя. Папу и маму – постольку-поскольку. Папа у меня крестьянин, мама тоже, честно говоря, не интеллектуалка. У меня с ними общего языка нет совсем.

– Ага. Они тебя выучили, и у тебя теперь с ними нет общего языка? – как бы негодовал Илья, на самом деле любуясь Лилей, ее откровенностью, на которую сам был неспособен.

– Вот именно, – кивнула Лиля.

Друзья не могли понять, то ли она дурачит их, то ли правду говорит. Лиля ускользала, а узнать ее лучше было трудно: после уроков она сразу же шла домой, от общих классных мероприятий откровенно отлынивала, никто не ходил к ней в гости, и она ни к кому не ходила.

Однажды был разговор о ней – без нее.

– На такой девушке жениться нельзя, – сказал Коля Иванчук. – Она всю кровь выпьет.

– А если бы она согласилась, ты бы первый женился, – сказал Валера Сторожев.

– Может быть, – не стал спорить Коля.

– Как это? – не понял Илья. – Сам говоришь – нельзя жениться, а сам…

– Если я говорю, что нельзя, это не значит, что я не могу этого сделать, – многозначительно изрек Коля.

– Такие девушки – на раз, точно вам говорю, – веско сказал Валера.

Его мнение приходилось уважать, он единственный из компании был человеком с опытом: летом у него была неделя отношений с замужней женщиной на даче, с которой он встретился в какой-то рощице, где она собирала грибы, пела и была немножко пьяной, поэтому всё вышло легко. А потом встречались, рассказывал Валера, уже по-настоящему, и она творила такие чудеса, что приятно вспомнить. Осенью же к Валере прибилась соседка-пэтэушница, регулярно забегавшая без проблем, как чаю попить – повозиться в постели, страстно пыхтя. Она, по словам Валеры, ему уже надоела, но друзья не верили: они тогда не могли представить, что такие вещи могут надоесть. Им казалось, что они могли бы возиться в постели с кем угодно сутками напролет. Валера их не разубеждал.

– Лиля выделывается, конечно, но чтобы девушка на раз, это ты загнул, – возразил Илья. – С чего ты взял?

– Опыт. Много строит из себя, а на самом деле… Была у меня одна гимнастка из спортивной школы. Двоюродный брат у меня там футболом занимался, сейчас бросил. Ну, познакомились. Оля ее звали. И она тоже вот так говорила все время: хочу богатого, красивого, с машиной, а остальные в минусе, ни с кем не буду принципиально. Один раз захожу в раздевалку, она там. И больше никого.

– Там общая раздевалка, что ли?

– Нет. Общий коридор и двери налево и направо. В их раздевалку дверь была открыта, я заглянул, она там, – достоверно объяснил Валера. – Захожу, ну, что-то там сказал, не помню, потом еще всякие разговоры, потом обнял ее так, ну, нежно… Деликатно зажал, в общем. Короче, мы там закрылись – и всю ночь. Девочка оказалась, я скажу, еще та. Хрупкая, а так ногами сдавит, что ребра трещат.

Валера рассказал не свою историю, а историю двоюродного брата – как свою. Ему верили: имея в запасе настоящие приключения, он мог спокойно врать и выдумывать новые. Верили и завидовали: каждому хотелось бы остаться на ночь с гимнасткой, и чтобы она так сдавливала ногами, чтобы ребра трещали.

Не показывая, однако, этой зависти, Коля завелся:

– Если тебе так кажется – попробуй! Попробуй, зажми ее! В раздевалке!

– Зачем? И почему обязательно в раздевалке?

– Но она же тебе нравится?

– В общем-то да.

– А я в нее влюбился, ребята, – всерьез сказал Илья.

Сторожев рассмеялся, но тут и Коля заявил:

– Я тоже. Предупреждаю.

– Это как? – не понял Валера. – Морду, что ли, будешь бить, если я к ней подойду?

– Может, и буду.

– Надо по-честному! – сказал Илья.

– Монетку кинуть? – спросил Валера.

– Дурак ты. По-честному это так: прийти к ней и сказать, – предложил Илья.

– Ага. Все трое припремся? – хмыкнул Валера.

– Зачем? По очереди. Чтобы все открыто. А кто каким пойдет, вот тут можно как раз монетку бросить. Нет, нас трое. На спичках. Тянуть будем.

И они тащили спички. Длинная, короче, еще короче.

Первому выпало идти Валере.

Он волновался. Его опыт по сути, ничего не стоил. Да, была полупьяная женщина в околодачном мусорном леске, почему-то в одном купальнике и мокрая, с венком полевых цветов на голове, которая вышла из кустов, увидела Валеру (он рыл червяков для наживки) и спросила:

– А где я?

– Тут наша дача. Вон там. А там Волга, пляж.

– Замечательно. Вы здесь никто не говорите «река», вы все говорите «Волга». Почему?

– Не знаю. Потому что Волга.

– Ну и что. Я живу на речке Дубне, это под Москвой. И когда мы идем купаться, мы говорим: пойдем на реку. И никогда: пойдем на Дубну! Загадка.

Женщина села рядом, чуть не упала, оперлась о его плечо.

– Хожу тут пьяная, опасно, – засмеялась она.

– Да нет, – успокоил Валера. – Тут народ нормальный.

– А тебе сколько лет?

– Шестнадцать.

– А я думала, восемнадцать. Пусть будет восемнадцать, ладно?

– Как это?

– Молчи.

Все было довольно неловко, жарко, потно, бестолково, после чего женщина сказала:

– Быстро иди отсюда, и ты меня не видел.

Никаких повторных встреч и чудес, конечно, не было.

Да и с некрасивой конопатой пэтэушницей, существующей в рассказах как голубоглазая блондинка, вышло заурядно – зашла спросить книгу, узнала, что родителей дома нет и будут нескоро, спросила:

– А ты целоваться умеешь? Мне с парнем завтра встречаться, а у меня не очень с этим. Опыта мало.

– Умею, конечно.

– Научи.

Учил и учился сам. Потом возня, торопливость, ерзанье. Пэтэушница наладилась ходить чуть не каждый день, Валера ее еле отвадил, в этом он не врал.

Но с Лилей совсем другой случай.

И вот Валера пришел к ней.

Лиля удивилась, провела к себе в комнату, Валера успел отметить линолеум на полу с рисунком под паркет, ковры на стенах, золотистые обои в завитушках – сбывшиеся мечты советского выдвиженца и его верной супруги. В комнате Лили тоже были и завитушки на обоях, и ковер с пестрым узором, а также стол с идеальным порядком на нем, а еще кровать, белый тюль на окнах…

Валера собирался предпринять конкретные действия – сесть рядом, взять за руку и так далее. Все-таки кое-что он умел. Но как сядешь рядом, если Лиля устроилась, будто учительница, за столом, стоявшим передом к двери, крутила в пальцах карандаш, смотрела с улыбкой, а Валера то сидел у стены в низком кресле, нелепо выпирая вверх коленками, то ходил, как в классе перед доской. Что-то говорил, Лиля слушала, потом сказала:

– Интересно за вами наблюдать.

– За кем?

– За вами. Вы все похожие. Хотите одного, а говорите про другое.

– И чего я хочу?

– Ну, наверно, сказать, что я тебе нравлюсь.

– Нравишься – и что?

– Ничего.

Валера сел на кровать и сказал:

– Иди сюда.

– Зачем?

– Я не могу так разговаривать. Я нормальный мужчина, – сказал Валера, холодея животом, – я привык, чтобы женщина рядом была. Когда говорю.

Лиля рассмеялась.

– А, ну да. Ты же, говорят, страшный бабник. И как ты это делаешь?

– Иди сюда, расскажу.

– Я хорошо слышу. Нет, правда, у тебя есть женщина?

– Есть, – признался Валера.

– Сколько ей?

– Ей? Тридцать. Или около того.

– Ого. Такая старая?

– Она моложе тебя выглядит, между прочим.

– Красивая?

– Да. И стройная.

Лиля продолжала допрашивать: цвет глаз, цвет волос, умная ли, о чем говорит.

– Ты ее любишь?

– Ну, как… Вообще-то я тебя люблю, – решился Валера.

– Да? А почему тогда с ней?

– Она меня любит. И вообще, это просто… Ну, физические отношения. Ей нравится, мне тоже.

– А со мной, как ты считаешь, могут быть физические отношения?

На этот раз в животе Валеры стало жарко.

– Еще как могут, – сказал он, встал, подошел к Лиле и попытался ее обнять. Обнимать сидящую за столом девушку страшно неудобно. Валера стоял, скособочась, прижимаясь сверху головой, а Лиля сидела и ждала, что будет дальше. Он потянулся губами к ее щеке, Лиля отодвинула Валеру рукой.

– Ладно, хватит. Видно, что можешь. Хотя и стесняешься. Ты вообще красивый, высокий, в моем вкусе, – сказала Лиля.

Живот Валеры крутило, как центрифугу – натурально, без метафор. Ему хотелось в туалет, но опозориться он не мог. Терпел.

– Тогда в чем дело? – спросил он.

– Ни в чем. Если кто-то нравится, надо обязательно – что? В кино ходить, вместе уроки делать? Целоваться?

– Хотя бы.

– Нет, скучно.

– Ты прямо как старуха говоришь.

– Вообще-то я иногда хочу побыстрей состариться. И выйти на пенсию. Чтобы ничего не делать на законном основании. И чтобы никто не надоедал.

Валера решил, что она просто издевается над ним. И проявил гордость.

– Ладно, с тобой все ясно, я пошел.

– Иди. Только одна просьба. В школе, где я перед этой училась, один дурак, он тоже, как ты, то есть ты не дурак, в общем, он тоже пытался. А потом начал всем рассказывать, что у него все со мной было. Отомстил, идиот. Ты не будешь глупостей рассказывать?

– За кого ты меня принимаешь!

– Вот и хорошо. На самом деле мне все равно, но вдруг дойдет до моих родителей, начнут расстраиваться, очень надо.

Валера выскочил на улицу, побежал к котловану, где строили дом, поскользнулся на снегу, скатился вниз, кинулся в угол ямы, радуясь, что уже сумерки. Снял штаны, сел и даже застонал от облегчения. И тут на крыльцо строительного вагончика-бытовки, обращенного дверью к котловану, вышла женщина в телогрейке. Выплеснула из кастрюльки что-то на землю, увидела скукожившегося Валеру.

– Это что ты там делаешь, паразит?

– Я не нарочно! Живот схватило, – сказал Валера тонким голосом подростка – чтобы казаться младше.

– До дома не мог дотерпеть?

– Не мог!

– Все, вставай и иди!

– Не могу!

Женщина рассмеялась.

– Ладно, сиди, все равно навалял уже. Только песком присыпь потом, вон там в бадейке песок!

– Хорошо!

Друзьям Валера рассказал, что все прошло удачно. Он признался, она, конечно, впрямую ничего не сказала, но намекнула, что он ей очень нравится. Можете спросить, если не верите. Но, похоже, не распечатанная, рассказывал Валера, а у него принцип: нетронутых не трогать.

– Почему? – спросил Илья.

– Опасно. У кого девушка первая, она в того сразу влюбляется, – пояснил Коля Иванчук, который, не имея практического опыта, все понимал силой проницательного ума.

Результат похода Валеры не отменял дальнейших планов.

Отправился к Лиле Илья Немчинов.

Он сказал ей, что такие девушки ему в принципе не нравятся. Она хищница, она слишком материальная, она думает только о себе и о своем удобстве. Эгоистка.

Лиля поддакивала:

– Еще циничная.

Илья разозлился.

– Да никакая ты не циничная! – сказал он. – Ты только притворяться умеешь, больше ничего.

– Конечно, – сказала Лиля неожиданно серьезно.

Илья насторожился.

– То есть ты нарочно? То есть ты на самом деле другая?

– Я такая, какая есть. А вам хочется про меня что-то придумать. Придумывайте, если охота, только я тут ни при чем.

– Ты просто не понимаешь себя, – попробовал подсказать Илья.

– Все я понимаю. А вам даже завидую.

– Кому?

– Да хоть тебе. Я же вижу – ты брюки гладил, ботинки чистил. То есть тебе чего-то очень хочется, это хорошо. А мне ничего не хочется. У меня и так все есть. Хотя все равно смешно, – вдруг сказала Лиля, оглядывая Илью.

– Что?

– Ботинки почистил, а ногти грязные. И пальто у тебя ужасное, Илюшечка. Что, у твоих родителей совсем вкуса нет?

– У них денег нет, – грубо сказал Илья. – Мать одна живет, со мной, в смысле, и с сестрой младшей, зарплата сто сорок. А пальто тридцать пять стоит, она хотела дороже, я не согласился. Ясно?

– Ты не обижайся. Я же тебе лучше хочу сделать. Поймешь, какая я неприятная, и перестану тебе нравиться. И все, ты свободен. Илюшечка, я никого не люблю, я свободна, и прекрасно себя чувствую.

Первое, что сделал Илья, выйдя из дома Лили и свернув за угол, – снял с себя и выкинул это уродское, в самом деле, пальто, куцее, фисташкового девчачьего цвета, с грязно-бурым клокастым воротником. Дома маме сказал, что был в спортшколе на тренировке (он тогда играл в настольный теннис), из раздевалки украли вещи, в том числе его пальто. Мама возмущалась, хотела идти разбираться, еле отговорил. На следующее утро, дрожа в осенней курточке, побежал к тому месту, где бросил пальто. Его не оказалось, кто-то взял. Так и пришлось ходить в куртке до весны. Мама хотела купить другое пальто, но Илья отказался: хорошего она все равно не купит (были в ту пору модные, долгополые, с талией, с двумя рядами пуговиц, но стоили аж девяносто рублей), а плохого ему не надо. Он уверял, что зима теплая, что в куртке ему хорошо, надевал по два свитера, один из которых украдкой снимал в школьной раздевалке. (Может, так и образовалась привычка приходить раньше всех?)

Валере и Коле Илья сказал, что Лиля говорила с ним очень долго и призналась в результате, что он ей нравится. Можете проверить.

– И ты нравишься, и Валера – не понял! – сказал Коля.

– У женщин это бывает, – объяснил Валера. – Она еще не решила. Она и тебе скажет, что ты ей нравишься.

– Мне такие фокусы не нужны, – сказал Коля.

– А какие нужны?

Коля не ответил.

Он сам приготовил фокус, он задумал поразить Лилю экстравагантным поступком. Коля ведь понимал, что, явившись третьим со словами о любви, будет выглядеть смешным. А смешным быть не хотел. Поэтому чуть ли не с порога сказал ей:

– Вот что. Я подумал и понял, что нам надо пожениться. Не сейчас, позже. У меня большое будущее. Стану знаменитым и богатым. Заранее вижу. Я вообще все вижу заранее. Всегда знаю, когда меня вызовут отвечать, так ведь?

Это было почти правдой, он умел угадывать. На самом деле штука нехитрая: Коля следил, с какой частотой появлялись отметки в классном журнале, знал, когда примерно могут его вызвать, и подавал взглядом учителям знаки, когда они высматривали жертву, а те и рады были вызвать того, кому пора заработать оценку. Ну и некоторое чутье, наитие тоже было, которое проявлялось и в последующей жизни – правда, принесло мало пользы.

– Мы подходим друг другу, – убеждал Коля. – Я страшно умный, не урод, талантливый. Рядом со мной должна быть блестящая женщина. Я для тебя все сделаю.

– Приятно, конечно, – сказала Лиля. – А вы что, нарочно решили по очереди ко мне ходить? Или все сразу в меня влюбились?

– В общем-то да. Влюбились.

– Надо же.

– А ты в самом деле сказала им, что они тебе нравятся? – спросил в свою очередь Коля.

– Это они тебе наврали так?

Коля понял, что чуть не предал друзей, и уклонился:

– Да нет, намекнули. То есть я догадался. То есть показалось.

– Ты тоже врать не умеешь, – сказала Лиля. – Вы все не умеете, это хорошо. А у тебя девушки не было никогда?

– У меня женщины были, – ответил Коля.

– Да? – заинтересовалась Лиля. – Расскажи.

– Долгая история.

– А кто спешит?

– Ну… Мои родители поехали в гости. В село. Родственники у них там. Свадьба. Я тоже поехал. Лето, погода отличная. Народу полно было, все напились, а спать можно только в доме: село на реке, комаров полно. Нет, кто пьяный, им все равно, они где кто валялись. Прямо на траве некоторые. А я в чулане каком-то устроился. Тут кто-то ползет. Прямо на меня. Я подвинулся. Молчим, главное. Потом я руку протянул – девушка. Тихо так говорю: «Привет». Она тоже. Ну, начали обниматься, потом, ну, обычные дела.

– Половое сношение? – спросила Лиля.

Это медицинское выражение из брошюрки «Что надо знать взрослым мальчикам и девочкам» Колю чуть не сбило с настроя. Он глянул на Лилю. Она не улыбалась, внимательно слушала.

– Можно сказать и так… А утром я рано проснулся, ушел. Еще темно было. На речку пошел купаться.

– А она?

– Весь день ее искал. К вечеру опять все напились, а потом танцы. Я начал ее на ощупь искать. То есть танцевал и узнавал. И нашел. У нее вот тут такая была родинка, то есть даже бородавка, в общем-то.

– Где?

– Тут, – показал Коля, загибая руку назад, к пояснице.

– Покажи на мне.

Лиля вдруг встала, вышла из-за стола, повернулась спиной и приподняла кофточку.

– Вот тут, – дотронулся Коля до ложбинки, где золотился шелковый пушок.

– И большая?

– Ну… Как смородина.

– Ужас какой.

Лиля одернула кофточку и села на место.

– И что дальше? Она оказалась страшной?

Вообще-то в той истории, которую Коле рассказал сосед по подъезду, двадцатилетний бездельник Олег Морев, именно так все и заканчивалось: Морев, захлебываясь слюной, рассказывал, как на чужой свадьбе он в темноте кого-то поимел с большим аппетитом, весь день искал, нашел, посмотрел – уродина! Но Коле не хотелось так заканчивать.

– Нет, – печально сказал он. – Она оказалась красивой. Даже очень. Но она была моей двоюродной сестрой.

– Ничего себе! Да, влип ты.

– И она тоже. Нельзя же, потому что…

– Кровосмешение.

– Ну да. И матери наши не дружат. Даже ненавидят друг друга. Короче, помучились, расстались.

– Прямо трагедия, – сказала Лиля.

Коля посмотрел на нее, она неприятно усмехалась.

– Чего? – спросил он.

– Да того. Все вы одинаковые. Скачете друг перед другом и врете. Зачем?

– Ты что-то путаешь. Сама сказала, что мы врать не умеем.

– Не умеете, а все равно врете. Скучно с вами.

Тем и кончилась эта смешная история тройного жениховства.

После школы Коля Иванчук учился в местном театральном училище, догадываясь, что актером не станет, и дар предвидения не подвел, не стал, зато его пригласили диктором на местное телевидение с совмещением функций корреспондента. Коля был узнаваемым в городе человеком, жил весело, выпивал, гулял направо и налево. Но карьеру при этом строил, стал даже заместителем главного редактора редакции информации и скромно процветал. Пришли времена ломки, которую тогда называли перестройкой, Коля с горячностью, с удовольствием бросился делать новое вольное, демократичное телевидение. Но активность его не понравилась руководству, которое билось теперь не только за идеи, но за появившиеся живые деньги. Они опасались конкуренции и от Коли избавились примитивным образом: уволили. Коля решил, что больше не вернется в профессию, взял взаймы у знакомых кооператоров, занялся коммерцией, розничным спекуляжем: в одном месте купить, в другом продать. Предложили крупную выгодную сделку, наитие шепнуло: «Берегись, надуют!» – но Коля ответил наитию: «Ничего, не такой я дурак!» Наитие оказалось право: надули. Коля потерял вложенные деньги, да еще попал под следствие, получил три года условно. Единственное, что успел за годы коммерции, – купил трехкомнатную квартиру в новостройке, в центре. Оказавшись на мели, Иванчук сдавал квартиру жильцам, а сам ютился в комнатке старенькой своей тетки. А потом переехал к Лиле – и это уже другая история.

Все это время Иванчук старался держать Лилю в виду. Отец ее скоропостижно умер совсем еще молодым, мать, погоревав, вышла замуж за военного пенсионера. А в Лилю влюбился боевой товарищ этого пенсионера, гостивший в Сарынске москвич, генерал, руководитель какого-то материально-технического подразделения при Министерстве обороны. Лиля уехала с ним в Москву и зажила так, как хотела, то есть читала книги и задумчиво прогуливалась, дожидаясь мужа со службы. Обедов при этом не готовила и квартиру генеральскую не убирала – на то была домработница. А потом генерала оклеветали, обвинили в материально-технических злоупотреблениях и, невзирая на боевые заслуги, впаяли ему пять полновесных лет общего режима. Лиля еще несколько лет жила в Москве неизвестно как и неизвестно с кем, потерянная для всех бывших знакомых, а потом умерла ее мама, Лиля вернулась в Сарынск с дочкой Дашей, похоронила мать, продала ее квартиру, купила домик на Водокачке, куда и явился Коля, чтобы после долгих лет разлуки возобновить свою любовь и восторжествовать. Выяснилось, что Лиля больна – и довольно тяжело. Тем не менее Коля остался при ней. То есть в каком-то смысле достиг своего, в отличие от Ильи и Валеры, добился если не взаимности, то нахождения рядом.

И вот они живут уже довольно давно втроем, Лиля, Коля и выросшая дочь Даша, которая с подросткового возраста работает, а Коля является фактически сиделкой, но не ропщет, а посмеивается в своей обычной манере: «Любовь наказуема!»

Все это Илья Немчинов и Валера Сторожев знали от самого Коли, с которым пересекались раз в три-четыре года, а вот саму Лилю не видели даже страшно сказать как давно…

4. МЭН. Недоразвитость

__________

____ ____

____ ____

____ ____

__________

____ ____

Побольше времени уделяйте общению с детьми.

Яна Немчинова лежала, слушала музыку, ждала отца, чтобы поговорить сразу и с ним, и с матерью.

Она очень хотела в Москву, куда позвали ее проветриться друзья Семен, Нина и Ростик.

Но нужны деньги, это первое. Конечно, надоело просить, но пока приходится. Даже на сигареты клянчишь. То есть она просит на другое – на сигареты не дают. С тем, что курит, смирились, уже не пилят, а на сигареты не дают. Где логика?

Нужно еще, чтобы элементарно разрешили. То есть первое на самом деле это.

Что бы им сказать, думала она.

Я им скажу: родители, меня друзья, очень приличные ребята, приглашают съездить в Москву, как вы на это смотрите?

Спросят: зачем?

Я скажу…

Что им сказать?

Отец уважает, когда у кого-то есть увлечения и интересы. Он знает, что Яна в последнее время увлекается ретроблюзом (это Ростик ее подсадил, он продвинутый). Надо сказать, что в Москве какой-нибудь сумасшедший концерт, который бывает раз в сто лет. Группа Efrat Gosh, кстати, как раз в Москву приезжает, на иврите блюз поет, смешно, но интересно: блюз на иврите!

Но мать иронично скажет: Девочка моя, мало тебе тут твоей бессмысленной музыки, ты за ней еще и в Москву потащишься?

Не годится.

Может, сказать совсем просто – поеду отдохнуть? Точно. Родители, можно я съезжу отдохнуть?

Мать: От чего отдохнуть, капелька моя?

Отец: Вот именно!

И разговор окончен.

Или сказать, что там есть интересные предложения насчет работы, надо посмотреть лично.

Не поверят.

Тьфу, блин.

Ладно, причину потом можно придумать. Но все равно ведь вопросы будут задавать.

Мать спросит: А где вы там остановитесь?

Я скажу: У тетки подруги Нины, родная тетка у Нины в Москве живет.

Потому что не скажешь же им, что на самом деле они остановятся у старшего брата Семена, в смысле у Семена старший брат в Москве, приличный человек, дилер, вроде того. Или мерчандайзер. Или брокер. Или девелопер. Каких только нет профессий с туманными названиями… Родители сразу подумают неизвестно что, а какое может быть неизвестно что? – брат живет в однокомнатной квартире, да не один, а с подругой. Нет, если у кого фантазия извращенная…

Яна отвлекается и с долей юмора предается извращенным фантазиям. Улыбается. Это все смешно, но не заводит. Нормальный секс – это да, учитывая, что с парнем, к которому хорошо относишься, то есть с Ростиком, а представить, что и еще кто-то рядом копошится, да ну на фиг. Противно даже.

Пожалуй, воспитание родителей все-таки сказалось, она слишком нормальная. Но это поправимо.

Так.

Остановимся у Нининой тетки. Едем завтра.

Тут же начнется: Почему раньше не могла предупредить?

Я: Потому что мне предложили только вчера.

Родители: Что это за молодые люди, которые вот так вот могут сорваться и поехать? Какой у них вообще моральный облик? Приведи их в гости немедленно, будем знакомиться!

Я: Вы мне не верите? Вы считаете, что я дружу с какими-то уродами, потому что я сама уродка?

Они: Кто тебе сказал, что ты уродка, Яночка, лапусик, опомнись, ты просто сама себя уродуешь, вся в пирсинге своем дурацком, в одежде своей дурацкой, нет бы юбочку надеть или хотя бы нормальные джинсы, не черные, почему у тебя все черное?

Я: Я же вам не указываю, как вам одеваться, отец вон бомжем ходит, я молчу.

Они: Как тебе не стыдно, отец тратит на тебя последнюю копейку!

Я: Она же первая и единственная!

Они: Ах, вот ты какая! Может, ты еще и употребляешь вредные наркотики и занимаешься половым сексом с безответственными юнцами, дочка?

Я: Да, папа и мама, я употребляю вредные наркотики и занимаюсь половым сексом с безответственными юнцами! И мужцами. И старцами.

Они: Ты нас убила, мы связывали с тобой надежду всей нашей жизни, что ты закончишь высшее педагогическое заведение и прославишь нашу семью на ниве просвещения!

Я: Нет, не хочу заканчивать высшее педагогическое заведение и прославлять семью на ниве просвещения, а мечтаю подохнуть под забором со шприцем в вене и с любовью в глазах к любимому безответственному юнцу!

Они: Мы сейчас зарежемся от отчаяния!

Я: Нет, я зарежусь!

Они: Нет, мы!

Они хватают нож, и я хватаю. Кто вперед. Папа режет сначала маму, потом себя, но не успевает, я уже зарезалась. Приезжает милиция и скорая помощь. Три трупа. В газетах пишут – коллективное самоубийство на почве нищеты и гордости. Ростик пьет с горя водку и икает. (Он прошлый раз выпил и икал три часа.) Нина скажет: дура. А Семен скажет: жаль, не успел я ее. Нина: что?! – и в глаз ему вилкой, вилкой, вилкой, а он ее разбитой бутылкой в грудь, в грудь, в грудь, которой она так гордится, грудь отваливается, Нина пытается приставить, никак, она тогда хватает Ксюшу и кричит: отдай мне свою грудь, – Ксюша тоже кричит, тут кто-то включает музыку, и все начинают плясать на поминках.

Яна смеялась так, что мама постучала в дверь, открыла. Увидела дочь в наушниках и сказала:

– Надо же, какая бывает веселая музыка!

Потом пришел отец.

Яна выждала, пока они поужинают, и решила: пора.

Вошла скромно в кухню – чаю попить. Сама себе налила, на стульчик села. И загадочно молчит.

Но родители ее необычного поведения не оценили, не заметили. Они вели принципиальный и серьезный разговор. Они не как некоторые, кто шепчется тайком от детей, они дочь свою уважают. Показывают, что считают ее взрослой. Так и считали бы во всем, а не только в том, что им удобно.

Отец говорит про какую-то книгу, которую ему предлагают написать.

Мама, не поймешь, то ли отговаривает, то ли наоборот. Это ее прием: я считаю примерно то-то и то-то, но ты поступай как хочешь. И в результате отец поступает не так, как хочет, а как считает мама.

– Это же все-таки роман, – говорит мама. – Выдумка. Можно выдумать и плохое, и хорошее. Объективности все равно не будет.

– Особенно, когда не я решаю, что плохо, а что хорошо.

– Поступай как знаешь. Ты ведь можешь это написать как героическую поэму в прозе. С иронией. Кому надо, поймет. А они примут за чистую монету. Они же тупые все.

– Ты так говоришь, потому что с ними не пересекаешься. Давно не тупые. Поумнее нас с тобой.

– В практическом смысле – может быть.

– Да в любом смысле.

– Видишь, ты их уже защищаешь, – улыбается мама. – И потом: редкостная возможность узнать этот мир изнутри. Сравнить с твоим Постолыкиным. Интересная задача.

– Вообще-то да, – соглашается отец. – Учитывая известный феномен: близкое прошлое люди знают хуже, чем отдаленное. С исторической точки зрения.

– Это как? – спросила Яна, найдя возможность аккуратно вписаться в разговор.

– А так. В каком-то смысле я Петра Первого знаю лучше, чем тебя.

– Скажешь тоже!

– А ты подумай. О нем собраны исторические свидетельства, факты биографии изучены, от него остались документы – и так далее. А о тебе, Яночка, исторических свидетельств нет, документов нет, кроме паспорта, факты биографии не изучены, ибо чем ты занята, где ты строишь свой Петербург и с кем ведешь свою Северную войну, неизвестно.

Все-таки отец иногда бывает остроумным. Мысль интересную изрек, надо запомнить и при случае использовать.

– Ясно, – сказала Яна. – А что за книга?

– Да предлагают написать про одного человека. Миллион рублей дают, – сказал отец спокойно, с легкой усмешкой, будто ему миллионы предлагают каждый день и уже просто достали своими миллионами.

Яна даже приоткрыла рот, а перед этим она отхлебнула чаю, и жидкость пролилась ей на подбородок. Мама и отец засмеялись, любуясь оторопью дочери. Она в последнее время так далека от них, так замкнута и при этом пугающе заторможена, не дождешься от нее ни улыбки, ни приветливого слова, и эта ее непосредственная реакция показалась милой, детской – минутное возвращение к прежней Яне, ласковой, разговорчивой и любопытной.

– И ты сомневаешься? – спросила Яна.

– Вот, – указал на нее отец, обращаясь к маме. – У них даже вопроса нет, за что, зачем, почему. Сумма прописью – и никаких сомнений!

Вечно они переводят стрелки, сразу – «у них». Будто Яна не сама по себе, а представитель поколения. Никого она не представляет, кроме себя. А вгляделись бы, сразу бы поняли, что никакого поколения нет, все очень разные.

Впрочем, Яне сейчас не до теоретических размышлений. Миллион рублей! За долю секунды она успела представить эти деньги в разных материальных измерениях. Машинка «дэу матиз», которую родители подарили дурочке Оксане, стоит всего триста с чем-то тысяч. Квартира однокомнатная стоит миллион – не самая хорошая, конечно, но надо покупать сейчас, через пару лет будет два миллиона, а через пять три. Вот купили бы ей квартиру, это была бы жизнь! А можно и просто потратить с умом. Одеться, например. У Леры сумасшедшие белые джинсы за восемнадцать тысяч, девушка может себе позволить, у нее друг топ-менеджер в какой-то фирме, а что, разве у Леры лучше ноги, чем у Яны? Нет, Яна, как все приличные люди, ненавидит гламур и глупых блондинок, но ходит она вечно в одних и тех же черных джинсах и одной и той же куртке (дорогая, правда, неделю родителей уговаривала, чтобы купили) не потому, что ей так уж нравится эта униформа, а потому, что не на что купить разных хороших вещей.

– Я поняла за что, – возразила Яна. – За книгу. И ты имеешь право. Ты за Постолыкина своего ничего не получил, вот пусть они и компенсируют.

– Оригинально мыслишь! – оценил отец. – Особенно если учесть, что Постолыкин и Костяковы – две большие разницы!

– Так это Костяковы? – Яна была окончательно поражена.

– А ты их знаешь? – спросила мама.

– Кто же их не знает? Разве только вы. А в чем вопрос тогда? Я правильно поняла, что они тебе расскажут, а ты запишешь? Ну, обработаешь потом, чтобы грамотно?

Отец тут же разозлился. Ох, не любит Яна, когда он так вот выпучивает глаза, поджимает губы и некоторое время молчит, уставившись, как на врага, а ты сиди и гадай, что сейчас выдаст.

Отец выдал:

– Ты абсолютно правильно все поняла, Яна. Ты даже быстрей мамы поняла, какой надо найти аргумент. Действительно, они расскажут, а я запишу, никаких волнений. А еще ты поняла, что эти деньги тебе, Яночка, очень могут пригодиться. Чтобы, в частности, поступить в университет на платное отделение, куда тебя возьмут только именно за деньги, потому что за свои знания, мизерные, скажем прямо, тебя никуда не возьмут! Только в «Макдоналдс» на раздачу.

– Ну, в «Макдоналдсе» тоже приличные мальчики и девочки подрабатывают, студенты, – заметила умная мама.

Очень умная, часто умней отца. Не «работают» сказала, а «подрабатывают». Подрабатывать нигде не стыдно. Уравняла попутно раздатчиков «Макдоналдса» со студентами. Намекнула Яне, что и она могла бы там подработать. Намекнула отцу, что нехорошо интеллигентному человеку так пренебрежительно отзываться о неквалифицированном, но честном труде. Вон сколько всего уместилось в одной фразе.

Яна так тоже иногда умеет, в маму пошла.

– Минутку, – сказал отец, теперь пуча глаза и сжимая губы уже и на маму. – Вы, значит, хотите, чтобы я за это взялся?

Этот его тон известен. Означает: я сделаю, но вы мне за это морально заплатите!

Однако Яне было не до дипломатии, она высказалась прямо:

– Не надо мне ваших денег, сами бы хоть пожили по-человечески. Ремонт хотя бы сделайте, не видите, что ли, что у нас творится? Мне друзей стыдно позвать.

Она соврала лишь отчасти. Друзей она и впрямь приглашала очень редко. Не потому, что стеснялась бедности – плевать, у некоторых не лучше. Но там родители не достают, не лезут. Ну, чаю предложат или пирог попробовать, обычные дела. Мать же с отцом хотят общаться, они хотят показать, что понимают молодежь, впираются в комнату и начинают пытать: что читаете, какие планы, что себе мыслите про будущее нашей отечественной родины? Не совсем так, но приблизительно. Друзья и подруги вежливо отвечают – ради Яны, но Яна-то видит, что голый стёб идет, а кому приятно, когда прикалываются над твоими родителями, пусть они этого и заслуживают?

Родители переглянулись. Яна попала в их общую болевую точку. Они всегда хотели для своей единственной дочери пристойной компании интеллигентных юношей и девушек, они видели, что к ней мало ходят или ходят какие-то всё не те, и вот она им открыла простую причину.

Но отец остался хмурым, отвернулся и упрямо смотрел в окно. Не терпит он справедливых возражений. Хочет во всем и всегда быть правым. Яна очень не любит эту его черту, поэтому спорит редко – какой смысл?

– Ну, ремонт не главное в жизни, – пробормотала мама.

И опять умно, очень умно это сделала. Чтобы отец почувствовал: да, ремонт не главное в жизни, но и не последнее. Чтобы он услышал в мамином голосе некоторую виноватость перед Яной.

И по взгляду отца Яна поняла – его проняло. Он готов.

Она поспешно ушла, чтобы отец не передумал, а такое уже бывало, когда ему казалось, что он принял решение под явным давлением.

Яна ушла, надела наушники, но тут же сняла их. Редкий случай – музыка мешала думать. А думала Яна не про миллион, а про Егора Костякова, сына Павла Витальевича. Она не раз видела Егора проходящим по проспекту. Стремительный, высокий, красивый. Лет двадцать пять на вид, хотя, говорят, ему уже тридцать. У Егора куча денег, такая куча, что он, выучившись в Москве на режиссера, вернулся и открыл собственный театр. В подвале, но настоящий, со сценой, со зрительным залом на сто с лишним мест. Егор там и хозяин, и режиссер. А живет, говорят, один, не женат. Значит, не нашел еще. И нормальной ориентации: девушки, имевшие с ним дело, подтверждали.

Нина однажды, провожая Егора глазами, как и Яна, рассказала, что Оксана, пыталась подцепить его на крючок, да сорвалось, не помогла ей пластика груди и губ. Потому что Егор дур не любит, он человек хоть и богатый, но интеллектуальный, творческий. Яна тогда подумала – у нее есть шанс, она ведь не дура. И интеллект есть, и творческие задатки. Мысль мелькнула и пропала: что толку думать о невозможном?

И вот теперь это невозможное может стать возможным. Очень просто: отец будет ведь собирать материал, общаться с отцом Егора, а Яна найдет зацепку, повод, чтобы выйти как-то на сына. А там будет видно.

Яна думала об этом там, где будет видно. Вспомнила Ростика, но тут же мысленно отмахнулась: Ростик всего лишь увлечение, друг, преходящие сексуальные отношения. Это тоже важно, но не настолько.

5. СЮЙ. Необходимость ждать

____ ____

__________

____ ____

__________

__________

__________

Желание ваше исполнится, если вы будете действовать целеустремленно и в достаточной мере осмотрительно.

Максим Костяков если и был коварен, то часто безобидно, в целях дидактических. Он знал, например, что у двоюродного брата Петра после двух-трех успешных дел появляется ошибочное мнение, что он не хуже других, что ему все по плечу и по силам. Вот тут Максим обычно и подсовывает ему дельце, которое с виду кажется пустяком, а на деле выходит не таким простым.

Максим был почти уверен, что Петр провалит переговоры с журналистом Немчиновым, автором книги о Постолыкине. В отличие от братца, Максим кое-что о нем узнал, почитал его статьи и полистал его книгу. Понял главное: человек из тех, кто любит выдумать себе принципы и держаться за них. И тут важно так повести разговор, чтобы он согласился с твоими предложениями и при этом считал, что не только не изменяет своим принципам, но строго им следует.

Петр этого сделать не сумел. Что и требовалось доказать.

В тот же день Максим встретился с братом. Пересеклись по ходу своих деловых маршрутов, встали на одной из тихих улиц, машина к машине. Говорили, не выходя, опустив стекла.

– Почему, Петя, когда надо напрячь хотя бы одну извилину, ты проваливаешь дело? – мягко укорял Максим.

– Ничего я не проваливаю, – возразил Петр. – Он псих, а как с психом говорить? С нормальными людьми у меня все нормально получается.

– Значит, от миллиона отказался?

– Да. И черт с ним, Макс, на фиг такие понты? У меня одна знакомая девушка есть, детективы сочиняет. За всего тысячу долларов, между прочим. Намного дешевле!

– Нужна не девушка, а серьезный человек, – сказал Максим. – Почему Немчинов? Потому, что Паша его книгу читал и ему понравилось.

– И другие книжки пишут. Мне вот тут подбросили…

Петр дотянулся до заднего сиденья, где вот уже недели две валялась подаренная ему книга. Вячеслав Дубков, «Роса на асфальте», рассказы и повесть. Журналист Дубков брал интервью у Петра, как у руководителя подросткового спортивно-патриотического клуба «Факел», заодно и всучил книгу. Она вышла у него три года назад, тираж пятьсот экземпляров, Дубков не доверил книгу торговле, выкупил у издательства ценный тираж полностью и дарил избранным людям.

Максим взял книгу, полистал. Прочитал вслух первое, что попалось:

– «Сергей Сергеич возвращался с лодочной базы в приподнятом настроении. Немного его омрачала предстоящая нотация жены за то, что он под хмельком, но зато он предвкушал, как после жениной бури расскажет ей про Петровича, про свое открытие значительного в малом и неприметном. Смачным духом повеяло из открывшейся двери ресторана, мимо которого проходил Сергей Сергеич, навевая мысль не только о сытной закуске, но и о выпивке, на которую у него еще остались деньги, однако он сдержал порыв, с удивлением чувствуя в себе нараставшее тепло по отношению к Екатерине. Будто его радость уже перекинулась к ней».

– Хватит, мухи дохнут! – остановил Петр.

– Да нет, пристойно. Все ясно, просто, – не согласился Максим. – Не сошелся свет клином на этом Немчинове, в самом-то деле. Но говорить с этим Дубковым буду уже я. Ты не против?

– Только за. Они все психи.

– Кто?

– Журналисты эти, писатели. Они ничего реально в жизни не понимают.

– Бедный, ты, наверно, какую-нибудь книжку прочитал? И сильно огорчился, что они исказили действительность? – усмехнулся Максим.

– Да мне и читать не надо, и так понятно. Если бы они что-то серьезное делали, они бы известные были, правильно? Например, я спортсменов знаю, актеров из кино, певцов с певицами, ну, шоу-бизнес в смысле, политиков, само собой, деловых серьезных людей тоже, а их никого не знаю.

– Потому что их по телевизору не показывают, – объяснил Максим, любуясь простодушным недоумением Петра.

– Так потому и не показывают, что некого!

– Канал «Культура» надо смотреть.

– Это по кабельному?

– Почему? Открытый государственный канал.

И Максим поехал к Дубкову, предварительно позвонив ему и напросившись прийти в гости.

По пути связался со своей помощницей и секретаршей Лизой, попросил дать справку о Дубкове. Лиза, как всегда, с блестящей точностью и скоростью выполнила поручение. Картинка следующая: Вячеслава Дубкова многие называют Вячиком за моложавость и шустрость. Знаменит тем, что имеет медаль «За стойкость и выживание», которую придумал бывший губернатор Владимир Михайлович Федулов, имевший прозвище ВМФ; к нему эта аббревиатура, заимствованная у Военно-морского флота, приклеилась сразу и накрепко, было в нем действительно что-то военно-морское, крейсерское, бескозырчатое, но при этом показное, чреватое Цусимой, разгромом, что в результате и случилось. Медаль из его щедрых рук Дубков получил за настоящую стойкость и буквальное выживание: в пору кланово-политическо-экономических войн, когда намертво схватились мэр Сезонтьев, за которым стояли акулы строительства, недвижимости, торговли, прикрывающая их ярцевская (из микрорайона Ярцево) бандитская группировка, и команда губернатора Федулова с поддержкой чиновников, финансистов и заречных бандитов, то есть из рабочего поселка Заречный, Вячик грудью встал на защиту существующей власти, обосновывая свою позицию тем, что грядущая будет еще хуже, печатал разоблачительные статьи, направленные против тузов строительства и торговли. В результате удостоился подлого ночного нападения, его сильно избили и, возможно, хотели убить, применив что-то рубящее. Дубков выжил, но шрам через все лицо остался. Сшили его криво, срослось со смещением, поэтому кажется, что у Вячика одно лицо наплывает на другое, но он остался таким же отважным и принципиальным, теперь защищая нынешнего губернатора, бывшего мэра Сезонтьева, от наскоков очередных желателей поделить уже неоднократно поделенную власть. На досуге и в душе Вячеслав Дубков – поэт и писатель, член САП (Сарынская ассоциация писателей), выпустивший две книги стихотворной лирики и одну прозы.

– Ты сама себя превзошла, – похвалил Лизу Максим.

– Да у меня просто подруга Татьяна за него замуж вышла недавно. Я ей говорю: дура, он же урод во всех смыслах! А ей нравится. Больше того, не надышится на него. А он на нее даже еще и рычит, тоже, блин, царь зверей. Главное, чего не понимаю, этот глистун до Татьяны три раза женат был!

– Бывает. Есть мужчины, у которых все достоинства проявляются, как бы это сказать, не сразу и в определенных условиях. Я тебе на это неоднократно намекал.

– Максим Витальевич, мы эту тему закрыли или я себе работу ищу? – тут же отреагировала гордая и честно замужняя Лиза.

– Извини. Закрыли.

Ошибка Петра еще в том, что нельзя для таких разговоров приезжать к людям на работу. В публичных нейтральных местах тоже не надо встречаться. В офисе, в ресторане, в кафе все как бы немного играют на публику, начинают фуфыриться, набивать себе цену, строить из себя то, чем не являются. А вот у себя дома человек беззащитен, его сразу видно. Дома стены помогают, это верно, но они же и выдают.

Квартира Дубкова с советской мебелью (сервант, трюмо, полированный книжный шкаф), выцветшими обоями на стенах, однако с так называемым евроремонтом в кухне и ванной, куда Максим зашел помыть руки, выдавала Вячика с головой: беден, но претенциозен.

Максим коротко объяснил ему задачу и назвал цену: сто тысяч рублей.

Вячик нашел в себе мужество не показать, что он страшно обрадовался. Выдержал паузу и сообщил:

– Это серьезная работа, Максим Витальевич.

– А кто говорит, что несерьезная?

– И времени придется затратить много.

– Опять же не спорю. Намекаете, что гонорар прибавить?

– И ответственность большая… – не признавался Вячик.

Максим чутьем догадался, какую аппетитную цифру держит в уме Дубков. Триста тысяч. Потому что это по нынешнему курсу – десять тысяч долларов. Ботаники, косящие под деловых людей, примитивны и одинаковы. Округлость и красота цифры для них часто важней самой суммы. Они не понимают настоящей цены денег, потому что не видят их конкретной наполненности. Но и у Максима кроме финансового есть спортивный интерес – не дать больше двухсот пятидесяти. (Можно и меньше, но получишь халтуру, за которую при такой цене и ругать-то будет неудобно.)

– Хорошо, сто пятьдесят тысяч, – сказал он.

Вячик пожал плечами:

– Надо подумать. Вы сразу ответа требуете?

– Я не требую, я надеюсь на ваше согласие. Так договорились?

– Не знаю…

– Хорошо. Вы умный человек, Вячеслав Ильич, поэтому я озвучу сразу максимальную сумму, которую мы можем заплатить. Двести пятьдесят. Откажетесь – очень жаль, придется кого-то еще искать.

Вячик чуть было не потерял лицо. То есть оба из своих лиц, хотя одна половина из-за нарушенных мимических функций всегда казалась не вполне живой – не мертвой, но мертвоватой.

– Никого вы не найдете! – торопливо сказал он. И тут же исправился: – То есть ваше дело, конечно, но средний возраст членов нашей ассоциации шестьдесят пять лет. Я там самый молодой, как это ни смешно.

– Значит – согласны?

– Ну, в общем, да.

– Тогда поступим следующим образом. Я тут кое-что набросал для первых глав. Чисто фактический материал. Изучите и попробуйте на этой основе написать страниц десять-двадцать. А вот аванс, – Максим вынул заранее приготовленную пачку денег и ласково покачал ее на ладони. – Мы на словах договоримся или трудовое соглашение составим?

– Что вы, зачем? – рассмеялся Вячик. – На словах, конечно!

– И вот еще, взгляните, – Максим достал из портфеля и положил перед Дубковым толстую папку.

Дубков открыл ее, заглянул, щепотью достал несколько листов. Какие-то копии – фотографии, еще что-то.

– Это из нашего архива, – пояснил Максим. – Родители, мы, фотографии деда, бабушки. Грамоты всякие – советского времени. Копии, но вам, я думаю, без разницы. Это для ознакомления, в книге все будет высшего качества.

Оставив свои черновики и папку, Максим удалился, а Вячик лег на диван, что делал всегда, когда появлялась необходимость серьезно подумать.

В соседней комнате находилась Татьяна и прислушивалась. Она не присутствовала при разговоре мужа с Максимом Костяковым, зная, что Вячик не любит посторонних ушей, а когда Максим ушел, не приставала с расспросами. У Вячика так: захочет – сам скажет, не захочет, лучше не лезть, рассердится. Если что-то важное, рано или поздно выложит, вот тогда можно деликатным советом или замечанием подтолкнуть его в нужном направлении.

Татьяна слышала, как Вячик, ворочаясь на диване, издает звуки. Она знала уже эту его привычку реагировать междометиями на собственные мысли.

– Хм! Хм! Кха! – откашливался Вячик, и Татьяна понимала: он думает о чем-то крайне заманчивом. Интересно, это лишь для него заманчиво или для всей семьи? Имелся в виду еще и будущий ребенок, которого Татьяна очень хотела зачать, но пока не получалось.

– Це-це-це! – щелкал он языком. Означает какие-то сомнения.

– Тым-бырыдым-дым-дым! – напевает. Высшая степень напряжения мысли.

– Ну ё, ну и ё! – опять сомнения, но не черные. Опасение поддаться на уловку. Как перед входом в магазин, на витрине которого объявлена восьмидесятипроцентная уценка.

– Ча-чи-чу-чу, чу-чу! – пыхтение паровозом. Мыслить стало тяжело.

– Ы-хы-хы! – вздох сожаления о чем-то. Не о том ли, что зря женился?

– Баям-бадам! – торжественное. Убежденность в своей правоте и победе.

– Ёптарида! – полный триумф. После такого восклицания к нему можно смело входить, не опасаясь разноса.

И Татьяна вошла с улыбкой.

Спросила:

– Что? Интересное предложение?

– Ты даже не представляешь! Потом расскажу.

Ну, потом так потом, Татьяна не торопит. Не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра, как шутит муж. Вроде глупо, а на самом деле лучше помедлить и сделать что-то позже, но вернее и основательнее.

– Водка есть у нас? – спросил Вячик.

– Конечно, – улыбнулась Татьяна.

Мог бы и не спрашивать. Умная жена: а) всегда держит в холодильнике водку; б) приветливо относится к пожеланию выпить. Ибо, когда мужчина захочет, он все равно выпьет, но не дома, а где-то в другом месте. И вам же хуже.

6. СУН. Суд

__________

__________

__________

____ ____

__________

____ ____

Ведите себя скромно и сдержанно: если вам бросают перчатку, не поднимайте ее.

На следующее утро Немчинов позвонил Петру Чуксину (тот, уходя, оставил визитку с номером телефона) и сказал:

– Здравствуйте, Петр. Это Немчинов. Если помните, мы вчера говорили. Я подумал. Я попробую.

– Уже не надо, – с удовольствием отшил его Петр.

Немчинов то ли кашлянул, то ли поперхнулся.

– Мы можем обсудить сумму.

– Я сказал: не надо. Что непонятного?

Да, Немчинов понял. Понял главное: похоже, он сделал огромную глупость. Наверное, они нашли кого-то более сговорчивого. Но кого?

Тем временем Дубков уже рьяно взялся за работу.

Наброски Максима Костякова были написаны вполне сносным языком. Суховато и не без казенщины, с множеством конечно же грамматических и стилистических ошибок, но тем не менее. В сущности, учитывая жанр книги, можно так и оставить. Но Дубкова наняли не консультантом, а автором. Придется что-то придумать.

Самое верное – воспользоваться опытом редактирования. В стародавней областной молодежной газете «Пламенный комсомолец», которую и читатели, и сотрудники называли конечно же «Племенной комсомолец», заместителем редактора, то есть на самом деле главным производственным человеком по обычной градации советского времени (редактор являлся фигурой назначенной, номенклатурной и часто несведущей) был Матвей Найский, славившийся нечеловеческой въедливостью: все материалы пропускал через себя, на полях ставил вопросительные знаки, плюсы и минусы. Вопросительный знак означал недоумение, минус – плохой текст, плюс – понравилось. Плюсов было немного, а вот вопросов и минусов тьма, из-за этого в газете всегда была горячка, все до вечера переделывали свои материалы, сдавали Найскому, тот опять ставил минусы и вопросы. Если бы не газетная ежедневка, необходимость сдавать в типографию номер к определенному часу, Найский так и мучил бы всех придирками до бесконечности. Он, кстати, впоследствии уехал в Москву, стал большим человеком на одном из крупных телеканалов и, говорят, успешно сводит с ума подчиненных, заставляя по десять раз переписывать тексты. С первого предъявления не проходит ничто. Докатилась байка, будто Найскому принесли текстовую расшифровку снятого киносюжета. Найский, как обычно, поставил свои вопросы, минусы и плюсы, автор спросил: «Извините, это что значит?» – «Коряво, плохо, перепишите». – «Но это уже снято, люди в кадре говорят», – ответил автор, пряча улыбку. «Так переснимите!» – хладнокровно повелел Найский.

Быть может, у Найского была особенная болезнь, что-то вроде редакторомании. Дай ему «Анну Каренину», «Трех мушкетеров», «Доктора Живаго», он вцепится в них мертвой хваткой и начнет ставить свои раздраженные закорючки. (Впрочем, «Живаго» Дубков и сам бы пощипал – не любит он этот шедевр. Да и в «Карениной» выкинул бы все про Левина и его прогулки по лугам. И «Мушкетеров» можно бы покороче сделать.) Найский не мог спокойно видеть нетронутого текста. И, как все мономаны и маньяки, был неспособен остановиться. В идеале ему требовалась вечность, чтобы авторы бесконечно приносили свои писания, а он бы бесконечно правил.

Кстати, ведь проверяли в «Пламенном комсомольце»: коварно подсовывали Найскому отрывки из классиков под видом литературных зарисовок читателей. Найский приходил в неистовство и, даже не ставя пометок, просто заворачивал: «Выкиньте эту самодеятельность!» Однажды опознал фрагмент из Горького, обиделся. Однако характер выдержал: «Купить хотели? Так вот, Горький – плохой писатель! И кого раньше вы мне совали – тоже все были дерьмо!»

Журналисты обходили заморочки Найского очень просто – меняли порядок слов. Было: «Новыми трудовыми свершениями начали год комсомольцы Бузовского района», стало: «Бузовский комсомол стартовал в этом году новыми производственными победами». Крючки появлялись, но уже в других местах, и их было меньше.

Так и поступим.

У Максима написано: «Родители Павла были простые работящие люди».

Это штамп. Раз простые, тут же само просится – работящие. У нас с простыми только так – или уж работящие, или пьющие. А конкретнее? Порывшись в папке, просмотрев почетные грамоты, Вячик обнаружил, что отец Костякова всю жизнь трудился на заводе, а мать в столовой городского общепита. С фактографией ясно. Но не хватает экспрессии. Все-таки к юбилею книга, стилистика должна быть соответствующая. Эпитетов побольше, только они делают текст художественным – и прозу, и стихи.

Вячик увлекся, кропотливо работал несколько дней, отложив все другие дела. И получилось у него следующее:

«КОСТЯК КОСТЯКОВЫХ

Глава могучего семейного клана Костяковых, Виталий Данилович, вернувшись с войны, нес на своих плечах тяготы забот о матери и младшей сестре. Он пошел работать на тот же завод зуборезных станков, где работал до войны и где ему были рады, потому что Виталий Данилович был не просто слесарем, а настоящим художником напильника и штангенциркуля, за что его ценили и доверяли сложную работу. При его уме он мог бы стать большим человеком в любой сфере, но предпочел остаться на всю жизнь верным своей профессии.

Миновали трудные послевоенные годы. Мужчин не хватало, и Виталий Данилович мог выбрать себе любую подругу сердца, но он не торопился, хотя ему было уже за тридцать.

Евгения Михайловна, будущая мать троих сыновей, тоже не спешила с замужеством. У нее имелся недостаток, на который нормальные люди не обращают внимания, а в нашей жестокой стране это делало человека инвалидом: она страдала с детства отсутствием слуха и речи. Это ей не мешало работать поваром в столовой, но при общении с мужчинами возникали проблемы.

Их знакомство произошло в трагикомических обстоятельствах. Залезая после работы в переполненный трамвай, Виталий Данилович случайно оттолкнул женщину, которая упала. Он тут же выскочил из трамвая, чтобы ее поднять. Выяснилось, что она вывихнула ногу. Виталий проводил ее в больницу, где они и познакомились. Евгения Михайловна умела понимать речь по губам, а Виталий Данилович сначала только догадывался, и только потом, за годы супружеской жизни, тоже научился понимать и говорить с женой знаками. Характерно при этом, что все сыновья выросли нормальные, с обычной речью, хотя научились общаться с мамой и между собой посредством знаков.

Отец был всегда занят на работе и трудился в две смены, потому что большой семье нужны были деньги. Виталий Данилович воспитывал детей строгостью и своим примером, не чурался и ремешком стегнуть шалуна, что может выглядеть архаично, но недаром в «Домострое» сказано, что кто жалеет своих детей, тот губит их.

Он работал всю свою жизнь, в том числе по субботам, даже тогда, когда суббота стала выходным днем, а выпить себе позволял только в воскресенье, в этот день он отдыхал и не любил, если ему мешали. Мог иногда и поссориться с кем-то, но не со зла, а по эмоциональности натуры. И сам потом из-за этого переживал.

Несмотря на то что у Евгении Михайловны и Виталия Даниловича у самих было неполное среднее образование, они сделали все, чтобы дети закончили не только школы, но и институты. Абсолютно все они получили высшее образование по техническому профилю, который им был, видимо, генетически близок из-за технической профессии отца.

Павел с детства был лидером, его выбирали председателем совета отряда, он входил в школьный комитет комсомола и был заместителем секретаря школьной комсомольской организации, хотя и без особого успеха, потому что уже тогда сомневался во многом, в том числе в коммунистической идеологии.

Павел был не только отличник, но и спортсмен. Не было ни одной спортивной игры, в которую бы он не играл! Он играл в хоккей, в футбол, в волейбол, в баскетбол, принимал участие от школы в районных и городских соревнованиях. Родители хоть и обеспечивали детей, но некоторых вещей было просто невозможно достать, например настоящие хоккейные клюшки. Они продавались в магазинах крайне редко. Мальчишки поступали следующим образом: брали рукоятки от сломанных клюшек, выпиливали в торце выемки и вставляли туда фанерки вместо ударных лопаток, приклеивали их эпоксидной смолой, обматывали изолентой. Иногда для крепости пробивали гвоздиками. Но таких клюшек хватало на одну-две игры.

С клюшками была связана первая удачная «коммерческая» операция Павла. В нашем городе тогда была неплохая команда «Рубин» при только что выстроенном Ледовом дворце спорта. Однажды должна была состояться игра первой лиги всесоюзного чемпионата, приехала знаменитая хоккейная команда ЦСКА. Павел и Максим сумели достать билеты и попасть на игру. А после игры они проникли в раздевалку и начали просить великих спортсменов подарить им несколько клюшек, пусть даже сломанных, и расписаться на них. Спортсмены удивились их ловкости, потому что к ним никого не пускали, подарили несколько сломанных клюшек и две целых. И на всех расписались. Целые клюшки братья взяли себе, а остальные аккуратно склеили и продали друзьям. Еще бы, иметь клюшку с настоящим автографом Мальцева, Харламова, Старшинова! Это было непередаваемое счастье!!!

Вырученные деньги братья потратили не просто так, они купили настоящие канадские коньки для хоккея. И с этого дня чувствовали себя на дворовом льду почти профессионалами НХЛ!

Павлу прочили спортивную карьеру, учитывая, что к десятому классу у него были первые разряды по лыжам, боксу и шахматам (не правда ли, интересное сочетание?).

Но он видел свое будущее в науке, увлекался химией и с восьмого класса твердо знал, что будет поступать на химико-технологический факультет политехнического института.

Конечно, при этом Павел помогал своим братьям и умом, и, если так можно выразиться, физической силой. Да они и сами были крепкие. Они защищали друг друга, а иногда по вечерам выходили на «рейды» в своем микрорайоне и призывали к порядку хулиганов и нарушителей спокойствия, которых хватало в те беспризорные времена.

Жизнь Павла не ограничивалась учебой и спортом. В десятом классе к нему пришла любовь. Девушку из параллельного класса звали банально – Светлана, она была светловолосой и голубоглазой. Типичный объект для первой влюбленности. Да еще имела очень развитые женские формы. Павел даже начал писать стихи и показывал ей, но понял, что ее не проймешь. Он также узнал, что девушка Светлана далеко уже не девушка. И что нужно не завоевывать ее сердце, а весь ее девичий организм в целом. Он узнал также, что Светлана очень любит оригинальные поступки молодых людей, которым после этого отдает предпочтение.

А жила она в пятиэтажном панельном доме, где были смежные балконы, разделенные перегородками, через которые при желании можно перелезть. Павел узнал, что она живет как раз в такой квартире, ее комната с балконом, а родители живут в другой комнате, большой, но без балкона. Тогда Павел под видом сборщика макулатуры, хотя в таком возрасте макулатуру советские школьники уже не собирали, явился в квартиру, чей балкон соседствовал с балконом Светланы. Он обнаружил, что там живет старуха с сыном-пьяницей, который всегда где-то шлялся или спал дома. Имея врожденное обаяние, Павел начал говорить со старухой. Та была очень рада человеческому общению, от которого отвыкла. Она сразу почувствовала доверие к Павлу. Павел стал заходить все чаще, хотя ее сын был недоволен, когда пересекался с ним. Однажды Павел принес сыну две бутылки портвейна, тот напился и уснул. А старухе Павел рассказал историю своей любви. Она была, несмотря на возраст и болезни, интеллигентная женщина, много читавшая и склонная к сентиментальности. История Павла довела ее до слез. Тут-то он и изложил свой план – перелезть на балкон Светланы. Старуха сначала испугалась. Павел объяснил ей, что мог бы перелезть обманом, не сказав ей, но не хочет поступать так подло. Это растрогало старуху, и она пустила на балкон, но сказала, что не будет смотреть, потому что ее буквально тошнит от страха – все-таки пятый этаж.

И Павел, рискуя жизнью, перелез. Он увидел, что Светлана сидит за столом и учит уроки, потому что она, несмотря на свое поведение, неплохо училась. Он целый час стоял так и смотрел, его одолела неожиданная робость, он не знал, что делать дальше. А на улице было холодно, ноябрь, он страшно замерз. И хотел уже постучать, но тут Светлана подняла глаза и посмотрела в окно, будто ее кто-то позвал. Она испугалась, но Павел тут же приблизил лицо к стеклу, чтобы показать, что это он.

Светлана узнала, открыла балкон.

– Как ты сюда попал? – спросила она.

– С неба, – Павел нашел в себе силы пошутить смерзшимися губами.

– Вот дурачок, ну и дурачок! – ахала и охала Светлана тихим голосом, чтобы не разбудить уже спящих родителей. – Я сейчас принесу тебе чаю.

Она принесла горячего чаю, Павел выпил, но не мог согреться.

Тогда Светлана налила ему водки – ее отец любил выпить, но не был пьяницей, поэтому водка в доме всегда была. Павел выпил, но продолжал дрожать.

– Ты, наверно, долго стоял там? – встревоженно спросила Светлана.

– Целый час, – признался Павел. На самом деле он понимал, что это нервное.

– Бедненький! Как же тебя согреть?

И Светлана уложила его на постель и укрыла шерстяным одеялом. А когда укрывала, Павел осмелел и поцеловал ее.

Светлана отскочила, Павел решил, что она обиделась. На самом деле она пошла к двери, чтобы закрыть ее на задвижку. Павла это очень удивило: тогда в советских семьях не было принято, чтобы дети запирались от родителей в своих комнатах, даже когда вырастали. Попытка поставить замок или задвижку приравнивалась к оскорблению. Таким образом тотальный контроль государства подкреплялся тотальным контролем родителей. Павел не знал тогда, что у Светланы не мать, а мачеха, с которой она в напряженных отношениях, поэтому закрывалась, чтобы никто к ней не вошел без стука.

После этого Светлана буквально набросилась на Павла. Но в первый раз, как потом признался Павел, у него не получилось. Зато уже через день получилось так, что Светлана без памяти влюбилась в него. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что она далеко не соответствует тому идеалу, который увидел в ней Павел. Они расстались, хотя это было трудно, Светлана травилась таблетками, подсылала подруг поговорить с Павлом, приходила сама и плакалась его матери, нагло при этом врала, что он лишил ее невинности. Павлу пришлось очень строго поговорить с ней. Он пригрозил, что, если она будет мотать его матери нервы, он все про нее расскажет, как есть на самом деле.

Тем не менее он сохранил об этой девушке самые лучшие воспоминания. Уже потому, что, когда появилась возможность сравнить, он оценил ее чисто сексуальные способности. Она, хоть и была совсем юной, оказалась, как выяснилось, прекрасной любовницей. И еще долго Павел невольно сравнивал ее с другими не в пользу последних.

Учась в институте на вечернем отделении, Павел работал лаборантом на одном из крупных предприятий, не совсем по профилю. Это предприятие помимо всего прочего выпускало дефицитные радиодетали, которых тогда было не достать. Поэтому процветали так называемые несуны, таскавшие детали через проходную под одеждой, но против них ввели металлоискатели, а иногда просто обыскивали. Тогда они стали перебрасывать детали через заборы, где их ждали сообщники. Павел видел, что это дело выгодное, но криминальное. Подумав, Павел связался с заводской организацией ДОСААФ и комитетом комсомола и внес инициативу образовать общественный клуб радиолюбителей при Дворце культуры завода и попросить профком и партком ходатайствовать о выделении клубу небольших материальных субсидий. То есть какого-то количества мелких деталей на незначительные суммы. Гениальность была в том, что в документах указывалось не количество деталей, а деньги. Например, написано: «Радиозапчасти на сумму 78 (семьдесят восемь) рублей». Но не указано, что этих запчастей тысяча штук по 7,8 копейки за штуку. Такова была их себестоимость для завода, а на черном рынке – от тридцати копеек и выше. То есть по тридцать копеек тысяча – триста рублей, немалые по тем временам деньги. И это только одна строчка из списка!

Можно сказать, что это махинация. Но Павел не присваивал себе все деньги, как мог бы, он действительно поднял клуб радиолюбителей на недосягаемую высоту, при клубе образовался сектор охотников на лис, завоевывавший пять лет подряд призовые места на всесоюзных соревнованиях.

И потом детали, которые он продавал (затратив много выдумки, сил и энергии), до него на черном рынке стоили не меньше полтинника, то есть он сбил цену.

Мало того, Павел, не хотевший чувствовать, что он даром берет что-то у государства и наживается, организовал что-то вроде бригады, только рабочие не работали вместе, а каждый отдельно. Они производили продукцию сверх плана, Павел покупал ее за собственные деньги.

Именно тогда Павел понял, что наилучший способ в тогдашних условиях не дать пропасть и распылиться государственным деньгам – пустить их в оборот через общественные организации. И польза от этого была всем».

Закончив этот фрагмент, Дубков почистил его и послал Максиму по электронной почте, как и договаривались. И очень удивился, получив ответ не через пару дней, как ожидал, а через час.

К письму был приложен текст Дубкова с комментариями, внедренными прямо по написанному и выделенными жирным шрифтом.

Комментарии следующие[2]:

КОСТЯК КОСТЯКОВЫХ – название хорошее.

Глава могучего семейного клана – Какого клана еще? Мы шотланцы что ли? Или мафия?

был не просто слесарем, а настоящим художником напильника и штангенциркуля – а так же художником рашпеля, тисков и зубила?

При его уме он мог бы стать большим человеком в любой сфере – это вряд ли, не надо сочинять.

а в нашей жестокой стране это делало человека инвалидом: она страдала с детства отсутствием слуха и речи – а в других не жестоких странах это не делает инвалидом? И почему страдала? Это другие может страдают, кто много говорит. Я написал – глухонемая, все ясно и просто, без фокусов.

при общении с мужчинами возникали проблемы – а с женщинами нет?

Их знакомство произошло в трагикомических обстоятельствах – трагического то что?

сыновья выросли нормальные – и на том спасибо. не чурался и ремешком стегнуть шалуна – я написал: «вколачивал ремнем ум через зад», чем хуже? Мне кажется это образно, но правильно, а «ремешком шалуна» – сю-сю какое-то. У нас так не было.

техническому профилю, который им был, видимо, генетически близок – кучеряво.

Брали рукоятки от сломанных клюшек, выпиливали в торце выемки – пазы это называется и вставляли туда фанерки вместо ударных лопаток – крюки это называется

Еще бы, иметь клюшку с настоящим автографом Мальцева, Харламова, Старшинова! – Старшинов – Спартак а не ЦСКА и не играл уже тогда между прочим, Мальцев из Динамо, Харламов да ЦСКА, но это было в 81-м осенью а он погиб летом. Не надо придумывать чего не было. Их никого там не было.

они купили настоящие канадские коньки для хоккея – Я написал канадки. Это не канадские коньки. Были польские, чешские, советские канадки тоже были.

Девушку из параллельного класса звали банально – Светлана – а не банально как? Изаура? Не понял.

Типичный объект для первой влюбленности – юмор?

девушка Светлана далеко уже не девушка – близко?

не завоевывать ее сердце, а весь ее девичий организм в целом – опять юмор?

смежные балконы, разделенные перегородками, через которые при желании можно перелезть…

И Павел, рискуя жизнью, перелез… – так при желании можно перелезть или рискуя жизнью?

чисто сексуальные способности – чисто конкретно, ага. А грязно сексуальные бывают?

процветали несуны – долго смеялся, представил как процветают несуны.

Именно тогда Павел понял, что наилучший способ в тогдашних условиях не дать пропасть и распылиться государственным деньгам – пустить их в оборот через общественные организации – я написал проще. Вы вставили именно, заменили лучший на наилучший, добавили в тогдашних условиях и пропасть. Зачем?

В целом не совсем понятно, зачем было переделывать мой текст с таким сомнительным результатом.

Завтра к вечеру мы вам скажем, что мы решили.

Прочитав это, Вячик выскочил из кабинета.

– Они решат! Это я решу, буду я с ними работать или нет! Что за дела? Будет он меня учить, как писать! Да у него у самого сначала «лучший» через мягкий знак было написано, потом у меня увидел, как правильно, исправил! «Естли» через «т» пишет, грамотей, ё! А претензий сколько! Элементарных вещей не понимает – два-три слова переставишь, и сразу все другое, сразу звучит! Вся литература на этом построена, на порядке слов! «На дачу съезжались гости» – серость, «съезжались на дачу гости» – фельетон, а «гости съезжались на дачу» – гениально. Объяснишь ему это? Да ни за что! Нет, отказываюсь к черту!

Татьяна слушала, сочувственно кивая головой, а сама думала: попросит водки или не попросит? Деньги тоже важны, но Татьяна, увы, почему-то сразу поняла, что их не будет. Да ладно, деньги дело такое – пришли, ушли, а семейные отношения – это навсегда. В идеальном случае. Но Татьяна постарается приблизить реальность к идеалу.

7. ШИ. Войско

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

__________

____ ____

Вы получите неожиданное известие.

Максим поделился своим огорчением с Петром, а Петр рассказал, что Немчинов передумал, звонил, выражал готовность работать.

– Его тысяч на двести опустить надо, чтобы в следующий раз не выдрючивался, – сказал Петр. – И где гарантия, что он тоже сумеет? Может, правда, в Москву? Там всяких писателей полно, а зарабатывают, я не думаю, что очень уж хорошо.

– Может, и в Москву, – согласился Максим, которому не хотелось вести переговоры со строптивым Немчиновым. Пусть Павлу понравилась его книга – ну и что? Есть люди с именами более известными, которые уж наверняка пишут не хуже. По крайней мере не начнут гнать пургу с первой строчки про могучий семейный клан.

А в это время Сторожев ехал к Павлу Витальевичу в его загородный дом.

Проезжая мимо поворота на Водокачку, вспомнил о намерении навестить Лилю и Колю. Надо позвонить Немчинову, напомнить и договориться.

К имению Костякова-старшего вела отдельная асфальтовая дорога, которую Павел Витальевич проложил для себя. А само имение, обнесенное высоким забором, располагалось на опушке леса. Дом трехэтажный, огромный, с роскошной столовой, строился пять лет, предполагалось, что будут жить здесь и дети, и внуки, и гости смогут собираться по двести человек. Но получилось так, что жена Ирина погибла в аварии, старший сын Егор и младшая дочь Рада и живут отдельно, и оба пока не собираются заводить внуков, гостей звать в пустой дом как-то странно, а с деловыми партнерами встречаться здесь не хочется. Не для того строилось, чтобы осквернять разговорами о деньгах, траншах, перевозках, объемах, отгрузках, откатах и т. п.

В углу обширного двора – домик, где живут супруги Сердяевы, рачительная, веселая и разговорчивая тетя Лида и не менее работящий, но молчаливый дядя Толя, они и смотрят за домом. Да еще охрана на въезде, само собой.

Павел Витальевич до этого лета появляется здесь редко, предпочитает жить в довольно скромной городской квартире. Когда же ему приспичивает уйти вразнос, он уединяется именно здесь, подальше от чужих глаз, и именно сюда приглашал Валерия Сторожева.

Позвал и на этот раз.

Устроились в малой столовой на первом этаже, ужинали без вина и водки, но Сторожев видел настроение Павла и решил упредить:

– Не рановато, Паша? Два месяца прошло.

– Знаю.

– Я откачаю, но я не бог. Тебе может стать плохо.

– Знаю. А чего ты суетишься? Может, я не для этого с тобой встретился? А просто – поужинать?

– Тогда ладно.

– С другой стороны, скажи, Валера, а почему бы мне и не выпить? Что мне мешает?

– Ну, дела, допустим.

– Клал я на них. Дела идут, контора пишет.

– Здоровье.

– А зачем оно мне? Для кого?

– Жизнь тоже не нужна?

– Не нужна, – подтвердил Костяков.

Валера человек опытный. Он понимал, что для Костякова важны и дела, и здоровье, и жизнь. Просто – корежит человека, выпить ему хочется, вот он и нагоняет на себя трагизм. Жаждущие алкоголики любят похвастать пренебрежением к жизни: свой страх заговаривают. А если уж выпьют, тогда им черт не брат. Сколько Валера знает случаев, когда по пьяному делу и вены себе резали, и с третьего этажа прыгали, и грозили под машину скакнуть. И хоть пьяных действительно бог бережет, но смертельных случаев тоже хватает. Помнится, откачивал Валера одного такого смельчака, а он вдруг встрепенулся, вырвал из себя иглы с трубками, побежал куда-то. Выяснилось – на крышу. Ему вздумалось прыгнуть на соседний дом, стоявший рядом, чтобы убежать от постылой жены, вызвавшей Сторожева (и больной ведь сам согласился на лечение!), от неминуемого похмелья. Он разбежался, оттолкнулся и с тяжелым влажным шлепком, напомнившем, что человек состоит из воды, ударился о стену противоположного дома и упал на землю уже мертвым.

– Нет, скажи, зачем мне нужна жизнь? – спросил Павел. – Для чего и для кого?

– Для детей хотя бы, – ответил Валера, понимая, что ответ Павла не устроит, но без этого нудного разговора не обойтись. На самом деле Павел колеблется, не настроился на запой, значит, надо использовать все возможности его отговорить.

– Я им не нужен. Им нужны мои деньги. И даже деньги не нужны, оба свое дело нашли, Рада из дома не выходит, на компьютере сутками чего-то там тюкает… Копейки зарабатывает и довольна. Такая девушка и вне жизни совсем, обидно даже. А Егор возится со своим самопальным театром и больше знать ничего не хочет. Короче, аргумент не катит, идем дальше.

– Сто раз ведь говорили, Паша.

– А я опять сомневаюсь. Скажешь – себе нужен?

– Да, себе.

– Зачем?

– Затем, что ты не знаешь, что с тобой будет завтра. Вот ты говоришь: я себе не нужен. Ты имеешь в виду себя – сегодняшнего. Которому плохо, грустно, понимаю, у самого такое бывает через день. Но ты лишаешь себя шанса узнать, каким ты будешь завтра.

Павел махнул рукой.

– Таким же. Нет, эти разговоры без питья – совсем не то. Давай выпьем.

– Постой, – сказал Сторожев. – Нажраться всегда успеешь. И сдохнуть. Почему ты думаешь, что будешь таким же? Я вот, сам знаешь, жил почти всю жизнь черт знает где черт знает с кем, – для пользы дела оболгал Валера первую жену и свое в действительности теплое отношение к ней, – и думал, что всю жизнь так буду жить. А потом…

– А потом встретил другую дуру. Извини, но твои слова.

– Да, мои. И тоже мог бы напиваться и сдыхать. Но я терпел. Я верил, Паша. И встретил женщину своей мечты, женщину, которую обожаю.

Валера опять соврал – но опять для пользы дела. Павел этого, конечно, не знал.

– Да, – сказал Павел. – Она милая у тебя. Добрая и…

Мужчины не умеют долго говорить о женщинах, к которым равнодушны, а Павел к Наташе был равнодушен, она ему совсем не нравилась, Валера это знал и не обижался, но, конечно, досадовал. Все-таки, подумал он в который уже раз, пора мне с Наташей заканчивать. И больше никаких совместных проживаний – ни с кем. Разовые встречи, комфорт необязательности.

– Нет, – сказал Павел. – Мне почти пятьдесят пять. Ты ведь понимаешь, что меня если кто полюбит, я имею в виду молодых и красивых, то только за деньги?

– Не обязательно.

– Обязательно. Нет, Валера, в этом ты меня не переспоришь. Я никому не нужен, и это факт.

– Братьям нужен. Максиму, Петру.

– Зачем? Они и без меня справятся.

– Ты им по-человечески нужен. Просто – как брат.

– Ага, – иронически хмыкнул Павел.

– Между прочим, они о тебе книгу хотят написать, – сказал Валера. – Не сами, конечно, а с помощью моего друга. Илья Немчинов, журналист.

– Книжку о Постолыкине написал, хорошая книга, – кивнул Павел и заулыбался, довольный. – Ах, паразиты! На слове поймали меня, подарок решили сделать.

– Черт, я же проболтался! – как бы спохватился Сторожев.

– Ничего. Не проболтался, а просто сказал в дружеском разговоре. Не считается. Ты же не знал, что я этого не знал?

– Нет.

– Ну и всё. А как они собираются это сделать? То есть он? Только про меня или вообще про семью, про отца с матерью? Между прочим, я тебе сейчас кое-что покажу.

Павел вышел и вернулся с картонкой в рамке. На приклеенном к картонке ватмане было схематично нарисовано родословное древо – видимо, сам Костяков трудился. Павел поставил громоздкую раму на каминную полку.

– Вот, полюбуйся!

Любоваться особо было нечем, древо было не густым. Сверху, как полагалось, самые младшие, снизу, у корня аляповато нарисованного дерева неизвестной породы, – старшие.

– Видишь? – спросил Павел. – Сплошные вопросы. Мы дальше своего деда никого не знаем. Кто был прадед, неизвестно. Кто был нашей бабки отец, неизвестно. Они сами не понимают, какое хорошее дело задумали. Не про меня надо, а вообще про семью – откуда, кто. Чтобы потомки знали. Это же интересно!

– Илья, насколько я знаю, отказался.

– Почему? Мало предложили?

– Нет, там какие-то свои соображения.

– Какие еще соображения?

Павел, не любивший ничего откладывать, тут же взял телефон, позвонил Максиму.

– Ты только скажи, что я не нарочно проболтался, – успел предупредить Сторожев.

– Да ладно!

Быть уличенным в добром деле не так уж страшно, поэтому Максим сразу же и охотно сознался. Объяснил, что Немчинов закапризничал, они дали попробовать другому человеку, известному журналисту Дубкову, но тот не справился.

– А Немчинов сколько запросил?

– Миллион рублей.

– Нормальная цена. Столько средняя машина стоит, а книга – не машина. Машина разобьется или сгниет, а книга останется. Мы тут с Валерой Сторожевым за городом у меня, берика этого Немчинова, Петру позвони, езжайте все сюда.

– Пропал сюрприз! – огорчился Максим.

– Шут с ним. Идея хорошая, это главное. Надо обсудить. Короче, жду.

Максим позвонил сначала Петру, велел, чтобы ехал к Павлу, а потом Немчинову. Напросился на визит, примчался через считанные минуты. Дома, на счастье Максима, оказались и жена, и дочка Немчинова, они были в соседней комнате, но незримо присутствовали, стояли за плечами Немчинова, что очень облегчало.

Максим повел беседу энергично.

– Значит, вы все-таки согласны?

– Да. Но хотелось бы обговорить…

– Все обговорим.

– Непривычное дело, сами понимаете…

– Будете писать – привыкнете. Тем более ситуация изменилась: Павел узнал, что мы ему хотим сделать такой подарок. Благодаря вам узнал.

– Как это? Я с ним даже не знаком. То есть пересекались, я его знаю, но он меня нет.

– Другие люди есть. Вы по всему городу благую весть разнесли.

Обычный выпад – заставить противоположную сторону чувствовать себя виноватой. Зубры и волки, переговорных дел мастера, на это не покупаются, а Немчинов наивно огорчился:

– Я только своим людям, по-дружески. Даже всего только одному, Валере Сторожеву. Не думал, что он…

– Вот и он по-дружески – Павлу. Ладно, поезд ушел, что теперь говорить? Выручайте нас: брат просит приехать, обсудить. Огромная просьба – ни от чего сгоряча не отказываться. Все обговариваемо, понимаете?

– Если обговариваемо, то…

– О том и речь. С учетом ваших условий и творческих запросов.

В результате у Немчинова сложилось впечатление, что он победил. Этого Максим и добивался. Оптимальный результат – чтобы поверженный, облапошенный и даже втоптанный в пыль противник чувствовал себя при этом на коне. Ибо главное для человека, давно понял Максим, не сама победа, а ощущение победы, пусть даже ложное. Наполеона после Бородина все убеждали, что он победил. И сам он так считал. Чем кончилось, мы знаем.

Когда ехали, Максим дал посмотреть Илье те несколько страниц, которые написал Дубков, со своими пометками.

– Нашли тоже, кому предложить, – сказал Немчинов. – Нет, журналист он, может, и неплохой, – тут же оговорился он, считая неприличным хаять коллегу (хотя и журналистом считал Дубкова отвратительным, да и человеком тоже).

– Так вы же отказались.

Приехали к Павлу, когда там был уже Петр. Немчинов, здороваясь со всеми, на друга Валеру посмотрел особенно, тот слегка пожал плечами: так уж получилось, не обессудь!

Сели за дубовый стол, начали переговоры. Для братьев это было дело привычное, Сторожеву тоже приходилось играть в бизнесмена, когда создавал свою клинику, закупал оборудование, нанимал специалистов. При этом Валера всегда в таких случаях как бы наблюдал за собой со стороны. Это был театр одного актера и одного зрителя – никто другой не догадывался, что Валерий Сергеевич Сторожев слегка валяет ваньку, дурачится (не упуская при этом выгоды), напротив, вид у него был сугубо деловитый, серьезный, уважительный по отношению к теме встречи и к собеседнику, поневоле и собеседник становился таким же. Наблюдая за многими новоявленными предпринимателями, особенно первого поколения, Сторожев легко распознавал тех, для кого игра в бизнес была непривычна, кто стеснялся этой игры, воспитанный советскими десятилетиями в том духе, что всякая выгода есть грех. Они, особенно если из интеллигентов или недавних работяг, казались людьми странной овечьей породы, коряво напялившими на себя волчий зипун, из-под которого то и дело выглядывала курчавая простодушная овчинка. А потом… Потом пришли уже волки естественные, без курчавости, готовые на все. Да и среди прежних было немало матерых, тех, кто и до Передела имел опыт серьезного бизнеса, так называемые цеховики, крупные хозяйственники, администраторы, фарцовщики и, естественно, комсомольские и партийные работники.

А Немчинов казался здесь странным, попавшим по недоразумению. Даже одеждой своей – всё те же летние жеваные брючки, рубашонка, босоножки с черными носками. И как у Сторожева он не обращал внимания на прелестный интерьер, так и тут словно не замечал окружающего великолепия – огромных окон, высоких потолков с лепниной, камина, выложенного красным и черным мрамором (похожего от этого на Мавзолей Ленина), дубовых панелей и антикварных светильников. Он сосредоточился на сути – что в конечном итоге было правильнее всего.

Разговор вел Павел. Он отнесся к Немчинову крайне уважительно. Первым делом попросил расписаться на книге о Постолыкине. Поинтересовался, как распродается тираж. Посетовал: не ценят у нас настоящих книг. Изъявил готовность поспособствовать: купить остаток и распространить в сарынском бизнес-сообществе. А потом сказал:

– Валера мне тут случайно обмолвился – простим его, да? – что братики мне сюрприз готовят. Это приятно, конечно. Хотя как-то, честно говоря, неловко.

– А чего неловкого? – не согласился Петр. – Вон Зимянский картину о себе заказал. Маслом. Три на четыре, двенадцать квадратных метров. Во весь холл висит. Я как первый раз увидел, даже испугался, входишь, а он висит и смотрит, глаза с кулак. Жутковато. А про Соткина по его заказу почти художественное кино сняли. И что?

– А то, Петя, – ответил Павел, – что картина маслом, три на четыре, она висит дома. И это самое почти художественное кино, оно для своих, home video такое. А книгу делать для дома, для семьи – глупо. Книгу люди должны читать.

– Ну и пусть читают. Я тебе хоть десять тысяч распространю, и еще спасибо скажут.

– Ага. И мы разбогатеем, – усмехнулся Павел. – Нет. Моя идея такая, я вот Валере уже сказал: написать книгу вообще о нашей семье. С родословной.

– А что, есть родословная? – спросил Немчинов.

Павел встал и подвел всех к камину, где стояла картонка с фамильным деревом, повернутая тыльной стороной. Перевернул.

– Это, конечно, эскиз, – сказал Павел. – Схема.

Илья осмотрел.

– И всё?

– В том-то и дело.

– А я вообще где-то в стороне, – обиженно заметил Петр.

– Ты не Костяков, брат, ты по женской линии, – объяснил Павел. – Строго говоря, тебя тут вообще быть не должно.

– Спасибо. А мама моя разве не Костякова?

– Ну и взял бы ее фамилию, – посоветовал Максим.

– С какой стати? Мне и по отцу неплохо. Вот еще найти бы его и потолковать кое о чем, – добавил Петр. – Если он еще живой.

– Значит, я про всех должен написать? – уточнял Немчинов.

– Ну да.

– И про Леонида?

Максим посмотрел на Павла и сделал что-то быстрое руками, пальцами. Павел ответил тем же. Максим еще раз произвел свои пассы, склонил голову вопросительно набок. Павел ответил еще короче.

Что они делают? – подумал Немчинов. И тут же сообразил – как что? Они же дети глухонемой матери, они умеют вот так общаться. Большое преимущество!

– Извините, что при вас беседуем таким образом, – сказал Павел. – Привычка детства. О чем мы говорили?

О том же, о чем вы сейчас на пальцах, подумал Немчинов, но вслух напомнил:

– О вашем брате.

– И о нем, конечно. Он, может, из нас был самый перспективный. На всю страну гремел бы. Но – судьба. Трагическая случайность. А книга все-таки юбилейная, поэтому расписывать особо не нужно.

– Значит, вы хотите, чтобы я написал историю семьи? Начиная с какого времени?

– А с какого информацию найдете, – ответил Павел. – Сначала что-то вроде исторического предисловия. А потом про отца с мамой, а потом про нас.

– Я обошелся бы, – сказал Максим. – Вон ты мне нарисовал – две жены, трое детей… Не считая еще одного внебрачного. И что в разводе писать не обязательно, и так ясно.

– Ты это сам себе нарисовал. Не беспокойся, это эскиз. А в книге, если что тебе не понравится, уберем, – сказал Павел. И увидел, что Немчинов тут же насторожился. Успокоил его:

– Это не цензура. На уровне пожеланий.

– Убрать – не пожелания.

– Решим, решим, – заверил Павел. Он уже знал, как будет: Немчинов напишет книгу, они ее примут, оплатят, а потом отредактируют сами, как надо. И Максим, и сам Павел словом владеют вполне прилично. Так что сейчас лучше автора не раздражать.

А Максим подумал, что не мешало бы проверить так же, как с Дубковым, сможет ли Немчинов в принципе выполнить заказ в требуемых параметрах. И предложил:

– Давайте, чтобы потом не было претензий, поступим так: Илья Васильевич набросает для пробы несколько страниц. И посмотрим. Хорошо?

– Не надо! – категорично возразил Павел. – Что еще за контроль? Если человек такую книгу написал, ясно же, что может.

Максим пожал плечами:

– Как скажешь.

– А аванс выдадим сразу. В размере четверти, как положено, – Павел посмотрел на братьев: не возражают ли?

Они не возражали.

8. БИ. Приближение

____ ____

__________

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

Участвуйте в общих делах.

Как и договаривались, Илья и Валера отправились навестить Лилю и Колю.

Хорошо бы, конечно, сначала позвонить, предупредить, а то мало ли что.

Телефона Коли не оказалось ни у Немчинова, ни у Сторожева.

– Позвони Маше Нестеренко, она все про всех знает, – посоветовал Немчинов Валере, имея в виду бывшую одноклассницу, которая действительно всегда была в курсе всех дел. – У меня есть ее номер.

– Почему я?

– Потому что ты обаятельный, и она тебя любила.

– Откуда ты знаешь?

– Да ладно, красавец, тебя все любили.

Что ж, Валера позвонил.

Маша минут пять охала, ахала и радовалась.

– А то прямо все пропали, паразиты, ну прямо все!

– Видишь, я не пропал. Как ты?

– Ой, прямо тебе интересно, как я!

– Нет, в самом деле?

Оказалось, все более или менее: дочку Настю, слава богу, замуж выдала, мужа Костю, слава богу, схоронила, мама старенькая, слава богу, живая, работа, слава богу, есть – в одной коммунальной конторе, чтобы она пропала, с девяти до семи каждый божий день, да еще дежурства в субботу, денег мало, но хватает, счастья нет и не будет, мужиков нет и не надо, жить не хочется, но и умирать рано. В общем, все как у людей, а если бы он, сволочь, то есть Валера, хоть раз бы в год заехал и она бы угостила его вином «Изабелла», которое делает из собственного винограда, растущего на собственной даче, то она бы вообще счастлива была.

– Разве Костя умер? – спросил Сторожев.

– Да уже года два. Это, значит, ты мне столько не звонил. Да и телефона не знал, наверно, спросил у кого-то. А зачем, кстати? Чего это я тебе понадобилась?

Валера уклонился.

– Не знал, соболезную.

– Ой, Валера, будем откровенно: чего тут соболезновать? Человек был гнилой во всех смыслах, болезненный, умом тоже тронулся, игрушечные кораблики мастерил – и не просто так, а в бутылках! Последний год вообще ни с кем не говорил, только кашлял. Ему одна дорога была. Так что, если не врать, отмучился человек, бог его пожалел. Дома умер, – всхлипнула Маша. И тут же вернулась к прежней бодрой речи. – Но знаешь, что интересно? Врачи сказали: ну да, легкие были не совсем в порядке, но в принципе люди с такими болячками еще долго живут. И печень почти нормальная была, несмотря на пиво, и сердце. Понимаешь, да? То есть он даже не физически, он как психологически умер. Понимаешь? Ну всё, не буду тебя грузить, давай, что ты хотел?

– У тебя телефон Коли Иванчука есть?

– Ох! – перепугалась Маша. – А зачем тебе? С Лилей что-нибудь?

– Нет. Насколько я знаю, все в порядке.

– Это – в порядке? Женщина какой уже год лежит!

– Я имел в виду…

– Да ясно. А зачем тебе Иванчук?

Вопросы Маша всегда задавала простые, в лоб.

– По одному делу.

– Если хочешь помочь, это святое, – одобрила Маша. – Ты же богатенький у нас теперь. Давно пора догадаться, у людей иногда жрать нечего, не говоря про лекарства. Одна дочь работает у них.

– А ты откуда знаешь?

– Я все знаю.

Получив номер телефона, Сторожев позвонил Коле. Тот слегка удивился, но сказал:

– Да пожалуйста, приезжайте в любое время. А чего это вы решили?

– Просто – давно не виделись.

Сговорились на воскресенье.

Люся, жена Немчинова, учившаяся в той же школе, на два класса младше (тогда они с Ильей и подружились), сказала, что тоже хочет навестить Лилю.

– Зачем? – спросил Илья. – Подругой ты ей не была.

– Но все-таки знала ее.

– Ни к чему. Вот еще, толпой явимся…

Люся собиралась было обидеться, но вдруг догадалась о причине. Илья подумал, наверное: одно дело, когда лежачую больную навещают мужчины, бывшие друзья, другое, когда женщина – здоровая, ходячая. Нюанс тонкий, но существенный.

– Извини, – сказала она мужу. – Я как-то не сообразила.

Илья понял, что она поняла причину отказа, и был ей благодарен. Нет, что ни говорите, главное условие, при котором можно жить с женщиной всю жизнь, – взаимопонимание.

Они ехали со Сторожевым той же дорогой, что вела к поместью Костякова-старшего. Только на развилке к поместью надо сворачивать влево, а к Водокачке – вправо.

Ехали молча, будто на кладбище.

Показались дома над обрывом, все в тополях, в садах. Когда-то здесь построились самовольно, как и везде по окраинам Сарынска, приезжие люди. А потом оформили задним числом. Обрыв не смущал, он был во время застройки далеко. Со временем выяснилось, что здесь постоянные оползни, и края обрыва стали подступать к домам все ближе и ближе. Жители беспокоились, но надеялись, что если уж за полвека ничего такого не случилось, то и сейчас не обязательно случится.

Случилось. Обвалился один дом, а через неделю другой. В первом случае хозяева успели выбежать, кое-что похватав из утвари, во втором – отсутствовали. Напуганные жители поселка потребовали переселения в городские квартиры. Приезжали комиссии, осматривали местность. Поняли: деваться некуда, придется переселять. Не всех, конечно, пока самых крайних. А там видно будет. Может, перестанет сыпаться. Однако, как только дело доходило до предоставления жителям Водокачки квартир, у них появлялись отговорки: то район далекий, то жилплощадь маловата, то последний этаж не устраивает (или, наоборот, первый). Или вдруг заявляли, что их неправильно поняли, что никуда они из собственных родных домов, от политых потом и кровью садов и огородов не поедут, а пусть лучше начальство позаботится укрепить обрыв.

Водокачка примечательна еще тем, что сюда с некоторых пор повадились ездить свадебные кортежи. Когда-то, при социализме, они ездили фотографироваться к огромному памятнику Ленину, который своими колоссальными размерами превышал партийно-патриотические потребности даже такого немалого города, как Сарынск (впрочем, этот город всегда был купечески амбициозен). После упразднения советской власти и коммунистической идеологии стали кататься в парк Победы, к монументу воинской славы: осталась потребность сопрячь личное событие с чем-то эпохальным в жизни страны. Но вот и парк закрыли на долгую реконструкцию, кортежи мыкались кто куда, а потом набрели на это место. Новая традиция закрепилась в считанные недели. Тут нет никакого памятника, зато растет вековая береза, сколочены возле нее деревянный столик и пара лавок, то есть можно выпить и закусить, а главное – вид отсюда на окружающее удивительный, широкий, торжественный, чудятся вдали барки и челны, слышатся в исторической памяти песни про Стеньку Разина и про утес, что и требуется в соответствии с моментом.

Лет восемь назад многодетный и обстоятельный человек Равиль Ахтямов решил построить на Водокачке особняк. Начал серьезно, возвел полтора этажа, но тут плохие люди подвели его, втянули в долги, пришлось несколько лет все заработанное отдавать, бросив стройку. Рассчитавшись, горячо взялся опять за строительство. Подросшие сыновья помогали. Уже вывели стены под крышу, и тут ночью осыпалась земля. Один из углов дома повис над бездной. Ахтямову все сочувствовали и советовали разобрать потихоньку дом, построить на новом месте. Тот молча слушал, смотрел на повисший угол, потом нанял технику, людей, вдолбили в откос металлические трубы, подперли ими, как сваями, угол, выглядело вполне солидно. Возвели крышу, взялись за отделку… И опять осыпалось, и опять ночью, уже под другим углом. Лицо Равиля стало серым, когда он это увидел. Но тут же пошел опять за техникой и людьми – укреплять и этот угол. Укрепили. Семья пока живет в прежнем старом доме за Техническим оврагом (это официальное название, а обиходное – Теховраг), жена плачет и говорит Ахтямову, что никогда не переселится в новый дом. Муж молчит и изо дня в день работает, заканчивая отделку: стучит, сверлит, колотит. Сыновья безропотно помогают ему.

Дом Лили оказался впритык к высокому забору новостроя, но дальше от обрыва – последний дом поселка, рядом со свадебной березой. Лиля выменяла его на свою большую квартиру в центре – ради вида на Волгу, на небо, на просторы, раскинувшиеся за Волгой. Легче от этого, конечно, не становится, но глубоко не прав тот, кто считает, что все равно где умирать, – не все равно, очень не все равно.

9. СЯО ЧУ. Воспитание малым

__________

__________

____ ____

__________

__________

__________

Не переусердствуйте, чтобы не измотать себя.

Подушка сбилась.

Сегодня страшная слабость.

Трудно пошевелиться.

Гнетет тишина.

Стуки стройки не в счет.

Привыкла, будто их нет.

А он сидит тихо.

Нарочно тихо сидит за стеной.

Прислушивается.

Позвать.

Пусть включит телевизор.

Пульт далеко.

Будто нарочно оставил.

Для этого надо крикнуть.

Или стукнуть в стенку.

Или нажать на кнопку.

Он придумал, как в больнице.

Нажмешь – звонок.

Кнопка – в стене возле подушки.

Можно повернуть голову и уткнуться носом.

И будет звонок.

Но это когда совсем плохо.

И сейчас ей совсем плохо.

Но он тогда придет тревожный.

Она не хочет этого видеть.

Спросит: «Что?».

Она не хочет объяснять.

Она умирает от тишины.

Хочет звуков.

Но чтобы он тут же ушел.

Включил бы и ушел.

Без вопросов.

Надо набраться сил. И позвать.

Или стукнуть.

Лиля приподнимает руку.

И роняет ее.

Надо позвать.

Она пробует голос.

Шипение, страшное для самой себя.

Тихо откашливается. Появляется звук.

Она, обессиленная, готовится.

Несколько глубоких вздохов.

И – почти весело:

– Коля!

Он тут же входит – будто стоял за дверью и ждал.

Лицо радостное. Доволен ее веселым голосом.

Она пытается улыбнуться. Губы дрожат в усилии.

Он приподнимает руку: не надо, я понял – ты хочешь улыбнуться, не утомляй себя. Спрашивает:

– Что?

Она глазами показывает на телевизор.

– Сейчас!

Он бодро идет к тумбочке возле ее постели, берет пульт, включает телевизор.

Смотрит на нее и переключает каналы.

Она отрицательно качает головой.

Вот что-то познавательное. О Древнем Египте. Можно оставить.

Она кивает.

Он смотрит: что-то еще?

Нет, не надо, иди.

Он уходит, положив пульт ей под руку.

На экране пирамиды, гробница, фрески, мумия.

Полный компетентного интереса к предмету описания, голос за кадром вещает:

– О фараонах Тутанхамоне и его сыне Эхнатоне известно очень мало. Эхнатона на самом деле звали Аменхотеп. Аменхотеп Четвертый, представитель восемнадцатой династии. Он взял себе другое имя и ввел в Египте монотеизм, поклонение только одному богу – Солнцу. Но его наследники решили, что это привело к упадку государства, они не могли также принять миролюбивую политику, ведь Египет всегда был принципиально враждебен по отношению к соседям. Вы видите эти сколы. Пустые места в веренице изображений правителей. Сами имена Тутанхамона, его матери и отца были стерты с надписей и рисунков по всей стране и вычеркнуты из истории Египта.

…Вот тоже проблема. Были они, не были, какая им теперь разница? Какая разница другим?

Их давно нет. И Древнего Египта давно нет.

Зачем она это смотрит и слушает?

Ну, не знала, вернее, не помнила, что были такой Эхнатон и Тутанхамон. Теперь знает – и что? Что изменилось? Она стала от этого умнее? И – главное – она стала от этого здоровее?

Нет.

Бессмысленное накапливание знаний. Всю жизнь.

Жадность – во всем.

Жадность – хочу лучший автомобиль, лучший дом, лучшего мужчину. Хочу, чтобы у меня было лучшее тело. Без конца – упражнения, солярий, мази, втирания, притирания, обтирания.

Белье. Духи. Самое лучшее.

Я этого достойна.

Эхнатон, опять про Эхнатона.

Уйдешь ли ты со знанием об Эхнатоне или без знания об Эхнатоне, что изменится?

Опять гробницы, склепы.

Голос:

– Абсолютная и полная вера в то, что их ждет загробное перевоплощение, помогала древним египтянам легко, почти радостно принимать смерть.

Не верится.

Хотя – возможно.

А как быть, если не ждешь загробного перевоплощения? Если вообще ничего не ждешь?

Нет, это неправда. Ожидание – последнее, что остается у человека. Уже, кажется, ни мыслей, ни желаний, ничего. Но – ждешь. Через час Коля даст таблетки. Занятие: смотреть на часы и ждать, когда он принесет таблетки. Покорно их принять и откинуться на подушку с сознанием выполненного долга. В семь часов ужин. Потом перестилание постели. Много событий еще предстоит вечером. Вот и ждешь.

Звук голоса бьет в виски. Нет, он ударяет по всему телу, все тело стало чуткой мембраной, отзывающейся на звуки. Неприятно. Через секунду – мучительно. А еще через секунду так невыносимо, что готова закричать. Она хочет выключить, двигает рукой, пульт падает.

Неужели он не слышит?

Все тело кажется воспаленным, а голос грубо царапает это воспаленное.

Неужели не услышал? Или ждет, чтобы позвала? Чтобы почувствовать – он всегда нужен, она не может без него ни минуты.

Или это такая месть? За то, что когда-то не был нужен совсем?

Нельзя злиться. Стоит только начать…

Уже начала…

Он ведет себя невероятно.

Это не любовь.

Так не любят.

Это противоестественно.

Она бы, наверное, не смогла.

Здоровый мужчина.

Даже привлекательный, с возрастом стал лучше.

Есть же другие женщины.

А он круглые сутки возле нее. Больной и страшной. Капризной.

Дочь появляется и тут же сбегает, много своих дел. Взрослая уже. А он всегда тут.

Безропотно.

Иногда прикрикнет, но как бы шутя.

От этого как бы с ума сойдешь.

В том и дело – он ведет себя с ней как с сумасшедшей.

Не просто больной, а сумасшедшей.

Мог бы устроить себе нормальную жизнь.

И она бы жила нормально. То есть нормально умерла бы.

Он мучает ее.

Вселяет бодрость.

Выть хочется от того, как он вселяет бодрость.

Наверно, ему кажется, что вот теперь она в его власти.

У них общая жизнь.

Нет.

Не общая.

Потому что нет общей боли.

Мир людей делится не на мужчин и женщин, не на черных, белых и смуглых, не на немцев, китайцев и финнов, не на высоких и стройных, маленьких и толстых, не на красивых и так себе, не на богатых и бедных. Мир делится только на две категории: здоровых и больных. И здоровым дано всё, а больным – ничего.

Речь не о временных больных, у которых заболело и прошло, а больные окончательно и бесповоротно. Навсегда. Насовсем. Безнадежно.

Да. Это так. Вот здоровые – и вот больные. И они никогда не поймут друг друга.

Никогда.

Потому что при всем желании нельзя почувствовать чужую боль, как свою, чужое отчаяние, как свое.

Правда, здоровые могут перейти в другую категорию и стать больными, но больные в первую не перейдут уже никогда.

Лиля думала об этом десятки раз, она неспособна думать новыми мыслями, вот и перемысливает прежние. Так же она неспособна читать (когда вообще может читать) новые книги. Только перечитывать. Потому что от всего нового чувствуешь почти физическую боль. Узнавание вообще болезненный процесс. Люди не любят узнавать. Это больно. Большинство людей, узнав какие-то основные вещи еще в детстве, больше ничего не желают знать. И правильно. Не желают боли.

Но и больные – не единый мир. Каждый – отдельно.

В этой отдельности тоже ужас.

Люди – не сообщающиеся сосуды.

Лиля вспоминает, как лежала в больнице и в палате появилась молодая женщина. Она никогда ничем не болела. Она не верила, что с ней что-то серьезное. Она яростно и нетерпеливо маялась – ожидая, что вот-вот должно все пройти. Жалела себя. Вспоминала своих мужчин, шумные вечера, наряды, шампанское, автомобили, вспоминала, как ухаживала за собой, упорными упражнениями довела тело свое, любимое, до совершенства, как способна была получить оргазм от одного созерцания самой себя в зеркале, обнаженной (рассказывала: представляю, что меня видит мужчина и меня страшно хочет, потому что нельзя меня, такую, не хотеть, всё, сразу кончаю). Она готова была потратить любые деньги, названивала своим мужчинам, требовала добыть самые новые и дорогие лекарства, соглашалась на пересадку стволовых клеток… И бесконечно рассказывала о своих приключениях, суть которых сводилась к умению доставить себе удовольствие самыми изощренными способами, а цель – быть всегда лучше всех, сексуальней всех, обворожительней всех. Эта женщина не принимала окружающих как своих, относилась к ним брезгливо, твердила, что она тут временно.

Ее действительно выписали – умирать.

Лиля жила иначе. Без ярких внешних событий, целыми днями и неделями могла быть одна. Муж был докукой. Когда по собственной дурацкой вине попал в переплет и угодил в тюрьму, Лиля испытала облегчение. Врать себе не желала: да, облегчение.

Потом встретился отец Даши. Первая и последняя в жизни любовь. Или что-то вроде того. Поняла, как это мучительно, стыдно, неспокойно, нервно. Он оставил в ней Дашу и исчез. Она была ему за это благодарна. За исчезновение.

…Почему Коля сам не догадается зайти?

Почему унижает ее?

Ладно, она нажмет на кнопку.

Лиля нажимает.

Ужасный звук звонка.

Он тут же вбегает, встревоженный.

Лиля показывает глазами на телевизор в сторону упавшего пульта.

Коля торопливо поднимает, выключает.

– Я уже час прошу воды, – выговаривает Лиля сквозь сжатые зубы.

– Извини, не слышал… Я там… Сейчас.

Бежит, приносит воду. На столике есть, но он всегда приносит свежую.

Подносит.

Лиле не хочется пить.

Но он уже приподнимает ей голову.

Это просто насилие.

Подставляет стакан.

Лиля чуть резче, чем надо, двигает головой вперед, зубы лязгают о край стакана.

Он испуганно отдергивает.

Подносит осторожно. Наклоняет.

Но Лиля все равно проливает воду.

– Хватит! Ничего не умеешь! – со злостью шепчет она.

Да, несправедливо. Пусть он разозлится на нее. Пусть возненавидит. Пусть уйдет. Навсегда, совсем.

А потом уйдет и дочь – не выдержит.

И она останется одна.

И умрет.

Ей просто не дают умереть.

Это пытка.

Дайте умереть, я согласна.

В реанимации тоже откачивают людей. Зачем? Это против Бога. Бог назначил умереть, не надо вмешиваться.

Бог.

Надо подумать о Нем и успокоиться.

Это единственное спасительное.

Коля выходит.

Лиля задремывает.

Слышит голоса.

Морщится: зачем? Было почти хорошо – и кто-то пришел. И поневоле прислушиваешься. Не хочешь, а прислушиваешься.

Голоса стали глуше: наверное, Коля закрыл кухонную дверь.

Через некоторое время он тихонько стучит и заглядывает. Тоже вот ведь какая умная деликатность! Зачем стучать? Разве она может крикнуть: «Нет, я не одета!»? Не может. Ее можно застать за каким-то интимным движением (мало ли как ведет себя человек наедине!)? Нет, нельзя: все то же неподвижное тело. Но входить без стука – это как в морг, где некому ответить. Или, скажем мягче, в больничную палату. Врачи ведь не стучат. Они не понимают, что одним этим выводят больных за границу нормальной жизни. Вы не люди, вы тела, которые надо лечить, чтобы как можно быстрее избавиться – или выписать, или в тот же морг. А Коля понимает, но от этого почему-то не легче.

Коля говорит:

– Приехали.

– Кто?

– Валера и Илья.

Ах да. Вчера сказал, спросил, не против ли она. Она сказала: конечно, нет. Зачем сказала? Зачем теперь еще эта мука?

Лиля улыбается:

– Хорошо.

– Они зайдут на минутку?

Боже мой. Странные люди. Думают, что больным приятно видеть здоровых. Только потому, что были когда-то знакомы.

Но надо выдержать.

Неизвестно зачем, но надо.

Лиля опускает ресницы в знак согласия.

Входят незнакомые мужчины.

Из того, здорового мира. Где ходят, смеются, едят, тратят время на глупости. Живут. Они пахнут улицей – воздухом улицы, ее деревьями и домами, салоном машины, одеколоном… А она пахнет только сама собой и больше ничем. И устала от этого запаха.

– Лилечка, привет!

– Лиля, здравствуй!

Они говорят ей как здоровой, как нормальной.

– Привет, – отвечает она почти громко.

– Прекрасно выглядишь! – кто-то из них.

Лиля видит по глазам сказавшего, что он, говоря эту глупость, понимает, что говорит глупость. Но ничего другого не может придумать. А еще в глазах видна растерянность.

Да, она изменилась.

Ей было бы гораздо легче, если бы они сказали: Лиля, ты выглядишь ужасно, ты сама смерть, ты умираешь, а нам страшно и противно на тебя смотреть, мы сейчас уйдем и больше не придем никогда.

А она бы сказала: подождите минуту, я только поплачу и пожалуюсь, как мне больно и плохо.

И она бы плакала и жаловалась.

Они бы страдали. Им тоже стало бы на минуту плохо.

Но ведь это правильно, это справедливо.

Парадокс: на самом деле не здоровые утешают больных, а больные здоровых. Больные изо всех сил стараются не испортить здоровым настроения.

Старательная забота о том, чтобы не испортить чужого настроения, это ее удивляло и в прежней жизни. Люди так боятся огорчить друг друга по мелочам – и так легко при этом коверкают друг другу жизнь. Даже палач, перед тем как отрубить человеку голову, хочет, чтобы казнимый улыбался и не держал на него зла…

– Да уж, выгляжу… – шепчет Лиля. – Подыхаю, а так все нормально.

В такой форме говорить о смерти можно. Это их юмор. Юмор здоровых людей.

– Еще простудишься на наших похоронах, – обнадежил один из них.

Теперь она его смутно вспомнила. Был в нее влюблен. Да и второй тоже. Все были в нее влюблены. Сейчас, наверное, стоят и радуются, что не добились ее любви, не женились на ней – вот бы была морока!

Они стоят и не знают, что еще сказать.

Посторонние люди, неизвестно зачем тут оказавшиеся.

Лиля помогает им:

– Как вы, ребята?

– Да ничего, все нормально, – говорит Валера (или – Илья? Нет, Валера).

Он говорит с некоторой пренебрежительностью по отношению к этой нормальности: дескать, на самом деле все очень скучно и заурядно, не намного лучше, чем у тебя.

– Вы извините… Плохая я собеседница… – говорит Лиля.

– Ничего, еще поговорим! – утешает второй, Илья.

– Конечно, – отвечает Лиля – будто она только сегодня не в форме, а завтра станет такой разговорщицей, что другим не даст и слова вставить.

– Ну… – Валера запнулся. Хотел, наверное, сказать: «Выздоравливай», но осекся, понял, что прозвучит неуместно. И нашел хорошее слово:

– Ну, отдыхай.

Лиля чуть приподнимает руку и шевелит пальцами:

– Пока.

Валера и Илья поворачиваются и выходят с чувством выполненного долга. На душе у них печально и умиротворенно.

Здоровые навестили больного.

Здоровым стало лучше, больному хуже.

Дичь какая-то.

– Постойте! – говорит Лиля.

Они оборачиваются.

– Вы кто? – спрашивает Лиля.

Они растеряны. Все их усилия пропали даром. Они навещали и утешали ее как друзья юности, а получается, она даже не поняла, с кем говорит.

Коля с мягкой укоризной говорит:

– Лиля, не капризничай. Это Валера Сторожев, а это Илья Немчинов, и ты их, конечно, узнала.

– Нет. Вы зачем пришли? Вам что тут нужно? Мочу нюхать? На эти вот мощи посмотреть? Зачем?

У Лили даже прибавилось сил, она чувствовала себя почти хорошо.

– Неужели трудно понять, – продолжает она звонким голосом, – что я вас ненавижу? Вы пришли оттуда, где мне было хорошо. Думаете, мне приятно об этом вспоминать? Зачем это всё вообще? Зачем эта комедия? Всё, уходите, уходите, только молча! И ты молчи! – закричала она на Колю, хотя тот и не собирался ничего говорить.

Коля и гости молча выходят.

Теперь им тоже будет хотя бы немного плохо.

Пусть.

Это полезно.

10. ЛИ. Наступление

__________

__________

__________

____ ____

__________

__________

Уйдите в себя и как следует обдумайте свое положение.

Немчинов и Сторожев собирались уже уйти, но Иванчук задержал их: сейчас приедет Даша, дочь Лили, она похожа на нее так, как не бывает, сами убедитесь. Звонила с дороги, будет буквально через пять минут. Вылитая Лиля в молодости, вот увидите.

Конечно, это заинтриговало, друзья остались.

Даша ехала в это время со своим другом Володей Марфиным на его колымаге, «опеле аскона» пятнадцатилетней давности, с пробегом в три земных экватора. Эту развалину он купил год назад с целью докатать до полного уничтожения, заработать за это время денег и купить новую (то есть тоже старую, но не настолько), и вот она уже убита вдрызг, живет каким-то чудом после смерти, а заменить на другую не получается. Деньги кое-какие есть, но у Володи созрел бизнес-план, который он в данный момент излагает Даше – впрочем, не в первый уже раз.

– Это выгодней, – говорит он. – Снимаем закуток в торговом центре возле городского загса, даем рекламу, лепим везде стикеры, я оформляю себя как ИП[3], чтобы все законно. Будем платить шесть процентов, зато все официально и солидно. По тому что несерьезно уже за клиентами гоняться, пусть они за нами гоняются. В смысле – приходят в офис. Фирма с офисом – это уже кое-что, а то мы бегаем, как самопальщики. Другое отношение, понимаешь?

Володя прав и говорит дельные вещи с видом разумного будущего мужа и отца семейства, и это немного смешно, потому что на самом деле человек он разбросанный и непрактичный, иногда нелепо простодушный – будто еще подросток, хотя ему уже двадцать три.

Они познакомились в загсе: Володя снимал свою группу брачующихся, а Даша свою. Фотограф фотографа, независимо от пола и возраста, начинает осматривать не с лица и фигуры, а с камеры. Володя орудовал «кэноном» с широкоугольным объективом, это Дашу удивило: таким объективом не свадьбу снимать, а Великую Китайскую стену, причем целиком, от края до края. Даша решила, что юноша не профессионал, взял дорогую камеру у кого-то напрокат, пытаясь освоить новое ремесло. И вел себя слишком суетливо, бегал вокруг жениха с невестой, сгонял в кучку родню, прихватывая людей и от чужой свадьбы, а потом разводил, ставил парами, группами, так и сяк, при этом пытался развеселить снимающихся однообразными восклицаниями: «Улыбаемся! Все счастливы! Улыбаемся! Все довольны!»

Потом выяснилось, что объектив у него был свой, но бэушный, главное достоинство которого состояло в том, что Володя купил его страшно дешево, чуть ли не за десять тысяч рублей при цене нового около пятидесяти. Это вообще было его увлечение и даже, как он считал, талант: находить в Интернете подержанные, но оптимальные по соотношению «цена – качество» вещи. Дешевле найти такой объектив по такой цене, полагал Володя, невозможно – по крайней мере в Сарынске. А пятнадцатилетних «опелей» за полторы тысячи долларов не существует вообще нигде, редчайшая удача! И квартирку, отделившись от родителей, Володя отыскал и снял за неправдоподобно ничтожные деньги. И прекрасный эппловский ноутбук купил с рук всего за пятьсот долларов при первоначальной стоимости около трех тысяч. Правда, потом выяснялось, что объектив имел скрытые повреждения, делающие его практически непригодным для качественной съемки, что «опель» собирались отволочь на свалку, приплатив тем, кто это сделает, и просто наудачу вывесили объявление о продаже, что ноутбук умирает точно в те моменты, когда он нетерпеливо нужен, и не помогают ни переустановка системы, ни ремонт железа. Квартирка же, хозяин которой, поселяя Володя в одну комнату из трех, уверял, что молодой человек фактически снимает трехкомнатные апартаменты, через неделю оказалась набитой двумя многодетными таджикскими семьями. Володя не унывал, продолжал находить и покупать уникальные вещи по уникальным ценам, а насчет таджикских семейств говорил, что ему даже повезло, у него под рукой прекрасный этнографический материал для съемок. Сделать серию под названием «Вдали от Родины», получить премию конкурса World Press Photo – и больше никаких свадеб, работать только ради чистого искусства!

Это была замечательная его черта – находить во всем хорошее, Даша ценила ее, хотя иногда, увы, раздражалась, понимая при этом, что раздражается несправедливо.

– Заодно можно фотопечать в этом же помещении устроить, посадить девушку за компьютер и принтер или сами будем по совместительству, – продолжает Володя. – Очень востребованное дело.

И опять он прав.

Он прав, он неглуп.

И красивый парень к тому же, мысленно добавляет Даша, нарочно, пусть даже и не вслух, употребляя слово «парень», которое он терпеть не может. Высокий, темные волосы и при этом синие глаза; ему не раз предлагали сняться для обложек местных журналов, для рекламы, он отказывался, считая, что в этом есть нечто гейское. Володя же хочет быть стопроцентным мужчиной, без примесей – может, потому, что был с детства заласканный сынок пожилых родителей. Больше всего ему идет, когда он, с шарфом на горле, лежит в постели, чихает, сипит и кашляет, хлюпая носом, – такой сразу естественный, детский, настоящий…

Они оба – свадебные фотографы, но Володя снимает свадьбы нехотя, а Даша старается и в этом деле проявить себя. Составляет для жениха и невесты толстые альбомы в жанре love story, то есть с реконструированными (или придуманными) историями знакомства жениха и невесты. Вот они сидят в ресторане при свечах, вот первый робкий поцелуй на лавочке в парке, в квартирном интерьере, в «мерседесе» (часто взятом напрокат), вот невеста выбирает платье, вот умиленные родители плюс несколько симпатичных пейзажей города, виньетки, надписи, все обработано, естественно, фотошопом почти до приторности, но не так, чтобы стошнило.

Володя же во время свадебных съемок вечно отвлекается, ухватывает объективом какие-то понравившиеся ему деревья, фасады, случайных людей, а жениха с невестой пытается поставить в оригинальные позиции, не понимая, что тем требуется только одно: чтобы как у всех.

Даша начала подрабатывать с четырнадцати лет – везде, где брали, и курьершей была, и уборщицей в кафе. И потому, что надо было помогать больной матери, да и себя содержать тоже, хотя уже появился Коля и очень облегчил жизнь, и потому, что Даша чувствовала себя слишком взрослой для одного только хождения в школу и учения уроков. Одноклассники казались ей намного младше, а учителя глупее, чем она сама. Лиля, слушая ее насмешливые рассказы о школе, говорила:

– Может, тебе так кажется?

– Если бы! – смеялась Даша. – Но я же не виновата, что такая умная. Или они такие дураки. У тебя, Лилечка, тоже в школе были одни дураки?

(Даша с незапамятных времен называла мать по имени, это сделалось настолько прочной привычкой, что мамой назвать было как-то даже странно.)

– Не все, – ответила Лиля. – Но много.

А первый фотоаппарат, цифровая «мыльница», был подарен Колей на шестнадцатилетие, Даша сначала баловалась, потом увлеклась всерьез, потом захотелось предложить фотографии в сарынские газеты и журналы – и брали всё охотней, хотя и задешево, потом освоила всё необходимое, связанное с компьютером, поместила объявление, начала работать по свадьбам и прочим торжествам, оформлять буклеты, корпоративные альбомы, сотрудничала с полиграфической фирмой «Радуга-С» и была уже одним из самых крепких профессионалов в Сарынске.

– Тебе как все это? – спрашивает Володя.

– Можно попробовать.

– Можно – или попробуем? Нужны вложения. То есть я свои деньги вложу, но я хочу, чтобы ты была в доле. Не думай, это не благотворительность, – спохватывается Володя. – Я тебя отработать заставлю!

И смеется.

Что ему сказать? Правду – как Даша любит и привыкла? Но начинает, видимо, понемногу отвыкать. Жизнь заставляет. И еще она поняла – слабых правда не делает сильными, глупых – умными, подлецов – ангелами. Правда чаще только вредит, особенно тому, кто ее высказывает. Это в школе было весело сказать учительнице:

– Я, Евгения Сергеевна, сегодня не готова.

– За мамой ухаживала? – понимающе кивает Евгения Сергеевна.

– Нет.

– Работала?

– Нет. Просто не хотелось учить, вот и не выучила. Лень. Вам бывает иногда лень?

– Понимаю, девочка, ты устаешь.

– Да не устаю я. И отвечать вам скучно, Евгения Сергеевна, вы все равно не слушаете. Что-то там пишете все время. И историю свою не любите. Да и не знаете ничего, кроме учебника.

Класс радуется, Евгения Сергеевна пунцовеет и начинает наконец, как нормальная, брызгать слюной и орать, а не изображать из себя задушевную тетеньку, которую будто бы волнует что-то, кроме собственного покоя.

А правда в том, что Даша опасается дальнейшего сближения с Володей. Совместное дело – значит, всегда будут рядом, всегда близко. Даша и без того говорит о Володе иногда, как о муже. Это избавляет от ненужных проблем с теми клиентами, которые начинают предлагать встретиться вечером, поговорить неофициально.

– Извините, вечером я с мужем в кино иду.

И всё, вопрос закрыт.

Нет, надо птичке вытащить коготок, а то вся увязнешь. Достаточно и того, что Даша регулярно навещает Володю в его таджикской квартире, а иногда и остается ночевать, несмотря на круглосуточный гомон за стенами.

Володя хороший, добрый, славный, но Даша не смертельно влюблена и к тому же она в свои девятнадцать с половиной лет старше, чем он. Кстати, по необходимости Даша умеет так и выглядеть – и на двадцать пять лет, и даже на тридцать. Запутать людей нетрудно, особенно мужчин, которые совсем уже растерялись в окружении искусственно омоложенных женщин и не могут угадать возраст с точностью до десятка лет.

Может, сейчас ему все и сказать? Воспользоваться ситуацией: нет, Володя, не будем этого делать. А то выйду за кого-нибудь замуж – потеряешь сотрудницу.

Он растеряется. Возможно, остановит машину. Будет спрашивать, что произошло. Что ему ответить? Что именно ничего не произошло – еще до того, как ему казалось, будто что-то произошло? Она была честной, слов любви не говорила, клятв не давала. Он целовал, она отзывалась – почему нет, если юноша нравится? Да, Володя о любви говорил, то есть так и говорил: «Люблю», но ни разу не услышал в ответ: «Я тоже». Слышал: «И я тебя обожаю, хороший мой». Или – шутливое: «За что?» Вариантов уклончивых ответов много. Но мужчины, пока им прямо не скажешь: «Нет», не желают ничего понимать. Да и женщины тоже. Это бесит: никто ничего не хочет понимать. Именно не хочет, на самом деле хитрых и хитреньких много, если не понимают, то догадываются, но не подают вида. Даже себе не признаются.

Даше иногда кажется, что она не очень любит людей. Особенно когда говорят, действуют. Но снимать ей нравится именно портреты. Портреты молчащих людей, глядящих куда-то далеко. Ловить моменты, когда человек ни о чем не думает, застигнут мудростью безмыслия, прострации, забвения своих дурацких дел. Тогда он становится сам собой. Выглядит иногда глуповатее, но человечнее. Еще Дашу выручает то, что, когда неприязнь к людям, их глупости, суетливой хитрости, жадности и нечистоплотности подступает к горлу тошнотой, тоской, нежеланием что-либо для них делать, она вспоминает о Лиле. Она вспоминает и думает, что многие из этих людей – больны. Они страдают. Они все умрут. Они не виноваты. Может показаться, что они прыгают и веселятся, но это прыжки карасей на сковородке – предсмертные. Их жаль.

Лиля говорила, что ей подобные мысли испортили жизнь: куда ни глянь – тупость, лицемерие, а главное, бесконечная игра всех в кого-то. Даже милиционер, стоящий на посту, играет милиционера, стоящего на посту, хотя каста милиционеров наиболее естественна в своей профессиональной однозначности. Постоянная необходимость делать не то, что тебе хочется, а то, что надо. Лиля стремилась этого избежать, жить, никуда не торопясь, как хочется. В каком-то смысле болезнь есть реализация ее желания: она дала возможность не делать ничего лишнего и ненужного. Вообще ничего не делать. Но тут-то и пришло понимание, признается Лиля, насколько необходимым бывает это лишнее и ненужное…

Даша, быть может, тоже наследственно отравлена чрезмерной проницательностью, тонкокожестью или, говоря фотографически, светочувствительностью. Володя лучше ее, проще, но из-за этого и могут возникнуть проблемы.

Надо, надо все сказать Володе. Именно сейчас.

– Короче, завариваем кашу? – спрашивает он.

Даша после паузы, медленно и многозначительно говорит:

– Володя…

– Я знаю.

– Что?

– Поворот здесь. Я помню.

– Да, здесь… Надо же, с двадцатого раза запомнил.

– Я сразу запомнил. Просто…

– Ничего не сразу. Для фотографа, Володя, у тебя потрясающе плохая зрительная память.

– Сто пудов – неправда! Нарочно дразнишь? Если у кого как раз память, то у меня! А ты горизонт заваливаешь вечно. Вообще расстояния не чувствуешь. Вон – заправка. Сколько до нее? На глаз?

– Метров пятьсот.

– Триста, не больше. Проверим?

Даша рассмеялась и согласилась.

Володя сбавил скорость, достал свой широкоугольник, где был встроенный дальномер, навел на резкость, показал цифру – 340.

– Вот так вот! Всего сорок метров ошибка! А ты говоришь – пятьсот! Проспорила, Дашечкин! За это – поворачиваем назад и едем ко мне!

– Нет, Володя, не сегодня. Там гости у нас, ждут меня.

Володя свернул к Водокачке.

Какой он замечательный, думала Даша. Он любит меня. Все его разговоры про бизнес – ерунда, мало ли он что придумывал, включая оборудование подвала жилого дома под биллиардный зал. Он хороший, нам хорошо, мне с ним тепло, он радуется мне и всегда ждет меня, куда торопиться, зачем обрывать именно сейчас? Пусть все само истлеет и сойдет на нет, решила она, зная, что обманывает себя и, как ни странно, почти этому радуясь: значит – научилась. Значит, может жить как люди. Потому что иначе слишком трудно и слишком больно.

11. ТАЙ. Расцвет

____ ____

____ ____

____ ____

__________

__________

__________

Подумайте о друзьях.

Пока ждали Дашу, Коля угощал чаем и рассказывал. Жизнь непростая, сами видите. Всё уходит на лекарства – самые необходимые. Ремонт надо бы сделать, на кухне сидеть уже стыдно, обои вон клочками висят, а свободных для ремонта средств нет. Если бы не деньги за сдаваемую квартиру и особенно если бы не заработки Даши… Но только на житье хватает, только на житье.

Сторожев спохватился, полез в карман за бумажником.

– Не прими как что-то… А просто – хочу помочь. Не взаймы, а так. Не обидишься?

Валера вытащил всю наличность, какая у него была, не считая. Впрочем, у него никогда не бывало с собой меньше пяти-семи тысяч. На всякий случай. Но и больше тоже не носил.

– С чего обижаться? – Коля легко принял деньги. – И мне хорошо, и тебе хорошо – доброе дело сделал. Добрые дела делать приятно. Так что еще неизвестно, кто кого осчастливил, ты меня или я тебя.

Сторожев глянул на него внимательней, чем до этого. Коля всегда был умник, уверенный в своем блистательном будущем. И вдруг стал – так сначала увиделось Валере, когда он попал в этот нищий дом, – человеком смирившимся, довольным тем, что послал нынешний день. Для Валеры такие превращения не в новость. Вот был у них в институте Семен Торбин, краса курса, рано ударившийся в науку, уехавший в Москву к известнейшему ученому и ставший его любимым учеником. И следы Торбина потерялись. А однажды, лет десять назад или около того, Сторожев попал в район Хлебучева оврага, место гнилое, с одноэтажными развалюхами, где ютились деклассированные элементы, и нашел там Семена. Семен был тяжело, смертельно пьян, посинел, язык изо рта вываливался, слюна текла, его сожительница металась в истерике, просила спасти. Валера сделал что мог, сидел с ним всю ночь, утром очнувшийся Семен грустно рассказал свою историю: стремительная карьера в переломные времена оборвалась, работа перестала достойно кормить, а под боком как раз в это время была девушка-модель из первых красавиц Москвы (так он рассказывал), Торбин начал ради нее крутиться, добывать деньги непрофильными занятиями и в результате, обобранный до нитки, вернулся на родину, где вынужден был в счет погашения долга продать родительскую квартиру, – и вот живет с этой стервой (стерва сидела тут же, с пьяным интересом слушая), но, если взглянуть экзистенциально, всем доволен.

– Доволен-то доволен, но будешь так пить – сдохнешь! – Сторожев помял его живот, поддел пальцами подреберье, постучал грудь, послушал. – Печень уже с арбуз, легкие дырявые, сердце шумит.

– А и хрен с ним, – ответил Семен.

И через пару лет умер, о чем Валера узнал уже позже, да и умер-то неизвестно как – не вернулся домой, не нашли в моргах, исчез, растворился где-то в шинках и притонах Сарынска, не исключено, что сброшен был в Волгу или спущен в канализационный люк…

А Коля Иванчук – нет, он не смирился, он только роль смиренника играет, догадался Сторожев. Держится с достоинством бедного, но честного человека. А какие там его черти раздирают, неизвестно. По глазам видно – есть что-то, а что – непонятно.

Илья тоже вытащил свой тощий кошель. У него, как и у Сторожева, всегда имелась фиксированная сумма на всякий случай – двести рублей. Вот он их и отдал. (А густые авансовые деньги вручил жене, не взяв из них ни копейки – словно рук не желал марать.)

– Не последние отдаешь? – спросил Коля.

– Нет. Я нормально зарабатываю. Не как этот, но все-таки.

– Сразу – этот! – рассмеялся Сторожев.

– Я уважительно, – буркнул Немчинов.

– Конечно, ты бескорыстный у нас. От миллиона чуть не отказался, представляешь? – сказал Сторожев Коле.

– Это как?

Немчинов сам рассказал Коле – с юмором, с иронией, о том, какой странный заказ получил он от братьев Костяковых.

Коля слушал внимательно, с легкой приятельской усмешкой.

Илья эту усмешку вспомнил – и вспомнил также, что никогда ее не любил. Вроде бы слушает тебя человек, а сам что-то о тебе в это время думает, именно о тебе, а не о твоем рассказе. Будто видит в тебе то, чего не видят другие.

И охота рассказывать у него пропала, он все скомкал, Сторожеву пришлось уточнять и дополнять, он ведь был свидетель и даже в некотором роде участник.

– Дело хорошее, – сказал Коля. – Хотят люди себе славы, пусть получат. Время потом все равно по местам расставит.

Илья посмотрел на него недоверчиво.

Но у Коли вид был ясный и простой, взгляд – без подтекста.

Какой он стал приятный, подумал Илья. Раньше каждое слово с поддевкой, с подколом, трудно было с ним говорить. А теперь – душа-человек, без всяких загогулин.

Нет, какое-то все-таки тут двойное дно, подумал Валера. Слишком уж сложносочиненный был человек, с чего бы ему так перемениться? Ухаживание за больной Лилей облагородило? Или в Бога уверовал? Валере приходилось общаться с новообращенными, которые усиленно демонстрировали свою воцерковленность, смирение, благочиние, искали, кому бы подставить щеку, чтобы с восторгом подставить и вторую. Но – по мелочам. А вот если их заденут за живое, за настоящее, они так звезданут в ответ, что и у тебя все заповеди вылетят. Туман наводит Коля, что-то тут не так.

Во дворе послышался звук подъехавшей машины, хлопнула дверца.

Машина уехала.

Вошла Даша.

И Сторожев, и Немчинов не смогли сдержать удивления и уставились на нее. Не точная копия, а сама Лиля стояла перед ними. Те же зелено-синие глаза, те же пепельно-русые волосы, тот же удлиненный овал лица.

– Говорил я вам! – Коля любовался эффектом. – Вот, Дашунчик, это школьные друзья твоей мамы и мои – Илья Немчинов и Валера Сторожев. Как вас по отчеству, ребята, ей богу, забыл?

– Обойдемся, – сказал Сторожев, подавая Даше руку.

Она пожала теплыми и мягкими, будто без костей, пальцами. Немчинов тоже полез было с рукой, но вдруг почувствовал, что она влажная, вытер ее наскоро о штаны, протянул.

– Чай пьете? – спросила Даша Иванчука. – А покормить людей?

– Да я собирался, просто… Давно не виделись, заговорились.

На «ты» его зовет, подумал Сторожев и позавидовал этому. Впрочем, как еще? Он ведь фактически отчим. Свой человек.

Даша кивнула в сторону комнаты:

– Спит?

– Вроде бы.

– Как она?

– Нормально.

– Я зефир принесла, она зефира просила, – Даша положила на стол прозрачный пакет с волнистыми кругляшками.

– Сахара много, – с сомнением сказал Иванчук.

– Зато пектин. Для пищеварения полезно.

– Тоже верно.

Потом Даша что-то доставала из холодильника, не хлопая, а осторожно прикрывая, начала позвякивать сковородками и кастрюльками, переставляя их на плите – тоже тихо, аккуратно. Видимо, многолетняя привычка – не разбудить громким звуком, не потревожить. Эта комнатка, размышлял Сторожев, у них служит кухней, и столовой, да и спальней заодно – вон в углу, за цветастой занавеской, кровать. Кто спит? Даша или Иванчук? В зале, должно быть, еще одна кровать, Сторожев ее не заметил. Или какая-нибудь комнатка-боковушка, на которую он не обратил внимания. Тесно, убого…

Пока Даша хлопотала, они молчали и разглядывали ее. Это слишком чувствовалось всеми, поэтому Коля завел светскую беседу.

– Что, – спросил он Сторожева, – алкоголиков все больше становится? Он нарколог, – пояснил Коля для Даши.

– Примерно столько же, – ответил Сторожев, не отводя глаз от Даши. Она в это время нагнулась, и Сторожев увидел ее обнажившуюся талию. Иванчук наблюдал за этим взглядом, усмехаясь, Валера отвел глаза. В голове у него завертелось: а не вот ли она, эта причина, по которой Коля находится здесь? Интересно бы узнать, сколько лет было Даше, когда Иванчук женился на ее матери? И была Лиля тогда уже больна или еще нет?

– Алкоголиков? – переспросил он. – Старая гвардия по большей части. Молодых меньше.

– Не так много пьют?

– Больше курят. Траву я имею в виду. И колются.

– Даша, в самом деле? – спросил Коля, будто узнал что-то неслыханное, хотя ясно было, что это был всего лишь повод втянуть Дашу в беседу. (И заодно подпустить в голос отцовских интонаций, подумал Сторожев. Чтобы чего лишнего не подумали.)

Даша пожала плечами:

– Может быть. Среди моих знакомых все нормальные. Хотя у меня их не так много.

Как и у Лили, подумал Сторожев. Наверное, разборчивая девушка: ни с кем не сходится, никого не подпускает. Лиля была такой же. Но какая красивая, боже ты мой! До тоски. Лиля тоже была красавица, но они тогда были щенки, сосунки, не могли в полной мере оценить этого.

Даша разогрела суп, сварила макароны, пожарила котлеты из готового фарша. А они сидели на стульях по стенкам, наблюдая за ее действиями и переговариваясь пустыми словами.

Иванчук думал: вот она, моя радость, пусть они смотрят на нее и завидуют тому, что я живу рядом с этой красотой. Он гордился Дашей, как честолюбивые отцы гордятся детьми, хотя Даша и не была его дочерью.

Немчинов думал: а ведь на Яну, его дочь, тоже кто-то смотрит так, как он сейчас – невольно – смотрит на Дашу, отмечая все, что может отметить мужской взгляд. И ему было стыдно за себя и страшно за Яну: кто знает, какие взгляды облизывают ее, когда она не дома, а где-то там, в других местах? С кем она общается, как общается, ведь ее и обнимают, наверное, и, может быть, еще что-нибудь?

Сторожев думал: надо уезжать как можно скорее из этого дома и желательно никогда не возвращаться. Потому что появилось чувство зависти, а Сторожев не любил в себе этого чувства. Он любил быть довольным, как навсегда написал великий поэт, «самим собой, своим обедом и женой». Саркастично написал – и зря, на этом все и держится. Человек должен быть довольным – обывательски, мещански, уютно и тихо. Иначе и войны, и революции, и черт знает что. Валера завидовал не Коле – вряд ли все-таки тут инцест, Дашу с первого взгляда видно: порядочная, рассудительная девушка (хотя – кто знает, кто знает, кто знает…). Валера завидовал тем или тому, кого, возможно, любит Даша, с кем обнимается, с кем… Нет, ехать отсюда, ехать. А то начнутся мысли: почему другой, совсем этого недостойный, держит такую красоту в руках, а ты утешаешься со своей Наташей, вернее, не утешаешься, а так, подпитываешься чем бог послал.

– Ох, ёлки-палки, – сказал Сторожев, посмотрев на часы. – А ведь меня ждут. Извините, но я поеду.

– Здравствуйте, а я как добираться буду? – недовольно спросил Немчинов.

– Тут маршрутки, автобусы, – сказал Коля. – А могу и я подвезти, если машина заведется. Но честно говорю – не гарантирую. Она у меня через раз.

– Нет, поеду с Валерой. У меня и работа еще, завтра с утра статью в номер сдавать, – придумал Немчинов. – Так что я тоже.

– А я готовила, – огорчилась Даша с улыбкой.

– Ничего, я сам все съем, – сказал Иванчук. – Думаете, шучу? У меня феноменальная растяжимость желудка, хоть я и тощий. Сколько дадут, всё съесть могу.

Даша и Иванчук вышли во двор, провожая гостей. Сторожев и Немчинов сели в машину.

– Хороший у тебя трактор, – оценил Коля «лэнд-крузер» Сторожева.

– Не жалуюсь, – Валере было приятно, что похвалили его машину. Не упустил возможности глянуть на Дашу и по ее виду понял, что она красивыми машинами не интересуется. Либо привыкла к ним (кавалеры возят), либо она просто к этой стороне жизни равнодушна. Жаль.

Некоторое время Валера и Илья ехали молча.

Потом Илья промычал что-то, будто у него болели зубы.

– Что?

– Как похожа, с ума сойти, – выговорил Немчинов.

– Да. Коля наш весь сиял.

– Почему нет? Приятно, когда такая… Как это? Падчерица?

– При чем тут падчерица? – с досадой сказал Сторожев. – Помнишь, он хвастал, что всех нас обойдет? Когда мы за Лилей – ну…

Илья не помнил этого. То есть он помнил, что они все за Лилей – «ну». Но чтобы Коля отдельно хвастал своей возможной победой и одолением всех в конкурентной борьбе – нет, не припоминается. Впрочем, давно это было, поэтому Илья поверил Валере на слово.

– Да, обошел, – сказал он. – Дождался своего, женился на Лиле.

– Но женился-то, когда она уже была больной!

– Разве?

– Конечно! – убежденно сказал Сторожев, как будто уже точно знал это. На самом деле ему хотелось, чтобы было так.

– Ну и что? Значит, так сильно любил, что это не помешало.

– Вот чудак-то! – сказал Валера с досадой, почти со злостью. – Неужели ты ничего не понял?

– А что?

– А то! Ты смотри, что получается: девушка Лиля его в юности не полюбила. Потом он ее встретил и, может быть, победил, но она уже другая, это уже неинтересно! Зато есть точная копия! То есть – возможность повторить все заново, понимаешь? Мы хлопаем ушами и доживаем нашу жизнь, а Коля бьет клинья под нашу молодость. Он себе ее возвращает, эту молодость. Через Дашу. Блин горелый, это же уникальная возможность! А ей деваться некуда, без Коли им гроб, Даша это понимает. Кстати, Лиля умрет, а Даша останется. Доходит до тебя? Я даже думаю, у них на самом деле уже все произошло.

И тут что-то мокрое шлепнулось в щеку Сторожева. Он схватился пальцами, посмотрел на Илью. В школе, да, наверно, и потом, Немчинов не умел драться, он сам признавался, что испытывает физическое отвращение к этому виду пацанских забав. Единственное, что мог и умел, – плюнуть. И ладно бы в детском саду или в начальных классах, нет, Илья подрос, а другого оружия не признавал, только плевок. Он даже в завуча Диану Васильевну плюнул, которая примчалась в класс с истеричным криком по поводу стенгазеты, где Илья тиснул сатирический стишок, критикующий ее, завуча, привычку дергать за волосы всех, чью прическу она считала неподходящей для школы. Диана Васильевна вопила, Илья терпел – до тех пор, пока завуч не затронула его маму, довольно известную в городе смелую журналистку (Илья по ее стопам пошел), что-то такое сказав про яблочко и яблоню, тут Илья и плюнул.

Сторожев резко затормозил, остановился на обочине.

– В морду дать? – спросил он.

– Да пошел ты! – ответил Илья. – Езжай домой и прополощи свой поганый рот, скотина. Ты сам понимаешь, что говоришь?

И открыл дверцу, и начал вылезать.

– Я в виде версии! – закричал Сторожев. – Я в шутку! Что, не хватает ума сообразить, когда человек шутит? Придурок! Садись обратно!

– Маршрутку подожду.

– У тебя же денег нет!

– Ничего, кто-нибудь и так подвезет. Даром. Есть еще люди на свете, Валера, хотя тебе, наверно, неприятно осознавать этот факт.

– Только не надо мне нотации тут читать! Моралист, ё! Сам душу за миллион продал и кочевряжится!

– Ничего я еще не продал! Проваливай!

Валера не стал больше уговаривать, резко газанул, обдал Илью пылью из-под прокрутившихся и завизжавших от резкого старта колес и уехал.

Илья остался на окраине города один. Вокруг кусты, поодаль фонарь рядом с каким-то строением. Илья подошел: кирпичное неказистое здание с вывеской «Шиномонтаж». Двери закрыты. Мимо изредка проезжали машины, никто не рискнул взять одинокого мужчину. Потом показалась маршрутка. Илья поднял руку, она остановилась. Открыв переднюю дверцу, Илья сказал водителю очень вежливо:

– Довезите, пожалуйста, до города, только у меня денег нет.

– А я миллионер – даром вас возить? – спросил водитель с акцентом.

– Извините.

– Ладно, влезай. Ограбили, что ли?

– Нет. Сам отдал.

– Это как?

– Бывает.

– У меня никогда не бывает, чтобы сам отдал. Девушка, да?

– Вроде того, – Немчинов отвернулся и стал смотреть в темноту.

Валеру встретила Наташа – уютная, ласковая, домашняя. Встревоженная.

– Поздно ты. И не позвонил.

– Сама могла позвонить.

– Боюсь отвлечь от твоих дел.

– В самом деле. Вдруг я с женщиной, неудобно получится.

– Да, – улыбнулась Наташа.

– Что, даже не веришь, что такое может быть?

– Может. Каждый в своем праве.

– Не верю! – закричал Сторожев. – Сто раз от тебя это слышал, а не верю! Не бывает неревнивых женщин! Это я просто в последнее время успокоился, не гуляю, а на самом деле…

– Ты абсолютно свободен, – твердо и спокойно сказала Наташа. – Это нормальное право любого человека.

– Ты сама веришь в то, что говоришь?

– Да.

– Ну, тогда пока! Пора по бабам!

И Валера выскочил из квартиры.

Он ехал по вечернему городу – наугад. Но колеса сами привели на улицу Донскую, где выстроились размалеванные девушки, – Донская была известна лучшими уличными проститутками Сарынска. Они навели Сторожева на мысль позвонить старой (то есть весьма еще молодой) знакомой, девушке Виоле, с которой он нередко имел дело, когда был холостым.

Я и сейчас еще холостой! – мысленно воспротивился Валера.

Позвонил. Виола, в отличие от девушек на Донской, принимала дома, она была классом и ценой повыше. И оказалась свободна. Обрадовалась звонку Сторожева (еще бы – заработок!).

Он поехал к Виоле.

Едва вошел, принялся ее обнимать, мять, подхватил на руки, потащил в комнату.

– Ого, – удивилась Виола, – какой ты голодный! В чем дело? Жена не дает?

– Она не жена.

– Только у нас, Валерчик, тарифы повысились. Чтобы ты знал.

Сторожев вспомнил, что все деньги оставил у Иванчука для Лили.

– Тьфу, черт! У меня наличных нет.

Виола отодвинулась, стала собирать на затылке растрепанные волосы, стянула их резинкой и превратилась из принцессы в золушку (чтобы не казаться чересчур красивой, меньше раздражать отказом).

– Извини. Ты наши правила знаешь, исключений ни для кого нет.

– А кредитка не подойдет?

Виола рассмеялась:

– Ага. А мне кассу завести и чеки вам выбивать.

– Кстати, не помешало бы. Чтобы можно было пожаловаться в общество потребителей.

– Не сердись. У меня тут супермаркет под боком, круглосуточный. И там банкомат, он тоже круглосуточно работает, я сама пользовалась. Можно деньги снять.

– Потом, Виола. Ты что, не веришь мне? Потом, через полчаса, двойной тариф, ага?

– Да это пять минут на машине! Заодно вина купишь, я что-то так вина хочу! Красного, ладно?

Сторожев отправился в супермаркет. Купил вина – не слишком дорогого и не слишком дешевого, кое-каких продуктов – это не Виоле, а домой, оставит в машине. Подъехал к дому Виолы. И, не останавливаясь, резко повернул.

Дома, входя, вытянул руку с бутылкой вина:

– Мир?

Наташа, с влажными глазами и с улыбкой, за которую Сторожев простил ей все, сказала:

– Мир.

12. ПИ. Упадок

__________

__________

__________

____ ____

____ ____

____ ____

Вам многое неясно, волнуют проблемы общественной жизни.

Немчинов считал, что из него не получился настоящий писатель только по одной причине: не нашел своего стиля. Он умеет придумывать истории и персонажей, разбирается в людях, у него даже имеется вполне достойная большого писателя большая мысль: каждого человека – сделать хоть немного больше предначертанного. То есть, если представить, что судьба каждому дает некий минимальный план (Немчинов в это верил), каждый способен сработать сверх плана. Илья с молодости пытался к чему-нибудь приступить – к роману, повести или одолеть хотя бы рассказ. И неизменно застревал на первых же строчках, бесконечно переставляя и заменяя слова, напоминая самому себе подопытную обезьяну с пазлами, неспособную составить цельную картинку, бестолково прикладывающую разноцветные кусочки друг к другу. У него не возникало ощущения – только так и никак иначе. Получалось – можно так, а можно и так. А как лучше – непонятно. То есть при чтении чужих текстов он понимал, что хорошо, а что плохо, но при составлении собственных чутье куда-то девалось. Это не значит, что Илья совсем неспособен был писать. В газете, документально – дело нехитрое. И целую книгу о Постолыкине осилил. Но использовал при этом среднеарифметический, общеупотребительный язык. Написать: «Игнат Егорович Постолыкин родился 19 января 1833 года в семье крепостного крестьянина» – не так уж и трудно. А вот: «Пришла осень. Начались дожди» – проблема. То есть вроде уже написано. Но Немчинову это кажется сухо и пресно. Он пробует иначе:

1. Пришла осень. Задождило.

2. Наступила осень, пришла пора дождей.

3. Пришла дождливая осень.

4. Осень… Дожди…

5. В тот год осень была дождливой.

6. Дожди лили всю осень.

7. Осень, хмарь, грязь, дожди.

8. Принимая осенние дожди с привычной печалью и даже с осознанием свершения чего-то должного, пусть и неприятного, Игнат…

Кончались эти труды обычно фразой вроде: «Осенью Игнат отправился…» И дальше как по маслу.

После ссоры с Валерой Сторожевым Илья пожалел, что согласился написать книгу о Костяковых. Подумывал даже, не вернуть ли аванс, пока не поздно? Но жена Люся и дочь Яна так обрадовались этим деньгам, так зауважали Немчинова за добычливость, что он не нашел в себе сил повернуть назад. Да и потрачено уже сколько-то, и каким образом теперь это сколько-то восполнить? И как объяснить свой отказ?

Илья читал тот же текст, что до него переделывал Дубков, честно пытался начать.

Ничего не выходило.

Бросил писать, отправился в музей краеведения, потом в городской архив, где у него были знакомые, копался в доступных материалах. Нашел двадцать восемь Костяковых, отыскал и Данилу Егоровича, деда братьев. Матерью его была некая Алена Костякова из мещанского сословия, вместо отца прочерк. Откуда взялось при этом отчество Данилы – непонятно. Видимо, со слов матери. Сама Алена Костякова больше нигде не значилась, отчества ее не зафиксировали, непонятно, в какой линии каких Костяковых ее искать.

Потом Илья ворошил подшивки старых газет, находя информацию о братьях. Ничего особенного, вернее, ничего такого, о чем он сам не знал.

Через неделю после этой нудной работы Илья затосковал, заскучал и попробовал напиться – не получилось, после первой же рюмки взбунтовалась язва, его чуть не стошнило.

И вот он сидел ночью у открытого окна, за которым привычно шелестел тополь, говоря душе Немчинова о том, что много в мире таких тополей, много людей слышит их, находясь в состоянии раздумья, печали, радости, грусти, миллионы и миллиарды людей одновременно мыслят, и непонятно, почему этот мощный процесс не сносит ось вращения земли. А может, и сносит помаленьку. И каждый из этих людей велик для себя самого, каждый для себя и сага, и поэма, и эпос. «Гнев, богиня, воспой…»

Илья усмехнулся.

Сама собой написалась первая строчка, а потом пошло, покатило, полетело:

Славен и древен в веках многочисленный род Костяковых.

Верный вояка Костяк в книгах еще летописных

Значился правой рукой князя Никиты Остужа.

Род Костяка разошелся на множество славных ответвий.

Быстро столетья бегут, и вот Даниил появился,

Кроткой Алены сынок и Егора, покрытого тайной.

Отчего крова лишен, он на счастие встретил Лукерью,

Им бы совет да любовь, Даниил воевал и трудился,

Сына и дочь породил, и тут грянула новая битва.

Быть он не мог в стороне, ополченцем в тылу подвизался,

Хоть без оружья, но в форме. В году роковом сорок третьем

Пал он и был захоронен в неведомой братской могиле.

Сын же Виталий сначала на оборонном заводе

Денно и нощно работал, сил своих не покладая.

Но, невзирая на бронь, он просился на передовую,

Чтоб отомстить за отца и за мамы горючие слезы.

В сорок четвертом году уважили просьбу. И вот он

В Вене кончает войну артиллеристом-сержантом.

Новое время пришло. Современный отсчет начинаем.

Снова к станку он встает, наш Виталий, напильником мирным

Мирный металл обрабатывать, чтобы на счастье народа.

Так он и жил, подтверждая своею рабочею костью

Правильность имени рода. Но род продолжения хочет.

Встретил Евгению он, и с женщиной этой чудесной

Трех сыновей породили, витязей умных и сильных.

Веским довеском им был брат их от Екатерины,

Виталия младшей сестры. Каждый был в чем-то силен.

Павел, как это весьма старшего брата достойно,

Первоидущим ступал, путь расчищая семье.

Многое шло чрез его наторевшие в бизнесе руки,

Толк он познал в золотой, как липовый мед, древесине,

Щебне белесом, песке и цементе, притом не брезгливо

Дланью своею контрольной все щупал и трогал, чтоб честно

Дело веселое шло. Не чурался он также продуктов,

Галантереи и прочих разнообразных товаров.

Он и в финансах был дока. Нам легче назвать будет область,

В которой бы он не успел. Настолько широк его профиль.

Многое он испытал. Конкуренты его подставляли,

Зверем рычал криминал, угрожая расправой, и даже

Были попытки убить, но не сладилась подлая месть.

Так и стоит он колоссом чести, успеха и славы.

Брат его младший Максим, многоумный провидец событий,

Не побоявшись хлопот, в лоно общественной жизни

Смело он бросил свое честью горящее сердце.

И репутацию он заслужил у народа по праву.

Вот он теперь наверху, облеченный доверьем, но больше

Ценит возможность помочь людям в их доле несладкой.

Средний же брат Леонид жизнь начинал искрометно,

Был публицист и оратор, массы вперед увлекая.

Прочили дружно ему в будущем славную участь,

Но прервалась его жизнь, в водной стремнине утоп он.

Ходят о нем до сих пор глупые, странные слухи,

Будто увлекся всерьез старшего брата женою,

И между ними любовь чуть не случилась. За это

Будто бы Павел убил брата любимого насмерть.

То, несомненно, вранье. Павел своих не затронет.

Может прищучить чужих, но и на это имеет

Он исполнителя. Петр, двоюродный брат резворукий,

Трудится пуще родного на тучной их бизнеса ниве.

И хоть фамилией Чуксин, духом вполне Костяков.

На этом Немчинов остановился, устав шутить, да и что за шутки, от которых сам не получаешь удовольствия?

Взялся опять за газеты, копии которых ему любезно позволили снять в архиве. Сами газеты, в подшивках, желтеют и тлеют, сотрудники жалуются: если бы не бедность, давно бы все перевести в электронный вид. И никаких проблем – ищи в Интернете любую информацию за любой день любого года. Да, это облегчило бы, а пока приходится шуршать бумагой.

Как же недавно все это было – и как давно…

89-й год…

ПРОГРАММА ПЕРЕДАЧ

1 канал

19.00. Философские беседы.

19.55. «Собачье сердце».

21.00. Время.

21.40. Телевизионный клуб «Любителям оперы».

Сегодня открывается праздник хорового искусства. Всесоюзный смотр самодеятельных академических хоров.

Призывы Политбюро ЦК КПСС к 73-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

1. Да здравствует…

90-й год…

Поистине беспредельно возмущение горожан размахом деятельности перекупщиков и спекулянтов… Часто покупатели, когда работники милиции пытаются взять с поличным спекулянта, вместо того чтобы содействовать, становятся на защиту махинатора. При этом покупатели зачастую унижают работников правопорядка, будто они в чем-то виноваты. Такое наблюдалось на Колхозном рынке. Здесь ловкие кооператоры торговали копченым лещом по 6 рублей за килограмм при розничной цене 1 рубль 20 копеек…

19 сентября над Гурьевкой пролетал неопознанный летающий объект…

Роль Демократической партии коммунистов России в нынешней политической жизни – таков основной вопрос повестки дня предстоящего 26–27 октября в Москве съезда ДПКР

91-й год…

Несколько десятков тысяч российских немцев поселятся в будущем в Западной Сибири. Лишь в Омской области предполагается разместить около 50 тысяч граждан немецкой национальности…

Многих секретарей партийных организаций превратили в заместителей председателей Советов. На места они не спешат. Любопытно: ни разу не услышал о желании людей встретиться с представителями «Дем. России». Об этом движении едва наслышаны.

В 16 часов 15 минут в своей квартире по ул. Садовая обнаружен труп гражданина М. 1947 г. рождения, медбрата 2-й горбольницы, с признаками насильственной смерти. С места происшествия изъяты шприцы и иглы. Ведется следствие.

Канал «Останкино»

19.00. Богатые тоже плачут.

Канал «Россия»

20.20. Санта-Барбара.

92-й год…

Вступив в начале апреля в должность главы администрации Пичугинского района, В. Коржов первым делом решил построить для своей семьи дом. 400 квадратных метров! Оно и пусть, если бы не на бюджетные средства!

Обналичиваю под низкий процент.

Продаю щенков франц. бульдога.

Продаю дом в с. Лопатино Пензенской обл. – все уд., уч. 20 соток, 7 млн. руб.

93-й год…

Сообщение о том, что М. Горбачев, возможно, выдвинет свою кандидатуру на президентский пост, честно говоря, не обрадовало.

УКАЗ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ О ПРОВЕДЕНИИ ВСЕНАРОДНОГО ГОЛОСОВАНИЯ ПО ПРОЕКТУ КОНСТИТУЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ. 15 октября 1993 года…

Редкий день обходится без того, чтобы не было изъято один или несколько стволов. Сегодня преступники не задумываясь применяют оружие. Для борьбы с коррупцией в органах внутренних дел создано специальное подразделение.

…

Так Немчинов и листал наугад: 93-й, 94-й, 95-й… А потом в обратную сторону: 93-й, 92-й, 91-й, 90-й…

Вдруг наткнулся:

БРАТ НА БРАТА

26 октября в помещении техникума

железнодорожников (актовый зал) в

19.00 состоится встреча с кандидатом в депутаты от Заводского округа

Костяковым Л.В., а также публичный

диспут с кандидатом Ерыкиным А.Н.

По сообщению доверенного лица

Л.В. Костякова, С. Дортмана, диспут

обещает быть принципиальным и острым. Характерно, что Ерыкин считается выдвиженцем инициативной

группы, которой руководит брат Л.В.

Костякова, П.В. Костяков. Так что мы

имеем ситуацию «брат на брата».

Сергея Дортмана Немчинов знал: вместе работали, имели общих знакомых, а потом Дортман, как и многие другие, кто активничал на рубеже девяностых, куда-то пропал, по слухам, пил без просыпа – что для этого славного поколения, увы, свойственно. У Дортмана была сестра, пианистка, уехавшая в Штаты и некоторое время помогавшая брату, зазывавшая к себе, но потом, видя, что усилия ее тщетны, она отступилась. Сергей был человек особых повадок: он со студенческой поры усвоил себе привычку церемонно обращаться ко всем: «Господа!» – когда все еще были (или считались) товарищами. Впрочем, белогвардейщина у многих тогда вошла в моду вместе с романсом «Утро туманное» и еще одним, где были слова «раздайте патроны, поручик Голицын, корнет Оболенский, налейте вина». Под гитару и портвейн это звучало душещипательно, задушевно, девушки грустили и становились податливее – что и было нужно.

«Господа», да еще как бы дворянская (с чего бы?) медлительность речи, грассирование, вальяжность повадок… Дивны пути твои, душа человека.

Дортман любил изрекать:

– Господа, статистика утверждает, что в каждом городе России есть один еврей-алкоголик. Даже в Одессе, где на душу населения приходится, как известно, полтора еврея. Мы побили рекорд, у нас алкоголика два: я и Файбисович!

Файбисович действительно был алкоголик страшный, неизлечимый, приличные люди его уже не пускали в дом. Он, правда, все равно пролезал под разными предлогами, например – воды попить. Шел, дескать, мимо, чуть не умер от жажды. Кто же откажет? И, пока ему наливали воды, он мог обшарить карманы одежды, висящей в прихожей. Если уличали, говорил: «Да, я вор, подонок, а вы не знали? Я вообще не человек!» Файбисович получил от умершей мамы в наследство квартиру, продал ее, купил комнату в коммуналке и на оставшиеся деньги начал безудержно пить, говоря всем: «У меня одна задача: сдохнуть раньше, чем кончатся деньги». Он действительно пил насмерть, то есть на смерть, на умирание, поставив себе это целью. И добился своего. Хоронили его пять-шесть знакомых на деньги сарынской еврейской общины.

Дортман пил аккуратнее, не до беспамятства, но каждый день. У него тоже была квартирка, тоже от мамы, но ему хватило ума не пропить ее. А где брал деньги, бог весть, наверное, занимал.

Надо навестить его. И о Леониде Костякове порасспрашивать, и просто так, по-человечески – надо.

13. ТУН ЖЭНЬ. Единомышленники (Родня)

__________

__________

__________

__________

____ ____

__________

Куда бы вы ни отправились, попадете в хорошее общество.

Через пару дней (то есть выждав приличную паузу) Сторожев позвонил Коле Иванчуку и спросил:

– Я тут подумал: а Лилю нормальные врачи смотрели вообще?

– И нормальные смотрели, и ненормальные.

– А то я бы Раушева привез к тебе, он лучший специалист по таким болезням. Светило.

– Я слышал о нем. Специалист, да, но не бог.

– Коля, я не к тебе его привезу, а к Лиле. Доходит до тебя?

До Коли дошло. Действительно, вылечит Раушев, не вылечит, а для Лили – еще один луч света, еще одна надежда.

– Дошло, спасибо, – сказал он. – Вези свое светило.

Валера позвонил Роману Раушеву, тот согласился посмотреть. Сторожев попросил, чтобы вечером (вечером Даша, наверное, будет дома).

– А я раньше и не смогу.

Раушев осмотрел, ничего нового не сказал Коле, а Лилю успокоил, ласково поговорил с ней. Лиля была благодарна и ему, и Коле, и Валере – стараются, хотят сделать ей лучше. У нее вообще сегодня было благодарное настроение.

– Отдыхай, – сказал ей Коля, и они с Раушевым вышли.

А к двум березам подъехал очередной свадебный кортеж: Лиля слышала смех, крики. Потом хором: «Раз! Два! Три! Четыре!» Невеста и жених целуются, остальные считают. Обычай, который Лиля помнит с детства. И жених с невестой, как правило, стараются, демонстрируя пылкость, а родители настороженно смотрят, возможно, впервые наблюдая этот процесс: родители невесты – как чужой юноша целует их дочь, родители жениха – как чужая дочь целует их сына, и улыбки их натянуты, и почему-то сосет под сердцем нехорошее предчувствие… Лиля однажды, в прежней жизни, попала на свадьбу, затащила соседка, счастливая мать невесты. И там, когда закричали: «Горько!» – и начали счет, невеста, хмыкнув, брезгливо посмотрев на уже окосевшего от самогона жениха, громко сказала: «Да идите вы на х..! Будут они еще тут мне соревнование устраивать! У меня шестой месяц беременности, если кто не знает, а они – горько!» Мать на нее прикрикнула, невеста с мстительной усмешкой сказала ей: «А я вам с отцом говорила: не надо никакой свадьбы. Не послушались – получите! Да отлезь ты, тебе еще чего?» – огрызнулась она на жениха, который дергал ее за рукав и всего лишь хотел, чтобы она села и замолчала…

Тихо стукнула калитка. Кто-то пришел. Или ушли Сторожев с врачом? Что-то в последнее время сбор всех частей. Может, она уже помирает? Да нет, просто так совпало. Один узнал, сказал другому…

Лиля не услышала ни шагов, ни голосов. Лишь какое-то шуршание. Потом пыхтение.

В окне показалась голова девчушки лет восьми. Из свадебной компании, должно быть. Скучно ей стало, пошла обследовать окрестности, забрела во двор, подошла к дому, встала на выступающие кирпичи фундамента, чтобы заглянуть в окно, это же интересно, все чужое интересно. Лиля наблюдала. Сейчас девочка увидит ее, напугается, исчезнет. Как бы ее задержать?

И Лиля сказала негромко и весело:

– Заходи в гости!

Голова повернулась к ней, девочка оценивала ситуацию: нет ли подвоха? Осмотрела лежащую женщину.

– Залезай, залезай, – сказала Лиля.

– Да нет, я так. Я мимо просто шла.

– А кто там женится?

Лиля ожидала, что девочка ответит с детской простотой что-то в духе: «Маша и Саша», считая, что Маша и Саша известны всему свету. Но она оказалась смышленой:

– Вы их же все равно не знаете.

Подумала, поелозила, удерживаясь локтями на подоконнике, и решила пояснить, чтобы ответ не показался невежливым:

– Это папа мой с Олей женится.

Вот оно как. Деликатный случай. Видимо, папа и мама развелись. И папа второй раз женится. Возможно, и мама уже второй раз замужем. Не исключено, что мама присутствует тут же. Интересно, кричит ли «горько»?

– А где мама? – спросила Лиля.

– Умерла, – ответила девочка. И тут же, словно спохватившись, что может огорчить незнакомую тетю, успокаивающе добавила: – Она уже давно. Года два.

Лиле показалось, что где-то под сердцем стало горячо – как всегда, когда она сталкивается с самой близкой для себя темой.

– А вы болеете? – спросила девочка.

– С чего ты решила?

– Ну, вы же днем лежите.

Лиля подумала: если с кем-то об этом и можно говорить всерьез, не стесняясь, не жеманничая, то как раз с детьми. С вот этой девочкой. Ее мне сегодня Бог послал, решила Лиля.

– Да, я болею. Я тоже умру, – сказала Лиля.

Девочка, помолчав, сказала:

– Мама молодая была. Красивая.

Лиля мысленно усмехнулась. Подразумевается, что она, Лиля, немолодая и некрасивая, ей умереть можно.

– Ты ее жалеешь?

– Конечно, – легко ответила девочка.

– А папа?

– Да. Он даже плакал.

– Но ведь женится.

– Да, – согласилась девочка. – Оля хорошая.

– Лучше твоей мамы?

– Нет. Но тоже хорошая. Мы же не можем одни. И папе скучно, и мне тоже.

– То есть ты забыла маму?

– Нет. Но мамы же нет. А Оля есть.

– А если Оля тоже умрет?

Девочка не ожидала такого вопроса. Никогда об этом не думала. Возможно, смерть мамы была единственной смертью, которую она знала и видела, остальные люди для нее были пока бессмертны.

– Почему?

– Заболеет и умрет.

– Да нет, она здоровая. Ладно, я пойду.

Девочка не то что испугалась разговора – они ничего в таком возрасте не боятся по-настоящему, ей просто стало неприятно. А Лиле очень, очень хотелось ее удержать – она не поговорила с ней о самом интересном.

– Постой. Ты зря волнуешься. Оля никогда не умрет. А маме твоей сколько было?

– Маме? Двадцать восемь.

– Всего двадцать восемь?

– Да. Молодая.

– Она очень мучилась?

– Я не знаю. Меня там не было.

– Где?

– Они в машине врезались. И маму в больницу отвезли, и она там умерла.

Лиля почувствовала разочарование. Смерть в аварии – не то, о чем она хотела бы поговорить.

– Ладно, иди, тебя ждут, – сказала она.

Девочка спрыгнула.

И все же Лиле стало немного легче. Она знала, что это подлое облегчение, нехорошее, но разрешала его себе. Больным разрешена скоромная пища даже в пост, значит, разрешены и скоромные мысли. Двадцать восемь лет было этой женщине – и она погибла. А Лилия была в двадцать восемь лет еще жива и здорова. И у нее впереди еще была долгая счастливая жизнь. До болезни было еще далеко.

С другой стороны, может, так лучше? Авария, удар, боль, но недолго, не успеваешь приготовиться, осознать, не успеваешь толком помучиться – это-то и хорошо.

Присказка врачей и доброхотных советчиков: не думай об этом. Не говори об этом. А о чем еще? Только о смерти и стоит говорить – часто, много, бесконечно. Говоришь – и привыкаешь. Сначала к слову, потом к мысли…

Легкий стук в дверь, голова Коли:

– Звала?

– Нет. Сама с собой говорю.

– Ничего не хочешь?

– Нет, – сказала Лиля, которая на самом деле очень хотела, чтобы эта девочка приходила к ней каждый день и каждый день своим спокойным голоском рассказывала о смерти матери – как о чем-то неприятном, но обыденном, давно забытом, о том, что в порядке вещей. Авария, визг тормозов, удар, вскрик, кровь. Это только представить страшно, а на самом деле случается каждую минуту.

– Не знаешь, – спросила Лиля, – сколько аварий в Сарынске? А в стране? А в мире?

– Каких аварий?

– Автомобильных.

– Могу в Интернете посмотреть.

– Да нет, я так…

Раушев уехал, и Даша сказала:

– Рыдать будет сегодня.

– Почему? – спросил Сторожев.

– Всегда так. Приходит врач, она сначала радуется, а потом плачет.

– Ну, не всегда, – сказал Коля. – Не нагнетай.

– А если будет, справишься? – спросила Даша.

– Конечно.

– Тогда я в город. Подвезете? – спросила она Сторожева.

– Да, конечно.

В машине, не зная, о чем говорить с Дашей, Сторожев нашел занятие: нажимал на кнопки, удобно расположенные на руле, гулял по радиоволнам. Нашел что-то из разряда фоновой музыки (как в ресторанах) – без вкуса, цвета и запаха. Решил, что сойдет.

Музыка звучала тихо, шины по асфальту шуршали почти беззвучно, негромко шумел, подавая прохладный воздух, кондиционер. Этот разнородный шепот настраивал на определенный лад, но к этому ладу не подбиралось слов.

– А я в вашу маму влюблен был, – сказал Сторожев совсем не то, что хотел.

– Знаю, – спокойно улыбнулась Даша. – Она рассказывала, что вы все были влюблены – и вы, и Коля, и ваш друг, с которым вы прошлый раз приезжали.

– Немчинов? Да. Было за что.

– Надо думать.

– В вас тоже все влюбляются?

– Само собой, – равнодушно сказала Даша.

Не хочет говорить со мной, с обидой подумал Сторожев. Почему? Она же ничего обо мне не знает. Но в этом и дело: трудно говорить с человеком, которого не знаешь. На профессию свою намекнуть хотя бы. Сказать: вижу как специалист – вы умная и амбициозная девушка. Она спросит: специалист в какой области? Он скажет: психолог, аналитик. И добавит: вижу людей насквозь. Хотите, все о вас расскажу? Она, конечно, заинтересуется: все любят о себе послушать или прочесть – отсюда такая повальная страсть к тестам и гороскопам. Он будет врать, что в голову придет, Даша начнет оспаривать, смеяться, так оно и пойдет.

– Вижу как специалист, вы умная и амбициозная девушка, – сказал Сторожев.

– Да, наверно, – ответила Даша.

И всё. Диалог окончен. Интересно, это ее обычная манера или она барышня строгих правил и замыкается при первом же намеке на флирт?

Но куда барышня строгих правил едет на ночь глядя?

Сторожев посмотрел на Дашу, усмехнулся – так, чтобы она заметила, и сказал:

– Видимо, вы хорошо себя контролируете. Любите владеть ситуацией.

Даша пожала плечами, ничего не ответила.

Сторожев раздражался все больше: еще ничего толком не началось, а уже произошло что-то глупое, неловкое. Он выглядит человеком, изо всех сил навязывающимся на беседу о личном и задушевном, она может это истолковать по-своему.

И пусть истолковывает, подумал он. Плевать.

И сказал:

– Самоконтроль – опасная штука. Может развиться в болезнь.

– Может быть.

– Хотите, расскажу, как это бывает?

– Не очень, если честно.

– А я все-таки расскажу. Можете не слушать. Считайте, что я говорю сам с собой.

И Сторожев взял да и рассказал этой почти незнакомой девушке свою самую заветную историю. О том моменте, когда – он это ясно понимает – жизнь его стала другой.

Произошло это очень давно, в детстве. Родители Валеры позвали гостей, людей, как и они сами, интеллигентных. Сидели, выпивали, закусывали, скромно спели что-то – не из телевизора, а то, что распространялось на пластинках сделанных из рентгеновских снимков. Потом один из друзей начал что-то рассказывать. Валера в общих чертах помнит: про какого-то начальника. Тот рассказчику нахамил, а он ему смело ответил. Валера, свернувшийся в кресле, никем не замечаемый, слушал и вдруг понял, что этот человек врет. По интонации, по глазам понял. А потом увидел, что отец отворачивается и сдерживает улыбку, а мама слишком увлеклась раскладыванием салата, покраснев, она всегда краснела, когда другие делали что-то не то. Значит, и родители понимают, что рассказчик врет? Значит, сделал вывод Валера, я такой же умный, как и они?

Он – как очнулся. Начал слушать взрослых. Присматриваться к ним. И очень часто понимал, что видит их лукавство, уклончивость, часто прямое вранье, рассчитанное на то, что дети не понимают. И дети в большинстве своем действительно не понимали, а Валера – понимал. Именно тогда он повзрослел – навсегда. Сверстники играли, учились, фантазировали, Валера тоже занимался этим, но больше всего его увлекал процесс наблюдения над своим умом. Он наслаждался тем, насколько хорошо понимает других и себя, и не заметил, когда это стало почти болезнью.

– Как это? – спросила Даша. (Слушала, кстати, сначала рассеянно, а потом довольно внимательно.)

– Ну… Подотчетность такая самому себе. Самонаблюдение. Я сказал, я сделал, я подумал. Невозможность отцепиться от этого проклятого «я»! Я-болезнь, так это можно назвать.

Даша сказала:

– Наверно, этой болезнью все болеют.

– В разной степени. Многие, особенно так называемые простые люди, они даже совсем ее не замечают. Ну вот тут, – Сторожев кивнул на забор с закрытыми воротами, мимо которого они проезжали, там днем кипел и бурлил загородный автомобильный рынок. – Человек здесь работает, продает детали, машины. Он об этом думает. Побольше деталей и машин продать, побольше денег получить, семью накормить, дом построить. Я завидую людям, у которых постоянно какая-нибудь житейщина. Конкретные цели.

– Понимаю. Или большое дело.

– Согласен. Это тоже самозабвение. Наука, открытия какие-нибудь. Война. Творчество. Альпинизм. Или просто работа с утра до ночи. Люди спасаются от себя, кто как умеет. Я тоже много работаю, но не помогает. Были такие стихи: о тебе хочу думать – думаю о тебе, о тебе не хочу думать – думаю о тебе, о другой хочу думать – думаю о тебе, ни о ком не хочу думать – думаю о тебе!

– Красиво. Это чьи?

– Не помню[4]. Главное: если заменить «о тебе» на «о себе», получим мою клиническую картину. То есть – о чем ни думаю, думаю о себе. Странно, что я не запойный алкоголик. Многие мои клиенты, особенно из сильно образованных, пьют, именно чтобы отдохнуть от своего «я».

Сторожев понимал, что говорит лишнее, он ведь помнил первейшую заповедь: не раскрывайся перед женщиной, ибо каждое твое слово будет использовано против тебя. Но – поздно раскаиваться, дело сделано.

И вдруг Даша спросила:

– А лечиться чем?

– Тоже страдаем? – обрадовался Сторожев.

– Наверно. Не в тяжелой степени.

– Вообще-то средство есть, – сказал Валера голосом галантного кавалера из галантных романов, которые он видел на полках книжных магазинов, в ларьках вокзалов и аэропортов, но ни одного не прочел, легко представляя, о чем они. По обложке уже видно: элегантный мужчина со скульптурным торсом страстно, но деликатно обнимает красивую и тоже скульптурную, романтично полураздетую девушку.

– Какое?

– Только вы не смейтесь. Звучит очень уж пошло, но это действительно единственное средство. Чтобы забыть о себе, – сказал Валера так, будто диктовал, – надо помнить о другом. То есть средство – любовь.

– Довольно просто.

– Просто – когда это есть. Нарочно ведь не полюбишь.

Валера был очень доволен тем, как складывается разговор. Эх, еще бы час-другой в уютной обстановке, в ресторане у Сани Сегеля, бывшего одноклассника, а теперь хозяина нескольких кафе и ресторанов. Кстати, на следующем перекрестке как раз одно из его заведений.

– Даша, а не хотите…

– Здесь налево, – сказала Даша. – Извините, перебила.

– Да нет, так. Ерунда.

Даша вышла у старого пятиэтажного дома, поблагодарила Сторожева и, чуть помедлив, сказала:

– Вы интересно мыслите.

– Я знаю, – со смехом откликнулся Сторожев, он был сейчас почти счастлив.

Проводил Дашу глазами, отъехал, но почти сразу же затормозил. Долго смотрел перед собой, постукивая пальцами по рулю, а потом сказал негромко:

– Валера, а ты ведь пропал.

Таджики встретили Дашу приветственными восклицаниями, мальчик лет пяти подбежал, обнял ее, она погладила его по голове. Его мать взяла мальчика за руку, что-то сказав ему, улыбнулась Даше. Запахи и духота здесь были невыносимо густыми, но Дашу это не коробило: того, кто ухаживает за тяжело больным, не смутят никакие запахи.

Она постучала в дверь Володи, тот открыл, сказал:

– Опа! Сюрпрайс?

– Вроде того. Не помешала?

– Чему?

– Мало ли. Вдруг у тебя девушка?

– А, ну да. Сейчас, пойду в шкаф засуну.

Володя пошел в комнату – в одних шортах, высокий, загорелый, с тонкой талией, широкими плечами. Красивый. На столе ноутбук, как всегда. Постель не застелена, только накинуто покрывало.

– Я сейчас, – сказал Володя, заканчивая какую-то работу.

– Да не спеши.

Даша легла на постель, смотрела на спину Володи.

– А в самом деле, почему у тебя никого нет? – спросила она.

– У меня ты есть.

– А другие? Неужели тебе хватает? В твоем возрасте все бегают по девушкам.

– Ладно, буду бегать – рассеянно сказал Володя.

А Даша подумала, что, возможно, была бы рада, если бы у Володи завелась девушка на стороне, как говорят в таких случаях. Был бы повод поссориться и разбежаться.

Отравил-таки ее разговорчивый дяденька Сторожев. У нее, наверное, тоже «я-болезнь». Слишком много думает о том, как выглядит, как к ней относятся, хочет во всем быть заметной, первой. По-настоящему умный человек должен все это минусовать и думать о деле. Вот как Володя. То есть он умнее меня? – удивилась Даша. Или это по-другому называется? Мудрость? Можно подумать на досуге, не сейчас. А дяденька смешной. Рассказал о себе, следовательно, Даша ему нравится: дяденьки рассказывают о себе только тем девушкам, которые нравятся. Если не пьяные. Пьяные – всем. Любимое дело пьяного человека – рассказывать о себе. Национальное хобби у нас такое.

– Извини, – повернулся Володя. – Ничего не случилось?

– Нет, просто захотелось тебя увидеть.

И Даша почувствовала, как ей действительно захотелось – не только увидеть, но обнять, всего, почувствовать его кожу, его запах.

Нет, все-таки я его, наверно, люблю, подумала она. И сказала:

– Чего сидишь голышом, дразнишь девушку? Иди ко мне.

Ночь густела над Сарынском.

Коля убирал из-под Лили испачканные простыни.

– Хотя бы для этого… – говорила она с перерывами, тяжело дыша, – мог бы позвать сиделку…

– Звал, сама же прогоняешь.

– Ты нарочно… Ты хочешь окончательно… не видеть во мне женщину. Ты получаешь удовольствие… от своего отвращения. Так?

– Дура, – коротко и ласково ответил Коля.

– Не повезло… тебе. Ты дождался… когда я буду свободной… Женился… А я оказалась… больная. Не повезло.

– И опять дура.

– Если ты попробуешь с Дашей… я тебя прокляну…

– Помолчи.

– Они тоже… Понаехали… Увидели ее… Если хоть кто-то… Я всех прокляну… Где она?

– Уехала.

– И правильно. Ей тут нельзя жить. Ты страшный человек, Коля.

– Помочь можешь? Мне же трудно. Повернись чуть-чуть.

– Не надо ничего. Буду лежать в говне! Я хочу этого запаха! Запах говна. Обожаю. Он… не обманывает… Он точно говорит… кто я. Оставь меня в говне!

Коля переодел Лилю, взял грязное, вынес, замочил в корыте, чтобы потом постирать.

Стиральная машина все-таки нужна, подумал он. Пол, правда, везде гнилой, где ее поставить? Придется сделать специальное основание – выложить кирпичами, залить цементом. И заземление обязательно. Проводка старая, мало ли что.

Прозвучал звонок.

Коля вошел к Лиле.

– Коленька, – послышался шепот. – Прости меня, пожалуйста.

– Ни за что! – грозно ответил Коля.

Подошел, сел на край постели и стал гладить Лилю по голове.

– Волосы грязные! – встревожилась она.

– Вчера мыли, забыла?

– Точно… Тогда гладь.

14. ДА Ю. Обладание великим

__________

____ ____

__________

__________

__________

__________

Постоянно держите в поле зрения главную цель.

Телефон Сергея Дортмана у Ильи был: встретились как-то, обменялись, неизвестно зачем. Подобных номеров у Ильи в записной книжке мобильного телефона очень много. Вот сейчас, ища Дортмана, увидел рядом в списке: «Дима вр.» Кто такой Дима вр.? Вспоминал. Аж разозлился на себя: что это, ранний склероз? Вспомнил, выдохнул с облегчением: Дима – врач! Года три назад у Ильи переклинило поясницу, знакомый Люсиной подруги осматривал его, вот этот самый Дима вр. Зачем он теперь ему, зачем хранился тут три года? И Немчинов удалил номер Димы вр. А потом просмотрел весь список, чего не делал очень давно, и с удивлением находил: Анна Соб., Вика Культ, Гущихина, Евгений Конных, Ел Вл Ри, Игорь П., Люб Петр БТИ, Мар Гол Сар, Оля Гар, Пуск-2, СГМ… – и так далее, не меньше тридцати номеров, неизвестно кому принадлежащих. Удалив их, Немчинов почувствовал облегчение, словно хоть на каком-то участке своей жизни навел порядок.

Дортман ответил хрипло, но трезво.

– Хочу в гости зайти, ты не против? – спросил Илья.

Дортман не удивился.

– Пожалуйста.

В квартире Сергея было относительно чисто за счет пустоты. Она напоминала гостиничный номер глухоманного райцентра: шкаф, кровать, стол, кресло, пара стульев. В кухне стол у окна, навесной шкафчик для посуды, плита, на плите кастрюля.

– Минимализм, – похвастался Дортман, провожая Илью в кухню, где удобней и пить, и закусывать, и курить. Курил он что-то вонючее, дешевое. – Запрещают врачи, а я не бросаю.

– Не можешь бросить?

– Не хочу. Смысл?

Дортман был худ, лицо желтое, полуседые длинные волосы свалялись.

Свинчивая пробку с бутылки водки, которую Илья предусмотрительно принес с собой, он рассказал, что лежал в больнице, куда его увезли на скорой помощи с печеночной коликой.

– Думал дома перетерпеть, водочкой заглушить, не получилось, вызвал.

В больнице Сергея обследовали и сообщили ему, что он в недавнем прошлом перенес инфаркт. Дортман удивился, потом припомнил, что действительно месяца три назад ему было как-то особенно нехорошо. Дортмана взялись лечить, но, как только ему стало получше, он сбежал.

– Ну ты даешь, – сказал Илья, примеривая мысленно к себе: он бы так не сумел, забоялся бы. Храбрость пьяниц его всегда изумляла.

– А что? Там с ума сойдешь. Если выздоровею, я и дома выздоровею, а если помру, то, опять же, лучше дома помру.

– Фаталистом стал?

– Да нет. У самураев было правило: проснувшись, представить, что ты уже умер. То есть все происходит как бы после твоей смерти. Ничего не бойся, ни о чем не жалей. Мне это нравится.

– А другим?

– А других вокруг меня никого, слава богу, нет.

Дортман налил себе и Немчинову. Чокнулись, выпили. Дортман, не вставая, дотянулся до плиты, снял кастрюлю, щепотью достал оттуда длинные тонкие спагетти и, широко раскрыв рот, опустил их туда. Жуя, предложил Илье:

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Тогда извини, больше ничего нет.

– Я тут тебя в старых газетах увидел, – сказал Немчинов. – То есть не тебя, а информацию. Как ты был доверенным лицом у Леонида Костякова.

– Был, да. Глупое было время. На что-то надеялись, идиоты. И сами же всё просрали.

– Что ты имеешь в виду?

– Да всё. А Леню я вообще с детства знал. Золотой был человек, такие на нашей земле долго не живут.

– Он долго и не жил. Ты что-то знаешь об этом?

– Что я могу знать? – насторожился Сергей. – Поехали на рыбалку, человек с лодки оступился, упал…

– С лодки? Откуда ты знаешь?

– Ну, не с лодки, с берега. Неизвестно. Чего ты подлавливаешь меня? Никто не видел, как он утонул.

– Ты не горячись, Сережа.

– Я не горячусь, а просто… Мы с Леней дружили еще в школе. Вон там видишь дом? – Дортман, не оборачиваясь, показал большим пальцем за спину.

Сквозь пыльное окно виднелся длинный панельный дом, построенный, наверное, лет тридцать назад.

– На этом месте были бараки, натуральные бараки, а в них коммуналки, я там с родителями жил. И Костяковы тоже. Не знал? Двухэтажные такие дома, доски и штукатурка, зимой холодно, летом духота, тараканов тьма, да что тараканы, клопы водились! И выросли, между прочим, выучились, в люди вышли. Причем, заметь, мама у Костяковых была глухонемая, папа – неграмотный слесарь, они сами себя воспитали. Сплошное опровержение наследственности.

Таким образом, Немчинову даже и просить не пришлось, Дортман сам пустился в воспоминания о своем детстве и о семействе Костяковых. О том, как братья стояли друг за друга, как наводили шорох на окрестности – их уважали авторитетные пацаны, да они и сами были авторитетными пацанами. Леонид, правда, отлынивал – был довольно хилым и болезненным. Выглядел младшим братом, хотя средний.

– А учились когда? – спросил Немчинов.

– В свободное время. Все смышленые оказались, башковитые. Но без фанатизма, в отличники не лезли.

– Я слышал, Павел чуть ли не с медалью школу окончил.

– Ты больше слушай. Они о себе любят легенды распространять. Образцовая трудовая семья, дети-самородки. Заботливый папа в школу за ручку провожал.

– Не провожал?

– Папа у них, я подозреваю, страдал тяжелым бытовым психозом. Как ты думаешь, почему он в жены взял глухонемую женщину? Потому что он сам был как глухонемой. Молчал все время. С работы идет – молчит, на работу – молчит. И на работе, я думаю, молчал. А в выходные напивался и начинал всех гонять.

– Это как?

– Гонять на сленге нашего славного советского быта, – в обычном своем витиеватом стиле пояснил Дортман, – означало, да, впрочем, и сейчас означает, вести себя агрессивно по отношению к окружающим лицам. Вплоть до мордобития.

– Бил детей?

– И детей, и жену, и соседей. В милицию неоднократно брали, но отпускали: очень уж с производства были хорошие характеристики, ценили его там. И сама жена приходила, просила: отпустите, Христа ради.

– Как просила? Она же глухонемая была?

– Молча. Ты, Илья, всегда любил представиться глупее, чем есть, – Сергей начинал хмелеть и подпускать язвительности, как с ним обычно бывало. – Вот ты милиционер. Ты взял пьяного отца семейства. Приходит мать семейства, складывает руки на груди, ничего не говорит – и ты не поймешь, чего она хочет?

– Пожалуй… Ты больше не наливай мне, не хочу.

– Вот это благородно, – оценил Дортман. – А то некоторые пьют, так сказать, за компанию. Компания при общении с этой неблаговонной жидкостью мне не нужна лет уже с двадцати, я вполне могу общаться с ней тет-а-тет. Но некоторые стесняются. Или рассуждают мысленно, что, дескать, мне меньше достанется. Не понимая, что чем меньше мне достанется, тем хлопотнее будет моя жизнь: я же не успокоюсь, пойду в магазин, меня могут обидеть и тому подобное.

– Значит, папаша был крутой человек? Не знал, – свернул на прежнюю тему Илья.

– А я знал. Мой интеллигентный папа предпочитал элементарно запираться, чтобы не противостоять слепой стихии. Чужих детей дядя Виталя, конечно, не трогал, а вот папу мог. Один раз папа не успел запереться, вышла неприятность. Папа даже в товарищеский суд на него подавал. Но потом забрал заявление: дядя Виталя извинился, я тоже за него просил. Чтобы мне его детки голову не свернули.

– Похоже, ты это семейство не очень любил? – спросил Немчинов.

Сергей хмыкнул, прищурил один глаз, а вторым проницательно посмотрел на Илью.

– А чего это ты докапываешься, а?

– Просто. Пишу книгу о том времени, – сказал Немчинов почти правду.

– Зря. Писал бы лучше о своих купцах. Там хоть что-то понятно. А русская жизнь последней трети двадцатого века – сплошной сумбур вместо музыки. Я сам до сих пор не понял, что это было. Но Леня был, повторяю, человек. Я ведь, ты же знаешь, высокого мнения о своем уме. Леня был единственный человек, которого я признавал умнее себя. Я в него верил.

– А почему они с братом сошлись друг против друга? Или это легенды?

– Это не легенды. Можешь представить, чтобы в одной семье были совершенно разные дети?

– Могу.

– Вот – как раз такой случай. Костяковы – волки натуральные, включая их братца двоюродного, Петра. А Леня был человек. Он шел во власть, да. Но не для карьеры, не для денег. Он хотел изменить жизнь к лучшему. Такие были. Мало, но были. Поэтому я и согласился стать его доверенным лицом. Тоже даром, то есть даже не за стакан водки. Я тогда вообще практически не пил! – сказал Дортман так, будто сам несказанно удивлялся этому обстоятельству.

– Слушай, а с чего Костяковы вообще начались? – спросил Илья. – Слухов полно: чем-то торговали, челночничали, то-сё, а конкретно я мало что знаю.

– Это просто, – махнул рукой Дортман. – Павел что-то на предприятии химичил с будущим тестем, а потом пристроился на железную дорогу. Прибился к пищеблоку при вокзале. Вагоны повышенной комфортности, ты помнишь, появились? Это что означало?

– То же, что и сейчас, – с продуктовым набором. Чистое жульничество и навязывание. Производят или покупают за копейки, продают в десять раз дороже. Да еще в стоимость билета включают.

– Именно. Вот Павел Витальевич и сел на производство этих наборов. Но это семечки, хотя, конечно, семечки мешками. Самая красивая комбинация была разработана тогда, когда исчезало государство, дай бог памяти, как оно называлось…

Сергей налил и выпил – для освежения памяти. И поднял палец, показывая, что вспомнил:

– Союз Советских Социалистических Республик! Оно исчезало на глазах, но не исчезла сеть союзных железных дорог. По которой ходили сотни, а то и тысячи бесхозных вагонов и целых эшелонов. То есть, к примеру, эшелон идет из пункта А в пункт Б. Идет долго. И, пока он идет, пункт А оказывается, допустим, в суверенной республике Узбек-стан, – артистичный Дортман произнес это с тюркским акцентом, – а пункт Б оказывается в не менее суверенной республике Эсто-ониа. – Пункт А запрашивает железнодорожные узлы, включая Сарынск: проходил эшелон? Проходил! И пункт Б спрашивает: проходил? Проходил! А где он? А мы не знаем! И узнать невозможно, потому что теперь это разные государства! И на скромном железнодорожном узле Сарынска бесследно исчезали, повторяю, сотни и тысячи вагонов с товарами легкой и пищевой промышленности, а также с продукцией тяжелого машиностроения и даже оборонной. Они вышли из социализма, но не пришли в капитализм, пропали в черной дыре. И следов нет, этого не помнит уже никто.

– Так просто? – удивился Немчинов. – Не может быть!

– А ты думал, гипотеза Пуанкаре? Теорема Ферма? Именно – просто! Железная дорога всегда была клондайком, а Костяковы до сих пор крутятся вокруг нее. Конечно, эшелоны уже не пропадают, по крайней мере целиком, но производство продуктов осталось, обширные складские помещения остались, которые сдаются с большой выгодой. Да там много чего. Так что всякие братские магазины, автосервисы и рестораны – это не бизнес, это так, для удовольствия. Железная дорога да плюс вот эта самая водка, – Сергей щелкнул пальцем по бутылке. – Это – серьезно. Или строительство, которое тоже не шутки. Тут уже заслуга Макса, ему мало было пищеблока и махинаций с вагонами, он придумал создать ремонтно-строительную контору, которая сама ничего не строила, но получала большие деньги. Ты знаешь, что у Макса была кличка – Хромой? А некоторые его и сейчас так зовут, за глаза, конечно.

– Да, он прихрамывает немного.

– Детская травма. Недолечили, да он и сам не хотел – бывают, знаешь, такие недостатки, которые человеку даже идут. Он прихрамывает не как больной, а как-то даже по-боевому, будто раненый. Ему это нравилось, а когда вырос, позволило откосить от армии. Мало того, он еще и выгоду извлек, получил инвалидность и создал при обществе инвалидов ремонтно-строительную контору. Ты спросишь зачем? Я отвечу: налоговые льготы. Контора получает кучу заказов, передает их настоящим подрядчикам, сама не платит налогов, а субподрядчики половину или какой-то там минимум, Макс имеет хорошие деньги за посредничество. Всё. Вся схема.

Немчинов покрутил головой.

– Стыдно признаться, – сказал он, – но я впервые начал понимать, откуда у людей появлялись большие деньги. Думал: ну, накупили барахла, продали, еще накупили, еще продали, уже больше, и так потихоньку богатеют.

– Именно – стыдно! – Дортман наставил на Немчинова палец. – Ты это сказал для красоты слога, а попал в точку! Стыдно! Стыдно нам, что вовремя не опомнились и не сообразили, куда все идет! Чистоплюи! Зато гордимся: мы не имеем к этому отношения, никого не грабили, не убивали! Так и они будто бы никого не грабили, не убивали. Просто мы не сразу сообразили, что грабили – нас с тобой и с нашей же помощью. Да и убивали тоже.

– Ты кого имеешь в виду?

– Никого. Следствие закончено, забудьте. Был такой фильм.

Дортман пьянел на глазах.

– А что, было какое-то следствие? Когда Леонид утонул, как-то ведь расследовали? – Немчинов хватался за остатки еще не угасшего сознания Сергея.

– Никак. Тело не нашли, опросили свидетелей, дело закрыли.

– А слухи эти про любовь Леонида и жены Павла?

– Не слухи. Ирина хотела от Павла уйти. А ведь двое детей уже было, все равно хотела. Такая была любовь. Но не успела – утонул ее любимый в сырой воде. И больше я тебе ничего не скажу. И еще одно: Лёня был мой единственный друг. Первый и последний. Если хочешь знать, после него моя жизнь перестала иметь смысл жизни. Я так его любил, что даже подозревал себя в гомосексуализме. Но потом понял, что это любовь человеческая. Я его любил, как себя. Как идеальное я, понимаешь? Даже в то поганое время никто не мог сказать о нем ни одного плохого слова! Никто!

Дортман уронил голову, некоторое время смотрел в стол и тяжело сопел. Немудрено: в бутылке оставалось на донышке.

Но вот он усилием воли приподнял голову и, запинаясь, сказал:

– Илья. Сейчас я буду непристойно пьян. Поэтому лучше тебе уйти. Но. У тебя есть сто рублей?

– Найдется.

– Дай мне их. Я сейчас упаду, а потом проснусь, мне будет плохо. Ты в этом виноват, ты принес водку. Поэтому мне понадобятся деньги. На опохмелку. И ты мне их дашь.

– Возьми.

– Положи на видное место.

Илья положил купюру на центр стола и прижал тарелкой. Дортман кивнул.

– Теперь иди. И помни: я тебе ничего не говорил. Дверь захлопни.

– Может, я тебя спать отведу?

– Я еще не дожил до того, чтобы меня… По улицам слона водили, вашу мать. Как видно, напоказ. Ты уйдешь или нет?

Илья ушел.

Он был в состоянии возбужденном, сдержанно восторженном – то есть не допускал еще восторга, но знал, что он предстоит, восторг творчества, восторг явившейся ему настоящей Книги. Конечно, Костяковы ее не примут, но он напишет не для них. Это будет наконец книга для самого себя, для своего поколения, для всех, кто хочет понять наше время и наше место в этом времени. Аванс он вернет, что-нибудь придумает. Мощная и величественная история возникала в его воображении: история братьев – а что может быть важнее и глубже в любом времени и любом контексте, чем история братьев (после, конечно, сюжета об отцах и детях)? «Братья Карамазовы», «Иосиф и его братья», «Братья Лаутензак», «Братья и сестры», не говоря об огромном количестве сюжетов о братьях – у всех народов, включая самую известную историю о Каине и Авеле.

Кто из Костяковых был Каин, кто Авель?

Что за история любви жены Павла к Леониду – или Леонида к жене Павла? Дортман сказал, она хотела уйти от мужа, но это ему так помнится, а как было на самом деле?

Впрочем, не обязательно идти прямо по следам событий, важны масштаб и драма того, что произошло. И это может оказаться могучим произведением, которое вберет в себя всю горечь поражения поколения, народа, страны.

Главное теперь – не торопиться, не спешить. По словечку, по страничке… Эх, если бы не газетная работа… Но деньги-то ведь есть! Они дадут возможность хоть на целый год взять отпуск за свой счет. А потом… Потом будет потом. Сказать свое слово – и хоть умереть, не жалко.

«Сотворю великое и наслажуся им», – вспоминались чьи-то слова. Очень известные, чуть ли не Пушкина, но откуда, Немчинов в горячке не мог вспомнить[5].

15. ЦЯНЬ. Смирение

____ ____

____ ____

____ ____

__________

____ ____

____ ____

До самой земли склонилась ветвь дерева под тяжестью снега, но скоро она вновь выпрямится и займет прежнее положение.

Шура (на самом деле Шора), водитель и охранник Костякова, широкоплечий высокий казах, который служил у Павла Витальевича уже двенадцать лет, хорошо знал повадки своего хозяина. С утра тот молчал, хмурился, потом стал нервный, по телефону кричал. С Шурой не разговаривает ни про что, не улыбается совсем. Значит, чешется ему сорваться в запой. Он давно уже хочет, только причину ищет. Сегодня будет причина, будет у Шуры неприятность – возиться с пьяным хозяином, тащить его в машину на руках, как младенца, а Шура хоть и сильный, но в Павле Витальевиче килограммов сто живого веса, не меньше.

Недаром он врача друга своего позвал, Сторожева. Хотя, когда удержаться хочет, тоже его зовет. Сегодня вообще всех позвал. В здании вокзала возвели часовню, вот и позвал. Павел Витальевич ее построил на свои деньги, следил за строительством. Сегодня приехал пораньше, чтобы все было хорошо. Шуре нравилась эта часовня, нравилось то, что она полностью в помещении, в здании. Необычно и красиво. Маленький такой домик, как игрушка. Белые стены, золотой купол с крестом. Вошли внутрь, Павел Витальевич увидел какую-то недоделку, что-то там такое на стене. Сердито сказал бригадиру, бригадир, тоже казах (в приграничном Сарынске много казахов), закричал на рабочих, они прибежали, испуганные, стали исправлять. Бригадир стоял и смотрел. Потом подошел к Шуре, улыбнулся и что-то коротко сказал. Шура тоже улыбнулся и кивнул. Который уже раз это в жизни: он стесняется признаться, что не знает казахского языка. Надо, что ли, выучить. А как его знать? Жили среди русских, дома говорили по-русски, отец хотел, чтобы сын стал начальником, заставлял учиться. Шура учился как мог, закончил школу, но начальником не стал. Ему и так хорошо. Даже лучше. Шура любит не торопясь подумать, посмотреть вокруг, а начальнику это некогда. Когда Шура ждет в машине или сидит в своей комнатке в доме Костякова, или при думском гараже, когда Павел Витальевич заседает, ему хорошо, мысли текут сами собой. Он думает о жене, о детях, о своем доме, то есть о хороших вещах. Надо уметь все время думать о хороших вещах, и все будет хорошо.

Съехались гости, которых пригласил Павел Витальевич. Большие люди. Все знают и уважают Павла Витальевича, не могут не приехать.

Шура стоял у входа, смотрел вокруг, как положено. На самом деле он хоть и считается охранником, но на Павла Витальевича пока еще никто не нападал, охранять по-настоящему не пришлось. Раньше, до Шуры, в середине девяностых, говорят, что-то было, а теперь давно уже нет. Кто будет нападать, зачем? Если кто чего не поделил, это мелкие люди, а большие давно всё поделили, нечего уже делить. Это и лучше, спокойнее.

Появилось, как обычно в таких случаях, местное телевидение, молодой человек с микрофоном встал перед камерой и быстро заговорил:

– Сегодня открылась часовня во имя Святителя Николая Чудотворца для православных пассажиров. Региональная дирекция железнодорожных вокзалов предоставила Сарынской епархии площадь в аренду на безвозмездной основе. Теперь все желающие могут здесь помолиться, поставить свечи, приобрести православную литературу, нательные кресты, лампадное масло и другие предметы церковной утвари. В часовне также можно заказать молебен. В комнате для молитв множество икон, среди которых икона Христа Спасителя, Пресвятой Богородицы Казанской, Николая Чудотворца, Пантелеймона Целителя. Чин освящения часовни совершил владыка Александр. Отдельную благодарность он высказал тому, на чьи средства, собственно, была выстроена часовня, а именно Павлу Витальевичу Костякову. Среди присутствующих были…

Корреспондент долго перечислял имена, орудуя языком на удивление ловко, а в конце сказал:

– После освящения владыка Александр обратился к присутствующим со словом, в котором поздравил работников вокзала и всех собравшихся с освящением часовни и вручил Павлу Витальевичу Костякову образ святого благоверного князя Александра Невского, аналогичный образ был вручен начальнику Сарынского железнодорожного вокзала Розе Семеновне Гризяевой. Или начальнице? Костя, как правильно? – спросил он оператора. – Начальнику Гризяевой – как-то не то.

– Понятия не имею, – ответил оператор.

– Руководительнице? Тоже не очень. Ладно, сойдет.

– Там стык плохой, переговори.

– С какого места?

– Аналогичный.

– Аналогичный образ был вручен начальнику Сарынского железнодорожного вокзала Розе Семеновне Гризяевой.

На этом корреспондент закончил свой репортаж. Оператор спросил:

– Дожидаться не будем?

– Нет. Возьми несколько общих планов, я потом за кадром еще что-нибудь скажу. У меня такой же репортаж с Павловской часовни, вставлю кусок оттуда, там все те же самые были, никто не заметит.

– Дело твое.

– Если хочешь еще три часа тут ошиваться, давай ждать.

– Да нет, зачем…

Прибыл владыка Александр, о котором говорил корреспондент, служба началась.

Шуре очень нравилось пение владыки и его помощников, нравилась их одежда – расшитые широкие балахоны до пола, с золотыми лентами, нравилось, что все было серьезно, прилично. Лучшие люди собрались здесь – начальство города и железной дороги, бизнесмены. Все крестились, когда крестился владыка и его помощники, хотя, быть может, не все верили. Но Бог, считал Шура, он, как болезнь, веришь ты в нее или не веришь, а она есть, пусть даже ты еще о ней не знаешь. Нет, это плохое сравнение. Бог – как только что зародившийся ребенок, о котором женщина тоже не знает, а он тоже уже в ней есть. А потом она узнает, и все становится на свои места. Это сравнение лучше.

Павел Витальевич крестился так, будто бил себя пальцами в лоб, в живот, в плечи, весь раскраснелся, глаза красные и мокрые. Его братья стояли рядом тоже торжественные, Петр смотрел на владыку, как на Деда Мороза, даже рот приоткрыл. Он постоянно будто терял память, упускал момент, когда нужно креститься, а потом, очнувшись, оглядывался, как бы спрашивал: «А? Что?» – и торопливо наверстывал. А Максим крестился формально, Шура знал, что Максим не очень-то верит в религию. Максим даже тут посматривал быстрыми глазами на окружающих женщин, искал красивых и симпатичных. Вот тоже мужчина, не может успокоиться в этом вопросе никак. Уже сколько у него было неприятностей из-за женщин, а он все продолжает. Шура, когда пришел из армии, у него было что-то похожее. Прямо бешенство, только об этом и думал, и если бы первая девушка, которая попалась ему в руки, вдруг стала бы отказываться, он бы ее просто убил. Вот так преступления и случаются. Но она, к счастью, догадалась, что нельзя дразнить человека, когда он в таком состоянии, уступила. Хорошая была девушка, хоть и очень худая.

Шура тоже потихоньку крестился, не поднимая руки, держа ее под грудью и двигая пальцами, собранными в щепоть. Он не видел в этом ничего такого: чужого Бога надо тоже уважать. Да и не чужой он, говорят, просто относятся к нему в разных религиях по-разному. Шура не совсем это понимал и не хотел понимать. Главное – есть что-то, что зависит от человека, а есть то, что от него не зависит. Вот то, что не зависит, и есть Бог.

Только несколько татар из местных больших людей (татар в Сарынске еще больше, чем казахов) стояли, не крестясь, а достойно сложив руки на груди и склонив головы: уважая, но не имея возможности полностью присоединиться. Наверное, они были крепкие мусульмане, не как Шура. Шура тоже мусульманин, но не совсем правильный, в мечеть не ходит. А они ходят. Но и сюда вот пришли – а как не придешь, если все тут, если Павел Витальевич тут? Куда Павел Витальевич скажет, туда они и придут, хоть в баню с голыми девушками. Правда, бани с голыми девушками остались в прошлом, о них Шуре только рассказывали, при нем их уже не было. А жаль.

Валерий Сторожев тоже не крестился. Он стоял неподалеку от Шуры, сзади всех, слушал, что поют, но не крестился. Он врач, а врачи считают, что они сами боги, подумал Шура. Или просто они, врачи, слишком часто и много имеют дело с людьми, а когда слишком часто имеешь дело с людьми, портишься. Шура имел дело только с Павлом Витальевичем, его друзьями и знакомыми и со своей родней, своими друзьями и знакомыми, поэтому характер у него хороший, спокойный. А двоюродный брат Айдар работает в милиции и все время имеет дело с людьми, поэтому у него характер испортился, стал плохой, злой, нервный.

Сзади и сбоку обозначилось движение, которое Шура заподозрил, как опасное. Он повернулся: пьяный и грязный мужик, бомж во всей своей лохматой красе, лез сквозь людей в часовню. Шура выставил руку перед ним, сказал:

– Не торопись. Стань тут и стой. Все и тут видно, если хочешь.

– Ты мне, узкопленочный? Я тебя бац-бац-бац! – по сумасшедшему вскрикнул человек и, пригнувшись, рванулся вперед, Шура только пустыми руками хлопнул, не поймав.

А человек бросился прямиком к владыке и истошно закричал:

– Ису Христу! Еси небеси! Блага дай! Дай блага! Дай блага! Небесный! Хлеб сущный! Небесный! Отец! Отец! Бучи мя! Чуб на чубе!

Он забормотал совсем уже полную чепуху, а сам крестился, то есть думал, что крестится: делал такие движения, будто сдергивал рукой что-то с головы и прижимал к животу, вверх-вниз, вверх-вниз, и уже по этим движениям видно было, что он совсем сумасшедший. Владыка растерянно оглянулся на помощников. Один из них, высокий, большой, как Шура, выдвинулся, взял человека за руку, сказал:

– Пойдем с богом, я тебе конфетку дам.

– Не хочу кафетку, – ломал язык сумасшедший на детский манер. – Хочу к Ису. Ису Христу. Дай мне, дай!

Высокий взял свечку и подал ему:

– На тебе, неси. И пойдем. Смотри, не потуши!

Сумасшедший тут же испугался, озаботился, стал внимательно смотреть на свечку. Нес ее к выходу в вытянутой руке. Пламя вдруг заколебалось, вот-вот потухнет. Казалось, все ахнули, напряженно глядя на пламя (боялись дурной приметы). Нет, не потухло. Сумасшедший вынес свечу и пошел с ней дальше, где стояли привокзальные милиционеры. Они (Шура, оглянувшись, видел) довольно вежливо взяли сумасшедшего в кольцо и повели из вокзала. Тоже ведь ума хватило не портить момент. А по шее надают ему уже на нейтральной территории, где можно.

Богослужение продолжилось. Шура слушал непонятное и красивое пение, чувствуя себя размягченным, и вдруг увидел, что Сторожев тоже крестится. И не только крестится, он плачет, слезы текут по щекам. Никогда Шура не видел таким Сторожева. Прошибло человека.

После этого в вокзальном ресторане был обед.

Шура стоял у стены. Костяков всегда приглашал его сесть, особенно когда был пьяным, но Шура всегда отказывался. Нельзя, служба. И сам же Павел Витальевич его потом за это хвалил, а Шуре нравится, когда его хвалят. Почему нет? Всем нравится, когда их хвалят, Шура любит попросить своих детей что-то сделать, а потом их похвалить. Они прямо светятся.

Гости ели, выпивали, Павлу Витальевичу в его состоянии тоже хотелось выпить, один раз он даже налил себе, но Сторожев, сидевший рядом, тут же отставил стакан и что-то сказал. Странно все-таки: такой человек Костяков, а так привязан к этой глупости. Шуре вот все равно, что она есть, эта водка, что ее нет. Или вино, или пиво. Шура никогда это не любил. Пробовал – не понравилось. Само опьянение не понравилось – не чувствуешь себя собой, будто кто-то к тебе в мозгах подселился. Неприятно.

Потом поехали домой – за город. Сторожев сел с ними.

В машине они начали ссориться. Шура пропустил момент, с чего началось, думал о своем, вдруг услышал громкий голос Костякова:

– Ты в Бога просто не веришь, вот и все!

– Это мое дело, верю я или нет!

– Нет, но почему – все радуются, всем понравилось, а ты, как сыч, бубнить начал!

– Я имею право на свое мнение, Паша?

– Имеешь.

– Вот и все. Я высказал свое мнение, что, если у тебя лишние деньги, надо не часовни открывать, а давать их людям.

– Всем не передашь. А часовня для всех.

– Ага. То есть это способ сразу от всех откупиться?

– Да почему откупиться-то?

– Потому! Я же вижу – ты так радуешься, будто мир спас. И душу свою заодно.

– Слушай, будешь наседать – напьюсь!

– Да напивайся, тебе же хуже!

Некоторое время молчали. Потом Сторожев сказал виноватым голосом:

– Извини, Паша. Действительно, ты сделал, что мог и что хотел. Ты поступил правильно.

– Да нет уж, Валера, не замазывай. Я знаю, многие так думают, что Костяков от Бога откупается. А если я просто захотел это сделать – от души? Без всяких откупов? Как я вам это докажу?

– Никак. Ты это знаешь – и всё, больше ничего не надо. Хотя я вас, новых верующих, все равно не понимаю.

– А что понимать?

– Ну вот ты – лет десять или пятнадцать назад начал в церковь ходить, причащаться, исповедоваться, посты соблюдаешь по возможности. Так?

– Так.

– Евангелие читаешь, ну, и вообще, хочешь грамотно верить, со знанием. Другим хватает внешних вещей – в церковь по праздникам сходить и на храм перекреститься, если мимо едут. Ты хочешь большего. Но при этом бизнес твой сомнительным был всегда и таким остается, разве нет? Не говоря о ваших думских шашнях. Как это сочетается с верой, объясни?

– Это государство сомнительное, а не мой бизнес, – проворчал Павел. – Я бы рад по-честному, а оно со мной по-честному хочет? Я завтра же без штанов останусь. И мои дети, и мои компаньоны, понял? И все, кого я кормлю. Одних рабочих мест на мне полторы тысячи.

– Хорошо. Другой пример, только не обижайся. Ты вот, когда маму свою хоронил, царство ей небесное, ты договорился, чтобы старое кладбище открыли, похоронил ее за Аллеей Героев, где памятник неизвестному солдату стоит, отгрохал монумент в черном мраморе, так?

– У меня отец там лежал! Я подзахоронил, это разрешается!

– Никому там не разрешается, не ври. Да и отца ты к Аллее Героев перенес, целый крестный ход устроил. Ты только не сердись, я не обидеть тебя хочу, я понять хочу. Ты себе там место тоже купил? Купил или нет?

– Ну, купил. Рядом с родителями, обычное дело.

– И братья купили? И памятники вам будут в двадцать метров высотой, как на Мамаевом кургане? У всех крутых людей такие стоят, вы же не можете, чтобы хуже, чем у них.

– При чем тут…

– При том! – закричал Сторожев, и Шура удивился, почему он так злится. – При том, б… что я, неверующий, постесняюсь там место купить, даже если деньги будут шальные, постесняюсь влезть на закрытое кладбище, постесняюсь – чтобы других людей не обидеть, чтобы не выхваляться, чтобы… Потому что перед смертью все равны! А ты, верующий, не хочешь даже перед Богом сравняться с другими, хочешь заметным быть? Какой ты верующий после этого, если у тебя такая гордыня? Или – стояли вы сегодня, я видел – как по ранжиру, б… сначала начальники, крупные бизнесмены, потом, б… средний класс, потом мелкие чиновники и мелкие бизнесмены, а простого народа не было вовсе! Это, б… как? Ты, верующий, объясни мне!

– Во-первых, перестань ругаться. Весь праздник мне испортил…

– Да ты сам испортил себе! Едешь и лоснишься, как пузырь! А левая рука не должна знать, что делает правая – в Евангелии сказано!

– Типичная ошибка, – сказал Павел Витальевич, стараясь быть спокойным. – Я у батюшки своего, у духовника, тоже спрашивал про Евангелие, как там некоторые места понимать. Ну, насчет того, что последнюю рубашку отдать, что богатому труднее в игольное ушко пролезть, чем в рай, что не мир принес, а меч. Он говорит: все неофиты, говорит, понимают Евангелие слишком буквально. Христос изъяснялся образно и притчами. И без церкви, без духовных отцов понять это трудно, почти невозможно. Ты бы сходил к моему батюшке, очень умный мужик. А сам попробуешь разобраться – еще хуже увязнешь.

– Может, и схожу. Но ты на теорию не сворачивай. Давай конкретно. Ты в Бога веришь?

– Верую, – твердо ответил Павел.

– Веришь, что перед Богом все равны?

– Опять ты… Ну, верую. Но я же…

– Тогда купи себе местечко в курятнике на отшибе! То есть там даже и покупать не надо, и так отнесут!

Шура знал, о чем речь: курятником назвали в народе новое кладбище в километре от Сарынска. Там была птицефабрика, а возле нее отвели земли под кладбище. Поэтому и курятник. На старом кладбище за большие деньги тоже можно подселиться или заранее купить местечко, что и сделал Павел Витальевич. Почему нет? Человек может? Может. Что плохого, если он хочет, чтобы Богу его было виднее? Ласковый ребенок тоже на глаза отцу хочет показаться.

– Что ты прицепился к могилам? – спросил Павел Витальевич. – Вера от этого не зависит.

– А от чего?

– От веры. Я верю, а ты нет, вот и все.

– А от веры что-то зависит?

– Не понял?

– Ты веришь, я нет. Ты лучше оттого, что веришь?

– Ну… Стараюсь по крайней мере. Понимаю, что я грешник, и стремлюсь очиститься. По силам. А ты собой доволен.

– Это ты так считаешь!

Шура был согласен с Павлом Витальевичем. Он слушал и слышал, что Сторожев именно чувствовал себя правым и был доволен своей правотой.

– Хорошо, – сказал Сторожев. – Допустим, я врач, то есть не допустим, а так и есть, я врач, я никого не зарезал, не ограбил, и собой доволен. И это плохо – что доволен. А ты крупный бизнесмен, и уже в силу своего бизнеса не знаю уж, кого ты зарезал, но ограбил – это точно.

– Понимал бы ты.

– И понимать нечего. Нет русского бизнеса без грабежа.

– Ты к чему клонишь, скажи сразу?

– К тому, что ты режешь и грабишь, но собой недоволен, а я лечу людей…

– Задаром, ага.

– Не задаром, но лечу. И собой доволен. Но я все равно, б… дерьмо, потому что не верю, а ты ангел, потому что веришь. И стремишься очиститься!

– Я не ангел. Нет, сходи к моему батюшке, он тебе все объяснит.

– Да что ты мне своим батюшкой! Если даже право на жизнь покупается, а не верой дается, он мне это объяснит?

– Не понял? Жизнь еще никто купить не может.

– Как сказать! Вон Будырин – восьмой год держится на заграничных дорогих лекарствах, консультант к нему из Германии раз в два месяца прилетает, а один мой пациент, прекрасный человек, с той же самой болезнью, но бедный, денег нет – и сгорел за два года! Восемь лет и два года – есть разница? У Будырина купленная жизнь или нет? А вот тут, – Сторожев ткнул пальцем в темноту, непонятно куда, – лежит женщина, умирает, и, кроме новокаина, ей ничего дороже вколоть не могут! Ну, и еще что-то, без чего совсем нельзя. И манная каша по праздникам! Хотя она, быть может, верует побольше и поглубже всех нас, вместе взятых! Почему это? Как это? Твой батюшка мне это объяснит?

– На земле справедливости нет, – хмуро ответил Павел Витальевич. – Это я тебе и без батюшки скажу.

– Поразил! В самое сердце! Значит, и Бога на земле нет?

– Ты так говоришь, будто Бог это начальник. Как начальника, да, на земле его нет. А смысл Божий есть. Божий план есть. Я тоже у батюшки спрашивал: как это, хорошие люди умирают, дети умирают? Непонятно. Он сказал: есть план, часть его тут, на земле, маленькая часть, а основная там.

– В царстве небесном?

– Ну да. И от того, как ты, тут, относишься к тому, что там, зависит, спасешься ты или нет. Ты вот не хочешь спастись, твое дело.

– А ты-то как хочешь спастись? Церквей понастроить? Свечек наставить? Молитвами бога ублажить? Или все-таки другим отношением к миру, к людям?

– Да не ори ты! – с досадой сказал Павел Витальевич. – Вот орет… Хочешь серьезно поговорить, я тебе двадцать раз посоветую – иди к батюшке. Я все равно не объясню. Чувствую, а объяснить не сумею. И как тебе объяснить, если ты не просто в Бога не веришь, ты не хочешь верить!

– Я хочу! – возразил Сторожев. – Но вы мне не даете!

– Кто мы? Верующие? Додумался, поздравляю! Лучше скажи, о ком ты говорил, кто там у тебя? – Костяков кивнул в сторону Водокачки, мимо которой они сейчас проезжали.

– Там? Женщина. Очень больная. Я ее любил когда-то. Она умирает.

– Нужна помощь?

– Да ладно, я же не к этому говорил.

– Почему не к этому? Можем прямо сейчас взять и заехать.

– На ночь глядя? Как я объясню?

– Как-нибудь объяснишь. Шура, сворачивай.

Подъехали к домику на окраине Водокачки. Костяков и Сторожев пошли в дом. Шура сидел в машине и смотрел вокруг. Открыл дверцу, чтобы подышать вечерней прохладой.

Думал: Бог Богом, а порядок надо наводить. Что за люди тут живут, рук у них нет? Вон лежит ржавое корыто вверх дном, зачем оно здесь, почему не убрать? А вон целое звено штакетника повалилось, почему не поднять, не прибить доски? Краска на доме облупилась, почему не покрасить заново? Не такие уж большие деньги, только руки приложить. А вы всё – Бог, Бог. Бог и без вас обойдется, а дом нет, о нем надо заботиться.

Резко открылась дверь, на крыльцо шумно, с топотом, вышли люди. Сторожев, Павел Витальевич и какой-то мужчина. Мужчина кричал:

– На экскурсию, что ли, приехали? Миллионер в трущобах? Я тебя, Валера, не просил сюда кого попало возить!

– Слушайте, не надо, – урезонивал Павел Витальевич. – Мы по-доброму.

– Ни по какому не надо! Все, до свидания!

И мужчина закрыл дверь.

Когда отъехали уже на порядочное расстояние, Костяков спросил:

– И как это понимать?

– Сам не знаю, – ответил Сторожев.

– Да… Девушку жалко – какая красавица. Прямо гордость берет за наш народ – сохранился еще генотип. Причем славянский, заметь.

– Да, – сказал Сторожев.

– Ну что, отвезем тебя домой? – предложил Павел Витальевич.

– Ты же хотел, чтобы я у тебя ночевал. Во избежание.

– Я сегодня в безопасности. Пропала охота.

– Точно?

– Железно.

– Ну смотри.

Отвезли Сторожева обратно в город, вернулись. Поставив в гараж машину, Шура зашел в дом. Заглянул в гостиную, увидел, что Костяков сидит за столом перед бутылкой. Обманул он все-таки Валерия.

– Что-нибудь еще надо? – спросил Шура.

– Посиди со мной.

– Ладно.

Предстояла тяжелая ночь.

16. ЮЙ. Вольность

____ ____

____ ____

__________

____ ____

____ ____

____ ____

Ваше солнце вот-вот взойдет.

Павел Витальевич, естественно, видел в сыне продолжателя своих дел. Егор учился в экономической академии, но больше интересовался студенческой самодеятельностью: вместе с единомышленниками вычистил и осушил подвал одного из учебных корпусов, соорудил там сцену, поставил полсотни стульев – и играли для продвинутой сарынской молодежи не что-нибудь, а Ионеско, Хармса, Беккета, отрывки из Жана Жене, Стоппарда, Камю. Ректор и хозчасть беспокоились насчет пожарной безопасности, но, помня, чей Егор сын, не осмеливались препятствовать. После окончания академии Егор по настоянию отца (да и сам чувствовал себя обязанным отработать образование) уехал в Москву и очень быстро стал заметным человеком в финансовых структурах, заработал даже репутацию молодого гения. Но неожиданно свернул все дела и вернулся в Сарынск – как выяснилось, с деньгами, достаточными для того, чтобы заниматься только тем, чем хочется. Купил полуподвальный этаж в жилом здании для театра, но теперь уже не любительского, а настоящего. Оснастил всем необходимым, нанял штат технических сотрудников, а постоянную труппу набирать не стал, приглашал на разовые роли сарынских актеров. Мог бы зазвать и столичных знаменитостей, но не видел смысла, полагал, что хороший текст и хорошая режиссура – главное. Название театра осталось прежним, «Микс», хотя никакого особенного смешения теперь не было, напротив, прослеживалась довольно четкая программа. Егор много читал, много видел в Москве, много думал и увлекся теперь не условностью, не абсурдом и не слишком яркой театральностью, а современным реальным театром. Актуальным, социальным, близким к жизни. Богатый сын богатого отца, похоже, перекрасился чуть ли не в красный цвет, хотя, конечно, с либеральным оттенком. Ставил преимущественно представителей жизнеподобной новой драмы. Экспериментировал: послал, например, нескольких молодых энтузиастов на рынок-барахолку с диктофонами, они неделю записывали, месяц расшифровывали и еще три месяца писали текст, который так и назвали – «Рынок». Спектакль по этому тексту имел большой успех, его возили на фестивали в Москву и даже за рубеж, получали призы и дипломы. Егор при этом все больше разочаровывался в профессиональных актерах, которых невозможно отучить играть и заставить жить на сцене по-настоящему. Он стал привлекать талантливых людей со стороны, одаренных любителей, и среди них появилось уже несколько звезд, в частности бывшая продавщица видеомузыкального киоска красавица Сашенька и бывший инженер очистных сооружений, пьющий, но гениальный Петр Анатольевич, очень похожий на американского актера Роберто де Ниро, только без бородавки.

Яна очень хотела попасть в этот театр. Она и раньше думала об этом, о театре и о Егоре. А тут отцу поручили написать книгу о Костяковых. Совпадение показалось неслучайным. В это же время она уличила Ростика, что он постоянно созванивается и списывается с одной девушкой не из их компании, прицепилась к этому, устроила Ростику скандал, рассталась с ним. Стала свободной.

Решившись, Яна узнала телефон «Микса», позвонила и спросила, когда прослушивают актеров для театра. Ей ответили: по понедельникам, с четырех часов дня и до ночи.

– Что, так много людей?

– Да, так много.

Яна знала, что у «Микса» репутация театра не простого, экстремального, поэтому сама явилась в экстремальном виде, то есть своем обычном: черное и фиолетовое, кольца в ушах, в носу, на нижней губе.

Фойе театра было небольшим и просто оформленным – только афиши спектаклей. Сбоку загородка с вешалками – пустой по летнему времени гардероб. Дешевые фанерно-металлические стулья вдоль стен. Дверь в зал, за которой Яне чудилось что-то необыкновенное.

Очередь на прослушивание оказалась небольшой: две подружки-симпатюшки, обе блондинки, худой прыщавый юноша, нервничавший, и мужчина лет под шестьдесят, одетый опрятно, но бедно, похожий, подумалось Яне, на токаря-пенсионера. Или слесаря. Очень уж пролетарское лицо, бесхитростное. Неужели тоже в актеры хочет?

Из высокой двери вышла лысая худая девушка в широких штанах и полосатой футболке, обтягивающей подростковый ребристый торс без признаков груди.

– Кто первый?

Подруги переглянулись, наскоро поспорили шепотом, наконец одна решилась, встала.

Вошла. И вышла через пять минут.

Пожала плечами:

– Что? – спросила подруга.

– Ничего. Не гожусь.

– Почему?

– Не объяснил.

– Тогда я тоже не пойду! – сказала подруга.

– Ты чего? Попробуй!

– Не хочу! Я и раньше не хотела. Это ты…

– Я?! Да если б ты меня сюда не поволокла!..

Препираясь, они ушли.

Юноша был дольше, минут десять. Вышел, мотнул отрицательно головой и быстрыми шагами удалился.

Человек с лицом токаря-слесаря пошел к двери. Оглянулся на Яну. Вдруг перекрестился и открыл дверь решительной рукой.

Яна не выдержала, подскочила, приникла ухом.

Услышала громкое и распевное:

Я три дня и три ночи искал ваш умет,

Тучи с севера сыпались каменной грудой.

Слава ему! Пусть он даже не Петр!

Чернь его любит за буйство и удаль.

После этого тишина. Потом тихие голоса. Потом опять громкий, на грани крика, голос токаря-слесаря:

Послушайте! Ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?

И опять тишина. Сразу же после этой строчки.

И опять негромкие, вернее, плохо слышимые голоса.

Голос слесаря-токаря. На этот раз он смирил свою мощь, не разобрать, что читает.

И опять тихо.

Дверь открылась, Яна едва успела отскочить.

Токарь-слесарь вышел, утирая пот со лба и, не глянув на Яну, пошел к выходу. Лицо у него было чистосердечно расстроенное.

Выглянула лысая девушка.

– Кто еще?

– Я.

– Заходите.

Яна вошла.

Ей стало странно и страшно, будто Золушке, попавшей во дворец. Сходство в том, что во дворце главное не блеск и богатство, а таинственность. Простой человек никогда не знает, что там происходит. Вот и в этом зале была – таинственность. Полумрак. Сцена с пятном света на полу, у края. Какой-то особый запах – дерева, материи. Шаги звучат гулко. Яна шла по проходу, озираясь.

– Идите на сцену, – послышался голос.

Яна поднялась по трем ступенькам, повернулась.

Прожектор светил в лицо, она отступила. Но луч тут же последовал за нею.

Яна щурилась. Она ничего перед собой не видела.

– Сейчас привыкнете, – раздался голос Егора.

Через некоторое время глаза действительно немного привыкли, но Яна по-прежнему ничего не различала, кроме смутных очертаний амфитеатром поднимающихся ступеней. В этом театре не было кресел, только ступени, Яна вспомнила, как однажды, когда была тут на спектакле, сидящий впереди массивный мужчина подался назад до упора, и ей пришлось пристраивать ноги вбок, чтобы он их не отдавил.

– Я вас не вижу, – сказала Яна.

– А вам зачем?

– Нет, но мне надо же видеть, с кем я разговариваю.

– Вы будете не разговаривать, а читать, – поправил голос девушки.

– А кому читать? В пустоту?

– В пустоту не хотите? – голос Егора.

– Вообще-то интересней видеть, кому читаешь.

– Может быть. Ладно. Дайте, пожалуйста, свет в зал! – обратился Егор к кому-то.

Дали свет – неяркий, но достаточный. Яна увидела Егора и сидящую рядом лысую девушку с блокнотом в руках.

– Как вас зовут? – спросил Егор.

– Яна, – с удовольствием ответила Яна. Она любила свое имя.

– Образование? Это не имеет значения, я просто спрашиваю.

– Среднее, собираюсь поступать на филфак.

Яне показалось, что лысая девушка усмехнулась.

– А почему вы так одеты? Это опять же безоценочно, – уточнил Егор. – Это просто вопрос.

Казалось бы, ответить легко: сказать, что всегда так одета. Но Яна отвечала не только Егору, а еще и этой девушке. И она вдруг сказала с улыбкой:

– Чтобы вам понравиться.

– Да? Вы решили, что мне это нравится? Почему?

– Ну, ваш театр называют же экстремальным. А я, типа, тоже экстремалка. Да нет, на самом деле я всегда так хожу, – все-таки призналась Яна.

– Вот! – сказал Егор лысой девушке. – Вот что важно. Я не понимаю, играет она или нет. Хочет понравиться – значит, играет, да? Но слишком естественно это делает. Мы бросаемся в крайности – или играть вовсю или совсем не играть. А в жизни любой человек немного наигрывает. Почти всегда.

– Конечно, – сказала Яна. – Я когда у родителей деньги прошу, это такой спектакль. На меня билеты надо продавать.

– Вы рассчитываете что-то заработать у меня в театре?

– Не откажусь.

– Вам нужны деньги? Зачем?

– А вам не нужны?

– Я не плачу актерам много.

– Я на самом деле не ради денег пришла.

– Хорошо. Что будете читать?

Яна подготовила несколько текстов. Стихотворение Ахматовой «Сероглазый король» – в первую очередь. Она знает его назубок. Читала своим раз сто. Они, хоть и любители альтернативной культуры, Ахматову уважали, а некоторые девушки при последних словах: «Нет на земле твоего короля…» – даже плакали, настолько проникновенно у Яны получалось. Хотя, если покурить как следует, и от учебника математики заплачешь.

Яна приступила к чтению.

Лысая девушка тут же начала снисходительно улыбаться.

Яна замолчала.

– В чем дело? – спросил Егор.

– Пусть она уйдет.

– Почему?

– Она меня сажает.

– Куда сажает?

– Ну… Так смотрит, будто я дура набитая. И я дурею. Это с детства. Когда на меня смотрят, как на дуру, я дурой и становлюсь.

– Если вы хотите играть перед публикой, должны привыкать.

– Будет публика – привыкну.

– Мне выйти? – спросила девушка. – Или смотреть на нее, как на умную?

– Не надо. Мы вас берем пока на месяц, – сказал Егор Яне. – Посмотрим в деле.

– Ты уверен? – удивилась лысая гадюка, которую Яна ненавидела всем сердцем. – Она даже не прочитала ничего.

– Зато она очень естественная. У меня на это чутье. Все, Яна, спасибо! Приходите завтра в одиннадцать. Хорошо?

Он еще спрашивает! – подумала Яна. Это так хорошо, как не бывает!

Она помчалась домой, чтобы спросить денег на парикмахерскую: срочно захотелось в себе что-то изменить. Стать более женственной. Не блондинкой, конечно, но все-таки. Чтобы отличаться от этой лысой, у которой пацанский вид, и, надо думать, Егору это приелось.

Отец, вместо того чтобы обрадоваться, что дочь наконец хочет привести себя в порядок, начал спрашивать, сколько стоит. Яна ответила.

– Дороговато.

– Такой салон. В другом будет дешевле, но хуже. Я не поняла, у нас уже денег нет?

– Яна, если я получил большие деньги, это не значит… И вообще, они не совсем мои…

– Это как?

Отец, видно было, и хотел объяснить, и опасался отвлечься от каких-то своих мыслей. Поэтому сказал:

– Ладно, ладно, потом.

И дал денег – вернее, сказал матери, чтобы дала, поскольку у нее хранились.

Немчинову действительно было не до разборок с дочерью. В компьютере его ждал текст, который он писал с утра и который манил его теперь, как пьяницу стакан вина, как бабника обнаженная и оставленная по какой-то причине красавица, как наркомана доза, даже и так мог бы сравнить Немчинов, хотя смутно представлял, что такое тяга наркомана. Но, поднатужившись, мог вообразить – зря, что ли, дан ему дар художественного воображения?

Текст был такой:

«Виталия его бабка Феклиста (имя и саму бабку Немчинов придумал) звала “немтырь” и “старичок” за раннюю молчаливость и серьезность.

Таким он и вырос: неразговорчивым, одиноким.

Он видел окружающее ранним умом и понимал, что у людей нет свободы, пока они колотятся и колготятся.

А вот если уйти в себя, то свободы больше. Делай, что велят, думай, что хочешь.

Попав в город, он неосознанно искал то, что связано не с движением, а с постоянным местом.

И нашел: взяли учеником слесаря, поставили за железный стол. А потом стал слесарем, мастером.

И будто врос за этот стол. Все знал наизусть, в каком ящике какой инструмент.

Очень любил, когда дадут чертеж, заготовки и скажут: тысячу штук выдай. Несколько недель трудился, выдавал. Другим бы надоело одно и то же, а ему это как раз нравилось.

Когда приносили другой чертеж, давали другое задание, меняли деталь, был недоволен, словно что-то ломалось в размеренной жизни.

У них было две комнаты на четверых в коммунальной квартире: мать, отец, сестра, Виталий. Вернувшись с работы, Виталий ел, что давали, поднимался на чердак, где у него был на ящиках матрас, ложился и слушал самодельное радио.

Когда пришла война, сначала взяли отца, несмотря на возраст, на тыловые работы. В сорок третьем прислали похоронку, что пропал без вести.

У Виталия была бронь, но в сорок четвертом взяли и его. Но он даже не пострелял (и не жалел об этом), служил в железнодорожных войсках, восстанавливал дороги и мосты. Однако под обстрелами, под бомбежкой бывал, мог быть убитым и этим после войны гордился.

После войны вернулся на свой завод. У его станка стоял какой-то подросток. Вокруг подростка был хлам, стружки, опилки, ветошь.

Виталий молча прогнал подростка, все подмел, убрал, подчистил, взял чертеж, начал работать.

Он жил так же, как до войны. Тот же станок, тот же чердак, то же радио.

Ему не было скучно, но редко было весело. Ему было – никак. Мать и сестра были сами по себе, не докучали.

Душа Виталия оживала лишь от алкоголя. Выпив, он начинал чувствовать жизнь, ясно видеть ее и сердиться на себя и окружающее. Ему все казалось устроенным неправильно. Хотелось выйти и сказать об этом людям и научить их правильности. Но он словно стеснялся и чего-то ждал. Поэтому выпивал один на чердаке.

Были две женщины, с которыми он сходился и даже жил у них. Обе надоели через месяц. От одних только звуков их голосов Виталий впадал в тихое бешенство. Спрашивал:

– Ты можешь помолчать?

Однажды он садился утром в трамвай. Оттолкнул женщину, потому что ему было надобней – не опоздать на работу. Он никогда не опаздывал на работу и не мог допустить. Поэтому оттолкнул. Она упала и не двигалась. Наверное, ударилась и потеряла сознание. Виталий видел, что трамвай сейчас может проехать по ее ногам. А в тюрьме сидеть неизвестно из-за кого он не хотел. Поэтому он спрыгнул, оттащил женщину. Потрепал ее за плечи, она очнулась. Он о чем-то спросил, она молчала.

Поняв, что она глухонемая, Виталий почувствовал что-то такое, чего раньше не было. Он даже пренебрег работой, отвел ее в больницу.

А потом познакомился с ней и стал встречаться. Ему очень нравилось, что, когда ему надо, чтобы она его поняла, он может к ней повернуться и говорить, а она читает по губам. А когда не надо, может отвернуться и сказать, что хочет, и она не слышит.

По воскресеньям Виталий запирался с ней в комнате и говорил все, что думал о людях, о партии и правительстве. Все равно она никому не скажет. То, что она может написать, почему-то не приходило ему в голову.

А потом начались дети.

И вот тут Виталий осознал себя наконец человеком в полной мере. Он понял, в чем идея его существования – быть отцом. Раньше он не был отцом, поэтому не чувствовал себя никем. А стал – почувствовал.

Это дало ему новую силу, преобразило его.

Теперь он мог не стесняться по воскресеньям отдыхать открыто, как все люди. Если кто-то был против, Виталий пускал в ход крепкие слесарские кулаки – на них он больше надеялся, чем на свое слово.

Так же воспитывал и жену, если делала что не так, и детей. Правда, чаще не кулаками, а ремнем, боялся, что кулаками не рассчитает силу и ненароком убьет, а он этого не хотел.

Была ли это сила правды или правда силы, Виталий об этом не думал.

В детях он видел свое оправдание, хотя не знал за собой вины.

А когда они стали подрастать…»

На этом Немчинова прервала Яна.

Он нетерпеливо вернулся к компьютеру.

Уставился в последнюю повисшую строчку, вспоминая, что хотел написать дальше.

Не вспомнил.

Решил перечитать сначала.

«Виталия его бабка Феклиста…»

Коряво.

«Виталия бабка его Феклиста…»

Нет.

«Виталия бабка Феклиста…»

Тоже что-то не то. Ладно, потом, а то застрянешь надолго.

Но чем дальше Немчинов читал, тем меньше ему нравилось.

Эти короткие нарочитые строчки.

Надуманная многозначительность.

Стилизация – под какой-то неведомый стиль.

Превращение живого человека в монстра, в заданный образ, подогнанный под контур, под чертеж, – как слесарь Виталий, может быть, обтачивал заготовку, чтобы получилась заранее известная деталь. А человек не заранее известная деталь.

Немчинов пожалел, что начал перечитывать. Сбил сам себе настрой, угасла энергия заблуждения. Надо было, не оглядываясь, писать и писать до конца, наворотить несуразностей, глупостей, ухабов и комьев, а уж потом проверять это трезвым взглядом.

Даже не дочитав написанное, Илья закрыл текст. Надо будет вернуться позже – вечером или завтра утром. И возможно, текст покажется иным. Так бывало уже не раз при работе над книгой о Постолыкине. Только чем занять себя, вот вопрос. Не хотелось читать, смотреть телевизор или баловаться компьютерными играми (Илья слегка увлекался), хотелось физического активного действия – куда-то пойти, что-то сделать.

И он вышел из дома, еще не зная, куда идет.

17. СУЙ. Последование

____ ____

__________

__________

____ ____

____ ____

__________

Желание ваше исполнится с большой долей вероятности, но будьте готовы к серьезным переменам в жизни.

С Павлом Костяковым произошло то, что бывало очень редко: напившись накануне, он утром стерпел, не продолжил. Такое раньше случалось лишь при Ирине. При ней он себя сдерживал – и не только в этом. Ирина вообще во многом его притормаживала, и Павел был ей за это благодарен – даже такому сильному человеку, как он, нужен какой-то ограничитель извне, лучше, конечно, со стороны близкого человека. Сильному, пожалуй, ограничитель даже нужнее, чем слабому, у которого меньше возможностей, сильного круче заносит, у него больше скорость и жизненная масса – естественно, не вес тела имеется в виду.

Ирина не чувствовала себя виноватой после истории с Леонидом, и это Павлу даже нравилось: признак характера. А характер он в людях любил, хотя это добавляло сложностей – но без энергии сопротивления жить скучно.

И началось все с этой ее энергии сопротивления.

Павел увидел Ирину на вечере празднования Нового года. Мероприятие было коллективное – для руководства завода, начальников цехов и отделов, итээров[6], то есть публика чистая, не от станка. Молодой Павел Костяков был тогда уже при руководстве, его все знали, и он всех знал, ему доверили вести вечер на пару с тетенькой из профкома, которая вот уже лет пятнадцать безосновательно имела репутацию первой красавицы, и с этим смирились – и попробуй не смирись, если от нее зависит выдача бесплатных путевок и распределение других профсоюзных благ. Торжество проходило в конференц-зале, откуда накануне вынесли ряды кресел, сбитые по пять штук, поставили в середине елку до потолка, а вокруг нее разместили канцелярские столы, накрыв их ватманскими листами и прикрепив кнопками. Павел и профсоюзная красавица стояли на невысоком помосте у стены, передавали друг другу микрофон с ползающим по полу шнуром и ритуально трендели о трудовых свершениях, поздравляли директора завода Исаева, замдиректора Ритберга, секретаря парткома Буланова – и далее по ранжиру, а потом чохом по цехам и отделам. Все кричали «ура», выпивали и закусывали, и тут Павел заметил незнакомую девушку. Она сидела за молодежным столом. Павел решил, что это новенькая лаборантка – их много было в заводской лаборатории, вчерашних школьниц, не поступивших в институт или поступивших на вечернее отделение. Девушка издали была очень хороша. Яркая, с волнистыми черными волосами, похожая на цыганку. Что-то теплое толкнуло Павла под сердце с приятной болезненностью, появилось знакомое ему чувство предощущения.

Речи кончились, на помост вышли музыканты самодеятельного заводского ВИА, то есть вокально-инструментального ансамбля, с казенной бодростью запели о том, что не надо печалиться, вся жизнь впереди, и веселье началось уже неформальное, без чинов, и уже кто-то бросился плясать на свободном пятачке.

Павел подошел к столу, где находилась заинтересовавшая его девушка. Волновался так, что удивлялся сам этому волнению. Протянул ей руку энергичным комсомольским жестом (идейно оправдывавшим простоту манер):

– Здравствуй, я Павел. Давно к нам?

Девушка, не улыбнувшись, пожала руку и ответила:

– Только что.

– Имя не расслышал, извини?

– А я его и не называла.

– Так назови.

– А надо?

– Очень!

Окрестные девушки завидовали незнакомке и, наверное, дивились ее строптивости: с нею общается один из самых перспективных молодых людей (откровеннее сказать – женихов), а она кобенится, дурочка.

Тут ВИА, будто по заказу, сменил патриотический шейк на лирическую балладу о том, что песни у людей разные, а моя одна на века, звездочка моя ясная, как ты от меня далека.

Павел встал, предложил девушке:

– Потанцуем?

Она неохотно встала, пошла с ним.

Руку на плечо, руку на талию, без преждевременной плотности, без давления, все аккуратно, чтобы не спугнуть.

– Поскольку я с незнакомыми девушками не танцую, – блистал Павел юмором, – придется тебе все-таки назваться.

– Ирина, – сказала девушка, глядя куда-то поверх плеча Павла.

– Итак, давно ли у нас, Ирина?

– Я же сказала: только что.

– Вчера, позавчера, на той неделе?

– Есть разница?

– Огромная!

Разговор не вязался. Но Павел не собирался сдаваться. Надо просто изменить тактику, не напирать так сразу. Он отвел после танца Ирину к столу, а сам пошел общаться с коллегами и друзьями, надеясь, что она держит его в поле зрения и видит, насколько он весел, насколько все любят его, а женский пол просто за счастье почитает с ним общаться, аж просто сияет, когда Павел к нему, к женскому полу, обращается.

Закончив обход своих владений, Павел вернулся к столу, где была Ирина, и не нашел ее. И никто не мог сказать, куда она делась.

Павел выскочил из зала, пробежался по коридорам.

Спустился со второго этажа по широкой лестнице и увидел Ирину: она стояла у стеклянных дверей, запахивая воротник короткой куртки-дубленки, отороченной мехом, собираясь выйти.

– Куда же ты? – крикнул Павел. – Я не сказал тебе самого главного!

– До свидания, – негромко ответила Ирина.

Павел скорее догадался, чем услышал.

Он бежал вниз, она открывала дверь.

– Там темно, хулиганы ходят, давай я тебя отвезу, у меня машина!

Да, у Павла была машина. Это сейчас обычное дело, автомобили чуть ли не в каждой семье, а во многих и несколько, по одной на каждого взрослого, тогда же это была редкость. А чтобы у молодого человека до тридцати лет была машина, да не папина, а своя, это уж редкость совсем редкостная. Имея этот козырь, молодой человек становился абсолютно неотразим для девушек, которые в ту пору были бесстрашны; остановившийся вечером автомобиль, приоткрытая дверца, уверенный голос: «Подвезти?» – обещал им приключение, на которое многие шли со всей душой, да еще потом и хвастались, что у них теперь кавалер с колесами (который, правда, после нескольких встреч на этих быстрых колесах и исчезал). В салон белой «копейки» Павла попадало красавиц больше, чем сейчас можно заманить на борт океанской яхты, причем сейчас они согласятся на каких-то оговоренных условиях, с твердой материальной выгодой для себя, а тогда – буквально ни за что, за хорошее отношение, за юмор, за возможность прокатиться с ветерком с симпатичным и говорливым кавалером.

– Спасибо, не надо, – ответила Ирина.

И тут Павел схамил, причем схамил сознательно. Он уже был опытный человек, он знал, насколько важно зацепиться в памяти того, с кем общаешься (если он тебе нужен, конечно). Зацепиться – любым способом. Потом все разъяснится, потом, когда наладится контакт, все войдет в нужную колею, но первый крючок крайне важен.

Он крикнул:

– Я к тому, что в такой шубке ты себе жопку застудишь, красавица! А здоровье надо беречь!

Ирина, не обернувшись, не задержавшись и на долю секунды, вышла.

Павел выбежал за ней, в сырую оттепель, которая была в то новогодие.

Ирина шла к машине. «Шестерка» темно-красного цвета.

Неужели там ее ждет кавалер?

Нет, не кавалер. Она открыла дверцу с водительской стороны, села по-женски, то есть сначала поместив себя, а потом втянув ноги, захлопнула дверцу и, не глянув на остолбеневшего Павла, укатила.

Если уж у молодого человека машина тогда была редкость, то для девушки, которой едва миновало восемнадцать, иметь «шестерку» (тогдашний «мерседес» российского автопрома) было почти то же, что владеть собственным небольшим космическим кораблем.

Впрочем, все быстро выяснилось, знающие люди сказали Павлу, что Ирина не кто-нибудь, а обожаемая единственная дочь директора Исаева. Папа анонимно позвал ее на новогодний вечер, она согласилась, стало скучно – уехала.

С этого все и началось. Зная домашний телефон Исаева, Павел позвонил через пару дней, попросил Ирину, деликатнейшим образом перед нею извинился, попросил о встрече, чтобы извиниться лично. Ирина отказалась. Павел звонил еще несколько раз. Добился-таки встречи. Ирина, не дав ему проявить красноречие, сказала, что Павел последний, на кого она обратила бы внимание, если бы вообще захотела свое внимание на кого-то обращать. Она не любит именно таких, как он, – наглых, самоуверенных и лицемерных.

– Наглый и самоуверенный – да, – согласился Павел. – Что есть, то есть, не спрячешь. А лицемерный почему?

– Потому что вы свое настоящее лицо показали там, когда мне кричали сами помните про что. Насчет не простудиться. А теперь из себя джентльмена разыгрываете.

– Ошибаетесь, Ирина, – сказал Павел. – Это я тогда разыгрывал из себя хама.

– Зачем?

– Смутился, растерялся. Выходите за меня замуж.

– Что?!

– Я серьезно предлагаю. Думаете, поразить хочу? Нет. Голый расчет. Смотрите сами: вы девушка красивая, гордая, умная, богатая.

– При чем тут это? – поморщилась Ирина.

(Заметим: слово «богатая», «богатый» было тогда абсолютно не в ходу, а если и употреблялось, то только с негативным оттенком.)

– Вы, конечно, будете выбирать жениха разборчиво. И обязательно, чтобы по любви.

– А как еще?

– Так, как я предлагаю. По голому трезвому расчету. Потому что любовь все равно пройдет, это обязательно бывает, сто двадцать процентов гарантии, наступит разочарование, горе, беда, развод, слезы. Нужно выходить замуж без всяких иллюзий, попробовать, что это такое, набраться опыта, спокойно развестись, без эмоций, и уж потом выйти замуж набело. Подумайте, я дело говорю.

Павел, не зная того, попал в больное место: директор Исаев, как потом выяснилось, был в фактическом разводе с женой, мамой Ирины (отчасти поэтому и всячески ублажал дочку, машину ей купил, одевал с головы до ног в дефицитные наряды), жил второй семьей – без огласки, ибо, как руководителю и человеку партийному, развестись для него было невозможно. То есть Ирина знала на своем опыте, что любовь действительно может пройти и обернуться бедой.

Но, конечно, один только этот аргумент не убедил ее, и замуж за Павла она не торопилась.

Павел не унимался.

Еще когда он учился в школе и был влюблен, как раз по программе проходили Пушкина. «Евгений Онегин». Ни один нормальный человек не станет применять к жизни это непроходимыми стихами написанное произведение. А Павел, однажды скучая на уроке и думая о девушке, которая ему нравилась, наткнулся сонными, ленивыми глазами на строки:

X

Как рано мог он лицемерить,

Таить надежду, ревновать,

Разуверять, заставить верить,

Казаться мрачным, изнывать,

Являться гордым и послушным,

Внимательным иль равнодушным!

Как томно был он молчалив,

Как пламенно красноречив,

В сердечных письмах как небрежен!

Одним дыша, одно любя,

Как он умел забыть себя!

Как взор его был быстр и нежен,

Стыдлив и дерзок, а порой

Блистал послушною слезой!

XI

Как он умел казаться новым,

Шутя невинность изумлять,

Пугать отчаяньем готовым,

Приятной лестью забавлять,

Ловить минуту умиленья,

Невинных лет предубежденья

Умом и страстью побеждать,

Невольной ласки ожидать,

Молить и требовать признанья,

Подслушать сердца первый звук,

Преследовать любовь, и вдруг

Добиться тайного свиданья…

И после ей наедине

Давать уроки в тишине!

И эти мертвые слова полуторавековой прокисшей давности вдруг для Павла ожили, стали руководством к действию. Он испробовал их силу на выбранном объекте (это была еще не Светлана): ревновал, становился мрачным, то молчал, то говорил без умолку, кидал быстрые и нежные взгляды, а потом стыдливые и дерзкие, испробовал даже слезу, изумлял невинность (рассказывал похабные анекдоты), пугал отчаяньем (по карнизу ходил из окна в окно), забавлял приятной лестью (вслух оценивал ноги избранницы), умом и страстью побеждал предубежденья (на школьном вечере, под лестницей, хватал за руки, за талию, за грудь, ловил губами ее губы, прижимался) – и уже почти добился своего, но вдруг охладел. Вгляделся в девушку и увидел, что она не стоила его усилий. Перекинулся на более красивую и стройную, правда, годом старше. И опять успешно.

Короче говоря, спасибо Пушкину, многому он научил Павла, с тех пор он хоть и не увлекся чрезмерно литературой, но художественное слово уважал, признавая, что и оно имеет в некоторых случаях практическую ценность. Отсюда и периодическая любовь к чтению, к Хемингуэю и некоторым другим – Ремарк, например, Сэлинджер, Воннегут. Наших Павел не очень любил – пишут либо очень уж тяжело (Толстой, Достоевский, да и Чехов тоже), либо, если современные, вычурно и неинтересно. Любил Павел также литературу историческую, биографии, поэтому, кстати, попадание к нему книги о Постолыкине было вовсе не случайным.

Ухаживания за Ириной под руководством Пушкина были упорными, хоть и не чрезмерно навязчивыми. Исаев узнал о них, вызвал однажды к себе Павла, спросил:

– Это ты для карьеры или от души?

– От души, конечно. Влюбился в вашу дочь, я же не виноват, что вы ее отец. А в жизни продвинуться я и сам смогу, Тимур Семенович.

– Неужели? Хотя, да, наверно, сможешь. Ты шустрый.

Исаев, глядя в хмурое окно, где мутно мокла ранняя весна, помолчал, думая, вероятно, не о дочери и Павле, а о себе и о том, как часто кажущееся мнится действительным. Спросил:

– А ты не ошибаешься?

– Нет. Вы не беспокойтесь, я ей не нравлюсь.

– Да? Откуда знаешь?

– Сама говорит.

– Мало ли что они говорят… Смотри, Павел, если обидишь ее… – Исаев встал, подошел к застекленному шкафу, где хранились всякие сувениры и кубки за производственную деятельность от районных, городских и государственных организаций, а несколько – аж с международных выставок (стран СЭВ, естественно), достал оттуда кинжал, вынул из украшенных узорами ножен длинный клинок, узко заостренный, к концу сдержанно загнутый, вид имевший хищный, кровожадный.

– Кинжал «Кама», – сказал Исаев. – Родственники подарили на пятьдесят лет. Я же аварец, ты знал?

Нет, Павел не знал этого. Тогда было время установки на равенство наций, хотя чрезмерно продвинуться меньшинствам все же не давали, Павел видел в Исаеве что-то как бы южное, кавказское, но русские лица разнообразны – с монголоидными, угро-финскими, средиземноморскими и другими чертами, не было привычки вглядываться. Даже то, что евреи имеют какие-то особые внешние признаки, Павел понял только лет в восемнадцать, не раньше. Возможно, это была его личная толерантность, как сказали бы сейчас.

– Нет, Тимур Семенович.

– Вообще-то Саламович, но это между нами. Не потому, что я стесняюсь, а чтобы лишних вопросов не было. У нас же любят сам знаешь как. Чтобы начальник был, как полено, обрубленный, ничего личного, биография типовая, юность комсомольская, национальность никакая. А с фамилией мне повезло, у русских такие есть. Главное что, Павел? Главное, если ты что-то плохое сделаешь моей дочери, я тебе яйца отрежу. И это не шутка.

Павел промолчал. Слишком неожиданными были слова Исаева.

– Я человек цивилизованный, – продолжил Тимур Семенович-Саламович, – и в России с детства живу, но меня мои кавказские родственники не поймут, если я этого не сделаю. Понял меня? Поэтому, если ты просто так, лучше сразу исчезни. А если серьезно… Откровенно говоря, я бы не против. Ей хорошо бы за такого, как ты, выйти. Ты перспективный, надежный… Нашего полета, можно сказать.

Павел воспринял это как благословение, понимая, что дело не только в том, что он одного полета с Исаевым, отец просто хочет сдать дочку на руки надежному – вот ключевое слово – человеку и вздохнуть с облегчением. И Павел стал все чаще звонить Ирине, выманивать ее в кино, прокатиться за город или просто прогуляться в центральном городском парке, пригласил один раз на день рождения товарища, а она в ответ пригласила на день рождения подруги, где они и поцеловались в первый раз.

Павел познакомил Ирину с друзьями, с братьями – уже как невесту, дело шло прямиком к свадьбе, уже собирались подавать заявление в загс, но тут Ирина вдруг сказала, что хочет еще подумать. Павел бесился, злился, но терпел. Ждал.

Через неделю был день рождения у Максима, собрались все родственники, Павел позвал Ирину, не надеясь на согласие, но она с готовностью приняла приглашение. А потом был разговор на балконе, разговор на троих: Павел, Леонид, Ирина. Леонид держал балконную дверь за веревочку, чтобы не открыли изнутри, и говорил:

– Такое дело, Паша, мы с Ириной нравимся друг другу. Так получилось. Хотим, чтобы ты знал.

– И далеко зашло? – спросил Павел.

– Не надо нас оскорблять, – сказала Ирина. – Мы действительно с Леонидом друг другу нравимся. Пока мы только это поняли, больше ничего. Я виновата, не разобралась, думала… Неважно, что я думала. Но теперь все честно.

– И когда вы успели снюхаться? – спросил Павел, оглядываясь на окно, в которое кто-то стучал. – Сейчас! – крикнул он.

– Ты сам нас познакомил, – напомнила Ирина.

– Ну да, ну да…

Павел взял веревочку из руки Леонида, протянул Ирине.

– Подержи-ка.

– Паша, перестань…

Павел увидел гвоздь, торчащий из-под жестяного подоконника, намотал на него веревочку, после этого пихнул брата в сторону от двери, туда, где он был не виден из комнаты. И там коротко и сильно стукнул кулаком в лицо. Хватило одного раза: Леонид ударился о перегородку балкона, сполз, лицо сразу же залилось кровью.

Ирина не могла кричать – из комнаты могут увидеть и услышать гости, отец, она не хотела публичного скандала. Павел же улыбался. Все это выглядело из-за стекла милой беседой, только Леонида не видно. Но вот и он – вытирает лицо, смеется. Голубь, наверное, нагадил.

Леонид действительно смеялся.

– Чего ты этим добился? – спросил он брата.

– А я ничего не добивался, – объяснил Павел. – Захотелось ударить, естественная реакция. Я вас вообще убить готов обоих. Но я подожду. Ты, Ириша, ко мне все равно вернешься. Потому что он ни с кем долго не может, я его знаю. Он тебе только голову морочит. Ему не до женщин. А если до женщин, то не до семьи. Так, Леня?

И взгляд Ирины на Леонида – вопросительный, растерянный – многое сказал Павлу.

Леонид не ответил, продолжал посмеиваться, но вышло именно так, как Павел и предполагал: через месяц Ирина позвонила и сказала, что ошиблась. Со всеми бывает.

– Ладно, – сказал Павел. – Но учти, когда поженимся, больше никаких ошибок.

– За кого ты меня принимаешь?

С Леонидом Павел объясняться не стал и даже пригласил его на свадьбу. Тот пытался начать разговор с виноватым видом, но Павел сказал ему:

– Не надо. Главное, чтобы ты знал и понял, Леня: ничего не было. Никто ничего не знает и не узнает. А если кто знает, забудет. От Ирины держись на всякий случай подальше. Больше ничего не требуется.

Свадеб было две: решили сначала устроить здесь, в Сарынске, свадьбу для родственников жениха, а потом отправились в Дагестан, на родину Тимура Семеновича, где отмечали уже по-кавказски, хотя некоторые аксакалы хмурились. Когда кавказский мужчина женился на русской, это не возбранялось, а вот отдавать своих дочерей за русских мужчин не любили. Не из-за веры (хотя она тоже играла роль), а из-за недоверия: русские мужчины пьют, не всегда умеют обеспечить семью, плохо воспитывают жен и детей.

Павлу хватило ума потом не напоминать Ирине о недоразумении с Леонидом. Она была идеальной женой и матерью, хотя и казалась Павлу холодноватой, несмотря на горскую кровь. Но при этом, безусловно, верна ему, предана семье, что еще нужно? Даже ревновала, как и положено порядочным женам, хмурилась, когда он задерживался или не слишком правдоподобно объяснял, где был. Наказывала молчанием – по неделе ни слова, не допускала к себе. Но потом смягчалась, прощала. В общем, образцовая семья, лучше не скажешь. Леонид вел себя корректно, к тому же у него была то одна женщина, то другая – не очень много, впрочем. Кто видел со стороны, как общаются Леонид и Ирина, никогда бы не подумал, что между ними было или возможно что-то личное: исключительно родственные слова, интонации, взгляды.

И вдруг ниоткуда, ни из чего – ее слова: хочу уйти.

Почему, что случилось, из-за чего?

Никаких объяснений.

Объяснил Леонид, взял на себя эту трудность.

– Видишь ли, так получилось, что мы опять друг другу нравимся. Я понимаю, смешно… То есть не смешно.

О том, что было после, вспоминать не хочется. Нагромождение нелепых поступков, глупостей, просто идиотизма – и со стороны Ирины, и со стороны Леонида, который будто и не повзрослел, вел себя неадекватно.

А потом…

Потом Леонид исчез. Павел сумел доказать Ирине, что не имеет к этому отношения. Она поверила. Сказала:

– Хорошо, что так, а то бы я умерла.

Полгода она чернела, худела, Павел боялся за нее, но все обошлось, она стала выравниваться, семейная жизнь продолжилась, будто ничего и не было. Опять Ирина была добропорядочной женой и образцовой матерью. Это благополучие длилось много лет, но Павел втайне все ждал и ждал чего-то – и дождался. Повторилось уже без Леонида, без какого-либо мужчины вообще, просто сказала:

– Все, Паша, больше не могу. Уйду от тебя, прости.

О дальнейшем вспоминать хочется еще меньше. Мог бы Павел дойти до чего-то страшного, но Бог не допустил, судьба рассудила Ирину раньше. Перекресток, ночь, дождь, грузовик, вылетевший на красный свет…

Через год после ее смерти он наткнулся в Интернете на репродукцию картины аварского художника первой половины двадцатого века Халил-Бека Мусаясула, восточного космополита, картина называлась «Портрет аварки из села Чох в национальном костюме», и поражен был схожестью этой безымянной аварки с Ириной, тут же возникла идея – добыть картину. За любые деньги. И, если бы она была в частном владении, вопрос решился бы, но картина оказалась в одном из европейских государственных музеев, и музей этот не имел права продажи своих фондов без государственного разрешения, получить которое оказалось невозможно ни за какие деньги. Тогда Павел заказал копию одному из лучших мастеров-копиистов, она стоила ненамного меньше оригинала. Висит теперь в кабинете – для чужих глаз не предназначено.

Все это Павел Костяков вспоминал похмельным утром, сидя в столовой за чашкой кофе. Шура тенью скользил в окружающих комнатах и коридорах, присматривался.

– Запрягай, – сказал ему Павел. – Сегодня дел много.

Шура обрадовался, побежал в гараж.

Выехали, Шура посматривал на хозяина скользящими взглядами – как бы не на него, а в правое боковое зеркало.

– Да не буду я пить сегодня, успокойся, – сказал Павел.

Шура улыбнулся:

– А я что? Не мое дело.

Проезжали мимо Водокачки.

И в груди Павла шевельнулось то самое теплое, что возникло, когда он впервые увидел Ирину, а вчера повторилось, когда увидел Дашу.

Вчера все вышло странно, глупо и неловко, потому что даже не успели обговорить повод для посещения. Вошли, Сторожев сказал:

– Здравствуйте, а мы вот мимо ехали, я сказал, что тут мой друг живет. Вы с Павлом Витальевичем соседи, Коля, он там обитает, – Сторожев неопределенно показал рукой куда-то за спину. – Знакомьтесь, это Николай Иванчук, а это…

Павел, не дав договорить, протянул руку, представился сам:

– Павел Витальевич Костяков.

Иванчук что-то помешивал на чадящей сковороде, откинув голову назад и щуря один глаз от дыма, и сделал вид, что из-за своего занятия не может пожать протянутую руку. Только кивнул и сказал:

– Я вас знаю.

– Откуда?

– А кто вас не знает?

И тут из комнаты вышла девушка.

– Это Даша, – сказал Сторожев. – Как там Лиля? – спросил он ее.

– Нормально.

Так получилось, что в этом тесном пространстве Павел оказался перед дверью, из которой вышла Даша, и ему надо бы посторониться, а он стоял, перегородив дорогу, и смотрел на Дашу, будто увидел какой-то фокус, изумивший его своей невозможностью. Наконец догадался сделать шаг вбок, сказал:

– Здравствуйте. Павел. Витальевич.

И кашлянул.

– Мы тут вас закоптим, – сказал Иванчук.

– Намекаешь, что помешали? – попробовал перевести в шутку Сторожев.

– Не намекаю, а прямо говорю. Вы не знаете, что такое ухаживать за тяжело больным человеком. Каждая минута на счету, все расписано. Телефон есть, Валера, мог бы позвонить.

– Не догадался, извини.

– Если мы мешаем… – вступил Павел.

– Мешаете, я же сказал!

– Коля, ты что? – удивилась Даша.

– А что? Или для тебя это шанс? Богатый вдовец, миллионер, самое то!

– Ты сам понял, что говоришь? – спросила Даша с легкой родственной досадой.

– Извините, – Павел постарался произнести как можно вежливее. – До свидания.

И пошел из дома.

– Зря ты так, – услышал он за спиной слова Сторожева, обращенные к Иванчуку.

– Я зря, а вы не зря? – повысил голос Иванчук, провожая их с ножом, которым только что помешивал на сковородке. – На экскурсию, что ли, приехали? Миллионер в трущобах? Я тебя, Валера, не просил сюда кого попало возить!

С тем и уехали.

И вчера вечером Павел, когда выпивал, думал о Даше, и, возможно, это не дало ему крепко напиться – не хотелось терять ясности мысли.

И сегодня думает.

И понимает: то, чего он так долго ждал, свершилось. Он встретил свою будущую жену и никому ее не отдаст, никому не уступит. Хотя, конечно, не помешает все-таки узнать, нет ли у нее кого-нибудь.

Не откладывая, Павел позвонил Сторожеву.

– Неудобно вчера получилось, – сказал он.

– Да уж.

– Я что хотел спросить, эта Даша, она что делает: учится, работает?

– Хочешь ей помочь?

– Не исключено.

Сторожев сразу все сообразил.

– Паша, она занята, – сказал он. – У нее есть парень, и, насколько я знаю, они собираются пожениться.

– Парень? Кто такой?

– Я у тебя в штате информатором не работаю.

– Не злись, Валера, – мягко сказал Павел. – Ты даже не представляешь, что со мной происходит. Ладно, я сам все узнаю. Будь здоров.

Павел сунул телефон в карман и улыбался, глядя на дорогу перед собой. А Сторожев стоял в халате после душа перед окном и глядел в окно во двор, где бежала одинокая собака, явно не понимая, куда и зачем бежит, и вдруг резко остановилась и упала, будто ее подстрелили. И, задрав ногу, стала яростно чесать себя за ухом. Всласть начесавшись, встала и побежала опять.

– Ну и дурак ты, – сказал себе Сторожев.

При жизни Ирины Павел, как и все люди его круга, погуливал, но не целенаправленно, женщины были чем-то вроде десерта в меню загородных ресторанов и охотничьих домиков. А потом он получил полную свободу, но долго, по его меркам, то есть год с лишним, не мог смотреть на женщин. Ему казалось, что изменить Ирине теперь хуже, чем живой. Когда была жива, чем-то можно было исправить, загладить, в конце концов той же любовью к ней, а чем исправишь, когда ее нет? А потом все вошло в колею, но не в прежнюю, все стало тише, укромней, без лишних глаз. Для удовольствия и здоровья. И от одиночества.

Одновременно Павел посматривал вокруг. Ждал. С каждым годом все нетерпеливей вглядывался в женщин или, вернее сказать, в девушек, потому что будущую жену видел молодой и без детей, без опыта семейной жизни.

Павел верил в случай, предопределение, в скоропостижную, как выражается Валера Сторожев, любовь. Два раза у него это было – в юности с девушкой Светланой (и быстро прошло) и с Ириной (и превратилось во всю последующую – до ее гибели – жизнь). И вот – третий.

18. ГУ. Исправление [порчи]

__________

____ ____

____ ____

__________

__________

____ ____

Тщательно анализируйте, оценивайте события.

В сарае лежала груда штакетника и столбов для замены ветхого забора. Иванчук купил все это еще весной, но не было времени заняться. И не большой он мастер по плотницкому делу. Однако ремонтно-строительные конторы, куда он звонил, ломили такие цены, что Иванчук решил все сделать сам.

Для такой работы необходим соответствующий настрой – и вот сегодня он появился. Лиля ночью маялась, будет спать допоздна, не реагируя на звуки, Даша дома, подойдет к матери, если та проснется и позовет. Иванчук вытащил штакетник и столбы из сарая, потом взялся ломать старый забор. Отбивал целыми звеньями, выкорчевывал прогнившие столбы. Копал ямы. Это оказалось непросто – земля каменистая, приходилось орудовать не только лопатой, но и ковырять щебенистый грунт ломом.

Работая, думал и вспоминал.

В юности Коля был уверен, что его ждет блестящее будущее. Логика простая: ну не может же быть, чтобы я, такой талантливый и умный, не получил по заслугам! Но получение по заслугам задерживалось. Ничего, говорил Коля, мне еще тридцати нет. Стукнуло тридцать – ничего, говорил себе Коля, впереди целая жизнь. Ошарашило сорок, оглянулся: а куда, собственно, ушло время? На что потратилось? И был у него момент, когда показалось: на такие пустяки потратилось, на такие мелкие успехи разменял он свои мечты о больших победах, что хоть вешайся – позади пусто, а впереди еще пустее. И чуть в самом деле не повесился, но в тот самый момент, когда он лез с веревкой на стол, сшибая пустые бутылки из-под водки и пива, раздался телефонный звонок. (В такие моменты и поверишь в сверхъестественное.) Это была тетя Таня, сестра мамы, неведомым образом разыскавшая его: Коля жил тогда у одной женщины, школьной учительницы музыки. Тетя Таня сердито закричала, что у нее всего минута, звонит из приемной главврача, мать в больнице с сердечным приступом, а она, тетя Таня, вторые сутки от нее не отходит, не ест, не спит, работу бросила, а на медсестер никакой надежды, все лентяйки и хабалки, тетя Таня сама в другой больнице работает по хозяйственной части, знает, какие в нашей медицине порядки, а родной сын в ус не дует, найти его невозможно, скрывается по каким-то шалманам, а еще интеллигентом себя считает, все вы такие, ничего у вас святого и родственного нет!

Получается, мать его спасла – через тетю Таню. Спасла сына перед своей смертью. Это сюжет! – говаривал председатель Сарынского комитета по телевидению и радиовещанию Иван Васильевич Жилка. Это сюжет, говорил он, имея в виду, правда, не смерти, рождения и любови, которые и являются настоящими человеческими сюжетами, а ввод в строй нового цеха, взятие кем-то к какой-то дате повышенных обязательств и очередную кампанию по искоренению чего-то заведомо неискоренимого. И все, кто сидел на утренней пятиминутке, тянувшейся не меньше часа, в просторном кабинете председателя, ерзая на жестких стульях, расставленных по периметру вдоль стен, понимали, конечно, – никакой это не сюжет, а партийная обязаловка: вострить уши, глаза и сердце на любые свидетельства процветания и силы той системы, которая тогда уже загибалась с очевидной для многих неизбежностью.

Коля ожесточенно долбил землю – будто продалбливался зачем-то в закаменевшее прошлое. Какая чепуха, однако, приходит на память. Жилка этот… Иванчук, помнится, вглядывался в темные, непроницаемые, словно неживые, глаза Жилки (такие бывали у персонажей в первых рисованных мультфильмах), закрывающиеся веками редко и равномерно, как у ящерицы, и думал: неужели тот и впрямь верит в чепуху, которой каждое утро мучит людей, неспешно складывая одно к другому пресные слова, ничего на самом деле не выражающие и не обозначающие? Иногда казалось: настоящий, внутренний Жилка, спрятавшись за внешним Жилкой, как шут за троном короля, выглядывает, хихикает язвительно: ну, голубчики, посмотрим, как вы стерпите, если мы с хозяином еще полчаса будем натирать уши? А еще полчаса? Еще полчаса? Стерпите?

Терпели.

Конечно, уже тогда водились смутьяны, и Коля был среди них, они время от времени наскакивали на свое непосредственное начальство и самого Жилку с предреволюционными репликами, в которых храбро мелькали слова «формальность», «официоз» и т. п. Ничуть не смутившись, так же ровно, как и до этого, Жилка говорил:

– Все знают, что я не против полемики, если правильно обращаться с терминами и вкладывать в эти термины правильный смысл. А правильный смысл зависит от правильного понимания. Если вы называете официозом идеологические установления партии и правительства относительно развития и дальнейшего совершенствования социалистической системы, отыскивания в ней ростков нового, передового, того, что интересно каждому человеку, так и говорите, зачем прикрываться жупелами? А если то, как вы сами подаете материал, вам кажется формальностью, то к себе самим и обращайте эти вопросы, потому что от вас, от вашего профессионализма и идейной подготовленности зависит, как сделать любой материал неформальным, живым, чтобы наши зрители смотрели с увлечением.

А потом Коля уехал в очередной раз попробовать себя в Москве и, кстати, виделся там с Лилей – может, для того и ездил. И через пару лет вернулся. Уезжал из Сарынска, когда он был областным центром Советского Союза, вернулся, когда он стал губернским городом Российской Федерации. Многое изменилось. Телерадиокомитет назывался теперь телерадиокомпанией, от местного исполкома, как органа власти, не зависел – по причине упразднения исполкомов[7], но оставался по-прежнему государственным. Уже провели акционирование, уже появилась реклама, телевидение и радио переходили на коммерческие рельсы. Колю, надо отдать должное, охотно взяли. И первое же его рабочее утро началось с планерки у того самого Жилки. И тот говорил, как и прежде, долго, тягостно, нудно. Говорил примерно так:

– Мониторинг показывает, что люди ждут он нас новых форм, новой подачи материалов, у нас сильнейшая конкуренция центральных каналов, но при желании мы можем вполне успешно занять свою лакуну, если не будем постоянно ссылаться на недостатки технического оснащения, как некоторые, а проявим фантазию, смелость, достойную нашего времени гласности и кардинальных перемен. Легче всего ссылаться на то, что слишком много студийного времени и слишком мало репортажей, оперативной съемки. ПТС все в заявках пишут, синхрон всем давай![8] Поехать и снять дурак сумеет. А проявить воображение? Человек может сидеть вообще один в студии, но если он говорит свежо, увлекательно, интересно, его будут смотреть и слушать. Поэтому вопросы, которые у вас возникают, надо адресовать в первую очередь к себе. Будьте смелее, инициативнее – и зритель потянется к экранам, и пойдут рекламодатели, которые убедятся, что мы даем достойный эфир.

Коля изумлялся, думая: как может человек так откровенно пародировать сам себя, как хватает Жилке совести, вернее – несгибаемой бессовестности не думать о том, что этим же людям совсем недавно он говорил совсем другое?

Впрочем, то же самое, если вдуматься.

– Бессмертный он, что ли? – спросил тогда шепотом Коля у соседа по стулу Олега Зоева, бывшего заместителя главного редактора отдела пропаганды, а теперь старшего менеджера коммерческо-рекламного отдела, только что созданного.

– Съедят, – уверенно ответил Олег.

– Кто?

– Да хоть я.

И съел Олег, действительно, Жилку, через полгода, отправив его, как он сказал, похохатывая, на незаслуженный отдых. А еще через год съел и Колю. Причем без глупых формальностей – не как в советское время, через последовательную систему выговоров в приказе, порочащих записей в трудовой книжке и давления по профсоюзной и партийной линиям. Просто после очередного горячего разговора с Зоевым, когда тот завернул еще один новаторский проект Коли, Иванчук взбесился, наговорил Олегу правдивых неприятностей, тот выслушал, улыбаясь и поигрывая ручкой, а потом сказал:

– Не нравится со мной работать? Так иди на х..!

Это было неожиданно.

Коля заглянул в глаза Зоеву, ожидая увидеть ту же двойственность, которая ему чудилась в глазах Жилки: король вещает, а шут кривляется и высовывает язык. Ничего подобного, Зоев не находил нужным что-то прятать, смотрел просто, нагло и насмешливо.

– То есть ты меня увольняешь? – растерянно спросил Коля.

– Вот именно.

– А ведь ты, Олег, меня боишься. Ты боишься, что я тебя вытесню. Потому что я умнее и в телевидении понимаю раз в десять больше тебя.

Иванчук не ждал, конечно, что слова правды поразят Олега, как молния, но надеялся – хотя бы смутят.

Не смутили. Олег засмеялся и сказал:

– Вот иди и умничай в другом месте. Боюсь я тебя или нет, а лишнего геморроя мне не надо.

– Ну и сволочь же ты, оказывается, – печально сказал Коля.

– В этом мое преимущество, – кивнул Олег. – Еще есть вопросы?

А теперь Зоев – особа, приближенная к губернатору, воротила в мире местной политики, депутат, особняк себе за городом построил и, говорят, установил на телевидении полную диктатуру и работников оценивает исключительно по степени личной преданности к нему, Олегу Валентиновичу.

Тьфу.

Крошка щебенки попала прямо в рот, Коля сплюнул, сел на травяной пригорок, закурил.

– Огород городишь? – спросил его шут Иванчук.

У каждого ведь есть свой шут (и у Олега Зоева тоже все-таки был, просто у него шут слился с хозяином), который любит задавать королю каверзные вопросы.

– Да, горожу огород. Вернее, огораживаю дом, – ответил король Иванчук.

– Дом старый, а забор новый, это будет смешно. Тогда уж и дом почини.

– И починю.

– Не починишь, – дразнит шут Иванчук. – На самом деле самое правильное: бежать отсюда, куда глаза глядят. Ничего, и без тебя проживут. И умрут тоже без тебя. Ты сам-то живой еще?

– Конечно, – уверенно отвечает король Иванчук.

– Черта с два! – не верит шут Иванчук. – Ты пришел к Лиле уже полудохлый. И остался с ней потому, что она начала умирать. И оказалось, что ты хоть кого-то живее, и ты сразу нашел смысл жизни. Вместо того чтобы все начать сначала. Почему ты так быстро и легко, нет, не просто быстро и легко, а охотно, почему ты так охотно проиграл свою жизнь, Иванчук?

– Я ничего не проиграл, – отвечает Иванчук, – потому что не собирался ничего выигрывать.

– Врешь! Собирался – еще как! Вы все собирались. Вы собирались по трое, по пятеро и даже по десятеро и даже по стотеро и тысячеро! И даже по пятитысячеро! Я тебе больше скажу, Иванчук, вы собирались по стотысячеро и по миллионеро!

– Таких слов нет, Иванчук.

– Любые слова есть, Иванчук, если быть смелым и не бояться их употреблять или придумывать. Ты трус, Иванчук, и ты ленив, как все поколения, из которых ты произошел, после первого же щелчка по носу ты поднимал руки, ты обижался, ты говорил: я так не играю. А они так – играют, Иванчук! Потому что это на самом деле жизнь, а не игра, Иванчук, ты от жизни отказался, а не от игры.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать? – морщится Иванчук от дыма сигареты и от туманных слов.

– Ты все понимаешь, – хихикает шут. – Иди, например, к Зоеву, дай ему по морде. Или – в Сарынске за последние годы открылись две частные телекомпании, почему тебя там нет? Или почему ты не открыл третью? Почему не утер нос Зоеву и всем остальным?

– Отстань! – Иванчук щелчком направляет окурок туда, где предположительно находится шут, то есть ровно напротив. – Мне работать надо!

– Не надо! Зачем огораживать дом, в котором ты не собираешься жить?

– Другие будут жить.

– Ага, все-таки не будешь! – злорадно кривляется шут.

– Я этого не сказал!

– Сказал! Ты сказал – другие!

– Я имел в виду…

– После уроков будешь рассказывать, что ты имел в виду, – вдруг обрывает шут. Так любила подлавливать запинающихся учеников химичка Ангелина Борисовна: ошибешься, хочешь исправиться, но она не давала, сажала на место, с удовольствием выводила двойки – особенно примерным ученикам. Зачем и почему она так делала, бог весть, много вообще в прошлом осталось непонятного, неразгаданного – за ненадобностью, впрочем.

Иванчук встает и берется за лопату. Вычерпывает из ямки щебенку, отбрасывает, потом опять долбит ломом. Начинает все больше удовольствия получать от однообразной работы. Однообразная жизнь тоже может оказаться приятной, вот о чем он не знал раньше, как и о многом другом.

Когда Коля узнал, что Лиля вернулась в Сарынск с дочкой тринадцати лет, то, конечно, тут же перед нею явился. С бутылкой коньяка, с цветочком, гордясь своей стройностью и моложавостью, был почти уверен, что она ахнет и скажет: «Иванчук, какой ты стал! Прямо как будто вырос! Надо же, как меняются люди…»

А сам очень боялся, что она постарела и подурнела.

Но нет. Да, возраста прибавилось, естественно, морщинок тоже, но по-прежнему это она, красивая, стройная Лиля. Коля рассыпался в комплиментах, вручил цветок, поцеловал руку. А Лиля, увы, не ахнула, не оценила его изменений к лучшему, она вообще встретила его так, будто виделись лишь вчера. И даже не вчера, а вообще не расставались – выпивали, не хватило, он бегал за бутылкой – и вот опять здесь…

Сидели в захламленной кухне, Лиля курила сигареты одну за другой, вяло расспрашивала Колю о бывших одноклассниках. Коля рассказывал: эта замуж вышла очень удачно, трое детей, кто бы подумал, тот за границей, другой выбился в бизнесмены широкой ноги, а третий в начальники средней руки, а пятая развелась, а шестой умер, как, впрочем, и седьмой, но зато восьмой стал в Москве заметным человеком в шоу-бизнесе, у девятого будто бы что-то со здоровьем, а десятый свое дело открыл (он имел в виду Сторожева), а одиннадцатый в газете сидит (Немчинов), с двенадцатого же по тридцать шестого (столько человек было в классе) неизвестно, что делают и как живут, – сведения смутные или вовсе никаких.

Вошла девочка-подросток, симпатичная, хоть еще угловатая, очень похожая на Лилю. Открыла холодильник, долго смотрела в него.

– Что-то ищешь? – спросила Лиля.

– Вообще-то я иногда ем.

– Ну, сходи в магазин.

– Денег дай.

– Я дам, – заторопился Коля. – В самом деле, пришел с коньяком, а закусить… Устроим маленький банкет!

Он вручил деньги Даше, сказав:

– Только потрать их все, ладно?

– Запросто.

Даша ушла.

– Что, богатый стал? – спросила Лиля.

– Деньги водятся, – уклончиво ответил Коля: дела у него как раз шли не очень хорошо. – А ты надолго к нам?

– На всю оставшуюся жизнь, – ответила Лиля. – То есть ненадолго.

– Загадочно выражаешься.

– Помирать приехала.

У Коли будто что-то екнуло внутри, сжалось. Одновременно возникла очень странная мысль, он ее запомнил: именно чего-то подобного он и ждал. Почему ждал, почему именно чего-то подобного, не понять. Мысль пришла и ушла – без объяснений.

Коля налил Лиле и себе; не знал, что говорить.

– Считай, что ты выразил соболезнование, – помогла Лиля. – А я приняла. Хотя – тебе ведь интересно узнать, что со мной? Не ври, всем интересно. Все любят слушать о чужих болезнях и видеть чужие смерти. Потому что – сегодня не я. Я в Москве почти каждый день видела аварии. Все буднично, обычно. Чаще пустяки, но несколько раз было очень серьезно. С трупами, с кровью. Едешь мимо и думаешь: сегодня не я. Вот и вы все думаете: сегодня не я. Это я так, рассуждаю, не бери в голову. Рассеянный склероз у меня.

– Незаметно, – попытался пошутить Иванчук.

– Это не старческий склероз, не путай. Это… В общем, у меня перспектива высохнуть, атрофироваться и увянуть.

– Прямо-таки сто процентов?

– Двести. Позвони Сторожеву, он врач, он тебе объяснит. А он женат? – заинтересовалась вдруг Лиля.

– Да. Третий раз.

– Идеал ищет. А ведь был в меня влюблен. Скажи ему, что я приехала. И свободна. Пусть приходит и любит. Если теперь захочет, конечно.

– Между прочим, это я в тебя был влюблен, а не Сторожев. То есть он тоже, но я больше. И я тебе, кажется, нравился.

– Вы все мне теперь нравитесь – те, какие были. Только вас уже нет.

– Я остался.

– И правда меня любил?

– До сих пор люблю, – сказал Коля. – Как ты думаешь, почему я до сих пор не женат?

– Неужели поэтому?

– Да.

Коля в этот момент не врал, он чувствовал себя паладином, который долго был предан своей Даме и вот у ее ног, не требующий при этом награды.

– И я тебе нравлюсь? – допытывалась Лиля.

– Конечно.

– То есть как женщина?

– А как кто же? Думаешь, я бы тебя любил, если бы ты была не женщина?

– А как ты любишь? Как в школе или хочешь меня? По-взрослому?

– Ты плохо знаешь психологию влюбленных подростков. Секс и романтизм в их фантазиях легко уживаются.

– И сейчас?

– Да.

– То есть ты хочешь меня обнять, поцеловать? Без дураков?

– Всю жизнь мечтаю, – сказал Коля.

– Тогда целуй.

И они стали целоваться, а потом сползли на пол, хватая друг друга руками, сдирая одежду.

– Дверь… На засов… – выговорила Лиля.

Коля бросился к двери, закрыл ее на засов, вернулся, подхватил Лилю на руки, отнес на постель.

Вернувшаяся Даша звонила, стучала, потом перестала.

Когда Лиля через некоторое время открыла дверь, Даша сидела на ступеньке и, разрывая руками, ела курицу-гриль, откусывала хлеб от батона.

– Успели? – спросила она.

– Дашка, не хами.

– Я сижу тут два часа, меня комары заели – и я хамлю?

Коля, утомившись, сел на груду досок. Как быстро можно изменить все к лучшему. Стоял десятилетиями и гнил этот серый забор, никто его не красил, не менял выпавших и трухлявых планок, кренился он в разные стороны. И вот нет забора. Открылся замечательный вид на сад – правда, сад дикий, заросший травой, за яблоневыми и вишневыми деревьями никто не ухаживает, хотя они до сих пор плодоносят, яблоки при этом окончательно выродились в дички. Выкопаны новые ямы. Поставлен для пробы один столб – свежий, гладко обтесанный, ровный. Ощущение правильного начала правильной работы.

– Ага, уговаривай, уговаривай себя, – возникает шут. – Ты и тогда сумел себя уговорить, неплохо получилось.

– Я не уговаривал.

– Уговаривал.

– Не уговаривал.

– Мне лучше знать.

– Это с какой стати? – возмутился Иванчук.

– С такой, что я твое подсознание, а оно честнее.

– Передергиваешь, шут. Честнее кого? Или чего?

– Сознания.

– Ерунда. Все равно, что сравнивать глубину Мариинской впадины с какой-нибудь Джомолунгмой. Ну да, и там меряется в метрах, но ты же не скажешь, что впадина глубже горы? Или что гора выше впадины?

– Это парадокс? – оживился шут с видом отличника на математической олимпиаде.

– Считай как хочешь.

Коля через пару дней пришел опять. Лиля сказала ему почти сразу же:

– Вот что, Иванчук, ты мне ничем не обязан. Ну переспали, бывает. Особенно спьяну. Не надо меня теперь обременять благодарственными визитами.

– А я еще хочу, – сказал Коля.

– Тебе напомнить? Я начала умирать.

– Но не сегодня же.

И у них началось то, что сейчас называют – отношения. Это слово Коля все чаще замечал в современной молодежной речи, оно сначала показалось ему безвкусным, безликим, а потом он понял – да нет, пожалуй, молодежь права, найдя широкий, но, как ни странно, более точный синоним слову «любовь». По страсти кинулись в объятия друг друга – любовь? Вроде бы да, но надо еще посмотреть. Или – месяц дружили. Решили, что подходят друг другу и надо пожениться. Любовь? Возможно. Но не факт, учитывая количество разводов. Или – живут вместе без брака и венчания, бойфрендят – любовь? Может быть. А может, дешевле квартиру на двоих снимать и удобнее – не искать секс где попало. В общем, что ни назови любовью, все получается с какими-то оговорками и уточнениями. Да еще к тому же есть любовь к Родине, родителям, работе, кошкам и собакам, хомячкам… А слово «отношения» охватывает всё. Переспали – отношения, ходят два месяца под руку – отношения, поженились – отношения, живут вместе – тоже отношения.

Итак, у Коли и Лили начались отношения. Она приходила в его холостяцкую квартирку. Она посвежела, помолодела, она стала говорить, что, похоже, лечится любовью. Это в самом деле был период короткой ремиссии. А потом довольно быстро кривая болезни поползла вниз. Но Коля успел сделать предложение еще до того, как Лиле стало совсем плохо, иначе не приняла бы. Да и так не хотела принимать. Задавала, по своему обыкновению, жесткие вопросы:

– Ты понимаешь, что я инвалид? Уже инвалид, а будет еще хуже?

– Да.

– Ты понимаешь, что скоро от меня никакого толку не будет как от женщины? Ну, оральный секс в лучшем случае. И то не уверена. Тебе придется убирать из-под меня говно и мочу, понимаешь? Сходи в больницу, где лежат такие люди, от них родственники отказались, потому что невозможно терпеть, сходи посмотри, понюхай.

– Был. Я же с врачами говорил – и не раз. И они мне показывали. Я все знаю.

– Тогда зачем такое геройство?

– Хочу быть с тобой, вот и все.

– То есть такая любовь?

– Наверное.

Лиля покачала головой, сомневаясь, а потом сказала:

– Да нет, все может быть. Но я тебя не очень люблю. То есть отношусь лучше, чем к другим, но не люблю. Честное слово, если бы любила, тогда бы уж точно прогнала.

Свадьбы не было, просто зарегистрировались в загсе. Лиля оставила свою фамилию – Соломина. Потом посидели втроем, выпили шампанского, потом Даша мыла посуду, а Лиля, глядя на нее, говорила так, будто дочери тут не было:

– Когда Дарья родилась, у нее проблемы были, инфекция, температура, мне ее не дают, у меня у самой температура, лежу и думаю: может, пока я ее не видела, пока не так жалко, она помрет? И никто не будет мучиться, ни я, ни она.

– Придушила бы меня, и все, – сказала Даша.

– Да, надо было, – согласилась Лиля.

– Ну вас, с вашим юмором, – сказал Коля. – Ты что, Даша, недовольна, что живешь?

– Я-то? Еще как довольна. Я просто к тому, что Лилю понимаю.

– Я хотела остаться одна, – продолжила Лиля. – Потому, что я подозревала, что эту дурочку полюблю. И вот теперь думай о ней, беспокойся. Как учится, с кем дружит, может, наркотики принимает. Дашка, предупреждаю, убью.

– Не принимаю я ничего.

– А куришь?

– Я непостоянно, иногда. Надо же попробовать.

– Тебе повезло, что я больная, Дарья. Тебя черти внутри дергают. Я сама такая была, но держалась. И тебя буду держать. Потому что при больной маме нехорошо быть наркоманкой или еще кем-то. Дождись, пока умру, а потом делай что хочешь.

– Слишком долго ждать, – отшутилась Даша.

– Не так долго, как тебе кажется.

Лиля вкручивала окурок в пепельницу, а Даша и Иванчук обменялись поверх ее головы взглядами. Это был первый момент, когда они почувствовали, что – заодно, что придется заниматься общим делом, болезнью Лили, что вскоре они будут не трое, а двое, Даша и Коля. И – отдельно – больная Лиля. То есть – двое и одна.

Иванчук поставил столбы, засыпал, укрепил. Хорошо, что участок у дома небольшой, а то пришлось бы возиться несколько дней. Дальше работа пошла веселее, нетрудная, хотя тоже однообразная – прибить продольные планки, а к ним вертикально приколотить штакетины, соблюдая расстояние между ними, чтобы все выглядело ровно и красиво.

Даша вышла на крыльцо.

– Ужинать будешь?

– Закончить бы надо.

Даша посмотрела на груду планок.

– Все равно сегодня не успеешь.

– А завтра времени не будет. Или не захочется.

– Помочь?

– А сумеешь?

– Тоже мне работа…

Даша подошла, взяла из инструментального ящика еще один молоток, гвозди. Начала прибивать планки. Действительно, она, хоть и выглядит девически нежной и хрупкой, умеет уверенно справляться с мужскими делами, может починить полку, табуретку, заменить кран. Видимо, профессия фотографа добавляет что-то мужское – там ведь тоже надо разбираться в технике, и Даша разбиралась. Кроме этого она что-то понимала в программировании, легко исправляла неполадки старенького компьютера Иванчука, на котором он иногда, отдыхая, играет, а иногда делает записи в своем ЖЖ-дневнике или оставляет комментарии в дневниках виртуальных друзей – эта забава открылась ему с подачи Даши год назад, и он увлекся, у него уже две сотни взаимных друзей, что немало для никому не известного начинающего блогера. Правда, у Даши друзей почти полтысячи, но она фотограф, а фотографы по определению богаты друзьями, они в Сети для того, чтобы себя показать, то есть свои снимки, и других посмотреть.

– Обратите внимание, папаша, – с неестественной галантностью, как бакалейный приказчик позапрошлого века, обратился шут к хозяину. – Обратите внимание на то, на что вы и сами уже обратили внимание, а именно на этот рахат-лукум, на эту гибкую талию, на эту грудь прекрасной формы, которая ни на йоту не теряет очертаний даже тогда, когда девушка наклоняется, учитывая, что у девушки под футболочкой ничегошеньки нет, кроме голого тела, голого, повторяю, нагого, обнаженного, так вот, грудь остается прежней, не теряет форму, а вы ведь, человек поживший, не сказать пожилой, а точнее, уже старый, вы ведь знаете, что происходит с женской грудью, не стесненной бельем, если женщина наклоняется, это ужас, что происходит. Так вот, я вам скажу по секрету, что вас на самом деле держит тут. Вы давно уже не любите Лилю. Будете возражать?

– Я не уверен, что это называется любовью.

– Какая откровенность! Хорошо. Тогда вы любите Дашу?

– Я не уверен, что это называется любовью. По крайней мере в твоем понимании.

– Я поражен. Я потрясен. Я ничего не понимаю, – выделывается шут. – Тогда объясни мне, Иванчук, что ты тут делаешь, если не любишь ни Лилю, ни Дашу. То есть любишь, но очень уж как-то хитро-мудро. Я целый день добиваюсь ответа. Для чего ты городишь этот забор, можешь сказать? Может, ты просто милосердный человек, почти святой?

– Нет.

– Может, тебе это нравится?

– Нет.

– Может, ты садомазохист и любишь испытания?

– Нет.

– Тогда зачем ты строишь этот забор, черт тебя побери совсем!

Иванчук усмехается, понимая, что вчистую переиграл шута – уже тем, что разозлил его.

– Надо, – отвечает он.

– Кому надо? – орет шут, брызжа слюной. – Кому?

– Вообще надо, – отвечает Иванчук.

– Не бывает ничего вообще надо! Все надо для чего-то.

– А я говорю – вообще. Вообще надо. И все. Без разговоров.

– Что?

Даша, распрямилась, смотрит на Иванчука.

– Ты что-то сказал?

– Старость, Даша. Разговариваю сам с собой.

– У меня молодость, а та же фигня. Иногда целый день болтаю.

– И вслух?

– Бывает, прорывается.

– Успокоила. Значит, я не безнадежен.

19. ЛИНЬ. Посещение

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

__________

__________

За что бы вы ни взялись сейчас, вас ждет успех.

Егор Костяков, сколько себя помнил, находился в состоянии приятной и легкой влюбленности в самого себя. Но любил он себя не снисходительно и безоглядно, как любит ополоумевший мужчина капризную красавицу, прощая ей всё, он любил себя взыскательно, даже строго – не переходя, однако, грань, за которой начинается самоедство. Если у него и бывали претензии к себе, то в форме добрых наставлений мудрого учителя понятливому, случайно ошибившемуся ученику. Он очень удивился бы, узнав, что Сторожев подобный пристальный самоконтроль называет «я-болезнью»: постоянное наблюдение за собой для Егора было не только не обременительным, наоборот, оно доставляло ему много удовольствия.

Когда-то он прочел у Ницше: «Все мы – посредственные эгоисты», – и фраза эта поразила и навсегда запомнилась. Егор вообще, в отличие от многих, принимал близко к сердцу прочитанное, знал силу слов и книг. Если бы он имел талант, стал бы писателем. И втайне пробовал кое-что сочинять. Но сам увидел, что это плохо. То есть пристойно, грамотно, но не лучше, чем у других, а быть хуже других он себе позволить не мог. Самый простой способ избежать поражений и разочарований – не лезть в чуждые тебе области. Так вот, посредственный эгоист ради минутной прихоти не думает о процентах, набегающих впоследствии на эту прихоть, он берет в долг у самого себя, а спохватывается, что нужно платить, слишком поздно, он бывает неплохим тактиком, но отвратительный стратег. Заботясь о своих удовольствиях, он окружает себя кучей ложных связей и обязательств, которые сводят удовольствия на нет или даже выводят в минус, туда, где отвращение и тоска. Умелый, умный эгоист знает, что ради обретения настоящего комфорта необходимы труд и мужество. И – чувство меры. Давно, кстати, собирается Егор поставить «Горе от ума», где Чацкий был бы полный неадекват и придурок (впрочем, версия неновая), а Молчалин – умница, причем он не по подлому умен, а правильно умен, конструктивно. Его хвалебные слова о лучших, на его взгляд, человеческих качествах, «умеренность и аккуратность», учителя литературы с древнейших советских времен трактовали как приспособленчество, мещанство, лакейство и т. п. Господа, уймитесь, Егор уверен, что именно умеренность и аккуратность могли бы спасти русскую нацию, половинчатым представителем которой он является. Ему, кстати, очень нравится, что он полукровок, что в нем сошлись Восток и Запад, при этом Восток не просто Восток, а Кавказ, это отдельная боевая песня, Запад тоже не просто Запад, а Россия, которая одновременно Восток, но никогда полностью к Востоку не примкнет в силу уже христианства. Егор был крещен в младенчестве, но в зрелом возрасте, поразмыслив, решил, что его характеру и взглядам, его, не будем бояться этого слова, имиджу больше всего соответствует буддизм. И он стал буддистом – мировоззренчески, не обременяя себя ритуалами.

Итак, чувство меры – вот главное условие правильного эгоизма, правильной любви к себе и, соответственно, к миру. Гедонист, убивающий себя алкоголем и табаком, – не эгоист, поскольку вредит себе. Бабник, бестрепетно перешагивающий через поверженные тела соблазненных женщин, не эгоист: много женщин – много риска, много хлопот, и вообще, любое чрезмерное увлечение противоречит здоровому эгоизму. Как известно, самый большой вред люди приносят сами себе. Берутся за дело не по силам, покупают вещи не по карману, потребляют продукты не по здоровью и т. п. А уж в отношениях с женщинами у посредственных эгоистов полная сумятица, стресс на стрессе. Настоящий эгоист никогда не бросится в любовь, как в омут, он любит внимательно, осторожно (при этом может быть внешне умело экзальтированным), он взвешивает шансы. Настоящий эгоист знает, как легко нанести себе психологическую травму, если не рассчитал силы и потерпел поражение. Но любить при этом надо конечно же женщин первого порядка, безусловно красивых – эгоист тоже человек, он слаб и грешен, ему необходимо подогревать свое тщеславие и честолюбие; красивая женщина – хорошая ветка для такого костра. Известность женщины приветствуется: статус и популярность добавляют сексуальности избранному объекту; к тому же тебе все завидуют, а эгоисту это необходимо, он должен быть в центре внимания. Поэтому в Москве у Егора была связь с юной сногсшибательной певичкой, только что зажегшейся звездочкой, уже засветившейся на телевидении и на обложках гламурных журналов. А в Сарынске он медлил с выбором: девушка должна быть безусловно красива, безусловно умна и, конечно, при этом должна ему понравиться.

Но Егор не только о себе думал, он был очень увлечен своим театром, своим делом, удивляясь наивности слов Станиславского: «Надо любить театр в себе, а не себя в театре». И театр в себе надо любить, и себя в театре, противоречия тут никакого. Императивы театру вообще вредят.

Каждая премьера в его театре становилась событием, но всякое событие нужно готовить. Само собой, сделать спектакль – это первое. Но и остальное должно быть на уровне: афиши, программки, буклеты, постеры – во всем должен быть столичный пошиб. В Сарынск Егор вернулся не навсегда, а чтобы проверить себя лабораторно и сделать свой театр стартовой площадкой для последующих московских и международных проектов. В прошлый раз работа фотографов Егору не понравилась, знающие люди порекомендовали ему Володю Марфина или его подругу Дашу Соломину. Или обоих. Егор нашел их страницы в Интернете и выбрал Дашу. Позвонил ей (мобильный телефон был указан на сайте), сказал, что требуются фотографии для разных целей. Даша, сотрудничавшая с газетой «МК-Сарынск» не только как фотограф, но иногда как интервьюер, предложила Егору заодно что-нибудь наговорить для этого популярного издания. Тот согласился, хотя обычно интервью готовил сам, то есть письменно формулировал вопросы, отвечал на них, потом отдавал как бы на редактуру своей помощнице и пресс-секретарю Насте (той самой лысой девушке, которую невзлюбила Яна Немчинова), та смотрела, делала мелкие замечания, подписывала («Ты мой псевдоним!» – с улыбкой говорил ей Егор) и рассылала по местным печатным изданиям и интернет-порталам.

Даша пришла в театр, познакомились, Егор повел ее в зал, попросил подождать, пока он закончит репетицию – одну из последних перед премьерой. Заодно пусть снимает рабочие моменты, а актерам он скажет не обращать внимания.

Пьеса называлась «Бабло-блюз», ее сочинила молодая московская драматургесса Таня Яшко, бывшая работница банка. Сюжет: молодая семья берет кредит, потом муж лишается работы, жена беременеет, муж ищет деньги и новую работу, тщетно, он придумывает авантюру – попадает хитростью на прием к важным и богатым людям и заявляет, что они обязаны дать ему денег.

Сейчас разыгрывался эпизод, когда герой Зеро (такую тот придумал себе кличку) приходит к большому чиновнику Пшибышейкину. На сцене пусто, только стол Пшибышейкина. Начальник, восседая за столом, отбивается от Зеро как может.

ПШИБЫШЕЙКИН. Я все понимаю, то есть я ничего не понимаю. Главное, я не понимаю, с какой стати я должен дать вам денег?

ЗЕРО. Вы всем должны. Но я первый догадался прийти и сказать вам об этом.

ПШИБЫШЕЙКИН. Но за что?

ЗЕРО. Вы хотите легко отделаться. Я скажу вам за что. Но только после того, как деньги будут переведены на мой счет. Хотя можно и наличными. У вас наверняка в сейфе миллионов пять-шесть на карманные расходы. Миллиона мне хватит.

ПШИБЫШЕЙКИН. Выйдите отсюда.

ЗЕРО. Рискуете.

ПШИБЫШЕЙКИН. Чем это?

ЗЕРО. Я ведь уйду.

ПШИБЫШЕЙКИН. На здоровье.

Зеро встает, идет к двери.

ПШИБЫШЕЙКИН. Стойте! Нет, просто даже смешно, что такого вы мне можете сказать, чего я сам о себе не знаю?

ЗЕРО. Естественно, ничего. Но есть вещи, относительно которых вы убеждены, что никто, кроме вас, о них не знает. Ни одна душа. А вдруг это не так?

ПШИБЫШЕЙКИН. Это вы о чем?

ЗЕРО. Для наглядности приведу пример. В детстве я мастурбировал. Как все. Приходил из школы домой и, пока никого не было… Раздевался догола для удобства…

ПШИБЫШЕЙКИН. Без подробностей!

ЗЕРО. Раздевался догола для удобства, закрывал шторы, потому что напротив был дом – вдруг кто-то подглядел бы. Стоял перед зеркалом или лежал, глядя в потолок и воображая. Или смотрел что-то порнографическое в Интернете. Там полно такой ерунды в помощь юному онанисту, вы же знаете.

ПШИБЫШЕЙКИН. Ничего я не знаю!

ЗЕРО. Однажды, на другой день после очередного сладостного акта мастурбации я пришел в школу, сидел на уроке и увидел, как мой рыжий и конопатый одноклассник Никита Лукин шепчется о чем-то со своим соседом Женей Молочковым, посматривает в мою сторону и хихикает. Я похолодел. Я знал, что Никита живет в доме напротив. Я сразу же представил, что он каким-то образом увидел, что я делаю, и вот теперь рассказывает. И об этом будет знать вся школа.

ПШИБЫШЕЙКИН. Как он мог увидеть?

ЗЕРО. Неважно. В бинокль, в щелку между штор, в камеру видеонаблюдения, которую тайком поставил. Я сразу же предположил сто вариантов – и все показались возможными. Подростковая мнительность – страшное дело. Я уже чувствовал себя разоблаченным. Вся школа хохочет надо мной. Девчонки обзываются, пацаны плюются.

ПШИБЫШЕЙКИН. Я думал, у вашего поколения более здравый подход к этому делу. Не считается грехом.

ЗЕРО. Никаких поколений нет. Есть отдельные люди, коллективы, тусовки, общества. В нашей школе это считалось быдлячеством. Считалось, что у нормального пацана должна быть девушка, а не правая рука. Самое при этом смешное, что поймать на этом баловстве любого было очень просто.

ПШИБЫШЕЙКИН. Как это?

ЗЕРО. А вы не знали? У каждого, кто занимается онанизмом, на ладони растут волосы.

Пшибышейкин невольно взглядывает на свою ладонь, Зеро хохочет.

ПШИБЫШЕЙКИН. Это трюк, глупость! Любой человек поневоле посмотрит, даже тот, кто никогда…

ЗЕРО. Вот! В корень смотрите! Мы готовы уличить себя даже в том, чего не делали, что уж говорить про остальное! Короче, меня бросило в жар и я похолодел, как вы сейчас.

ПШИБЫШЕЙКИН. Я не…

ЗЕРО. На перемене я подошел к Никите, к чему-то придрался, сначала ругались, а потом я его ударил. А он меня. Но я был сильней. Я бил его до крови. Такую злость в себе обнаружил… Вот так люди и становятся убийцами.

ПШИБЫШЕЙКИН. Ну, и к чему вы это? Не понимаю.

ЗЕРО. Да все вы понимаете. Есть то, что вы делали и думали, что никто не знает. Шторы закрыты, никаких камер наблюдения. А вдруг каким-то образом кто-то знает? Или догадывается?

ПШИБЫШЕЙКИН. Кто, как?

ЗЕРО. А, значит что-то есть!

В этом месте Егор прервал репетицию. Сказал актеру, игравшему Зеро:

– Петя, я уже говорил: не так злорадно! Ты любишь свою жертву. Волк любит зайца за то, что заяц дал ему возможность доказать, что он, волк, быстрее и сильнее. Ты говоришь даже с сожалением. Тебе жаль, что противник так быстро сдался.

– Повторить?

– Нет, просто запомни, хорошо? Ты ведь это уже делал.

– Я помнил, просто сбился.

Затем по ходу пьесы герой Зеро, заставляющий всех подозревать себя во всем сразу и считать, что это может быть кому-то известно, сам начинает подозревать жену, а потом и себя. Он мучается, ему кажется, будто он сделал что-то ужасное, но по каким-то причинам не знает или не помнит. Пристает к жене с расспросами. Жену по очереди играли две актрисы – одна, судя по всему, опытная, умелая, вторая – что-то вроде стажерки. Играя, она оглядывалась на зал, на Дашу, Егор сделал ей замечание и закончил репетицию. Они с Дашей сели перед пустой сценой.

– Интересно, – сказала Даша.

– Рад, что вам понравилось. Теперь поговорим?

Даша с неудовольствием почувствовала, что слегка смущается. Егор был серьезен, задумчив, весь в своих мыслях, будет неприятно показаться ему глуповатой, задать слишком примитивные вопросы. Надо подстраховаться.

– Я буду спрашивать всякую чепуху, потому что, сами понимаете, для какой это газеты. Приходится учитывать формат.

– Учтем, – согласился Егор, улыбнувшись.

– Первый вопрос. Если в двух словах, о чем пьеса?

– Если в двух, то о жизни, – ответил Егор. – Предлог – это слово?

– Вроде бы. У театра есть какая-то программа?

– Я ненавижу слово «программа». Программа пусть будет у какой-нибудь партии и у компьютеров. Извините за высокопарность, искусство – вот программа.

Действительно дурацкий вопрос, подумала Даша.

– Я имею в виду – эстетическая программа.

– Я понял.

Идиотка, подумала Даша. Ясно, что эстетическая, какая же еще? С чего это я глупею прямо на глазах? Хоть бросай интервью к черту.

– Но что-то вы хотите сказать зрителям, для чего-то все это делается? – спросила Даша, с ужасом понимая, что этот вопрос еще тупее предыдущих.

– Мы ничего не хотим сказать, – спокойно ответил Егор, и Даша была благодарна ему за то, что он не смеется над ней открыто, хотя мог бы. – Мы просто играем ту или иную пьесу по каким-то своим соображениям, а что увидит и поймет зритель, это уже его дело. В зале сто двадцать мест, каждый зритель понимает по-своему, следовательно, мы имеем сто двадцать разных спектаклей.

Даша с упорством, непостижимым для нее самой, продолжала расспрашивать о пустяках и банальностях: кто ходит в театр, почему играют не профессиональные актеры, как встречают театр, когда он выезжает в другие города и в Москву? (За выражение «в другие города и в Москву» Даша была готова дать себе пинка. Еще спроси про другие страны и Францию.)

Егор терпеливо и внятно отвечал, деликатно добавляя то, о чем Даша не спрашивала. Он, конечно, видел, что девушка путается и не владеет материалом, но это не беда, он потом поправит или перепишет заново. На самом деле она не дура, это по глазам видно. Просто слегка растерялась. Важнее то, что она красива – не обычной российской симпатичностью, которая есть в каждой второй девушке, красива по законам пропорции и анатомической геометрии: нос, губы, лоб – почти идеальные очертания. Обязательно надо будет продолжить с ней знакомство.

– Вроде всё, – сказала Даша. – О чем я еще не спросила?

– Для одного раза хватит. Когда будет готов текст, принесите, я посмотрю, ладно?

– А по электронной почте?

– Нет, нужен живой текст, на бумаге. Я посмотрю и завизирую. И кстати, предупредите газету, что после того, как текст будет завизирован, я настоятельно не рекомендую менять слова и вообще что-либо делать. В крайнем случае пусть позвонят мне и согласуют. Слишком часто меня перевирали, я страхуюсь, – объяснил Егор, и Даша увидела в его словах не амбиции, а нормальное человеческое достоинство. Действительно, в наше время и в нашем мире необходимо страховаться, чтобы из тебя не сделали чудище или чучело.

– А теперь я вас поснимаю, – сказала Даша.

И начала снимать.

Егор был идеальной моделью – делал все, что она просила, при этом оставался простым и естественным. Не корчил из себя мыслителя, не напрягался. Надо повернуться в профиль – поворачивался, надо смотреть прямо – смотрел. Видимо, постоянный внутренний процесс, который в нем шел, обдумывание чего-то важного позволяли Егору как бы даже не замечать, что его снимают. Даша высоко оценила это редкое качество. И ведь красивый парень, мужик – высокий, худощавый, волосы короткие, одет продуманно просто, удобно, но, конечно, в хорошие, стильные вещи. Интересно, откуда у него что-то кавказское в лице? Папа кто? Ну, папа известно кто – Костяков? А мама? Надо узнать.

Егор в свою очередь исподволь рассматривал Дашу. Свои позы его действительно мало интересовали, он давно научился вести себя перед камерами (к тому же считал себя неплохим от природы актером, хотя ни разу не пробовал играть – неплохих много, вот если бы гениальный), а Даша, занимаясь привычным делом, перестала смущаться, деловито ходила вокруг, командовала, и Егор все больше убеждался, что эта девушка ему вполне подходит.

Он решил намекнуть ей на свое благорасположение – чуть-чуть, но ощутимо. Улыбнулся и сказал:

– Могу подпрыгнуть, если хотите?

– Зачем?

– Ну, заставлял же ваш знаменитый коллега Хальсман подпрыгивать людей. Даже президенты прыгали. Он считал, что человек в состоянии прыжка обнаруживает свою истинную сущность. Хотя, что я вам рассказываю, вы это лучше меня наверняка знаете.

– Да, – сказала Даша. – Но прыгать не будем.

Дура необразованная, добавила в уме. Надо запомнить: Хальсман, Хальсман. (И потом нашла в Интернете: Филипп Хальсман действительно заставлял людей подпрыгивать, чем и прославился. Фотограф, конечно, обязан знать такие вещи, стыдно ей – надо вообще больше читать.)

А Яна стояла в темноте, между стенкой и каким-то фанерным щитом, наблюдала в щель. Она поняла, что Даша и Егор до этой встречи не знали друг друга. Знакомые так не говорят. Она видела, что красотка с фотоаппаратом изо всех сил старается понравиться Егору. Совсем надо быть без глаз, чтобы этого не увидеть. Поняла она также, что и Егор запал на красотку. Яна успела уже изучить Егора, присмотреться к нему, она знает, насколько он умеет держать себя ровно со всеми, как соблюдает расстояние. Они, может, сами еще не поняли, что произошло, – потому что не видели себя со стороны, а Яна видит.

Что же, она примет меры. Какие неизвестно, но бездействовать Яна не собирается.

20. ГУАНЬ. Созерцание

__________

__________

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

Будьте готовы к неприятному сюрпризу.

Наташа считала себя не вполне нормальной женщиной. Иногда она думала о себе и жестче: что вообще не совсем женщина. Наблюдая за своими сосестрами по полу (есть же собратья, почему не сказать сосестры?), за тем, как они красятся, одеваются, кокетничают, разговаривают с мужчинами, Наташа с юности поняла, что ей за ними не угнаться. Она была вполне привлекательна, стройна, каштановые волосы, волнистые от природы, ореховые глаза, легкая смуглость кожи (ради которой другие из соляриев не вылезают), но при этом категорически не умела и не хотела кокетничать, заманивать, нарочито одеваться и нарочито краситься (она, собственно, не красилась совсем). Да, это вечно, это инстинкт – нравиться всем и всегда, от пещерных времен и доныне. Выбери меня, я буду лучшая подруга, жена, мать. Но перебороть себя Наташа не могла, да и зачем? Говорила она с мужчинами точно так же, как с женщинами – с коллегами, когда работала в больнице, с пациентами и со всеми остальными.

Она считала себя ущербной, несовременно несексуальной – потому что нечасто ловила себя на векторных эротических желаниях. Ну да, некоторые мужчины нравились больше, чем другие, но без подтекста или без подсекса, как выражаются нынешние остроумцы.

Ей было двадцать четыре, когда встретился Аркадий Крупин, вежливый, застенчивый анестезиолог. Тут-то она поняла, что, наверное, испытывают другие женщины более или менее постоянно, а она почувствовала только вот сейчас: кровь приливает, голос меняется в его присутствии, улыбка дурацкая, постоянное опасение – хорошо ли выгляжу, вымыты ли волосы, аккуратно ли пострижены ногти? Положим, ни ногтей, ни губ, ни ресниц и бровей она так и не стала красить, но зато, страшно смущаясь, купила в аптеке женскую бритву и крем, закрылась в ванной, будто делала что-то непристойное, и со слезами унижения на глазах стала приводить ноги в состояние той гладкости, которая, как она выяснила окольно, нравится абсолютно всем мужчинам. Потом привыкла, кстати, стало делом обычным.

С удивлением заметила, что Аркадий тоже на нее посматривает. Даже растерялась: с какой стати, почему? А дальше все было правильно, как у людей: встречались, гуляли, сидели в кафе, она зашла к нему в гости, он зашел к ней в гости, потом оказались в постели, оба были неопытными и неловкими… Но вскоре Наташа открыла в себе темперамент, которому сама поразилась. И конечно, приятно было Аркадию: она говорила, что это он открыл ее как женщину, это он так ее доводит, это он зверь, а не мужчина. Аркадий и рад стараться, конечно.

Поженились. Аркадий рос на глазах, продвигался и в клинике, где они работали, а потом – пошлая больничная история, каких тысячи: сестра-хозяйка зашла в ординаторскую, поманила Наташу с лукавым видом, повела по коридору в процедурный кабинет, закрытый якобы на дезинфекцию, но у сестры-хозяйки был ключ и опыт бесшумного открывания дверей. И она воспользовалась этим опытом, и показала Наташе Аркадия с женщиной, неважно с кем, не хочется вспоминать ни имени, ни лица.

Дальше было странно, если посмотреть со стороны. Не Аркадий уговаривал Наташу отнестись к происшедшему легко, говоря, что всякое случается, а Наташа успокаивала его: бывает, что же делать, не трагедия, главное – мы любим друг друга. Нет, терзался Аркадий, я подлец, нет мне прощения. Я тебя обманул, я девушке неизвестно чего наобещал. Не могу жить двойной жизнью.

И ушел к этой девушке.

Наташе было больно, обидно, но она пережила. Через пару лет Аркадий пришел и сказал ей, что не прочь пересмотреть, переиграть, вернуться. Наташа спокойно ответила, что пересматривать и переигрывать не надо, возвращаться тем более.

– Дура, – говорила ей лучшая подруга Полина. – Человек от чистого сердца!

– Может быть. Но я его больше не люблю.

– При чем тут не люблю! Жить с кем-то надо!

– Зачем?

Ей было тридцать четыре (но выглядела моложе), когда в ее жизни появился Валерий Сторожев, мужчина на десять с лишним лет старше ее.

– С ума сошла, – говорила Полина. – Ему далеко за сорок, он дважды разведенный, хотя выглядит неплохо, я видела. Им в таком возрасте нужны совсем молоденькие, а жениться на фиг не приспичило!

– Я не собираюсь за него замуж. Просто влюбилась, и мне хорошо. Нет, плохо вообще-то. Но… В общем, есть чем жить.

– Тогда действуй, не ходи вокруг и около!

И Наташа, ненавидя и попрекая себя, начала действовать. Сменила, насколько позволяли средства, гардероб (под руководством Полины), сходила в салон красоты – и так далее, и тому подобное, Наташа не любит об этом вспоминать. Как и о том, что напросилась, навязалась, подобно обычным женщинам, которые умеют это делать от природы, а она заставила себя. Стала нужной Валере – для общения, для досуга, а потом и для любовных дел.

Скоро поняла, что попала в беду. Не просто влюбилась, а любит, одновременно и радостно, и тяжело. В книгах героини говорят в подобных случаях: «Жить без него не могу». Скорее всего преувеличивают. А у Наташи было именно так – не болезнь, не страсть, а ощущение найденного единственного человека, который тут же вошел в тебя, стал тобой – и жить без него не можешь так же, как без себя. При этом Наташа видела, что у Валеры в ответ не страсть, не любовь и даже не увлечение, а – согласие. Так сложилось, ну, пусть так будет. Его все устраивало – пока. Что будет дальше, Наташа не хотела думать. Заранее прощала ему все, что могло случиться. Полина не верила:

– Быть не может! То есть и любые измены простишь, если будут?

– Да. Постараюсь не знать, но если узнаю, ничего ему не скажу. Уйдет – уйдет. Нет – значит, хочет жить со мной. Вот и все. Увижу, что ему плохо, сама его с кем-нибудь познакомлю.

– Не верю! Наташ, не первый год на свете живу, не верю! Ты не мне врешь, ты себе врешь! Так не бывает.

– Я его люблю, – с улыбкой ответила Наташа. – Я хочу, чтобы ему было хорошо. Очень хочу. Что тут странного?

– Ты или дура, или не знаю кто.

– Считай, что дура.

Наташа старалась не приглядываться к Сторожеву слишком пристально, боялась поймать себя на том, что контролирует, не верит ему. Когда видела, что Валере скучно дома, сама подводила разговор к тому, чтобы ему было легче уйти. Вот и сегодня, в воскресенье, он то книгу возьмет, то телевизор посмотрит, то за компьютером посидит, то у окна просто постоит. Что-то с ним происходит. Влюбился, что ли? – думает Наташа, стараясь мысленно усмехаться. Нет, усмехаться не получается – даже мысленно. Тогда думай, приказала она себе, что это хорошо. Это счастье, когда человек влюбляется. Он мужчина. Увидел кого-то, поманило – почему нет? Легкое увлечение. Или не очень легкое. Нет, лучше легкое. Дома ему плохо, прогуливаться он не имеет привычки. И никто не звонит с утра, как назло, никто не зовет к больному, в клинику сегодня ехать тоже повода нет, там только дежурный врач и охрана, административным надзором (свалиться на голову и что-нибудь обнаружить) Сторожев тоже не увлекается.

Выбрав момент, Наташа спросила:

– Как там у Саны дела?

– Чего это ты вдруг?

– Завтра у нее день рождения.

– Ты помнишь?

– Да как-то запомнила…

(На самом деле у Наташи записаны все дни рождения родственников Валерия: он вечно забывает, а потом спохватывается, ему неловко.)

– Черт, а у меня завтра работа с утра до ночи, – огорчился Сторожев.

– Съезди сегодня.

– Это мысль!

Сторожев позвонил Сане, выяснил, что завтра она с матерью, ее другом и своими друзьями отправляется на дачу, так что, если хочешь, приходи сегодня. Сана, умница, знала, что друг мамы Толик и отец не очень любят встречаться, да и мать не горит видеть их вместе.

В очередной раз оценив невероятную чуткость и проницательность Наташи, Валера обнял ее. Поцеловал, спросил:

– Как ты обо всем догадываешься?

– Ладно, езжай, – сказала Наташа.

Илона в гостиной смотрит телевизор.

Валера исполняет обряд гостевания. Прошел в комнату дочери, поздравил ее, вручил какой-то подарок. Сана ему облегчает положение, всегда просит подарить какой-нибудь сувенир, а остальное деньгами. Она сама себе купит – джинсы, кроссовки какие-нибудь. Очень практичная растет девочка. Это неплохо.

Дверь в комнату дочери открыта, Илона видит, как Сана сидит вполуоборота к отцу, говорит с ним и одновременно смотрит в монитор, щелкает по клавишам – с кем-то переписывается.

Сторожев задает вопросы.

– Как дела?

– Отлично.

– Решила уже, кем будешь?

– Рано.

– Кто-то из мальчиков нравится?

– Да не особенно.

Все. Темы исчерпаны. Сторожев сидит и молча смотрит, как пальчики дочери ловко порхают по клавиатуре. Если правду говорят, что умственное развитие зависит от мелкой моторики, от работы пальцев, то современные дети должны быть гениями. Однако незаметно.

Наконец, высидев какое-то время, чтобы не показалось, будто наспех, Сторожев встает, целует Сану в щеку, выходит из комнаты дочери. Илона замечает, как Сана быстрым движением руки вытирает смоченную поцелуем щеку.

– Кофе? – спрашивает Илона.

– Да, пожалуй.

Идут в кухню, где все блестит и все на своем месте, Илона готовит кофе – и себе тоже.

Спрашивает:

– С сахаром?

– И с молоком, помнишь же.

– Ты мрачный какой-то. Семейные проблемы?

Сторожев, помешивая ложечкой кофе, вместо того чтобы дать ему отстояться, говорит:

– Я, когда еще мы жили вместе, заметил: ты задаешь вопросы в утвердительной форме. С утра встаешь: ну что, опять там погода дрянь? Или меня спрашиваешь: у тебя неприятности? Вместо: какая погода, что у тебя случилось? Сейчас вот тоже. Нет чтобы спросить: как у тебя дела? – сразу: семейные проблемы! – Сторожев не передразнивает, но интонацию повторяет довольно точно, его это самого смешит, он коротко смеется.

– Придумываешь черт знает что, – говорит Илона, не показывая, что слова Сторожева ее задели.

– Ты будто всегда готовишься к худшему. Зачем? Это не я мрачный, Илоша, это у тебя всегда какой-то настрой. Знаешь, как некоторые больные: доктор еще ничего не сказал, только осматривает, а они уже: что, все так плохо? Характер, что ли, такой у тебя? Я просто так и не понял, пока вместе жили.

– Какой характер, ты о чем? У меня все прекрасно. С тех пор, как я от тебя ушла.

– Ушел вообще-то я.

– Я просто не успела. Ты угадал мое заветное желание.

Илоне очень хочется ответить ему, как следует, чтобы заткнулся навсегда. Напомнить, что это она его сделала. Что у нее молодой энергичный муж, который работает даже по воскресеньям – хочет обеспечить семью, приемную дочь. Не жалеет себя. Сказать ему, что, когда Сана сообщает: «Отец звонил, прийти хочет», в ее голосе явно слышится скука, она не знает, о чем говорить с отцом, и к тому же умная девочка, видит, что интерес отца к ней формальный, поверхностный.

Но она сдерживается. Илона успела хорошо изучить Сторожева, она видит, что тот пришел не просто так, хочет о чем-то сказать – важном для него. И, похоже, это касается не работы, о ней он говорит редко. Что-то личное. Может, расстался наконец со своей Наташей? – она ему явно не пара. Простовата, глуповата, надоедливо обожает Сторожева (так предполагает Илона), а мужчины этого терпеть не могут. Конечно, Илоне все равно, но Валера не чужой человек, она была бы рада, если бы он принял правильное решение.

И после паузы Илона спрашивает участливо, по-родственному:

– В самом деле, случилось что-нибудь?

– Похоже, да.

– Заболел?

– Заметь: опять задаешь вопрос в утвердительной форме.

– Ну извини. Так что случилось?

Сторожев хмыкает, вынимает ложечку из чашки, отпивает, морщится: кофе уже остыл, а гуща не осела. Вытирает губы салфеткой. Говорит:

– Такая ерунда, Илона, влюбился я, кажется.

Илона смотрит на Сторожева и думает: интересно, они все такие дураки? Они действительно считают, что женам, пусть и бывшим, до зарезу хочется услышать, как они в кого-то там влюбились? Но держит марку (чтобы узнать больше), вежливо спрашивает:

– В кого?

– В девушку. Ей двадцать лет всего, представляешь?

Весь светится, хотя и печален как бы. Будто эта девушка уже объяснилась в любви и хочет за него замуж. Наверняка ведь нет.

– Поздравляю, – говорит Илона. – Не боишься? Такая разница в возрасте – сил не хватит.

– А я ничего не собираюсь делать. Она вообще не знает, что я влюбился. Я сам узнал недавно – когда ее увидел.

– То есть с первого взгляда?

– Да.

Илона успокаивается. С первого взгляда – это ерунда, это пройдет.

– Ты хочешь посоветоваться, что делать?

– Я же сказал: ничего я не буду делать.

– Еще кофе?

– Нет, пойду.

И Сторожев уходит. Видимо, за этим и приходил: сообщить о своей большой радости. Не спросил толком ничего о дочери. О том, что с Илоной происходит, тоже не спросил. То есть с ней ничего не происходит, слава богу, но – мало ли. Она может заболеть, у нее есть какие-то заботы и мысли, но ему все равно.

Илона сердится больше не на Валеру, а на себя. Ведь она точно знает, что Сторожев ей не нужен. Она не любит его. Она чувствует себя стесненно и неловко, когда он приходит. Но тогда почему ей так неприятно, что он в кого-то там влюбился?

Просто я добрый человек, решает Илона. Да, мы недолго жили вместе, но у меня от него дочь. Он мне небезразличен – как отец Саны. Как любой другой более или менее близкий человек. Она боится за него, не хочет, чтобы ему стало плохо, вот и всё.

Эта мысль Илону радует: всегда приятно обнаружить в себе высокие человеческие качества.

Входит Сана:

– Ушел?

– А ты не видишь?

– Мало ли, может, он в туалете.

Людмила, когда позвонил Сторожев и выразил желание зайти, сказала: нет, у меня другие планы. На самом деле – и настроение не то, и в квартире бардак, и сама она халда халдой… Но тут же подумала: а когда у нее настроение то, когда в квартире не бардак, когда она не выглядит халдой? Пусть приходит, ей все равно. Веселее не будет, но все же что-то. И, перезвонив, она сказала, что планы изменились, принять может на полчаса. Или тебе больше надо? Да нет, ответил, хватит.

Она сама врач, она понимает, что неплохо бы ей уже обратиться к специалисту. Слишком затянулась депрессия, слишком пусто жить. Таблетки Людмила, конечно, пьет, какие выбирает сама, но помогают они мало. Да и как помогут, если в аннотации к любому антидепрессанту написано: «Побочные действия – иногда депрессия». Вот и лечись. Учитывая, что если написано «иногда», то у Людмилы это будет в обязательном порядке. Нет, в самом деле, вот посоветовали ей одно лекарство, сказав, что вся Америка на нем давно сидит и прекрасно себя чувствует. Людмила выписала сама себе рецепт, купила, дома вытащила аннотацию, развернула ее, длинную, как египетский папирус, сразу же нашла раздел «Побочные действия», а там с первой же строки: «тревога и раздражительность, усиление суицидальных тенденций, повышенная утомляемость, нарушения сна или сонливость, кошмарные сновидения, головная боль, нарушение остроты зрения, мидриаз, нарушение вкусовых ощущений, расстройства мышления, тремор, акатизия, атаксия, деперсонализация, мания, мышечные подергивания, щечно-язычный синдром, миоклония, злокачественный нейролептический синдром, депрессия».

Нет уж, пейте сами эту гадость, а мы – вино. Вино тоже не очень помогает, но хотя бы расслабляет немного. Можно поставить Моцарта, слушать, представлять себе счастливую жизнь – такую же счастливую и полную чувствами, как его музыка, и плакать.

Ожидая бывшего мужа, Людмила даже не глянула в зеркало. Знала и так, что увидит: расплывшуюся пятидесятилетнюю бабищу с непристойно красным лицом. И пусть, ей наплевать. Жизнь все равно прожита. Обидно, что многим хотя бы есть о чем вспомнить, о чем пожалеть. Ей – не о чем. Брак с Валерой был странным, случайным. Оба это понимали, но почему-то себя обманывали. Даже и не терпели, казалось – все нормально. К тому же молодость, работа, дети – все это затягивает. Особенно дети. В них Людмила влюбилась беззаветно, и в Ксению, и в Михаила. Перестала обращать внимание на мужа, торопилась с работы домой, вилась и кружилась вокруг них. А выросли – все кончилось. Ксения в Москве, у нее своих детей уже двое, к матери не приезжает, Людмила тоже стесняется навестить их лишний раз – всего-навсего трехкомнатная квартира, спать приходится на диванчике в проходной комнате. Михаил живет с какой-то женщиной, с которой даже не познакомил. Заходит раз в месяц, на вопросы отвечает неохотно, Людмила, не в силах сдержать материнское сердце, начинает попрекать, он дерзит, грубит, уходит…

Ничего нет, ничего. Работа обрыдла, дети потеряны, мужа, можно сказать, не было, чем жить?

Сторожев приехал. Сделал вид, что не заметил неприбранной квартиры и неряшливости Людмилы, но она-то заметила, что он заметил. Деликатный какой. И моложавый, зараза, поставь их рядом – ей плюс десять лет, ему минус столько же. Машина дорогая – Людмила в окно видела, когда подъезжал, одет аккуратно, пахнет хорошо. Людмила хлопнула полстаканчика вина и, представляясь более пьяной, чем была на самом деле (а на самом деле никогда не доводила себя до полного опьянения), спросила:

– Неужто, б… соскучился?

Она знала, что Сторожев не любит ее мата. А она иногда очень склонна – для экспрессии. Да и с какой стати ей теперь стесняться? Детей дома нет, а он ей никто.

– Можешь сегодня не ругаться? – спросил Сторожев, осторожно садясь на стул с когда-то бежевой, а теперь серой от грязи обивкой, за стол, уставленный чашками и тарелками.

– А чего, сегодня, б… что ли, праздник какой? – поинтересовалась Людмила.

– Просто – неприятно.

– А мне по х… дорогой Валерий. Я у себя дома. Ну, чего приехал, рассказывай?

– Так. Увидеть захотел.

– Еть не хотеть, надо же, какое счастье! Молодой человек, я с вас охреневаю, какой вы, сука, галантный! А где, б… цветочки тогда? А шампанское?

– Мила, хватит, перестань.

– Мила! Хренила! Милу на мыло! Людмила Семеновна я, если кто, б… на ухо глухой. Понял меня?

– Ты пьяная, что ли?

– А тебя касается?

Людмила плюхнулась на стул, чуть не упав вместе с ним, оперлась о подоконник, сохранила равновесие. Посидела некоторое время, ссутулившись над столом.

И вдруг надоело изображать из себя неизвестно что. Вернее – именно то, чем она, по сути, является, если не врать себе. Все равно, надоело. Людмила выпрямилась, посмотрела на Валеру ясно, трезво. Усмехнулась.

– Ладно, х… с тобой, материться не буду. Какие все, б… нежные пошли!

– Извини, – встал Сторожев. – Я чувствую – не вовремя приехал.

Людмила испугалась, что он уйдет. И опять будет пустота.

– Я же сказала: не буду. Извини. Только ради тебя. Мораторий. Не пью, не курю, не ругаюсь матом.

Валера сел.

– При чем тут – ради меня? Ты для себя должна…

– А! – воскликнула Людмила. – Вот ты для чего приехал? Учить меня жить?

– Нет.

– А зачем? Нет, мне интересно? Хочу все знать, была такая передача. В детстве.

Сторожев и сам не знал, зачем он приехал. То есть, быть может, и Людмиле, как Илоне, рассказать, что он влюбился? А с чего вообще он разболтался?

А с того, наверное, что ему не с кем поделиться. Жил-жил – а задушевных друзей не нажил. Нет, можно Немчинову рассказать, но Немчинов к этим темам равнодушен. Он вообще брезглив к тому, что называет старым советским словом «половуха», включая любовь перезрелых мужчин к юным девушкам. Павлу Костякову? Ни в коем случае. Во-первых, он не друг, а пациент и заодно покровитель. Во-вторых, он, похоже, сам на Дашу глаз положил. Это необходимо, кстати, аккуратно выяснить.

Илоне вот зачем-то рассказал. Знал, что не надо, а рассказал.

Людмила, если он и ей расскажет, начнет смеяться, издеваться, иронизировать. Или, дурачась, сочувствовать. Да и потом, немилосердно это: опустившейся пожилой женщине, махнувшей рукой на личную жизнь, рассказывать о том, как ты, ее ровесник, способен – пусть хотя бы теоретически – закрутить роман с девушкой почти на тридцать лет моложе. Природа дала женщинам возможность дольше жить (в России – аж на двадцать лет), но зато мужчины, которые к пятидесяти годам остались живы и относительно здоровы, еще вполне о-го-го. И родить могут, то есть успешно оплодотворить, а женщины – увы.

Валере вдруг жалко стало Людмилу, захотелось сказать ей что-то приятное.

– Я просто так приехал, – сказал он. – Давно не виделись. Соскучился, если хочешь. Все-таки полжизни вместе прожили.

– Вместе? – удивилась Людмила. – Это кто жил вместе? Ты? С кем? Если сам с собой, то да! А я жила отдельно – с детьми, всегда!

– Не преувеличивай, – мягко сказал Сторожев.

– Я преувеличиваю? Я, б… еще преуменьшаю!

Людмила плеснула в стакан, выпила, закурила, пыхнула дымом в лицо Сторожеву.

– Если я не буду преуменьшать, ты такое услышишь, что у тебя душа раком встанет. Ты мне всю жизнь, сука, изуродовал.

– Чем это?

– Ты еще спрашиваешь?

– Я все-таки пошел, – Валера опять встал и на этот раз направился к двери.

Но Людмила живо вскочила, встала перед ним и пихнула рукой в плечо:

– Нет, дослушай! Если бы не ты, я могла нормального человека найти! Я бы его любила! У нас бы дети другие были!

– Чем тебе эти не нравятся?

– А тем! Они хорошие, только не для нас! Потому что они нас не любят! Потому что не бывают любящие дети у родителей, которые не любят друг друга!

– Все, я пошел.

– Сидеть!

Разыгралась безобразная сцена: Людмила толкала его, норовя уже задеть по лицу, Валера схватил ее за руки, держал, а сам протискивался все ближе к выходу. Она кричала что-то, брызжа ему в лицо, кричала так громко, что, наверное, слышали соседи. Возле двери Сторожев рывком отцепился, Людмила от резкого движения села на пол, ухватившись за стойку-вешалку, где еще с зимы висят пальто и куртки, все это упало на нее.

– Не ушиблась? – спросил Сторожев.

– Иди на х…

Сторожев ехал домой, машинально постукивая по рулю кулаком, досадовал на себя за глупость – и к Илоне зря приезжал, а уж к Людмиле тем более.

И он вдруг понял, что единственный человек, которому он мог бы доверить и все рассказать о том, что с ним творится, – Наташа. Но именно ей рассказывать нельзя. Слишком жестоко.

21. ШИ ХО. Стиснутые зубы

__________

____ ____

__________

____ ____

____ ____

__________

Что-то мучает вас, вы чувствуете себя несчастным.

Немчинов опять не знал, с чего начать. К образу Виталия Даниловича Костякова, отца трех братьев, он охладел. Да и с какой стати подробно его описывать, какой в этом глубокий смысл? Чтобы показать, как у необразованного самодура-отца и глухонемой матери выросли смышленые, ученые и красноречивые дети? Тоже небывальщина! Пошлостью отдает, ожидаемым общим местом.

Вот Леонид Костяков – это тема, это, возможно, фигура. Досадно только, что Немчинов почти ничего про Леонида не знает. Леонида рано повлекло в общественную жизнь, а Немчинов ее всегда чурался. Может, вовсе не из принципа, как он считал, а из-за недостатка того, что называют общественным темпераментом. Есть те, кто всегда стремится на трибуну, а есть те, кто любит на задних рядах семечки лузгать. Немчинов, увы, был из таких. То есть семечек не лузгал, конечно, но старался сесть подальше. Вспоминая десятки, а то и сотни собраний, на которых ему пришлось бывать. Немчинов видит одно и то же: зал заполняется обязательно с задних рядов, потом подтягиваются те, кто вынужден занять середку, а опоздавшим приходится сесть в первые ряды, пред строгие очи президиума (обязательно при этом осмотрев, нет ли где сзади еще свободного местечка, и если все-таки есть, пусть хоть в самом углу, пробираются туда, ушибаясь о множество коленей, терпя тычки и тихую ругань). Если зал оказывался неполон (а это почему-то случалось всегда), президиум, видя между собой и людьми неприличный зазор, начинал понукать: «Поближе, товарищи, поближе, мы что, кричать вам будем? Петров, Колтунов, Яковенко, а ну-ка, давайте-ка пересаживайтесь!» Названные по именам Петров, Колтунов и Яковенко не смели ослушаться, и таким образом видимость близости президиума и народа была достигнута.

Итак, Леонид. Но Павел Костяков очень четко намекнул – не надо.

Да мало ли что он намекнул? Мое дело писать, ваше вычеркивать, если не понравится.

История, конечно, темная, Немчинову, если не кривить душой, не очень хочется возиться и разбираться, кто прав, кто виноват.

Но тут же, уличив себя в этом, Немчинов грустно устыдился. Вот от этого все наши беды, с натужной гражданственностью думал он: память у нас коротка! Не хочется, видите ли, разбираться, ворошить прошлое. И это очень на руку тем, кто припрятал в этом прошлом свои грешки, грехи и грешища. Ты просто боишься, бичевал себя Немчинов. Ты боишься найти то, о чем не сможешь молчать, ты боишься подвергнуться опасности. Опасаешься, конечно, и за семью, но это не оправдывает. Поэтому ты и пошел на неосознанную хитрость – как бы увлекся Виталием Даниловичем. Не интересует тебя Виталий Данилович, и текст не получился, ибо закон творчества таков: не выплясываются подлые тексты у честного человека. А Илья при всех недостатках, которые он и сам прекрасно знает, все-таки честен.

И, следуя своеобразной логике своей души, Немчинов обязал себя заняться именно тем, чем не хотелось: историей ссоры двух братьев, Павла и Леонида.

Он еще раз переворошил газеты той поры, но вся информация сводилась к тому, что братья оказались конкурентами в политической борьбе. О каких-то резких действиях, связанных с этой борьбой, не сообщалось. Видимо, все решалось и обговаривалось между собой, без лишних глаз и ушей.

А что было между Ириной, женой Павла, и Леонидом? И было ли? Дортман говорит – она хотела уйти от мужа. Насколько серьезно, почему? Что предпринял Павел, известно ли о прямых столкновениях его с братом?

Илья позвонил Дортману, который оказался трезв и вменяем. Но, только Немчинов начал разговор, Дортман его перебил:

– Я же сказал: не лезь ты туда! Допустим, раскопаешь ты все подробности, а дальше? Расскажешь братьям то, что они и так знают? А они начнут тебя пытать, откуда узнал. И ты скажешь, что от меня. Или сами догадаются. И найдут в моей квартире однажды хладный одинокий труп. А я своей смертью помереть хочу, Илья. Такая у меня причуда. Не раньше и не позже, а когда бог пошлет. И вообще, господа, закройте вы всё, запечатайте и живите дальше.

– Ага. Немцам это скажи: забудьте про фашизм, живите дальше. Нет, пусть живут дальше, кто против. Но забывать нельзя.

– Чего я в тебе, Немчинов, не люблю: пафосный ты человек. Следовательно, поверхностный. При чем тут фашизм?

– Скажи одно: что ты знаешь об отношениях Леонида и жены Павла?

– Покойной жены.

– Неважно.

– Ничего я не знаю и не знал, отстань. Спроси, если хочешь, у Едвельской, она тебе что-нибудь расскажет. Может быть.

– Она же сумасшедшая!

– С причудами, конечно, ну и что? Зато они с Леонидом дружили и даже жили вместе.

– Жили? Так ей же семьдесят уже!

– Намного меньше. Слушай, драгоценный, мне не очень хорошо, я болею. Телефон Едвельской дать? Только не говори, что это я сказал.

– Телефон у меня у самого есть.

Едвельская Лаура Денисовна была дамой весьма известной в культурных кругах Сарынска. В городе с незапамятных времен образовалось мощное сообщество художников, знаменем и щитом которых было имя проживавшего здесь короткое время Петрова-Водкина. В советское время существовало Сарынское отделение Союза художников во главе с патриархом Глебом Бездверным, внебрачным творческим сыном Петрова-Водкина, как ехидно шутили его собратья, утвердившим стиль сельскохозяйственно-промышленного романтизма – не купание, к примеру, красного коня, а разбивание бутылки шампанского о красный борт сошедшего со стапеля тракторного завода гусеничного труженика полей. Он не прочь был полиберальничать, с иронией говорил о кондовом социалистическом реализме, что не означало, будто он восставал против этого метода, нет, он был против извращений, против натурализма и официоза. Союз процветал, имел два выставочных зала, один с мастерскими, другой только для экспозиций. Членам Союза предоставлялись и отдельные мастерские в ветхом, но еще пригодном жилом фонде. В постсоветские времена, когда творческие союзы стали разваливаться и превратились в общественные организации без статуса и прав, на этот жилой фонд раззявили рты все кто только мог. Глеб Бездверный, крепкий старик (недаром его называли Кощей Бездверный), проявил не только творческий, но и коммерческий талант: один из выставочных залов сдал в аренду – как бы ради материальной помощи членам Союза (которой они и не понюхали), в другом часть помещений уступил каким-то конторам, постепенно, но неуклонно оттяпывал у вдов и сирот покойных художников мастерские, да и у живых тоже понемногу выцарапывал под разными предлогами. Все это знали, а поделать ничего не могли: сын Бездверного был женат на дочери бывшей начальницы управления культуры Ломакиной, а сестра Ломакиной была женой Емцова, вот уже двадцать лет бессменного начальника губернского гаража, и, естественно, он был с властью на короткой ноге; по этой цепочке все дела и делались.

Всю эту паскудную подоплеку Немчинов знал, но мало ею интересовался. С Едвельской же общался регулярно. Лаура Денисовна была не художница, зато единственный в Сарынске дипломированный искусствовед, поэтому и стала членом Союза. Во все газеты Сарынска она то и дело приносила статьи, которые невозможно было печатать. Если в советское время она довольно смирно описывала события сарынской художественной жизни, а там, где ее заносило в чрезмерную иронию, можно было подправить, то в нынешнюю эпоху Лаура вся отдалась борьбе с негодяем Бездверным и его кликой. При этом в каждой статье она так густо переходила на личности, что газету не спасла бы оговорка, печатаемая в конце, как это принято в большинстве современных периодических изданий: «Редакция может не разделять точку зрения публикуемых авторов». Фамилии тех членов союза, которых Лаура не любила, она сопровождала эпитетами «бездарность», «серость», «конъюнктурщик», «хамелеон» и т. п., вплоть до – «известный своим человеконенавистничеством Н.Н.».

Немчинов объяснял ей это, просил убрать хотя бы эпитеты, напоминал, что раньше она соглашалась, Едвельская гневно спрашивала:

– Я не понимаю, у нас демократия или что? Надо бороться! Или вы с ними тоже?

– Я с вами, но… Я про стиль, понимаете?

– Всем известно, что у меня безукоризненный стиль! – заявляла Едвельская. – Именно за это меня ненавидят. Вкус у меня тоже безукоризненный, я знаю цену этим бездарям и подонкам! Меня не то возмущает, что Бездверный и его клевреты воруют, хотя тоже возмущает, меня возмущает, что процветают гламурщики и ремесленники, а гениев всех сослали в подвалы, некоторым не то что работать, жить негде!

Самой Лауре Денисовне было где жить: ее отец, неплохой художник, умевший к тому же находить и выполнять выгодные заказы богатых предприятий и организаций (расписать вестибюль профилями вождей, например), оставил единственной дочери большую квартиру в доме-«сталинке», в центре, и около сотни картин и графических работ, которые Лаура понемногу продавала – не спеша: со временем они только прибавляли в цене. Она этому способствовала, оказавшись очень неплохим маркетологом, пиарщицей и организатором, то и дело устраивала экспозиции отца, доставала деньги на рекламные постеры и буклеты, печатала статьи под псевдонимами – удивительно доброжелательные по сравнению с теми, где она клеймила бездарей. Все отдавали должное деловым талантам Едвельской, хотя репутация городской сумасшедшей за Лаурой закрепилась прочно.

Поэтому известие о том, что Едвельская была в каких-то отношениях с Леонидом, удивило Немчинова. Слишком уж Лаура своеобразна, да и разница в возрасте: Леониду в ту пору было тридцать с чем-то, а ей, если откинуть от предполагаемых семидесяти двадцать? Пятьдесят получается?

Впрочем, надо уточнить.

Илья позвонил одной из своих знакомых, работавшей когда-то в отделе кадров областной газеты, эта знакомая славилась тем, что чуть ли не наизусть знала все данные о штатных и нештатных сотрудниках.

Знакомая, не думая ни секунды, выдала:

– Ей шестьдесят два. Просто лицо такое неудачное, всё в морщинах, поэтому думают, что ей больше.

Илья поблагодарил, позвонил Едвельской, чтобы договориться о встрече, она охотно согласилась – хоть сегодня же.

И вот он идет через высокую подворотню, арка которой отделана наполовину отвалившейся лепниной, мимо воняющих мусорных баков, попадает в захламленный двор с разбитым вдрызг асфальтом, скопищем машин, уродливыми металлическими дверьми подъездов, покрашенными краской ржавого цвета. Зато двери все с домофонами, окна пластиковые, балконы застеклены хоть и вразнобой, но аккуратно, у каждого в силу своей фантазии. Здесь накупили себе квартир обеспеченные люди – дом солидный, потолки высокие, окна большие. Престижно, короче. И каждый наверняка сделал себе в квартире дорогущий ремонт, полный парадиз. И все глядят ежедневно из этого парадиза на то говнище, что внизу, – и не почешется никто собрать жильцов, скинуться на благоустройство двора. Русская психология: в доме ни пылинки, во дворе ни тропинки. Грязь и пыль, вечные наши грязь и пыль, публицистически думал Немчинов, хотя, начни с ним сейчас кто говорить на эти темы, он поморщился бы: неужели не надоело?

Лаура встретила его крайне любезно.

– Какой неожиданный визит! – восклицала она. – Честно говоря, я слегка шокирована, не ожидала, что вы наконец проявите интерес к моей скромной особе! Не обижайтесь, вы знаете мою прямоту, но я считаю вас, как бы это помягче сказать, двуличным человеком. Вы же ведь имеете неплохой вкус, почему вы не боретесь с засильем пошлости, почему не поддерживаете меня? Но что это я на вас налетела? Проходите, вот, извините, тапочки. Я знаю, что моветон – ходить дома в тапочках, сама, как видите, только в туфлях и даже на каблуке!

Илья снял ботинки, сунул ноги в тапки универсального размера, пошлепал вслед за Едвельской.

Она продолжала говорить, вернее, почти петь, растягивая слова. Как и Дортман, Лаура выражалась вычурно, но еще более приторно, считая это признаком интеллигентности речи. Немчинов же любил речь простую и чистую – и в книгах, и в жизни.

Первым делом Лаура провела Илью по комнатам, увешанным от потолка до пола картинами отца.

– Вы же никогда не видели полного собрания картин Едвельского, вот, пользуйтесь случаем. Я их разбила на три периода, как это у него и было в жизни. Сначала, сами видите, сплошной экспрессионизм, этим все переболели, вы же видели наверняка раннего Малевича, тоже экспрессионизм – и очень скучно, между прочим, если бы он не придумал собственную манеру, его бы никто не знал. А тут, видите, у отца началось что-то, сходное с Борисовым-Мусатовым, но, на мой взгляд, глубже и интересней, особенно по колориту. А вот уже подлинное лицо, уникальный стиль. Это репродукция. Я ненавижу репродукции, но что делать, сама картина в Третьяковке, я очень по ней скучаю, они держат ее пока в запасниках, вы знаете, что лучшие картины Третьяковки держат в запасниках? А в залах ужасная рутина. Когда я еще девочкой попала туда, меня привез папа, когда я увидела все это, а я, конечно, знала все картины по альбомам с репродукциями, да что альбомы, их в школьных учебниках постоянно печатали, у меня был культурный шок. Папа меня водил, я смотрела. Я была просто подавлена этим ужасом. Эти жуткие богатыри Васнецова, этот безобразный фотограф-жанровик Репин, Шишкин со своими медведями, Айвазовский… Я была потрясена, я ничего не понимала. Папа видит, что я даже побледнела, спрашивает: «Что с тобой? Тебе нравится?» А я говорю: «Нет». Почему-то мне казалось, что папа будет ругать меня. А он вдруг потрепал по плечу и сказал: «Молодец, у тебя идеальный вкус!» И спросил, что понравилось. А мне, маленькой девочке, представьте себе, почему-то больше всего понравились картины… Вот, уже маразм, забыла фамилию любимого художника, хотя не он один, я еще Врубеля люблю, как же его, на «с», кажется, фамилия…

– Серов? Саврасов? Суриков?

– Какие вы все пошлости перечисляете. Сейчас… Как же его…

– Потом вспомните.

– Ни в коем случае! Я тренирую память, я не позволяю себе откладывать на потом. Господи, известный ведь тоже… Черепа у него еще на картинах…

– Верещагин?

– Ну конечно же! И вы что-то помните, оказывается.

– Но он не на «с».

– Неважно, мне почему-то показалось, что он на «с». Верещагин. Причем не восточная экзотика, не батальные его картины, а именно с черепами. Или еще одна у него есть, жуткая, гениальная, «Побежденные» называется, кажется. И отец сказал: да, ты смотришь в корень, это еще не разгаданный художник. Он тогда не знал, что ему предстоит та же участь. Его ведь тоже мало еще кто разгадал, иначе давно бы он висел во всех заграничных музеях.

Лаура долго читала Илье лекцию о классиках и современниках, о направлениях, о том, что надо разглядеть в картинах отца, чтобы понять, насколько они гениальны. Наконец притомилась.

– Я вам не даю слова сказать, а вы ведь по какому-нибудь делу пришли, ведь так? Я даже заинтригована. Кофе хотите? У меня великолепный кофе, привозит один друг из Москвы, сын ученика моего отца, ему двадцать восемь лет, и он влюблен в меня без памяти. Я говорю ему: «Костя, опомнись, мне уже за шестьдесят», – я, кстати, никогда не скрывала возраста, я говорю: «Костя, ты живешь в Аргентине», – он живет в Аргентине, вы представляете, какие женщины в Аргентине? Там каждая уважающая себя женщина танцует танго и принимает участие в карнавалах. Представляете, какая нужна гибкость и стройность? А Костя говорит: «Лаура, я еще ребенком сходил с ума от твоих пропорций». У меня идеальные пропорции, я говорю не для хвастовства, это правда, спросите кого хотите. Бог сыграл странную шутку: поставил старую голову на юное тело. Это фантастика: я прихожу на пляж, читаю, потом ложусь, голову на книгу, закрываю полотенцем. И обязательно через пять минут слышу: девушка, можно с вами познакомиться? Иногда я просто говорю: нет. Иногда снимаю полотенце и вижу потрясение на их лицах. Обидно, но что делать. А художники сумасшедшие люди, они могут влюбиться отдельно в тело. Вот Костя и влюбился. Я вас перебила, извините.

– Я, собственно, еще ничего не говорил.

– Знаете, Илья, ничего, что я без отчества?

– Ничего.

– Меня, кстати, тоже попрошу по имени, меня никто не называет по отчеству, мне это просто не идет.

– Хорошо.

– Так вот, Илья, я должна вам сказать: вы очень не элегантный человек. И, наверное, даже злой. Вы даже сейчас пытались меня ущучить: намекнули, что я вам слова не даю сказать. А я ведь к вам с чистым сердцем, вы один из самых порядочных людей в этом городе.

– Только что вы сказали, что я двуличный человек, – заметил Илья.

– Подтверждаю. Просто такое ужасное время, что нет выбора, и вы действительно один из самых порядочных людей, кого я знаю. Вы бываете принципиальным. В вас есть нерв. Иногда. Но вы не элегантны. Вам другие не скажут, а я считаю, что зря, потому что, если человеку не сказать о его недостатках, он сам может о них не догадаться, почему бы ему не помочь? В следующий раз он вспомнит и, может быть, что-то исправит. Вы ужасно одеваетесь. Не обязательно одеваться дорого, но обязательно – элегантно. Что это, извините, за рубашка, за брюки? О носках умолчу – это слишком интимно. Вы изменяете жене?

– Что?

– Конечно, нет. Если бы изменяли, то ваша любовница указала бы вам на ваши упущения. Для чего нужны любовницы? Они говорят мужчинам то, чего не говорят жены. Уж поверьте мне, я не раз бывала любовницей и не стесняюсь этого. А вот мужа не было – не нашла подходящей пары. Это ведь главное. То есть мужчина, с которым я захотела бы прожить всю жизнь, должен быть так же умен, иметь такой же взыскательный вкус. Ну и, конечно, хорошо зарабатывать, потому что, между нами говоря, я всегда презирала мужчин, которые не умеют зарабатывать. Неправда, что гении этого не умеют. Мой отец был гений, а умел. Его жена, моя мама, одевалась лучше всех в городе, пила только дорогое хорошее вино, никогда не ездила в общественном транспорте, только с отцом на машине или на такси. Нравится кофе?

Илья сделал уже несколько глотков, сдерживаясь, чтобы не морщиться: вкус был отвратительный, в рот лезли крупинки, хотелось сплюнуть, а нельзя, пришлось глотать.

– Да, очень… Оригинально.

– Вам не нравится, я вижу. Не пейте, будьте самим собой. Что поделать, если у нас все поголовно утратили вкус к настоящим вещам – настоящему кофе, настоящему вину. Сплошной «Макдоналдс». Хотя, знаете, молодежь, с которой я дружу, а я дружу только с молодежью, потому что со стариками мне не интересно, а старики для меня начинаются с сорока лет, у нас все рано стареют, а с молодежью мне интересно, я в курсе того, что они читают, смотрят, Бегбедер, Уэльбек, Мураками, это все страшно интересно, а из кино, конечно, Гринуэй, обожаю Гринуэя, вы видели?

– М-м-м…

– Ну конечно, вы любите все внятное, понятное, да?

Немчинов, хоть и казался человеком покойным, кротким, никогда не был мальчиком для битья. Отодвинув чашку, он сказал:

– Послушайте, Лаура Денисовна, а можно я сам решу, что люблю, а что нет? Без подсказки?

– А вот это вам идет! – похвалила Лаура. – Вы сразу стали похожи на мужчину, а не на канцелярскую крысу!

Тьфу, мысленно сплюнул Немчинов. Что с ней сделаешь, неисправимая женщина. Лучше не обращать внимания на ее дурацкие выпады, спрашивать о своем.

– Я обожаю, когда мужчина гневается, особенно если из-за любви, из-за ревности. Николай Носин, помните его?

– Нет.

– Что вы тогда вообще знаете о наших гениальных музыкантах?

– Он был музыкант?

– Да, теперь в Израиле, но неважно, он был такой высокий красавец, темные глаза, так вот, однажды он меня ударил. Но я простила. В моей жизни было всего трое мужчин, которым я могла простить все.

– Леониду в том числе?

– Вы об этом знаете?

– А что тут удивительного? Многие знают.

Лаура, вся такая бойкая и оживленная, вдруг съежилась, притихла, будто озябла.

– Действительно, должны знать, помнить. А я стараюсь не трогать. Он был такой… Светлый, чистый.

– Вы дружили с ним?

– Это была любовь, – грустно сказала Лаура почти нормальным голосом, без пафоса, без напева. – Мне было всего сорок, выглядела я на тридцать, я была, конечно, по-своему блестящей. За мной полгорода бегало, невзирая, что не красавица в смысле физиономии. Знаете, в чем секрет успеха любой женщины и любого мужчины? Вокруг должна быть легенда. Неважно, на виду человек или живет тайно, легенда должна быть. Что-то такое полусказанное, понимаете меня? О чем все догадываются, но никто не может ухватить. Это вызывает любопытство. Вот и его ко мне привело любопытство: хотел меня понять. И покорить, конечно, он был покоритель от природы, но не такой, как братья. Можно сказать, он покорял, не желая покорить. Он настолько ничего не понимал в женщинах, что мне пришлось его учить, как подростка. Вы не поверите, были моменты, когда он мне казался посланцем другой цивилизации. А иногда – сумасшедшим. Еще больше, чем я, поэтому и сошлись, – засмеялась Лаура.

– То есть у него и с вами отношения были, и с Ириной?

– С Ириной у него было давно. Вы думаете, он ее знал столько лет и не замечал? А потом – ни с того ни с сего? Нет, он влюбился в Ирину сразу, когда она еще была невестой Павла. Но, сами понимаете, невеста есть невеста. Тут кое-какие подробности, но это не моя тайна. А на какие-то другие отношения Ирина не могла пойти. Что вы хотите, восточная женщина. Но потом опять. Она не хотела двойной жизни. Собиралась уйти. Леонид со мной советовался, как быть, что делать. Мы ведь не разошлись, продолжали жить вместе, ему негде было тогда жить.

Немчинов кивнул:

– В таких случаях говорят: остались друзьями.

– Глупое выражение. И почему друзьями, любовниками тоже. Одно другому не мешает. Как вы себе представляете вообще: страстная женщина и темпераментный мужчина в одной квартире – и ничего? Это даже как-то неестественно. Это лицемерие какое-то. А он лицемерия на дух не переносил. Он признался, что я для него по-прежнему привлекательна во всех смыслах, но там все-таки давняя любовь.

– Значит, жена Павла хотела уйти к Леониду? – уточнил Илья.

– Конечно. Но – дети. Павел мог не отдать их. А ее вообще убил бы. И убил в конечном итоге.

– Вы уверены? Я читал об этой аварии: пьяный водитель выскочил на красный свет.

– Думаете, так трудно напоить водителя и заставить его проехать на красный свет? Если ему и его семье хорошо заплатить, а самого выпустить через год.

– Откуда вы это знаете?

– Ничего я не знаю, кроме того, что в наше время бывает всё.

Немчинов пожал плечами:

– Какой смысл? Если она не ушла?

– Не ушла, но ненавидела. А Павел не мог ей простить. К тому же она собиралась уйти опять, хотя Леонида давно не было. Павел понял, что она не столько любила Леонида, сколько ненавидела его.

– Это ваша версия?

– Это правда – или я не разбираюсь в людях. Может, вы думаете, что и Леонид утонул?

– А разве нет?

Лаура сделала необычную для себя паузу, тянувшуюся целых несколько секунд, а потом сказала:

– Знаете, Илья, я болтушка, немножко даже сплетница, есть такой грех, потому что меня живо интересует всё, что происходит с людьми. Но есть вещи, которые я ни с кем не буду обсуждать. Не имею права.

– Послушайте, вы сами намекнули, что, по-вашему, Леонид не утонул. А раз не утонул – то что? Утопили? Закопали? Кто? Павел?

– Я не хочу и не буду об этом говорить. Извините.

Немчинов понял, что Лаура знает нечто, неизвестное другим. Он видел также, что ее так и жжет – поделиться этим знанием, похвастаться, ошарашить. Но она мужественно терпела. Другой бы человек на месте Немчинова, кто половчее, сумел бы сыграть на слабых струнах Лауры, притворился бы, что не верит, подначил, раскрутил, но Илья не хотел этого делать.

Видимо, Лаура не надеялась на свою выдержку, поэтому она вспомнила, что ей срочно нужно отлучиться.

– Извините, я вас выпроваживаю, мне еще надо переодеться. Да, чуть не забыла! У меня готов большой материал об отце с новыми фактами, я на днях вам его занесу, хорошо? Очень глубокая аналитическая статья. Газета у вас несерьезная, развлекательная, но где у нас вообще серьезная пресса? Так я занесу, хорошо?

Конечно же Немчинов согласился.

22. БИ. Убранство

__________

____ ____

____ ____

__________

____ ____

__________

Данная гексаграмма благоприятна только для дел, имеющих отношение к театру.

На премьеру пьесы «Бабло-блюз» Егор, если б захотел, мог продавать билеты хоть по тысяче долларов – брали бы. Все просто: отец режиссера, Павел Витальевич Костяков, обязательно бывает на премьерах, а с ним и брат Максим, и другие большие люди Сарынска, и многие хотели бы оказаться в этом обществе. За любые деньги.

Может, именно поэтому Егор первый прогон со зрителями (то есть как бы премьера, но как бы и нет) устраивал для своих, по пригласительным билетам. Он позвал, конечно, отца, дядю Максима и двоюродного дядю Петра (обоих с женами), пригласил дедушку Тимура Саламовича (тот давно уже перестал русифицировать свое отчество), пригласил сестру Раду, пригласил – как всегда приглашал по просьбе отца – некоторых губернских персон различной важности, а также друга Павла Витальевича, нарколога Сторожева с супругой. Конечно, позвал Егор и Дашу. Даша спросила, можно ли прийти с другом. Даже нужно, ответил Егор, подумав, что заодно посмотрит, каков у нее друг. Пригласил Егор и лояльных журналистов из разных изданий, а некоторых и нелояльных, зато пишущих заведомые кондовые глупости. Это лучше всякой рекламы.

Актерам, в том числе не игравшим в первом составе, тоже было позволено позвать родственников и знакомых. Яна пригласила двух подруг из прежней жизни и отца с матерью. Сейчас у нее роль пока два с половиной слова, неважно, главные роли будут потом. Важно, что все увидят – она своя здесь, среди этих особенных людей.

А половина мест отдана была верным друзьям и почитателям, среди которых, кстати, не было никого из театра профессионального, то есть Сарынского государственного академического театра драмы имени Алексея Николаевича Толстого. Советский классик удостоил когда-то город приездом в связи с постановкой своей пьесы «Нечистая сила (Дядюшка Мардыкин)». На банкете после спектакля взволнованный величием происшедшего директор, провозгласив тост за здоровье живого классика, выдвинул предложение назвать театр его именем. Это было одобрено единогласным ревом пьяных и счастливых голосов. Алексей Николаевич милостиво благодарил, говоря, что недостоин такой чести, и забыл о существовании Сарынска на другой же день после отъезда, ни разу не упомянул о нем ни в статьях, ни в письмах, ни где бы то еще ни было.

«Академики» презирали «Микс» и не скрывали этого. Любительщина, говорили они. Легко собирать аншлаги на сто двадцать мест, говорили они, а ты собери в наш бетонный сарай советской постройки восемьсот пятьдесят зрителей!

Таким образом, в театре собралось довольно много людей из тех, кто нам уже известен.

Учтем еще столичных гостей, преимущественно критиков, которые регулярно приезжали на премьеры Егора за его счет (почему бы не прокатиться на дармовщинку?). Они все были люди строгие, принципиальные, считавшие, что в современном театре ничего хорошего нет или очень мало, поэтому успехи провинциального театрального проекта были для них хорошим козырем в диспутах; особенно удобно то, что их мало кто видел. Среди них был тощий и длинный Анатолий Бурнимов, самый скандальный и провокационный персонаж московского театрального бомонда, обожавший поиздеваться над тем, что все хвалят, и назвать гениальным то, что все считают провалом. Бурнимов был заметен в любом обществе: волосы, крашенные в два цвета чересполосицей – огненный и черный, внушительное кольцо в ухе, футболки или фуфайки ярких цветов, часто с неприличными надписями – на английском, однако, языке, и джинсы модного подросткового покроя, с мотней до колен.

Спектакль начался. Зрители смотрели на сцену, а Егор из-за кулис – на зрителей. Спектаклей всегда два, один на сцене, другой в зале, часто говорил он, добавляя при этом – «как известно»: чтобы его слова не казались домотканой эврикой.

Когда Яна, которую он недавно принял, сказала, что ей важно видеть, кому она говорит, Егор, умеющий слушать и заимствовать все, что казалось ему дельным, подумал – а не оставлять ли в зале включенным свет? Ведь получается, действительно: актеры общаются и делают вид, что, кроме них, никого нет, а зрители спрятались в темноте и оттуда подсматривают, и уже одним этим наглухо отделены от действия пресловутой четвертой стеной. Выводить актеров в зал, помещать зрителей амфитеатром вокруг сцены Егор не любил – это пошло и уже затаскано. А вот со светом можно поэкспериментировать. Егор приглашал разных людей на репетиции (он вообще любил, когда кто-то присутствовал в зале, ему не мешало, наоборот, вдохновляло, а актеров дополнительно дисциплинировало), оставлял свет, наблюдал. Быстро убедился: нет, не то. Зрители слишком отвлекаются друг на друга, а актеры на зрителей. К тому же сцена настолько близка, а зал настолько мал, что публику и без полного света почти всегда видно, если только контровые прожектора не создают световой занавес, отделяющий сцену от зала.

На самом деле спектаклей было три: на сцене для зрителей, в зале для Егора, но еще и зрители наблюдали исподтишка друг за другом – с разной целью и разными мыслями.

А может, и четыре было спектакля – ведь еще и актеры, не занятые в эпизоде, глядели из-за кулис, вернее, в дырочки, проделанные в фанерных стойках боковых «карманов».

Даша думала о том, насколько разные вещи – репетиция и спектакль. То, что она видела на репетиции, было живо, интересно, по-настоящему, хотя играли со сбивками и оговорками. Сейчас все ровно, ни сбивок, ни оговорок, но как-то не взаправду. Актеры стараются не стараться, так их, наверное, учил Егор, но это слишком заметно. И гениальный Петр Анатольевич, похожий на Роберта де Ниро, трудится в поте лица (очень, в самом деле, потеет), думая только о том, чтобы не видно было, что он трудится в поте лица, и красавица Сашенька имитирует, что как бы произносит слова от себя, и Юра Мальков, который играет главного героя, сотрудник телефонной компании, пытается быть ироничным таким Гамлетом, но не театральным, а будто бы он такой сам по себе. А чернявая девушка, бедняжка, периодически выходящая со словами: «Еще не пришел?» – она хуже всех, единственную эту фразу произносит ужасно фальшиво. Потому что фраза простая, а простые вещи даются трудно. Интересно, Володе нравится? Даша посмотрела на него, тот явно скучал. Даша слегка толкнула его плечом, он наклонился и шепнул:

– За такой свет убивать надо.

Что ж, фотограф во всем фотограф – особенно такой, как Володя. Свет ему подавай. Он рассказывал, как однажды, еще когда не встретил Дашу, выпив с еле знакомой девушкой, был ею раскручен на мимолетный секс, но свет, падавший на девушку, был настолько, как вспоминал Володя, тупым и раздражающим, что у него начало опадать желание. Володя встал, так и сяк крутил торшер, настольную лампу и, пока занимался этим, желание выветрилось одновременно с хмелем. У девушки, впрочем, тоже.

– В следующий раз, – сказала она, одеваясь, – я тебя заранее приглашу, чтобы ты тут лампы свои поставил. Ага?

Но не пригласила. Володя врать не будет, он вообще не врет, ему незачем.

Да, свет был плохой, случайный, незамысловатый. Сверху на героя посветить, чтобы казался уродом и злодеем. Или героиню в тень убрать, чтобы казалась загадочной. Слабовато работает у них – кто? Может, и нет специального человека? Даша заглянула в программку – есть такой человек, напечатано: «мастер света» – Б. Кубшин. Ого, мастер. Да у них и все тут мастера: «мастер музыки», «мастер декораций», «мастер костюмов». Понты какие, скажите. Зато тут же указаны те, кого не обозначают обычно в театральных программках: «мастер уборки» (то есть уборщица), «мастера монтировки», «мастер-водитель» и даже «мастер гардероба», хотя еще лето. Впрок напечатали, для зимы. Значит, не просто понты, а юмор. Себя же Егор обозначил скромно, без понтов и без юмора: «режиссер».

– Да, – сказала Даша Володе, – свет отвратный. А актеры?

Володя покривился.

Егор из-за кулис видел, как они перешептываются, улыбаясь. Что их так насмешило, интересно? А дружок у Даши – не по ней. Простоват и глуповат – за километр видно. Хоть и смазливый юноша. Но мало ли смазливых.

Публика, приглашенная Павлом Витальевичем, сидела, вежливо смотрела и слушала внимательно, кося глазами на отца того, кто соорудил это непонятное действо, и удивляясь, наверное: у такого дельного человека сын занимается такими пустяками!

Рада, всегда подтрунивавшая над братом и далекая от его интересов, думала, будет ли после фуршет или можно сразу уехать? Фуршет – значит общаться с братиком, с отцом, с другими родственниками, Рада этого не любит. Да и некогда ей, она в последнее время (вернее сказать – последние годы) увлеклась Интернетом, и не просто увлеклась, для нее это теперь вторая жизнь, если не первая. Ведет журнал и обширную переписку на самые разные темы: политика, эротика, гламур, спортивные машины, путешествия и, естественно, видео и фото, выискивает интересную информацию, помещает ее у себя. Сначала было просто интересно, потом, когда ее журнал оказался в первой тысяче из многих миллионов русскоязычных блогов, существовавших на тот момент, начался настоящий азарт. Это, конечно, спорт – и захватывающий всю душу без остатка. Появились даже рекламодатели, деньги платят небольшие, но все равно – приятно. В сущности, при желании, можно даже обойтись без поддержки отца, но тот сам помогает, не спрашивая.

Раде помогало хорошее знание английского, она искала острую информацию по всей сети, а не только в русском секторе, и радовалась, когда удавалось первой наткнуться на то, что потом становилось актуальной темой для всех. Не раз она попадала уже в топ-список различных рейтингов, поднялась в результате ежедневных усилий в число первых пятисот журналов, но ей мало, она хочет пробиться в сотню, а потом в тридцатку, а потом и в десять первых, чем черт не шутит. У нее уже тысячи друзей, десятки тысяч читателей, но расслабляться нельзя – каждый год и каждый месяц приходят новички, наступают на пятки конкуренты, Рада всегда в конце дня (вернее, в конце ночи) смотрит, на каком месте она находится; если зеленая стрелка показывает вверх и указана цифра, на сколько она поднялась, Рада ложится спать счастливая, если стрелка красная, она досадует и, засыпая, мутно думает, что предпринять, чтобы опять подняться.

У нее сейчас ощущение пустой траты времени, она смотрит на сцену, а сама думает, что, возможно, в это самое время появилось что-то жареное, скандальное, общеинтересное. И все уже об этом пишут, дают ссылки, выкладывают фотографии, растут, а у нее ползет вниз красная стрелка. И телефон выключен, можно было бы по нему что-то узнать и послать в свой журнал хоть пару строк. Это крайне важно: присутствовать всегда. Пропустил два-три дня – отстал, пропустил месяц – отстал далеко, пропустил год – считай, отстал навсегда.

Егор, глядя на сестру, видел, как задумчиво она смотрит: хочет понять, почувствовать. И, похоже, взволнована, напряжена – значит, полностью в действии. Это приятно.

Павел Костяков выбрал место так, чтобы сидеть сзади и сбоку от Даши. Она была почти по линии взгляда на сцену, то есть Павел смотрел прямиком на нее. Друг Даши его не интересовал. Павлу Витальевичу о нем все доложили: обычный молодой человек, увлекается фотографией, снимает свадьбы. Родители – нищета, он сам – тоже. Перспектив, судя по всему, никаких, запросы скромные, сошлись они с Дашей, скорее всего, на почве профессиональных интересов. В общем, не соперник.

Павел размышлял, какой придумать повод, чтобы пригласить Дашу, пусть даже с другом, – но куда? К себе в поместье? Зачем? Как зачем? – отметить премьеру сына. Обычно они тут, в театре, сами составляют столы, по-простому, с выпивкой и закуской, а можно сделать Егору сюрприз. Вряд ли он будет против. Сказать: у меня все готово, всех гостей и привезут, и увезут. Павел Витальевич повернулся, отыскал взглядом Шуру, тот стоял у двери. Павел Витальевич кивнул ему, показывая в сторону фойе. Тот понял, вышел. Через минуту Павел Витальевич, встал, пригибаясь, выскользнул из зала и быстро отдал приказания: чтобы к концу спектакля здесь были машины и два комфортабельных автобуса. Нет, лучше три. А в доме пусть немедленно откроют большую столовую и чтобы через два часа там были еда и напитки. Из ресторанов все лучшее привезут или на месте приготовят, неважно.

Шура кивнул и пошел передавать приказ. Вскоре он вернулся в зал, Костяков, уже сидевший там, оглянулся, Шура медленно склонил голову: все будет сделано.

Немчинов и Люся радовались за Яну, переглядывались, когда она выходила на сцену. Им было приятно, что у дочери появилось такое приличное увлечение – не по улицам, подъездам и чьим-то прокуренным квартирам ошиваться в своих дурацких нарядах, убивая время и, возможно, набираясь дурных привычек. Хорошее, творческое дело. Егор Костяков, рассказывали, с утра до вечера трудится в театре, не пьет, не курит. Пусть не это характеризует человека, но по нынешним временам… По нынешним уродливым временам, думал Немчинов, любое проявление элементарной нормальности вызывает чуть ли не умиление.

Максиму, скорее, нравилась пьеса – было несколько смешных мест. Правда, он не совсем вникал в содержание, отвлекало соседство Даши, которую Максим видел впервые. А на женскую красоту он был всегда очень отзывчив. Но жена Ольга была рядом, и Максим чувствовал, как она следит за каждым поворотом его шеи. Поэтому лучше не раздражать. И так недавно была история, когда он не сумел убедительно объяснить слишком позднее возвращение и слишком долгое отключение телефона. Ольга наговорила кучу чепухи, закончив фразой: «У тебя дочери пять лет, а ты!..» Максима это насмешило, хотя он не подал вида. При чем тут дочь пяти лет? У него два взрослых сына еще есть от первой жены, ну и что?

Тимур Саламович был растроган: все люди смотрят на то, что сделал его внук, любимый умный Егор, так похожий на свою маму.

Петр, ничего не понимая, томился.

Сторожев был уныло раздражен – он, как многие люди, близкие к медицинской психологии (и науке, и практике), не любил художественной психологии: вечно какие-то выдумки и загогулины, которых ни в одном человеке не бывает, а если они бывают, то не в такой концентрации. Вообще люди в большинстве своем намного проще.

Он был сегодня с Наташей.

Накануне, получив приглашение от Егора через Павла Витальевича, Валера хотел пойти один, но подумал, что Наташа обидится (никак не покажет, но от этого не легче). Если даже он не скажет ей сейчас о премьере, в газетах напишут, по телевизору покажут, она увидит… И он позвал ее, Наташа обрадовалась, но тут же озадачилась: в чем пойти? Открыла шкаф, выбирала. Сторожев, понаблюдав, закрыл его и сказал:

– Вот что, идем-ка мы одеваться. Это всё – старье.

Наташа принялась убеждать, что вовсе не старье, она вообще не любит новые наряды, ей надо с каждой вещью сродниться, привыкнуть к ней. Но Валера настоял. Они отправились в модный магазин, Наташа послушно кивала продавщицам, тут же понявшим, что ей надо, принимала от них вещи, не выходя из примерочной кабинки, переодевалась, показывалась Сторожеву – все это напоминало глупую сцену из какого-то глупого фильма. И все одежды выглядели слишком ярко, вызывающе, не так, как любила Наташа.

– Слушай, это же молодежный магазин! – догадалась она наконец.

– А ты не молодежь?

– Да, но… Не знаю. Мы вообще в театр идем.

– В театр сейчас в вечерних платьях не ходят. Главное – чтобы стильно и современно. Девочка моя, если у тебя нет вкуса, доверься другим.

Наташа закрылась, чтобы примерить очередную вещь. Там она наскоро поплакала, прикладывая ладони к глазам, чтобы не тереть, чтобы глаза не покраснели.

Дело не в моем вкусе, думала она. Вкус у меня есть, и неплохой. Просто я ему не нравлюсь. Я кажусь ему серой мышкой, вот он и пытается меня украсить. Ей было грустно, обидно, но очень не хотелось огорчить Сторожева. И она выбрала наконец – черные туфли на высоком каблуке, смело драные во многих местах джинсы и обтягивающую кофточку с прилагающейся к ней пелеринкой, живот при этом оставался слегка открытым – гулять так гулять! И выставилась в таком виде перед Сторожевым, ожидая, что он рассмеется или рассердится.

А тот растерялся. Сам не мог понять, хорошо или плохо. Отдельно наряд – хорош. И Наташа отдельно в общем-то ничего, с ее фигурой можно себе позволить. Но как-то не сочетается, что-то мешает. Может, мешают глаза Наташи, стесняющиеся, слишком робкие для этой одежды. Даже продавщицы, обычно щедрые на похвалы, медлили с комплиментами. Наконец одна сказала:

– Отлично! Просто еще прическу надо сделать соответствующую, у нас в соседнем зале салон, и все будет замечательно!

Что ж, пошли делать прическу. У Наташи была прямая челка и прямо висящие по бокам волосы. Мастерица-парикмахерша челку срезала наискосок, спустив кончик на глаз, там подвила, там подкрутила, там взвихрила, там просто подчесала. И осталась очень довольна своей работой.

– Совсем другой человек!

Наташа встала с кресла, повернулась в Сторожеву.

– Что?

Он смотрел и удивлялся. Вот стоит эффектная молодая женщина, модная, сексуальная, так и кажется, что ее ждет за углом кабриолет, причем не кавалера, а собственный. Но это не Наташа.

– Знаешь, это здорово, но…

– Плохо?

– Понимаешь, такое ощущение, что вожатая пионерлагеря вдруг стала рок-звездой. Еще глаза начернить – и самое то.

– Я могу и начернить. И плохо ты знаешь пионервожатых, я две смены в лагере работала. Там, я тебе скажу, такие были вожатые…

– Верните мне обратно мою женщину, – сказал Сторожев парикмахерше. – Хотя бы частично.

Та пожала плечами: что делать с людьми, не понимающими красоты и моды?

В результате, когда вернулись домой, Сторожев попросил Наташу надеть простые джинсы и ее любимую коричневую кофточку. И кроссовки.

Ясно, поняла Наташа. Он вознамерился всех поразить, не вышло, теперь он хочет сделать из меня невидимку.

Она отказалась бы от похода в театр, но не нашла повода. Да и слишком все будет ясно.

Сторожев укорял себя за эти эксперименты над живым человеком, ему стало жаль Наташу, он ее обнял – и вдруг от собственной жалости почувствовал прилив желания и, пока не прошло, воспользовался этим – а Наташа всегда была готова, лишь бы он был доволен.

Увидев Дашу, Сторожев хотел тут же уйти. Сказать Наташе, что заболела голова, живот. Сердце. Сердце и впрямь защемило, Сторожев было обрадовался этому, но – прошло. Есть вещи поважней моей влюбленности, подумал он, да надо еще разобраться, не выдумал ли я эту влюбленность. Мне нравится Наташа, я это вчера в очередной раз понял. Меня все устраивает. Я не собираюсь желать того, что невозможно.

И на него в результате этих мыслей снизошло что-то вроде умиротворения. Сидел, обменивался кивками и словами приветствия со знакомыми, потом начал смотреть спектакль, положив ладонь на руку Наташи, отчего она сразу же стала счастлива, он по дрогнувшей руке понял. Ты умеешь сделать счастливым человека одним прикосновением, чего тебе еще надо, дурак?

Но потом Сторожев неосторожно обернулся, увидел Павла, проследил направление его взгляда, и опять его повело в смуту и недовольство. Почему этот может позволить себе желать, а я не могу? – подумал он. Потому что трус. Слабый трус, заранее сдавшийся.

Жаль было недавнего умиротворения.

Валера попытался опять включиться в то, что происходило на сцене.

Меж тем на сцене разыгрывался эпизод, который с первых реплик заставил насторожиться многих – и Немчинова, а Максима, и Сторожева, и Павла Витальевича.

Сюжет пьесы развивался по угадываемой схеме: сначала Зеро преследовал негодяев, если не явных, то предполагаемых, а потом он напал вдруг на честного человека по фамилии Жво. Жво сидит в кабинете, Зеро произносит обличительные речи. Жво улыбается и говорит.

ЖВО. Интересную вы придумали игру. Только неновую. В Интернете давно уже гуляет такая фишка, называется «Докажи, что ты не убийца». Такой допрос у следователя, типа. Прикольная штучка. Сто процентов – смертный приговор.

ЗЕРО. Мы теряем время.

ЖВО. Это вы теряете. Я не Сватьев.

ЗЕРО. А кто? На двери же написано…

ЖВО. А секретарша не сказала?

ЗЕРО. Ее нет там.

ЖВО. Сватьев уехал. А я чиню ему компьютер. И фамилия моя Жво.

ЗЕРО. Как?

ЖВО. Жво.

ЗЕРО. Почему?

ЖВО. Не знаю. Но мне очень нравится. Такой фамилии ни у кого нет.

ЗЕРО. Псевдоним?

ЖВО. Зачем? Я же не артист. Компьютерщик, немного программист. Айтишник, короче. Так что зайдите за своими миллионами позже.

Зеро идет к двери. Останавливается.

ЗЕРО. А вы зря так радуетесь. Если я за вас возьмусь, вы тоже выложите всё до копейки.

ЖВО. Вы обо мне тоже всё знаете?

ЗЕРО. Сами расскажете. Все рассказывают сами.

ЖВО. Мне нечего рассказать. Я замечательный работник. Я ни в чем не замешан. Меня даже это иногда пугает. Со мной уже лет пять вообще ничего не случается. Ни хорошего, ни плохого. Просто живу.

ЗЕРО. Что, вообще ничего не случалось? В жизни вообще?

ЖВО. Мало.

ЗЕРО. Родители живы?

ЖВО. Да.

ЗЕРО. И родственники?

ЖВО. Бабушка недавно умерла. Но я даже не ездил, это очень далеко. Я ее и не знал. Брат, правда, погиб. Давно, уже десять лет прошло.

ЗЕРО. Вот!

ЖВО. Что – вот?

ЗЕРО. За что вы убили брата? Что с ним случилось? Попал под машину? Самоубийство? Тяжелая болезнь? Хотите докажу, что это вы виноваты?

ЖВО. Глупости. Он утонул. Мы на пляже отдыхали. Ну, выпивали, девочки, мальчики, обычные дела. И он… Жалко, ему семнадцать лет всего было.

ЗЕРО. А ты где был?

ЖВО. Там я был. И все там были. Куча народа вообще, пляж же. Не знаешь, как это бывает? Пошел человек искупаться, нырнул и не вынырнул.

ЗЕРО. Пьяный был?

ЖВО. При чем тут это? Он вообще плохо плавал.

ЗЕРО. А ты что делал? Кстати, сколько тебе тогда было?

ЖВО. Двадцать.

ЗЕРО. Ага. Ты напоил несовершеннолетнего брата, отпустил его в воду?

ЖВО. Никто не напаивал, он всего-то пива выпил. Просто – жарко было, развезло.

ЗЕРО. Ты, как совершеннолетний, должен был ему запретить. Ты не запретил. Значит, разрешил. Значит, убил своими руками.

ЖВО. Слушай, не гони! Мне не до этого было, я с девушкой там…

ЗЕРО. Ага! Ты там с девушкой! Брат тонет, а он там с девушкой! Ты предал брата! Он тонул, а ты обнимался в грязном песке среди окурков и пивных банок с какой-то дешевкой!

ЖВО. Сейчас как дам тебе по морде. Иди отсюда.

ЗЕРО. Уйду. Но знай – ты убил брата.

ЖВО. Идиот! Чего ты добиваешься? Денег у меня все равно нет.

ЗЕРО. Мне не нужны деньги, мне нужна правда! Признайся – ты убил брата! И станет легче. Убил?

ЖВО. Знаешь, у меня такой характер, я долго терплю… В детском саду однажды, сам не помню, другие рассказали: дурачок один пристал, пихал меня. Я что-то делаю, а он пихает. И пихает, и пихает, и пихает. Я молчу. Он пихает. Я терплю. Он пихает. А потом я взял грузовик, тяжелый такой, – и по башке ему. На скорой помощи увезли, в череп пластинку вставлять пришлось. (Жво берет принтер, небольшой, но увесистый, идет на Зеро.) Брата я не убил, а тебя сейчас убью, если не прекратишь.

ЗЕРО. Убил! Убил брата из-за девки! Из-за бабы!

Жво бросает принтер в Зеро, тот увертывается, принтер с грохотом разбивается о стену.

Во время этого эпизода в зале сгущалась до осязаемой плотности тишина. Все сидели, застывшие, боясь не только глянуть, но даже ненароком шевельнуться в сторону Павла Витальевича, Максима, а заодно и Петра. Все знали, что Леонид Костяков утонул в присутствии братьев – пусть не на глазах (будто бы), но тем не менее. Все помнили старые сплетни о том, что, может, Леонид не сам утонул, а брат Павел ему помог, чтобы избавиться от соперника. Но это было слишком давно, история отошла в ряд заурядных полузабытых сарынских мифов. О каждом заметном человеке Сарынска, добившемся успеха в чем-либо, рассказывают какую-нибудь ерунду.

Присутствующих поразило не совпадение факта – мало ли кто тонет, в том числе в присутствии родственников, в том числе и братьев. Но зачем сын отцу про это напоминает, вот вопрос! Ясно, что он не сам пьесу сочинил, но выбрал-то он, поставил он, эпизод этот не выкинул, хотя и мог. Почему, зачем, чего хотел добиться? Может, обижен за мать, считая, что в ее гибели виноват отец? Да, была авария, но некоторые слышали о предшествующих каких-то супружеских неурядицах, чуть ли не разводом дело пахло…

А может, в самом деле всё так и было? – теребила некоторых приятно скандальная мыслишка. Может, брат действительно убил брата, а жене потом отомстил за измену?

Короче говоря, все впали в разные степени недоумения.

А Егор сначала не мог понять, что происходит, почему вдруг все так застыли и напряглись? Само собой, история об утонувшем дяде Леониде ему была известна, как и сплетни о возможной причастности отца к этой смерти (он никогда в эту причастность не верил), но Егор настолько далек был от всего этого, что, читая не раз пьесу, репетируя ее, зная текст наизусть, ни разу не обратил внимания на этот фрагмент с точки зрения какой-то применимости к реальной жизни, сравнимости с нею.

И вдруг дошло. Стало нехорошо, неловко. Как теперь объяснить, что никакой задней мысли не было? Гамлет показывал в аллегорической форме убийство отца умышленно, зная, что делает, желая получить доказательства в виде реакции убийцы, но Егор-то в этом гамлетовском положении оказался случайно, абсолютно дурацким образом. И что теперь делать? Как объяснить, что это не нарочитое совпадение? Хоть выходи на сцену со словами: «Извините, тут у нас как бы намек на то, о чем некоторые когда-то болтали, но никакого намека нет, а если есть, то это вышло случайно».

А вдруг это было на самом деле?

Егора будто массажной щеткой с металлическими прутьями провели по голове: мурашки пробежали до самых пяток. Впервые в жизни он всерьез задался вопросом: а если не сплетни, не слухи, не чушь и не ерунда? Вдруг его отец, его папа – убийца?

Быть не может. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

Но откуда-то эти слухи взялись?

Мало ли! Когда Егор жил в Москве, сочинили, например, утку, будто он имел связь с известной светской девицей К.С., а Егор с нею даже знаком не был. Просто, входя в какой-то зал, оказался рядом, фотограф щелкнул, попало в журналы с подписью: «К.С. с новым другом?» – вот и все.

А если все-таки?

И что тогда?

Отец неоднократно говорил: Егор, мы высоко летаем, нас всем видно, о нас говорят. И обо мне. Я просто на будущее тебе: если что обо мне услышишь, не верь.

Получается, предупреждал? Что наступит момент? И этот момент наступил?

И Егор его своими руками создал?

К счастью, спектакль шел без антракта, нелепый эпизод был в середине, последующие сцены прикрыли, затерли его, да и герой становился все более странным, что сводило к нулю эффект его нападок, зрители понемногу отмякли и даже несколько раз смеялись. Потом финал, выход актеров на поклоны, все встали, аплодируя, встал и Павел Витальевич, в лице которого никто не увидел ничего, кроме удовольствия и радости за сына.

Вышел Егор, аплодисменты вспыхнули с новой силой.

И тут Павел Витальевич поднял руку.

И опять все замерли. Будто ждали чего-то нехорошего.

– Друзья! – объявил Павел Витальевич, улыбаясь. – У входа нас ждут автобусы, машины. Прошу всех ко мне в гости. Свои машины можете оставить, вас всех потом развезут. А то и выпить нельзя будет. Давайте отпразднуем это культурное явление, к которому приложил руку мой сын, чем я горжусь… – Павел Витальевич сделал небольшую паузу (паузу растроганного отца, не мог не отметить мысленно Егор), – и… и, в общем, всё ясно, милости просим!

И, спустившись по ступеням к сцене, обнял сына, похлопал его по спине.

– Да… – сказал Сторожев. – Интересная история.

– Ты о чем? – спросил стоявший рядом Немчинов.

– О том, о чем и ты.

– Я молчу вообще-то.

– Мало ли. Считай, что я мысли угадываю.

23. БО. Разрушение

__________

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

Возможно, кто-то злословит по вашему адресу, распускает сплетни. Будьте осмотрительны в общении с лицемерными представителями противоположного пола.

Многие сомневались, как поступить. Не принять приглашение, не поехать – нельзя. Павел Витальевич человек довольно мягкий (пока не затронуты его кровные интересы), а вот у брата его, Максима, хорошая память на все, что касается отношений: кто что сказал, кто как посмотрел, отнесся, отозвался. У Петра Чуксина тоже зоркие глаза и неплохая память. Но и поехать, оказаться на этом банкете – означает стать, возможно, свидетелем чего-то неприятного (предчувствие скандала витало в воздухе). А свидетелей не любят. И бессмысленно потом отпираться: я ничего не видел, не слышал. Был – значит мог видеть и слышать. А в нашем мире ведь как? Мог сделать – значит, фактически сделал. Суды, в частности, наши именно из такой презумпции виновности и исходят.

Но почти все были с женами и подругами, а женам и подругам хотелось увидеть новый дом Павла Витальевича и рассмотреть друг друга в большом пространстве, а не в тесноте подвального зальчика. Это сыграло если не решающую, то значительную роль: поехали все, кто был в театре.

А вот Рада отказалась, Сторожев в это время был рядом и слышал ее разговор с отцом:

– Не хочешь поздравить брата? – спросил Павел.

– Уже поздравила. Поцеловала. Пап, извини, у меня работа.

– Какая работа по ночам? Чем ты вообще занимаешься?

– Тебе сейчас рассказать?

– Ладно, извини, что пристаю, – отвернулся Павел. И сказал Шуре: – Поехали!

Заметил Сторожева.

– Тоже не едешь?

– Почему? Я на своей машине, все равно непьющий. Илью вот с женой прихвачу, – показал Сторожев на Немчинова с Люсей.

– А, – узнал Немчинова Павел. – Как пишется?

– Понемногу. Пытаюсь соединить историю и современность.

– Это хорошо. Только чтобы разночтений не было.

– Сейчас у вас будет – история и современность.

– Что он имел в виду? – спросил Илья, когда они поехали в составе этого довольно странного кортежа. – Как это понимать – чтобы разночтений не было?

– Не знаю, – ответил Сторожев. – Чувствую только, придется мне подключиться. Напьется он. Если что, Наташа, заночуем там, ты не против?

– Даже интересно. За городом. Там, говорят, лес вокруг.

– Ерунда какая-то, – сказала Люся. – Такое ощущение, будто что-то происходит, все всё понимают, одна я не понимаю.

– Я тоже, – повернулась и улыбнулась ей сидевшая рядом с Валерой Наташа.

Они только что познакомились, так как привычки дружить семьями не было ни у Сторожева, ни у Немчинова, и Люся видела, что Наташа хочет понравиться ей. Это было приятно. И вообще, сразу видно, милая, приличная, культурная женщина. Хорошо бы завести наконец подругу, а то бывшие школьные все почему-то оказались вне контакта, дружить с преподавательницами из колледжа – нет уж, хватает общения и на работе.

И Люся улыбнулась в ответ Наташе, и та по совпадению подумала абсолютно о том же: хорошо бы завести подругу. Почему у женщин вообще мало подруг?

С другой стороны, подумала Наташа, если б я родила Валере ребенка и у нас получилась бы нормальная семья, мне никто не был бы нужен. Совсем.

– Могла бы знать, – сказал Немчинов Люсе. – У вас коллектив женский, а женщины разве не сплетничают?

– Мы сплетничаем друг о друге. И о нашем директоре. Так в чем дело?

– Была такая байка, ее уже все забыли, якобы братья чуть ли не утопили Леонида. Который действительно утонул при туманных обстоятельствах. А у Леонида якобы были отношения с женой Павла.

– Прямо настоящий Шекспир, – сказала Люся. – Постойте! Вот почему всех так встряхнуло? Из-за пьесы? Угадала я с Шекспиром! А зачем сыну Павла понадобилось это делать?

– Вот все и думают, – пробормотал Сторожев. – И я тоже. Зачем?

– И что теперь будет? – спросила Наташа.

– Никто не знает, – ответил Сторожев. – Потому и едут, чтобы посмотреть, что будет.

Большой дом был залит светом и заполнен суетой. По звонку Шуры примчались все, кто хотел услужить Павлу Витальевичу, узнав, что тот решил устроить импровизированный ужин на полтораста персон. Хозяева и менеджеры сарынских ресторанов созвонились, распределили, кто что доставляет и готовит, и вот в просторной кухне стало тесно, чуть не дюжина поваров парила, жарила, разогревала, официанты носились, уставляя огромный стол приборами, у всех был напряженный и слегка испуганный вид из-за боязни не успеть. И не успели, но совсем немного, еще полчаса, и можно всех усаживать. Даже лучше – у гостей есть возможность осмотреться, прогуляться и в доме, и вокруг него.

Немчинов оставил Наташу с Люсей, увидев, что они нашли общий язык, Сторожев куда-то ушел – может, искать Павла и упрашивать его не пить, а Илья бродил среди людей, вслушивался, всматривался.

Думал о книге. Нет все-таки она будет не о Костяковых. Не документальная. Просто роман. Решено окончательно. И не потому, что Немчинов боится напасть на криминальный сюжет, хотя есть и эта опаска. Просто цель другая. Художественная.

А художественность – это детали. Вот Илья и занялся работой: высматривал эти детали (и людей в том числе), мысленно сразу же их описывая.

Солидный мужчина с пышнотелой дамой стоят рядом, оглядывают интерьер и, видимо, обсуждают его достоинства и недостатки, чтобы в итоге сказать: нет, у нас лучше. Как минимум – уютнее. Человеку необходимо знать, что у него хоть что-то лучше, чем у других.

Вот сидит в кресле пожилой смуглый человек с серебристыми волосами, в руках трость, он положил на нее две вытянутые руки, голову держит прямо, перед ним, слегка склонившись, стоят два молодых человека делового вида, о чем-то почтительно беседуют. Какой-нибудь патриарх бизнеса, подумал Немчинов. Смутно что-то вспоминается, где-то он его видел… Нет, не вспомнилось.

Вот пара лет тридцати с чем-то, муж и жена, отойдя от всех, стоят у окна и ссорятся. И он сердит, и она сердита. Не поймешь, кто нападает, кто оправдывается. Равный семейный бой.

Молодежь разбилась на кучки и группы. Те, кто был занят в спектакле, и их друзья столпились в углу, возле закусочного стола, торопясь выпить и поделиться впечатлениями. Они говорят все разом, громко, смеются, что-то друг другу рассказывают: хочется пережить все еще раз, заново. Яна стоит среди них с бокалом вина в руке. Увидела отца, рука слегка дернулась – спрятать бокал, поставить, но Немчинов одобрительно улыбнулся, Яна тоже улыбнулась, рука вернулась на место. Она взрослая, имеет право. Илья приблизился, поманил Яну пальцем, придавая этому жесту шутливый вид. Она подошла.

– Поздравляю, молодец, – сказал Илья и обнял Яну (что бывало очень редко).

– Спасибо.

– Иди, иди, отдыхай.

Яна отошла. Оба были счастливы.

А вот сын Павла, Егор, сегодняшний триумфатор, выбравший странную пьесу. Занят разговором с Дашей – Илья, конечно, сразу узнал ее. Значит, они знакомы? Если да, то, наверное, недавно: Егор серьезен, сосредоточен, что-то втолковывает Даше и заметно, что хочет понравиться. Так не говорят с близкими. А смотрятся они очень хорошо: Егор мужчина (именно мужчина, хотя других в его возрасте называют молодыми людьми) красивый, жестко и угловато красивый, без патоки, Даша рядом с ним кажется хрупкой и беззащитной. Мимолетно Илья выругал себя за эпитеты «хрупкая и беззащитная» – что за штампы? Но тут же поспорил с собой: иногда штампы, общие места, помогают проскальзывать, двигаться, не спотыкаясь о красоты стиля и эффектные придумки. И с этим тоже поспорил: спотыкаться и замедляться тоже полезно, это позволяет что-то рассмотреть более подробно, а заодно вдуматься, еще раз оценить то, что видел. То есть читал.

Рядом с ними юноша со стаканом в руке. В разговор не вникает. Отпивает и подолгу оглядывает потолки и стены. Похоже, ему не очень здесь нравится. На груди у него висит фотоаппарат, но он не фотографирует. Значит, на его взыскательный вкус, фотографировать тут нечего. Немчинов видит: Даша поглядывает на юношу, будто хочет, чтобы он присоединился к разговору. Юноша этого не замечает. Даша, кажется, обижается на него.

А вот появился Сторожев. Наверное, не нашел Павла Витальевича. Илья направился к нему, но Сторожев, косвенно заметив это, вышел в смежную комнату. Избегает общения. Почему?

Блуждая, Илья вышел из дома. Окрестная природа, будто подлаживаясь под комфорт, наполняющий дом, тоже была вполне комфортной: ветерок приятен, запахи цветов ощутимы, но не назойливы, на темнеющем небе все больше звезд и два белых облачка – для опять-таки комфортного контраста. Полнолуние. Илья почему-то вспомнил, что в полнолуние обостряются душевные болезни: шизофреники нервничают, маньяки впадают в муку нереализованных желаний, депрессивные люди по-волчьи тоскуют. Сам он этого за собой не замечал, да и вообще не присматривался к погоде, природе, ко всяким магнитным бурям и давлениям. Наверное, они как-то действуют, но начни об этом думать, подействуют еще больше.

Илья шел по дорожке, вымощенной керамическими узорными плитками, вокруг был ровно постриженный газон, там и сям деревца и кустики, какие-то цветы. Красиво, респектабельно. Но ничуть не завидуешь. Человек старался, зарабатывал, копил, жульничал, не исключено, что нарушал закон (а если допустить самое страшное, то у него и кровь на руках), – ради чего? Чтобы жить в пространстве, напоминающем дом отдыха для обеспеченных людей? Все какое-то общее, призванное нравиться всем, а не одному только хозяину, и от этого неуютное – для показа, а не для жизни. У Ильи в квартире далеко не все идеально, а говоря честно – совсем не идеально, бедно, неприхотливо. Но как тянет всегда Илью домой, к своему старому письменному стола у окна, заваленному книгами, среди которых еле помещаются раздолбанная клавиатура и монитор – допотопный, громоздкий, как телевизор, но – свой, родной, в котором даже царапина в углу дорога. А тут – что может быть дорого? Ни царапин, ни раздолбанности, никаких признаков, что кто-то живет и пользуется.

Дорожка свернула к застекленному строению. Длинная оранжерея. Она примыкает к дому, оттуда, наверное, и вход. Нет, во внешнем торце тоже дверь. Но закрыта (Илья, проходя, дернул за ручку).

Немчинов, огибая оранжерею, чтобы вернуться в дом с другой стороны, без любопытства разглядывал через стекло пышные растения. Миновав невысокое дерево с густой кроной, что росло рядом с оранжереей, увидел прямо перед собой, за стеклом, Павла Витальевича и Максима. Павел Витальевич поливал из лейки рассаду в деревянных длинных ящиках, а Максим ходил возле него и размахивал руками. Над ними была открыта форточка. Что-то было странное в поведении братьев. Илья невольно отступил обратно за дерево, потом осторожно отогнул ветку, выглянул. И понял, что показалось странным: братья общались молча. Через форточку слышно даже, как струйки воды из лейки шуршат по листьям и земле, но больше – ни звука. Они почему-то общались жестами, хотя кто тут их мог услышать? Удивляясь себе и мысленно усмехаясь глупому своему шпионскому порыву, Немчинов вытащил из кармана телефон, потыкал кнопки, чтобы найти управление камерой – она никогда ему не была надобна, он вообще недолюбливал все техническое. Ага, вот на дисплее мутно отразилась ближайшая ветка, а теперь поведем выше, нажмем на кнопку записи. Освещенная внутренность оранжереи видна отлично. А вдруг они заметят огонек камеры? Немчинов перевернул телефон – никакого огонька, глазок объектива не светился, только тускло и неприметно поблескивал. И он продолжил снимать.

Максим горячился, что-то предлагал. Павел то ли соглашался, то ли был против – не сразу поймешь. А теперь, наоборот, Павел что-то предлагает, отставив лейку, а Максим протестует. Так они общались довольно долго, у Немчинова затекла рука. Наконец Максим, махнув рукой, пошел к выходу, Павел поставил лейку и закричал, будто у него включили звук:

– Не надо ничего, говорю тебе!

Немчинов отступил, довольно громко хрустнула ветка. Павел повернулся, вглядываясь в окна. Немчинов немедленно упал и пополз вдоль фундамента, а потом, пригибаясь, трусцой побежал подальше от оранжереи.

И, сделав большой крюк, вернулся, первым делом шмыгнул в туалет, где привел себя в порядок, почистился. Зашел в кабинку, достал телефон. Просмотрел начало записи.

Ему вдруг стало смешно. Взрослый дяденька – чем занимается? В кустах торчал, по земле ползал, а сейчас стоит со спущенными штанами (для конспирации, что ли? – ведь никто не видит!) и важно просматривает запись, джеймс бонд сарынский, прости господи…

Гостей созвали за общий стол, и, рассевшись за ним, все заново оценили, насколько велик зал и огромен этот стол – места хватило всем, при этом люди на противоположных концах едва различали друг друга. Угощенье было довольно разномастным, но никого это не смущало: всякому нашлось хоть что-то по вкусу и из еды, и из напитков; учтем мимолетно, что русскому человеку за столом часто достаточно одного любимого блюда и одного любимого напитка. К примеру – водка и селедка под шубой с горячей вареной картошкой. Остальное уже от лукавого.

Во главе стола сидел Павел Витальевич с братьями и тестем Тимуром Саламовичем. Егор со своей театральной компанией – на другом конце. Сторожев устроился поближе к Павлу, чтобы видеть, будет он пить или нет. Немчинов тоже сел неподалеку, держал Павла Витальевича в поле зрения, но незаметно, продолжая посмеиваться над шпионскими своими приемами.

Павел Витальевич встал, все притихли.

– Ну, перво-наперво, конечно, за премьеру спектакля! – возгласил Павел Витальевич. – Мне очень приятно, что мой сын оказался талантливым режиссером и… И вон, даже из Москвы люди приезжают посмотреть, – Павел Витальевич кивнул в сторону рыже-черного Бурнимова. – И культура, это, конечно, главное дело. Я, не скрою, хотел, чтобы сын пошел в бизнес. Но он пошел своим путем. И это тоже надо. Но у Костяковых принцип: если уж что делаешь, делай хорошо. И мой сын, мне кажется, этому принципу следует. Егор, я тебя поздравляю!

– Спасибо! – встал Егор и издали протянул руку со стаканом.

Все стали чокаться с соседями, выпивать, кричать Егору поздравительные слова.

Потом встал Максим. Павел глянул на него хмуро, будто заранее не одобрял того, что скажет брат, но Максим, видимо, слишком был настроен на определенные речи. Дождавшись тишины, он сказал:

– Между первой и второй должна быть еще одна. Поэтому можете кушать и выпивать, а я скажу. Сегодня все заметили, что в спектакле, то есть в пьесе, были какие-то вещи… Ну что-то похожее на то, что было в нашей семье. А что было в семье, все помнят. Брат Леонид у нас утонул, – твердо выговаривал Максим, оглядывая всех поочередно и словно всем проникая в душу. – Я подумал: если промолчать, сделать вид, что ничего не было, слухи эти опять всплывут и полезут из всех дыр.

– А зачем такую пьесу взял? – спросил на правах старшего Тимур Саламович. – Внук, я тебя спрашиваю?

Егор хотел ответить, но Максим поднял руку.

– Для того и взял, – объяснил он Тимуру Саламовичу и всем прочим, – чтобы все поняли, что он смеется над этими сплетнями. Это же комедия, вы же сами смеялись все, разве нет? Вот Егор, спасибо ему, и высмеял, воспользовался возможностью. Так ведь?

– В какой-то мере, – сказал Егор.

Ему не хотелось сейчас признаваться, что он вообще не помнил и не думал об этих слухах.

– Вот! – поднял палец Максим. – Но я вам больше скажу, господа присутствующие. То есть гости. Я скажу вам больше. В смысле просто некоторого предупреждения. То, что касается нашей семьи, касается только нашей семьи. Я знаю, тут есть и журналисты, и любители просто поговорить где-то с кем-то, так вот, убедительная просьба: не надо. Не надо ворошить того, что было, вернее, того, чего не было. Согласны?

Конечно, никто не ответил, но было понятно: согласны все. Максим однозначно дал понять, что всеми средствами не допустит новой волны слухов, а этих средств у Костяковых много, всем известно.

– Ладно! – громко и весело сказал Павел Витальевич. – Люди веселиться собрались, а ты запугиваешь.

– Я не запугиваю, а предупреждаю. Кто я такой, чтобы запугивать? – обаятельно улыбнулся Максим всем, кто попался ему на глаза.

Выпили, закусили.

Поднялся Петр: он считал себя обязанным тоже поздравить племянника.

– Отдельно приятно, – сказал он, – что мы функционируем во всех областях человеческой деятельности. В смысле я имею в виду семью Костяковых. У меня уже был случай сказать, но, надеюсь, никто не будет в претензии, если я еще раз повторю образную метафору, которую я как-то уже говорил, но она мне кажется, что удачная. Что Костяковы не зря имеют такую фамилию, потому что они в каком-то разрезе костяк нашего общества. Нашей родины, я бы даже так сказал. Потому что всё знают, что бездельников дополна, а есть люди, на которых всё держится. И вот поэтому я предлагаю за эту метафору, то есть за костяк, за Костяковых…

Но тут Петра перебили. Раздался громкий скрипучий голос, таким нарочито разговаривают в мультфильмах вредные персонажи. Это был голос Миши Кулькина, причем дар гнусавой выразительности у него был естественный, от природы. Миша Кулькин был человек, которого никто никогда никуда не звал, но он каким-то образом всегда везде оказывался. Кулькин вечно шатался по городу в подпитии, и никто не мог сказать, на что он существует. Впрочем, Немчинову было это известно, потому что Миша однажды с ним разоткровенничался:

– Мое счастье в том, друг дорогой, что деньги подешевели. Все друг у друга просят взаймы тысячи, максимум сотни. И тут появляюсь я и прошу десятку. Можно мелочью. Человек вздыхает с облегчением, что я не прошу больше, он даже рад дать мне эту десятку, все равно не деньги. Фокус еще в том, что, если попросишь сто или двести, могут сказать: нету. А такого, чтобы не было хотя бы десятки, не бывает! Я беру, иду дальше. Вскоре встречается другой, меня же полгорода знает и я полгорода знаю. Еще десятка. А две десятки – уже бутылка дешевого пива, уже можно жить. Свою сотню на пиво, хлеб и даже колбасу я всегда наберу. Главное, иметь хорошую память и не просить у одного и того же человека чаще, чем раз в неделю. Я вот помню, друг дорогой, что я у тебя просил последний раз недели две назад. Поэтому попрошу сейчас – и ты мне дашь, разве нет?

Немчинов на тот момент был в безденежье, поэтому разозлился (он вообще не любит тунеядцев и захребетников) и сказал:

– А вот не дам, друг дорогой! Я не дам, другой не даст, третий – и ты будешь вынужден…

– Дадут! – прервал его Кулькин. – И другой, и третий. Знаешь почему? Потому что людям нравится, когда есть возможность задешево сделать доброе дело, пусть даже такому мозгляку, как я. Они не мне дают, а своей совести. Ты вот все правильно сказал, ты вообще умный. Ну и не давай. И иди домой. Но только ты сейчас начнешь мучиться: вот, из-за десятки на принцип полез. Моралофаг нашелся.

– Кто?

– Моралофаги – люди такие, которые любят поступать справедливо. Питают свою совесть своей справедливостью. Случай рассказывали: едет в трамвае парень, облом такой, мордоворот, сидит боком и выставил ногу в проход, пройти нельзя. То есть можно, если переступить. А один моралофаг, еще больше облом, чем тот, он взял и пнул по ноге. Вроде того – не наглей. А парень как взвоет! Оказалось, у него был перелом и в ноге штырь, он ее просто согнуть не мог. А моралофаг ему вторично сломал.

Немчинов хмыкнул: история показалась ему забавной.

– Ты будешь мучиться, – продолжил Кулькин, – что себя считаешь человеком, потому что работаешь, а меня не считаешь человеком, потому что я побираюсь, а ты хоть раз спросил, почему я побираюсь?

– Ну, спрашиваю.

– Иди, иди, уже не надо. Ты даже не представляешь, в какое глупое положение ты себя поставил. Раньше давал, теперь не дал, почему? И что делать дальше? Никогда не давать? Или иногда давать? Я тебе всю жизнь испорчу, будешь меня за километр обходить.

Немчинов рассмеялся и достал пятидесятирублевку:

– Бери. Не потому, что я изменил свое мнение, а – заработал на этот раз. За знание человеческой психологи – бонус.

– Бонус мог быть и побольше, – тут же нагло ответил Кулькин.

– С твоими бы мозгами – работал бы!

– Ну вот, все испортил, – проворчал Миша. – Какая работа в наше время, ты что? Я же могу кормиться только интеллектуальной деятельностью. А она в наше время сплошь проституирована. Ты меня в проституцию толкаешь? Нет, друг дорогой. У меня принцип неучастия!

И вот этот нелепый человек, успевший изрядно напиться, встал и заорал, перекрывая все голоса и шумы.

– Костяк, говоришь? На, облизни! – он вытянул руку с кукишем, большой палец при этом торчал невероятно и уродливо длинно, будто вырос специально для сооружения кукишей. – Костяк! Кость вы в горле у России, и скоро она вами подавится, задохнется и сдохнет! Застряли, суки, ничем вас не выковырять! И еще он хвалится, падла! Не могу больше терпеть, столько лет молчал, я же был там, на этой речке, забыли? Я вам, как шестерка, шашлычки жарил и подавал, потому что уже тогда был гнусь, алкоголик, за рюмку маму и родину мог продать! И я видел, как вы его в кустики повели, хотя я уже валялся, вы думали, что я пьяный валялся, а я хоть и пьяный, но видел! В кустики повели, а вернулись без него! Где Леня? Нет Лени! А? Костяк! Молчал бы уж, бандюга!

Шура, не дожидаясь приказа Павла Витальевича, подошел сзади к Кулькину, дернул его за ворот, уронил и поволок по полу одной рукой, как мешок с картошкой.

– Юмора не понимают! – орал Миша. – Пошутил я! Дайте выпить, все прощу!

Петр был не такой простак, каким часто казался. Уже все готовы были впасть в смущенное молчание с неподниманием глаз, а он не допустил этого, громко и весело сказал:

– Вы ему верьте! Он же у нас и Белый дом защищал, и в губернаторы выбирался! Правдивый человек!

И все засмеялись. То есть не все, а многие, но, когда столько народа, кажется – все. Действительно, вспомнили байки Кулькина о том, как он, оказавшись в Москве во время путча, пошел посмотреть, примкнул к защитникам Белого дома, ему выдали боевой автомат, хоть и с холостыми патронами. И в губернаторы будто бы баллотировался когда-то.

Правда, молодежь ничего толком не поняла ни о Белом доме, ни о губернаторских выборах, но из солидарности тоже посмеялась[9].

– С успехом тебя, Егор! – крикнул Петр. – И всех нас, которые стали свидетелями этого культурного явления. Ура!

Застолье продолжилось, но речей уже никто не произносил. Словно опасались: начни говорить – опять случится что-то непредвиденное. Кулькина-то вывели, но это не значит, что в зале не осталось дураков, разогревших себя крепкими напитками.

Немчинов наблюдал за Павлом. Тот сосредоточенно ел. Потом взял стакан с жидкостью коньячного цвета (то есть скорее всего именно коньяк), выпил, крупно глотая, как воду, поставил на стол, посмотрел на Сторожева тяжелым взглядом, словно предупреждая: «Не вздумай останавливать!» – и опять принялся за еду.

Павел понимал, что уходит в запой не вовремя. Но остановить себя после двух стаканов уже не мог. Ему хотелось выпить и третий, но он пока держался, потому что назначил себе на вечер важное дело и не мог его отменить.

Взбудораженные спектаклем, поездкой в имение, неожиданным ужином, речами братьев, криками Миши Кулькина и алкоголем, гости удивительно быстро напивались, и уже кого-то понесли к автобусам и машинам. Стояла во дворе и скорая помощь – кому-то стало плохо. Кому плохо, кто вызвал скорую, никто не знал, да особенно и не интересовались. Через час в доме творилось то, что нельзя было назвать иначе, чем массовая пьянка – как в прежние бедные времена, когда, дорвавшись до дефицитного алкоголя, упивались все, кто мог и не мог. Впрочем, и сейчас, когда алкоголь не дефицитен и относительно дешев, на всяких собирушках традиционно упиваются так же, как и раньше. Но уже не все. Нравы меняются к лучшему.

Володя не пил: он приехал с Дашей на своей машине, а за рулем предпочитал не касаться даже пива. Он, когда началось застолье, взялся снимать жанровые сценки, возникавшие вокруг, на это никто не обращал внимания. Или даже позировали, думая, что на память.

Подошел Павел Витальевич, склонился к Даше, что-то шепнул ей. Ухаживать, что ли, вздумал, старый хрен? Даша сказала Володе: «Я сейчас», – и ушла с ним.

Наверное, подумал Володя, хочет показать красивой девушке какой-нибудь антиквариат. Какой-нибудь люстрой похвастаться. (Тему утопления и все остальное Володя не принял всерьез, он давно уже понял, что в Сарынске любимая забава – поливать друг друга грязью и выдумывать несусветные истории.)

Время шло, Даши не было, Володя заскучал, позвонил Даше, телефон не ответил.

Володя встал и пошел по дому, заглядывая в комнаты.

Оказался в каком-то узком коридоре, в конце которого была узкая витая лестница. Володя поднялся на второй этаж, там, на площадке с ковром, каким-то растением в кадке и диванчиком, увидел громоздкого мужчину с азиатской внешностью и сонными глазами. За площадкой – высокая и узкая дверь. Володя направился туда, мужчина преградил ему дорогу.

– Нельзя!

– Я свою девушку ищу.

– Нет никаких девушек, нельзя.

Володя заподозрил неладное.

– Я посмотрю только. Вы кто, охранник? Тут разве банк какой-нибудь?

– Хуже: частная собственность.

– Меня в гости пригласили. Нас. Меня и Дашу, красивая такая девушка, не видели ее?

– Никаких я девушек не видел.

Володя начал заводиться.

– Слушай, охрана… Это моя девушка, и если ты…

Тут открылась дверь, вышла Даша. С книгой в руке.

– Ты здесь? – спросила она, не удивившись.

– Я-то здесь. А ты-то…

– Пойдем.

Даша начала спускаться, Володя за ней.

Они ехали молча. Володя, возможно, не большой знаток женского пола, но неглупый человек, он давно усвоил: если девушка мрачно молчит, лучше ее ни о чем не спрашивать. Сама все скажет, когда захочет.

Но Даша, похоже, ничего говорить не собиралась.

Полчаса назад Павел Витальевич подошел к ней, сказал:

– Даша, можно вас на минуту?

Провел куда-то комнатами, коридорами, поднялись по лестнице, оказались в кабинете. Даша ничего не боялась – кругом же люди. Да если бы и не было никого, она бы не испугалась – не умела бояться и слишком всегда была уверена в себе. То есть не слишком, считала она, а именно так, как надо.

Кабинет предполагал деловой разговор. Может, какие-нибудь фотографии заказать хочет, подумала Даша. В виде гуманитарной помощи бедной семье и больной женщине. Или, с ними бывает, просто предложит денег. Хотя – с кем, с ними? Она не так уж много знает о Костякове-старшем. Ну, богат, но не он один. Ну, как выяснилось, в чем-то таком был замешан, чуть ли не брата убил, а кто не замешан, кто из них хоть кого-то не убил? Такие были времена и такие они были люди. Как Коля говорит: «Мне с ними не детей крестить». А вот кабинет у него обставлен неплохо. Под старину, все из дерева, никаких пластиков и древесно-стружечных материалов. Все натуральное вообще. Если бы еще кто догадался ему тут свет сделать, потому что с такими лампами на потолке работать нельзя, а настольная, со стеклянным зеленым абажуром, дает только небольшой круг света. Но вряд ли он тут работает, для красоты соорудил кабинет, чтобы – как у всех. И книг в высокие шкафы напихал, много книг, не меньше тысячи.

– Вы Хемингуэя любите? – спросил Павел, видя, что она смотрит на книги.

– Не читала.

– Что, правда?

– Вы так удивляетесь, будто я китайского языка не знаю. А его многие не знают.

– Ну, китайский это китайский, а Хемингуэй это все-таки… Обязательный культурный минимум.

– Кто сказал?

– Вообще… Считается.

– Мало ли. Я Хемингуэя не читала, а вы, может, Кафку не читали.

– Тоже правда. Начинал – не могу. Тяжело как-то. Страшновато.

– А я «Процесс» два раза перечитывала.

– Любите страшное?

– Да. Помогает избавляться от собственных страхов.

– А они у вас есть?

– У всех есть. Жизнь вообще штука непредсказуемая. А почитаешь: господи, ужас какой. И сразу легче, что у тебя не так.

– Интересный подход. Но Хемингуэй это тоже неплохо. Заряжает энергией.

– Вообще-то я успею, мне двадцати еще нет, – напомнила Даша.

– Да, извини, конечно. Я сам того же Хемингуэя к тридцати прочитал. И был потрясен. Я просто забываю, сколько тебе лет.

Даша не понимала: видела, что дяденька волнуется, а почему? Влюбился, что ли? И что дальше?

И тут Павел Витальевич, будто угадав ее мысли, показал ей рукой на кресло. А сам сел на край стола. Дескать, будет разговор. Даша села. Павел Витальевич начал – не сбиваясь, обдуманно.

– Дело такое. Ну, во-первых, про сегодняшнее. Эти слухи, они время от времени возникают… Я хочу, чтобы ты знала: было две трагические потери – моего брата и моей жены.

– Я понимаю.

– И к этому я не имею отношения. Ну, с братом были кое-какие… Но это семейное…

– Понимаю.

– Теперь всерьез. То есть о другом. Только выслушай, ладно? Я, Даша, любил по-настоящему два раза. И вот третий – люблю, понимаешь ли, тебя.

– Не ошибаетесь?

– Дослушай, я же просил. Не ошибаюсь. План такой. Мы встречаемся раза три-четыре – где захочешь. Просто встречаемся. Без всяких интимов. Говорим. После этого ты принимаешь решение, выйти за меня замуж или нет. Если выходишь, будешь жить здесь, станешь хозяйкой всего этого. Маму твою будут лечить лучшие врачи в лучшей клинике. Ей построят дом вместо вашей хибары. Там, где она захочет. Ты получишь возможность заниматься любимым делом. Родишь мне сына или дочь. Если захочешь. Чтобы ты ни в чем не сомневалась, мы, например, заключим брачный контракт на пять лет. После пяти лет ты будешь иметь право по этому контракту уйти от меня в любой момент. Если захочешь. К кому захочешь. А может, захочешь и остаться. И… И всё.

Или он пьяный, только незаметно, или он псих, или он всерьез? – гадала Даша. Все три варианта ей не нравились.

– А если я скажу нет?

– По поводу чего? У меня сразу несколько предложений.

– По поводу встречаться. Я не хочу встречаться три раза. И одного не хочу.

– Почему? Из упрямства? Повторяю, это ведь не интимные какие-то встречи, я же сказал: встречаемся и говорим. Ты лучше меня узнаешь.

– И влюблюсь?

– Все бывает на свете.

– А если нет?

– Тогда нет. Тогда я просто даю денег на лечение твоей мамы.

– Довольно подлое предложение, вы понимаете?

– Некоторая подлость есть, согласен. Но другие на моем месте потребовали бы… Ну, сама понимаешь чего. А я ничего не требую. Абсолютно.

– Как же ничего? А встречаться?

– Это разве так трудно? Ты же фотографируешь. Сделаешь мой портрет. Будем общаться, а ты будешь снимать. У меня нет ни одной фотографии, которая мне нравится.

– Ага. То есть это заказ?

– Пусть заказ, если тебе так легче.

– Да, мне так легче, – сказала Даша, усмехаясь.

Теперь ясно. У богатого дяденьки снесло крышу, он любым способом хочет понравиться, вот и предлагает что попало. Торопится – легко понять, учитывая возраст. А раз все так, то никакого морального убытка Даше нет и нет никакого компромисса. От ума заказывает клиент работу или от дури, она давно перестала этим заморачиваться. Свои мозги заказчику не вложишь. Вот если бы дело касалось настоящего творчества, настоящего портрета…

– Ладно, – сказала она. – Я вас снимаю. Три раза по часу.

– Полтора, – попросил Павел Витальевич. – За час я не успею понравиться.

– Так три раза же, три часа получается.

– Нет. Я знаю женщин, у них всегда все заново, они не помнят, что было в прошлый раз.

– Ошибаетесь.

– Хорошо, ошибаюсь.

Павел Витальевич улыбался глуповатой широкой улыбкой, глаза слегка плыли. Все-таки он пьян.

Даша встала:

– Если всё, я пойду.

– Да, всё. Можно руку поцеловать?

– Не обязательно.

– Тогда возьмите…

Павел Витальевич взял со стола книгу (не из шкафа, значит, постоянно читает).

Даша посмотрела на обложку, рассмеялась:

– Хемингуэй?

– Да. «Праздник, который всегда с тобой». Любимая вещь. Почитай, когда будет время.

– Ладно, спасибо. До свидания.

Даша с улыбкой открывала дверь – ей казалось довольно смешным то, что произошло, но тут она увидела взъерошенного Володю, и улыбка тут же исчезла – будто она от него что-то спрятала.

Даше очень это не понравилось.

Надо опять улыбнуться, надо ему всё рассказать – пусть тоже посмеется.

Но почему – «надо»? Она никому ничем не обязана. То есть обязана – Даша вспомнила о Лиле, но там совсем другое.

Поэтому она молчала в машине и сердилась на себя, сама не зная за что.

– Куда? – спросил Володя, когда доехали до поворота – в город и на Водокачку.

– Домой, – сказала Даша.

24. ФУ. Возврат

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

__________

Вам кажется, что вы совершенно запутались в окружающей обстановке.

Так совпало, что Даша в один день встречалась и с Егором, и с его отцом.

Егор внимательно и серьезно прочел интервью, зачеркнул несколько слов, пару слов вписал.

– Редкий случай, очень чистый и продуманный текст, – сказал он. – Оставили самое важное, болтологию выкинули. И неглупо, и демократично, газета должна оценить. А то эти девочки-журналисточки иногда такого понапишут. Кто их учил, интересно?

Ага, отметила Даша, значит, меня «этой девочкой» не считает. Заодно мимоходом блеснул самоиронией – допустил, что у него бывает болтология. Каждое слово продумывает, очень дозированный человек, очень. И естественность его, так понравившаяся поначалу, на самом деле хорошо сконструирована.

Потом Егор смотрел фотографии. И оценил так:

– На грани гениальности.

Даша не поняла. Если шутит – грубовато, если всерьез – хватил лишку.

Егор уточнил:

– Я имею в виду: то, что нужно. Это самое важное. Для меня, Даша, вообще нет понятия – хорошо, плохо. То, что нужно – вот критерий. Я, например, читаю Достоевского. Огромные диалоги и монологи. А сократить нельзя. То, что нужно, каждое слово на своем месте. И что-то другое представить невозможно. Это и есть гениально.

Даша чувствовала, что ей всё нравится в Егоре, даже то, что не нравится. И голос – не самый красивый на свете, тонковатый, но зато какие умные и точные интонации. И серьезный внимательный взгляд – не в пустоту говорит, как многие, не себе самому, как еще более многие – тебе говорит. Неспешное складывание слов – с уважением к ним. Пусть это немного игра, но человек играет хорошо, пусть он придумал себе имидж, но, кто знает, может, он равен этому имиджу? Просто поработал над собой, добавил к тому, что есть – как фотограф к фотографии, без того хорошей, добавляет чуть-чуть, и она становится замечательной. Все равно никого не обхитришь, из плохого исходника не сделаешь хорошей фотографии.

Потом они еще поговорили о будущих буклетах и программках. Незаметно перешли на ты. То есть Егор предложил перейти, но так тактично, мимоходом, что вышло само собой. Егор посетовал, что программки и буклеты с этими замечательными фотографиями не успели выйти перед спектаклем, пока придется использовать прежние, но ничего, все равно скоро закрытие сезона, а к осени все сделаем заново. Даша понимала, что ему хочется узнать мнение о спектакле. И высказалась. Ей легко было это сделать: спектакль понравился. Нельзя было замолчать тему совпадения, и, если бы с кем другим, Даша искала бы, как найти подход к этой теме. А сейчас знала: с Егором можно говорить прямо и просто (и ей это отдельно нравилось).

– А почему ты не выкинул из пьесы этот кусок про утопленника? Хотел подразнить отца? Зачем? У вас плохие отношения?

– Ты не поверишь, я просто об этом не подумал. Слишком давно всё было. И Максим Витальевич, мой дядя, поступил правильно, что об этом сказал. Чтобы не думали, будто кто-то что-то скрывает. Да и нечего скрывать – несчастный случай. Отец до сих пор переживает, что не сумел ничего сделать.

– Можно еще спрошу?

– Конечно.

– Про твоего отца говорят, что он… ну…

– Назовем так: человек с криминальным прошлым?

– Давай назовем.

– Да, с криминальным прошлым. А возможно, и криминальным настоящим. Не обязательно пиф-паф, ой-ё-ёй, сейчас все делается цивилизованно. Откаты, отжимы, передел, перекупка, взятки, подкупы, рейдерство, много чего. И даже там, где что-то делается, то есть производится, строится, замес всё равно криминальный.

– И как ты к этому относишься?

– Никак, – ответил Егор, понявший именно в этот момент, что сказал правду. Сам себя иногда спрашивал – не сумел ответить, а спросила вот эта девушка, ответил – и понял, что попал.

– Понимаешь ли, – начал Егор выстраивать на ходу теорию о том, о чем он раньше не думал из-за обилия более приятных дел и из-за того, что интерес к себе не оставлял в нем зазора для интереса к кому-то еще. – Понимаешь ли, я наполовину восточный человек, поэтому моя кровь запрещает мне осуждать отца. То, что он делал и делает, – его выбор. Я даже могу предположить, что он виноват в смерти людей, – сказал Егор, еще пару дней назад не допускавший такой мысли, – но что я могу сделать? Я ему не судья, не прокурор. Прийти и сказать: ты виноват? Но он сам это знает. Была война.

– Какая?

– Люди воевали за свободу жить, как они хотят. У каждого было свое разумение о методах ведения войны.

– А вы с ним говорили об этом?

– Нет. Зачем? Мне это не нужно. Да, я кровью принадлежу ему, но на самом деле мы чужие люди.

И опять Егор понял, что сказал то, что подумал бы и раньше, если бы думал об этом. Раньше он чувствовал отчужденность от отца без всяких теорий, а сейчас вот нашлось обоснование. Хорошее обоснование. Егору всегда нравилось чувствовать свою отдельность и от отца, и вообще от родственников, теперь он имеет более крепкую почву под ногами. Девушка помогла – умная девушка. Верный признак: говоря с умным человеком, сам становишься умнее.

– Вообще-то жутко, конечно, представить, что твой отец мог…

– Я так тоже думал. А сейчас с тобой поговорил и понял: да нет, не жутко. Надо жить дальше – по-своему. С учетом предыдущего.

Интересно, подумала Даша, как бы отреагировал Егор, если бы она рассказала ему сейчас о том, что сегодня встречается с его отцом? О предложениях Павла Витальевича, о том будущем с участием Даши, которое тот себе намечтал?

Но рассказывать нельзя, это не ее тайна.

Да и надо вообще сначала понять что к чему.

Она ушла, оставив Егора в состоянии душевного дискомфорта. Похоже, эта девушка, с которой легко общаться и приятно работать, другого развития отношений не предполагает и не хочет. Может, у нее со своим другом всё серьезно? Это грустно. Это обидно. Даша достойна большего, думал Егор. Видимо, слишком он привык к тому, что девушки довольно быстро откликаются на его обаяние и, как правило, с первого или второго раза обнаруживают готовность продолжить знакомство.

Егору требовалась компенсация, он позвонил звездочке своего театра, симпатичной Сашеньке, преданной ему и душой и телом. У них довольно давно не было встреч, Сашенька начала уже всерьез обижаться, но Егор быстро дал ей понять, что никакого давления не потерпит. Либо она принимает то, что есть (и то, чего нет), либо все прекращается. Включая игру в театре.

– Жестокий ты, – сказала Сашенька. – Надо тебя быстрее разлюбить, что ли.

И завела себе действительно друга, но по первому зову Егора откликалась, понимая, зачем зовет, и говоря:

– Сволочь, я тебе что, секс-игрушка?

– Я просто лучше в этом плане никого пока не нашел, – говорил Егор, и всё улаживалось, но на ночь при этом он Сашеньку никогда не оставлял.

– Я всегда буду один, – объяснял он. – И ты не секс-игрушка, просто иногда я умираю от усталости, устаю сам от себя. И лучше способа избавиться от тоски, чем секс, не знаю.

Егор не шутил, он очень любил и уважал секс. И, как во всем, стремился достичь в этой области если не совершенства, то блистательности.

Однако сегодня Сашенька подвела, сказала шепотом, что просит извинить, но у нее нечто происходит в личном плане, человек может обидеться. А если часа через два?

– Нет, прости, – сказал Егор. – Не беспокойся, я даже не для того, о чем ты думаешь, просто немного грустно, хотелось с кем-то выпить.

– Если бы ты знал, как я сама хочу с тобой выпить, – прошептала Сашенька в трубку, но тут же отключилась – видимо, ее друг был где-то рядом.

Тогда Егор позвонил Яне. Сказал, что подумывает, как бы ее ввести на роль, которую играет Сашенька, в пару, но это надо обсудить. Не может ли Яна зайти к нему домой? Он ведь и дома работает, и вообще круглые сутки думает о спектакле, который ему кажется пока не очень сложившимся.

Яна, естественно, примчалась. Егор угостил ее вином, поговорили о роли, о том, насколько важно героине быть двойственной в сцене расставания: она понимает, что надо уйти от сумасшедшего человека, безумие заразительно, но до последнего надеется, что ее любимый очнется, придет в себя. И опять отчаяние, и опять надежда, и так несколько раз на протяжении короткой сцены.

Егор предложил порепетировать: встали друг против друга с текстами в руках, Егор говорил за главного героя, а Яна за его жену Миу (нормальных имен в пьесе ни у кого не было).

ЗЕРО. Я тебя не держу.

МИУ. Я вижу.

ЗЕРО. Что ты видишь?

МИУ. Что ты меня не держишь.

ЗЕРО. Ты не можешь этого видеть. Я же не имею в виду, что не держу тебя руками. Я тебя душой не держу. То есть говорю, что не держу, а держу на самом деле или нет, ты этого видеть не можешь.

МИУ. То есть ты врешь? Ты не хочешь, чтобы мне было больно? Но если ты этого не хочешь, я тебе нужна?

ЗЕРО. Конечно. Готовить, убирать.

МИУ. Я не об этом.

ЗЕРО. А о чем?

МИУ. Мне надо уйти. Или я сойду с ума.

ЗЕРО. Сойти с ума можно и без меня.

МИУ. Я теперь понимаю, что чувствуют люди, когда умирает кто-то близкий. У меня все живы: папа, мама, сестра. Даже бабушка с дедушкой. Даже кот мой, и тот ни разу не умирал, хотя ему уже восемь лет. Я теперь понимаю. Лежит человек – тот самый, а на самом деле не тот. На самом деле его уже нет. Хочется его обнять, поцеловать, но он уже другой. Тебя нет. Где ты? Ты здесь?

– В этом месте надо обнять, – деловито, по-режиссерски сказал Егор.

– Кому?

– Тебе героя. Меня.

Яна смутилась, но тут же взяла себя в руки: актриса она или нет? Пусть начинающая, но – актриса.

И она обняла героя, то есть Егора.

Егор посмотрел ей в глаза и поцеловал ее – осторожно, едва коснувшись губами ее губ.

– А это ты как кто сейчас?

Егор умел играть по партнеру, умел чувствовать момент. Он понял, что перед ним стоит девушка, уже влюбившаяся и готовая на все. Ждущая этого всего. Это облегчает задачу. Егор бросил текст на пол, взял Яну за плечи и сказал:

– Я этого хотел сразу, как только тебя увидел. Только давай не спешить, хорошо?

– Хорошо, – кивнула Яна.

Егору в юности не нравился этап первых контактов – как правило, суета, торопливость, срывание одежд, никакого удовольствия. Настоящий, полноценный процесс возможен только при некоторой привычке, при полном спокойствии. Но кто сказал, что этого нельзя добиться сразу? И Егор научился это делать. Как девочку в комнату игрушек, он за руку отвел Яну в спальню, прикладывая палец к губам и слегка улыбаясь. Яна поняла, тоже улыбалась. Ей страшно понравилось это: обычно парни делают зверские лица, показывая, как они страшно хотят, или дурачатся, а чтобы вот так, чтобы это выглядело приятным и легким приготовлением к радости – совсем ново. Егор неспешно раздел ее, каждым своим движением показывая, что происходит что-то очень хорошее, из-за чего не надо волноваться. И Яна успокоилась, хотя внутренне вся дрожала. Егор, раздев ее и раздевшись сам, повел Яну в ванную, которая примыкала к спальне – очень большая, отдельно сама ванна, а отдельно в углу душ – и сверху, и из стен торчат дырчатые леечки. Ни слова не говоря (это было как бы правилом игры, недаром он прикладывал палец к губам), Егор налил в ладонь приятно-тягучий изумрудного цвета гель и начал гладкой и мягкой рукой обмывать Яну – шею, плечи, грудь, живот. Гений, мысленно вопила Яна, это надо же придумать – вроде бы моет и в этом нет ничего особенного, а сам ласкает и заодно изучает, но при этом оба делают вид, что никто никого не ласкает и не изучает; вот оно, что нужно уметь, открыла Яна: занимаясь сексом, не думать, как дура, что занимаешься сексом (это часто портило ей удовольствие), а просто – а просто как бы ничего. Как бы все само собой, без названия. Намылив Яну всю, Егор, осторожно касаясь и прижимаясь, начал намыливать ею себя, что привело Яну в окончательный восторг. Она чувствовала признаки его возбуждения, ей не терпелось прижаться, вжаться, вжиться в это талантливое тело этого безумно талантливого мужчины, но Егор осторожно придерживал, не давал, мучил. Потом он не спеша вытирал ее и себя полотенцем, потом они, опять под руку, как Адам и Ева, пошли к постели. Егор откинул покрывало, уложил Яну на мягкое, белое. Егор двигался и мягко заставлял ее двигаться так, будто они были в воде. И движение его, которого Яна так ждала, было тоже медленным, будто мягко выталкивающим из Яны то, чем была она, и заменяющим тем, чем был Егор, и когда это движение наконец завершилось безошибочным прикосновением к чему-то, чего Яна раньше в себе не ощущала, все в ней взорвалось и она уже не могла себя сдерживать, завопила, заорала, завизжала, вцепившись ногтями в спину Егора.

Вот дурочка-то неопытная, удивился Егор, разумно и дельно продолжая приятную эротическую работу и шепотом прося Яну не содрать ему всю кожу. Но, что и говорить, ему была лестна эта реакция, и он отблагодарил Яну таким искусством, чтобы она его запомнила на всю жизнь. Только слегка было грустно, что Яна не Даша, что не Даша кричит и стонет, не Даша так счастлива. Даже жалко ее немного. Ничего, наверстает.

В поместье Павла Витальевича Даша ехать отказалась, в городскую его квартиру тоже, пришлось Костякову принимать ее в деловой обстановке, у него был офис на одной из центральных улиц. Там тоже, правда, имелась уютная комнатка для отдыха и переговоров, но все равно – не то.

Даша сидела на толстом кожаном диване, пила чай с лимоном, не захотев ничего другого, рядом с нею лежал кофр с фотоаппаратом и объективами. Она хотела начать сразу со съемки, но Павел Витальевич махнул рукой:

– Успеется. Что мы будем вола вертеть, все же понятно. Учти, я таким откровенным редко бываю.

– Спасибо.

– За что?

– За откровенность. Но я пришла все-таки снимать.

– Снимешь, снимешь. Разговоримся, вот тогда и… В процессе.

Но разговориться не получалось. Павел Витальевич понял, что отвык от ухаживаний. С порядочными женщинами он романов давно уже не заводил, а с теми, с кем время от времени отдыхал за деньги, какие ухаживания? В душ и в постель, вот и всё. Павел Витальевич не мог нащупать тему, завел даже сдуру речь о своем многотрудном и многопрофильном бизнесе и о том, как сложно его выстраивать в бессистемной стране, в окружении бездельников и хапуг, но вдруг в самом драматическом месте рассмеялся и сказал:

– Ты не представляешь, я как будто сорок лет сейчас скинул. Такой же идиот. Даже приятно. Ох, какой я был глупый с девушками, смешно вспомнить!

– А вы вспомните.

Павел взял да и вспомнил свою первую влюбленность, которую мы знаем в изложении Дубкова, в свою очередь пересказавшего текст Максима.

На самом деле все было немного иначе, хоть и похоже – Максим полагал, что слишком детальное следование фактам в одном потребует того же и в другом, а это ни к чему. Он человек грамотный и знает: в любой биографии есть доля вымысла. Девушку действительно звали Светлана, она училась в параллельном классе, жила с бабкой, родители работали в АРЕ, то бишь Арабской Республике Египет, так она тогда называлась. Асуанскую плотину, наверное, строили. Через балкон Павел действительно лазил. Попал в комнату бабки, напугал ее до смерти, старуха махала руками, но молчала, Павел понял, что она глухонемая, а общаться он с глухонемыми, естественно, умел, кое-как успокоил. Дополнительно старушка успокоилась рюмочкой портвейна, бутылка с которым стояла в тумбочке у кровати. А Светлана пришла уже после, когда подвиг перелезания и усмирения бабушки был завершен, Павел и старуха мирно общались без слов. Так начался их роман: Павел приходил с бутылкой, вручал ее бабушке и занимался в соседней комнате Светланой. Но вот неприятность – со стороны девушки обнаружилась любовь, склонность к решительным поступкам с помощью отцовских бритвенных лезвий «Нева»… В общем, началось красиво, кончилось скучно. Хотя любовь была, кроме шуток, ночей не спал, думал о ней.

– Как о тебе сейчас, – добавил Павел Витальевич.

– Ну вот, все испортили, – сказала Даша. – А вы действительно знаете азбуку глухонемых?

– Конечно. С мамой же общался, она была глухонемая.

– А скажите что-нибудь. Постойте. Я фотоаппарат возьму. Можно?

– Без проблем. Вообще-то есть пальцевая, ручная, там по каждой букве. Но опытные люди слогами говорят, даже целые слова показывают. Ну вот, например… – пальцы Павла Витальевича замелькали.

– Непонятно, да? – спросил он, засмеявшись.

– Конечно.

– А теперь то же самое, смотри.

Павел Витальевич показал на себя, потом на Дашу, потом приложил ладони к сердцу.

– Ну, так и не глухонемые сумеют. По буквам покажите еще, я снять хочу. Только медленно и переводите.

Костяков сложил указательный и средний палец.

– Я.

Сложил три пальца.

– Т.

Сложил пальцы в кружок.

– Е.

Сделал указательным пальцем завиток.

– Б.

Опять сложил средний и указательный.

– Я.

Расставил пальцы.

– Л.

И так до конца слова «люблю».

– Интересно, – сказала Даша, никак не отреагировав на содержание сообщение. – А вот распальцовка, как у бандитов, когда они козу показывают, тоже, наверное, какая-нибудь буква?

– Ы.

– Смешно.

– Я тебя правда люблю, Даша.

– У вас пальцы красивые, Павел Витальевич.

– Натренировал, – сердито ответил Костяков. – Ы всем показывал.

– Не обижайтесь. Не могу же я сразу на эти темы говорить.

– Действительно. Извини. Тороплю события.

А Даша мысленно выругала себя за эту малодушную оговорку: «не могу сразу». Как будто потом сможет. Не сможет. Никогда.

25. У ВАН. Беспорочность

__________

__________

__________

____ ____

____ ____

__________

Господствует единство ясности и простоты.

Сторожеву хотелось увидеть Дашу, самый естественный способ – навестить Колю и Лилю. Есть повод: извиниться перед Колей за то, что привозил без спроса Павла Витальевича.

Он позвонил Иванчуку, тот вполне радушно пригласил заезжать.

Извинений даже не потребовалось: едва Валера начал, Коля поднял руки и поморщился:

– Не надо, я сам дурак. Напускаюсь иногда на людей.

– От усталости, наверно, – подсказал Валера.

– Да не такая уж и усталость. С чего? Когда все входит в ритм, ухаживать не тяжело. Тем более что Лиля сейчас спит все время. Много спит. Я вон даже забор на досуге поставил, видел?

– Красиво.

– Теперь бы еще дом в порядок привести.

– Помочь?

– Чем?

– Деньгами хотя бы?

– Не сейчас, – отказался Коля. – Знаешь, что я тебе скажу, Валера?

– Скажи.

Сторожев почувствовал, что сейчас будет исповедь. Он все-таки психолог по специальности и склонностям, да еще человек наблюдательный, он не раз видел, как подступает к человеку желание исповеди. Говорит рассеянно о чем-то – как сейчас Коля говорил о заборе и доме, ведет себя суетливо – Коля то хватается за чайник, то ставит тарелку и предлагает супчику, но тут же замечает, что тарелка грязная, наскоро ее моет, ставит на полку-сушилку, забыв про супчик, вытирает руки полотенцем, видит, что оно грязное, бросает в угол, достает чистое, брошенное поднимает и пихает в пластиковый контейнер-бельевик с отскочившей крышкой, пытается заодно приладить крышку…

И он угадал: Иванчук, бросив все свои мелкие хлопоты, сел за стол и начал о сокровенном:

– Когда Лиля умрет, я или с ума сойду или повешусь. Нет, не повешусь, грех. Она мне подарила себя настоящего. Я ведь, Валера, как и все вы, только не обижайся, жил и мучился от… как бы это сказать. От нереализованного. Мне казалось, что мне по моему уму и прочим несомненным достоинствам должно достаться всего побольше.

– Чего побольше?

– Всего. Славы, женщин, денег. Жило во мне два я…

(Сторожев начал слушать с настоящим интересом.)

– Жило во мне два я: один где-то впереди, тот, кем я мог быть и хотел быть, мечтал быть, считал, что должен быть, и тот, кто постоянно этого первого или второго, неважно, догонял. Он, этот второй или первый, давно уже жил в Москве, вел популярную передачу, снимал документальные фильмы, был даже видным деятелем оппозиции, жена у него была самая красивая женщина на свете – Лиля, конечно, как ты понимаешь. Он писал книги, эти книги были нарасхват. Ну и так далее. А другой, то есть я сам, физический, продолжал жить в сраном Сарынске, крутился на сраном местном телевидении, чего-то там сочинял, выпивал, отношения крутил с женщинами, которые не нравились, потому что за плечами каждой виделась лучшая. В общем, вот так я всю жизнь сам за собой и бегал. А потом Лиля вернулась. Ну, думаю, хоть в чем-то догоню. И догнал – но не Лилю и не того себя, о котором думал. Тот был фальшивый, оказывается. Валера, ты не представляешь, какое это наслаждение – понять, что ты не талантливый, не очень умный, не выдающийся, а вполне заурядный, нормальный человек. И Лилю я на самом деле не любил, это мое тщеславие ее любило, фальшивый человек ее любил. А настоящий полюбил потом – даже не как женщину, а… Ну не знаю как. Не объяснишь. Ты знаешь, конечно, что Бог дает людям болезнь часто не в наказание, а как шанс понять себя и жизнь?

– Есть такая версия.

Коля, который до этого говорил, глядя не на Сторожева, а куда-то вбок, сидя за столом, изредка прихлебывая чай, посмотрел на Валеру прямо и, как показалось Сторожеву, оскорбленно:

– Ты смеешься, что ли?

– Нисколько. Просто у меня с религией отношения непростые.

– А у кого простые?

– Вернее – никаких. Не могу поверить. Душой не осиливаю. И умом.

Коля тут же успокоился, но не стал, как другие новообращенные, тут же наставлять Валеру на путь истинный. Просто сказал:

– Понял. Так вот… Что я хотел-то? Странно – только об этом и думаешь, а собственные мысли забываешь.

– Бог дает болезнь…

– Да. Бог дает болезнь как шанс. Покаяться, смириться. Смирение – великая вещь, это я тебе говорю, человек страшно гордый. То есть раньше страшно гордый, теперь нет. Приступы, конечно, бывают. Я и на Костякова твоего наехал из-за приступа гордости. Боялся, что позавидую ему. Здоровый, богатый, живет полной жизнью.

– Он запойный и не такой уж здоровый.

– Это утешает, – усмехнулся Коля. – Так вот, Бог дает болезнь не только больному, но и его близким. Тоже как шанс. Как шанс найти в себе настоящее. Потому что, готовься, сейчас скажу жуткую пошлость, настоящее только там, где ты можешь что-то сделать для другого. И я стал счастливым человеком. Знаешь, я боюсь долго с Лилей говорить, боюсь, она увидит, какой я счастливый, не поймет, обидится.

– А ты объясни ей.

– Нет. Я как раз тебе говорю, чтобы выговориться, чтобы не подмывало ей сказать. Валера, когда я ее какашки выношу, когда ее обмываю, когда терплю ее капризы, когда ночь не сплю – я настоящий и счастливый. Я не играю в догонялки, я не мечтаю о себе придуманном, я живу в моменте. Понимаешь, да? И это я-то – я ведь даже когда с женщинами был в глубоком интиме, не умел быть в моменте, умудрялся быть еще где-то.

(Как много в людях похожего и даже одинакового, подумал Сторожев, имея в виду себя, конечно.)

– А теперь – убираю за ней и думаю о том, что убираю за ней. Мою посуду – мою посуду, больше ничего. Готовлю – готовлю. Стираю – стираю. Строю забор – строю забор, – с удовольствием говорил Коля, забыв уже о распрях с внутренним своим шутом, который дразнил его во время постройки забора. – А когда все сделаешь, когда Лиля спит, когда ты все убрал, пол вымыл, сел чай попить и сигаретку выкурить – вот где наслаждение. Ни в каком зените никакой славы этого не бывает. Никакой трах с первой красавицей мира этого не стоит, точно тебе говорю, потому что через минуту ты уже к ней привыкнешь, ну, через две, ну, через день, неделю, а к этому привыкнуть нельзя. Как маленькие дети просыпаются, видят маму с папой, вспоминают, что они есть, – и счастливы. Я так часто просыпаюсь: есть Лиля, я счастлив.

– Тоже гордыня в своем роде, – заметил Сторожев. – В благости своей купаешься.

– Ну, если захотеть, гордыню во всем можно найти.

Коля продолжал говорить, повторяясь, потому что не хотел расстаться со своими простыми, в сущности, мыслями и словами, хотел опять и опять их высказывать в разных формах.

Сторожев был почти растроган. Все-таки зря он насочинял (и даже с Немчиновым поделился) о Коле всякие гадости. И ведь сочинил не потому, что действительно в это верил. Со зла, от досады, от зависти к Коле, как ни странно. Поймал себя на зависти, но не понимал, чему завидовать, а теперь Коля объяснил. В мирной жизни есть место подвигу, так это называется. Вряд ли сам Сторожев на такой подвиг способен, по крайней мере нарочно не полез бы, но со стороны – понимает.

Видимо, Иванчук действительно крепко изменился, такой Иванчук на Дашу не покусится, а для Валеры это было главное.

Тут зазвенел звонок, Коля вскочил, пошел в комнату. Вскоре вернулся:

– Лиля спросила, с кем я говорю. Я сказал, что с тобой. Просит зайти поболтать. У нее настроение хорошее, – радовался Коля. – Иди, иди, чего ты?

Валера чуть замешкался – никак не мог соорудить подобающего выражения лица, потому что не понимал, какое подобает. Решил – пусть будет оживленное, приветливое.

Вошел с оживленным и приветливым лицом.

Лиля лежала совсем не такая, какой он видел ее в предыдущий раз. Увидев Валеру, рассмеялась.

– Сторожев, перестань из себя чего-то изображать, а то прогоню. Хочется меня жалеть – жалей, отвращение вызываю – тоже не скрывай.

– Ничего я не изображаю.

Валере стало легче после этого вступления, он сел на табуретку рядом с постелью, положил ногу на ногу, обхватил колено руками и спросил игриво:

– Ну чё, умирающая? Еще дышишь?

– Так шутить тоже не обязательно, – сказала Лиля. – Хотя, знаешь, ты попал, ты угадал. Я сейчас люблю о смерти говорить. Недавно у меня в гостях девочка была, как мы здорово поговорили! Она еще не понимает, что такое смерть, поэтому говорит нормально, спокойно. То есть ей тоже страшно, но по-детски, будто под кроватью темно. Главное – она о себе не думает, что умрет. А взрослые думают, с ними сложнее. На себя примеряют. Рады, что умрут только послезавтра, а я уже завтра. Валера, вот ты врач, ты много видел, как люди умирают?

– Приходилось.

– Это страшно?

– По-разному. Часто буднично. Есть человек – нет человека. Хотя в этой будничности самое страшное. Я много смертей и в жизни видел, и в кино. Но знаешь, что запомнилось? Наткнулся в Интернете, там есть сайт такой, на котором ролики всякие – приколы, шутки, драки, ужасы, аварии, много чего. И я как-то смотрел. Нормальная психологическая разгрузка: видишь, что творится, а ты сидишь в тепле, живой и целый. И вот маленький ролик, всего несколько секунд. Какой-то городок. Пусто. Перекресток. Идет человек. Вдруг на перекресток вылетает машина, боком, неуправляемая, такой грузовик довольно большой – и сметает человека. В момент. Как не было его. Причем ясно, что шансов на жизнь никаких. Даже не в долю секунды, в какой-то миг, человек не успел ничего почувствовать, осознать. Я и другие аварии видел, тоже людей сшибало, но это почему-то больше всего запомнилось. Может, потому, что в других случаях вокруг всегда кто-то был из людей, кто-то за кадром ужасался, снимал, а это запись с камеры наблюдения. Какая-то страшная анонимность. Пустой перекресток, окраина, человек, скорее всего, не местный, мне так почему-то подумалось, чего там местным бродить? Забрел, заблудился. И исчез. Никто не видел, никто не знает. И при этом все так просто, так обыкновенно…

– Понимаю, да, – сказала Лиля. – Вот и меня поражало, что смерть – такая обычная вещь. Но все логично, Валера. Я о том, что со мной. Я родилась какой-то пустой. И жила пусто. И даже хотела так жить. А мир не терпит пустоты. Я, может, даже хотела заболеть, чтобы было чем жить. И с чем умереть. А то пусто жить и пусто умереть – совсем никуда не годится. То есть не хотела сознательно, но что-то во мне лучше знало, как со мной поступить. Я же никогда не была счастливой. Много чего пробовала, даже наркотики. Дурь есть, кайф есть, счастья нет. Счастье ведь – это, наверно, такое большое спасибо за то, что живешь. А мне было все равно. Теперь иначе. Болит, слабость – мучаюсь, а болит страшно, Валера, а слабость такая, что тошнит весь организм от макушки до пяток. Каждая жилочка исходит тошнотой. И вдруг передышка, легче. И сразу спасибо большое, сразу счастье – такое, какого раньше не было. Никогда.

Что это они, думал Валера, как сговорились. Оба говорят про одно и то же – и в одно и то же время. И при этом не друг другу, а мне. Почему? Боятся друг друга или берегут? Или и так все понимают? А может, обманывают себя? Вот и опасаются, что, если начнут друг другу говорить, обман раскроется.

– Конечно, – продолжала Лиля, – когда очень болит, хочешь стать опять здоровой, вернуться в себя. А потом думаешь – а что там было, в себе? Куда возвращаться? В пустой дом? Ты не поверишь, но я не хочу выздоравливать. Я серьезно. Мне тогда нечем будет жить, я подохну с тоски. Я же знаю, как бывает: человек может болеть пять лет, потом вдруг выздоравливает – и через пять минут все забывает. Абсолютно все. Как будто ничего не было. Мне в больнице одна женщина рассказывала, у нее вдруг наступила ремиссия, она стала такой, как прежде, и была счастлива ровно три дня. А потом поссорилась с мужем из-за чего-то, измена какая-то или еще какой-то пустяк, и уже всё плохо, хоть опять ложись в койку. Правда, скоро и легла. И умерла. Мы с ней недели две общались, говорили, но я ее ничуть не пожалела. Я не люблю людей, Валера, они мне не интересны. Я к ним равнодушна. Но раньше я из-за этого переживала, даже мучилась – не бесчувственная же я. А болезнь мне выдала индульгенцию – могу теперь никого не любить с полным правом. Нет, Колю я люблю, и Дашу люблю, но как-то так… Не по-человечески. Не знаю, как объяснить. Господи, что же они так сегодня стучат? – Лиля улыбнулась, приподняла руку, слегка потерла лоб.

– Кто?

– Да соседи. Всё дом строят.

Сторожев и раньше слышал этот стук, но фоном, не придавал значения – какой городской человек обращает внимание на шум? Но теперь ему показалось, что стук действительно слишком уж громкий и надоедливый – по чему-то металлическому.

– Главное, второй день без остановки, – сказала Лиля. – Заснуть не могу. Хотя я и без этого с трудом. А когда могу, ничто не помешает.

– Все равно, пусть хотя бы перерывы делают. Чтобы тебе спокойно заснуть. Сейчас хочешь заснуть? – спросил Валера, который заметил, что за полчаса его нахождения в комнате Лиля изменилась: кожа лица стала бледнее, глаза потускнели, речь тише. Очень быстро устает.

– Не надо, – сказала Лиля. – Коля предлагал… Не надо. Им надо закончить…

После этого она закрыла глаза, лежала молча, дышала ровно.

– Лиля! – тихо позвал Сторожев.

Она не ответила.

Он встал и на цыпочках вышел.

Глаза Лили открылись, они были полны слез. Лиля не могла или не хотела их вытереть, они стекали на подушку.

Сторожев, увидев в окно, что Коля занят чем-то в огороде, вышел и направился к соседнему дому. Перестук здесь показался оглушительным, нестерпимым, не то что больной, здоровый с ума сойдет.

На стропилах, наполовину прикрытых сверкающей кровельной жестью, работали трое: загорелый мускулистый старик в грязной зеленой майке и красной бейсболке, повернутой козырьком назад, и двое мужчин среднего крепкого возраста. Они присоединяли листы жести друг к другу, загибая фальцы, лупя по ним молотками. Работали сосредоточенно, быстро, без передышки.

– Эй, уважаемый! – крикнул Сторожев старшему. – Вы бы прервались ненадолго! Там смертельно больная женщина, между прочим.

Мужчины тут же перестали стучать и уставились на Сторожева, а старик, стукнув еще пару раз, ответил:

– Она смертельно больная, а я смертельно живой. Мне самому надо успеть дом достроить, пока я еще сам не умер. Как я дострою, если не стучать?

Он говорил вполне добродушно, сыновья (или помощники, но скорее всего сыновья), видя это, не ввязывались в разговор.

– Я не говорю, что совсем не стучать, я про сейчас. Дайте заснуть человеку хоть на полчаса.

– А потом? Будем стучать, разбудим, опять нехорошо? Вы уж потерпите, – сказал старик и продолжил работу. Сыновья тоже загрохотали молотками.

Сторожев постоял немного, взвесил шансы на то, чтобы их все-таки убедить прерваться, и понял, что – без толку. Повернулся и ушел.

Иванчук в огороде старательно выкорчевывал лопатой и мотыгой кусты и сорняки. Видно, всерьез решил заняться благоустройством.

– Не хочешь помочь? – спросил Сторожева.

– Ненавижу физический труд.

– Я тоже, а приходится.

Сторожев постоял, понаблюдал. Врет Коля, не любить физический труд – и так яростно стараться? Успокаивает. Смиренник.

– Ты бы Дашу привлек, – сказал Сторожев (с целью заодно что-то узнать о ней).

– Она тоже ненавидит физический труд. Потом мы же искусством фотографии занимаемся, людей снимаем, нам нужны пальчики нежные и белые, – ответил Коля с любовной иронией.

– Но хоть помогает тебе? Вечер уже, а ее нет.

– Скоро должна приехать.

Еще постояв, Сторожев сказал:

– Что-то во мне ненависть к физическому труду ослабла. Рукавицы дашь?

– Найду.

Они работали часа три, потом жгли сучья и траву, а уже темнело, и огонь был красив в темноте. Потом с аппетитом ужинали летним супом, как его назвал Коля: бульон на воде, с картошкой, с покрошенными кусочками яиц вкрутую, с зеленым луком, укропом, сдобрено для вкуса куском сливочного масла, которое тут же разошлось желтыми кругами.

– Хо-ро-ша е-да после трудной работы, – сказал Валера школьным языком, по слогам, будто писал на доске.

– Кто поработал, тот и поел, – в тон ответил Коля, да еще на «о».

– Поворочай землю, и хлеб без меда сладок будет, – продолжил Валера.

– Без труда и жизнь пуста!

Они посмеивались, чувствуя взаимную дружелюбность, какой меж ними давненько не бывало – да и была ли она когда-то?

Но сладко щемило у Валеры сердце: до нетерпения дошло желание увидеть Дашу.

И тут она позвонила.

Коля коротко поговорил с ней, ласково попенял, что, дескать, могла позвонить раньше, сказал, что с Лилей всё в порядке, спросил, когда будет. И положил трубку, которую – невольно подумал Сторожев – приличному человеку и в руки-то стыдно взять: пластиковая дешевка для тех, у кого не только нет денег, но и вкуса, настолько безобразно она выглядела. Впрочем, гармонировала с нищенским убранством стола – этими разномастными тарелками и чашками, солонкой одного фасона, перечницей другого, с ложками и вилками, будто перенесенными машиной времени из советской столовой. И суп этот нарочито бедный и простой, и речи Коли, да и Лили тоже, о душе, о смерти и счастье – тоже нарочиты, фальшивы. А ведь охмурили, Сторожев даже ущербность свою почувствовал, кусты бросился корчевать, чтобы приобщиться хоть через это к их насыщенной духовной жизни. Все вранье. Вот сосед домину себе грохает – это правда. Хочет – может. И плюет на всех. Желания человека – вот что правда, все остальное он придумывает потому, что либо не может реализовать собственных желаний, либо потому, что боится чужих: себе позволю, так и другие распояшутся! Все отсюда – мораль, культура, обычаи, религии: усмирить. Он смертельно хочет видеть Дашу, вот что настоящее, непреодолимая тяга одного человека к другому – это настоящее, все остальное выдумки.

Сторожев ехал по пустой дороге, у кирпичной облупленной, загаженной похабными надписями и рисунками остановки стояли двое и тянули руки, не видя из-за света фар, какую машину останавливают, иначе постеснялись бы: владельцы «лэнд-крузеров» попутных не берут. Приблизившись, Сторожев увидел: парень и девушка, совсем молочные, лет пятнадцати-шестнадцати. Он остановился.

– Мы думали, маршрутка, – сказала девушка, переглянувшись с другом. – Извините.

– Маршрутки сейчас уже не ходят.

– Нет, еще последняя должна быть около двенадцати.

– Ладно, садитесь.

– У нас денег мало, – сказал парень.

– Садитесь, я за так. Веселее будет.

Они стеснительно влезли, сели, молчали. Потом (Сторожев увидел в зеркало) она взяла его за руку. Девушка так себе, серенькая, он тоже с простеньким лицом. Дети рабочих окраин. Первый опыт у них – подержаться за руки и за другое, если позволят, стеснительно пообниматься.

Но вскоре дети рабочих окраин обнаглели и начали обниматься вовсе не стеснительно, лизались, впиваясь друг в друга губами и чмокая, она то ли отпихивала его руками, то ли удерживала, а он сладострастно мял пятерней ее тощую джинсовую ногу, подбираясь к убогой девичьей сокровенности, где небось и созреть-то еще ничего не успело.

Сторожев резко затормозил, их резко качнуло вперед.

– Приехали!

– А что? – удивился парень.

– Мы больше не будем, – хихикнула девушка.

– Вылазьте, я сказал! – свирепо обернулся к ним Сторожев. – А то я вам шеи ваши цыплячьи посворачиваю!

Парень с девушкой быстренько убрались, парень только тем и отомстил, что чересчур сильно хлопнул дверцей.

Конечно же шеи им сворачивать Валера не стал бы. Это, как часто бывает, всего лишь речевой оборот, ничего не значащий, кроме выражения эмоции.

То-то и оно, что у нас сплошные речевые обороты, а не жизнь, травил себя Сторожев.

Он поехал не домой, а в свою клинику, где было пусто. Не включая света (хватало внешнего – от уличных фонарей), прошел в одну из амбулаторных, где был мягкий диван. Достал из стеклянного шкафчика бутылку со спиртом, налил в градуированный медицинский стакан, разбавил водой, постоял со стаканом в руке и поставил его на подоконник. Лег.

Часу в третьем робко зазвонил телефон, Сторожев, знал, что это Наташа. Взял трубку, нажал на кнопку отключения. И вообще, пора кончать это, пора расставаться. Завтра же надо серьезно поговорить. Нельзя обманывать себя и ее. Нельзя жить чужой жизнью. А если уж желаешь чего-то – добивайся. Вот и всё. И пора спать.

Но так до рассвета он и проворочался, не сомкнув глаз.

(Опять речевой оборот: глаза-то он смыкал, а толку-то?)

26. ДА ЧУ. Воспитание великим

__________

____ ____

____ ____

__________

__________

__________

Помощь придет от тех, кто столкнулся с проблемами, подобными вашим.

Немчинову с утра пораньше позвонила Маша Нестеренко. Услышав ее голос, Илья как-то сразу напрягся, что-то в нем слегка екнуло. Маша всегда была и остается совестью класса, «напоминалкой», как она сама себя называет: обзванивает всех и с укоризной спрашивает:

– А ты помнишь, что у Семенова день рождения сегодня, а он, между прочим, лежит дома после инфаркта, один, никто не навестит, не поздравит?

Или:

– Слышал, конечно, Чеплынин вчера умер? Нет? Как вы живете вообще, ни о чем не знаете? Завтра уже хоронить будут, ты уж будь, постарайся, чтобы не полторы собаки за гробом бежало! Заодно увидимся.

В результате Семенову звонили, его навещали и поздравляли, а за гробом Чеплынина шли, кроме горстки родственников, еще человек десять-пятнадцать – сослуживцы и бывшие одноклассники. Маша была в таких случаях горда, будто она в одиночку всё организовала, что было почти правдой.

Илья предчувствовал неприятное известие. Впрочем, по голосу можно было догадаться, Маша сказала печально, глухо, со вздохом:

– Не разбудила, Илья?

– Ты же знаешь, я рано встаю.

– Мишу Кулькина помнишь?

– Конечно. Недавно даже видел.

– Машиной сбило.

Вот тут Немчинов похолодел по-настоящему.

– Когда?

– Вчера.

– А как, кто, при каких обстоятельствах?

– Ничего не знаю. Говорят, был пьяный, как всегда, переходил улицу, и его… Бездельник, а тоже ведь человек. Хорошо хоть, что у него нет никого, ни детей, ни плетей. Горевать некому. С другой стороны, тоже страшно. С биркой на ноге в морге лежит, а потом без гроба похоронят.

– Почему без гроба?

– А ты не знаешь, как у нас одиноких и бедных хоронят? В дерюгу заворачивают, сволочи, потом в холодильнике держат, пока таких штук пять не наберется, чтобы по много раз не ездить. А потом чохом в одну яму сваливают. И ржавую табличку в холмик воткнут.

– Не преувеличивай. Прямо-таки некому его похоронить? Вроде сестра какая-то была?

– Опомнился. Не сестра, а тетка, и та уже лет пять как в могиле. Ты его хорошо знал?

– Ну… Как все.

– И я как все. Давайте сбросимся, что ли, хотя бы на гроб, на крест хоть самый дешевый, на табличку с фотографией. Не против?

– Только за.

– Я тогда зайду через часок, ладно? А пока другим позвоню.

Через час она зашла, Немчинов дал ей денег, узнал подробности: Кулькин действительно переходил улицу возле Северного рынка, где подолгу не загорается зеленый свет для пешеходов и многие перебегают на красный, наезды там случаются по несколько раз в год, ничего удивительного.

Маша ушла, а Илья начал уговаривать себя: брось, ничего не придумывай, не такие Костяковы идиоты, чтобы вот так, через несколько дней после пьяной обличительной речи Миши, которую многие слышали, взять и задавить его – пусть даже чужими руками, то бишь колесами. И что такого Кулькин сказал? Что видел, как братья ушли к реке, а вернулись без Леонида? Но об этом и без того все знают, слышали. Братья вернулись, а Леонид захотел поплавать на лодочке, перевернулся на стремнине, утонул. Интересно, а что за лодка была? Если обычная, прогулочная, какие вот в парке есть, то она хоть и сильно качается, пугая визжащих девушек и забавляя юношей, но перевернуть ее не так просто (Илья вспомнил, как они, одурившись портвейном, компанией в шесть парней нарочно пытались раскачать и перевернуть, сами попадали, а лодка осталась на плаву). Но где взяться прогулочной лодке в тех безлюдных местах? Штука громоздкая, на крышу машины не поместишь, а на прицепе везти нет смысла, проще взять надувную – их каких только нет, разных размеров и фасонов. Но резиновую лодку перевернуть тоже непросто, к тому же на ней всегда есть обвязные веревки, за них можно уцепиться (Илья не рыбак, но волгарь все-таки, знает такие вещи). Резиновая лодка не утопит, а наоборот, выручит. А может, взяли у местных жителей плоскодонку, какие часто бывают на мелких реках?

Перестань, урезонивал себя Немчинов, не строй версий на пустом месте. Как бы то ни было, причин у Костяковых поступать так неразумно нет. Даже безбашенный Петр на это не решится.

Но покой не приходил.

Разумно не разумно, безбашенный не безбашенный – это всё его рассуждения, а они рассуждают иначе. И не только они. Многие. Почти уже все. Рассуждают так: всё можно, если осторожно. Вариации: не пойман – не вор; наехал, но сумел скрыться – не наехал. Или еще веселее: пойман, но не посадили – не вор; наехал, поймали, но опять-таки не посадили – не наехал.

У Немчинова было ощущение, что смерть Кулькина ближе к нему, чем могло бы показаться. Будто машина пронеслась рядом, Немчинову повезло, не зацепило, а Мише не повезло.

Мысль о том, что он не просто живет, а выжил, не первый раз приходит в голову Немчинову. Все они, провинциальные интеллигенты, да и не провинциальные тоже, но провинциальные особенно, все, кто сейчас что-то делает и не опустил еще окончательно руки, – уцелевшие, выжившие, словно после войны. Многие погибли – не в каком-то там высоком нравственном смысле (хотя и такие есть), а физически, буквально – скосили их водка, неудачи, безработица, бедность, безнадега, разочарования… Оставшиеся поуспокоились, как-то где-то пристроились, никто не трогает – потому что не за что, потому что серьезные дела делаются не там, где они, отделили их от серьезных дел. Но если попробуют вдруг влезть, сунуть мизинчик или нос – отхватят вместе с мизинчиком руку, а с носом всю голову. Потому что на самом деле ничего не изменилось, те же волки и те же овцы, просто овец разогнали по кошарам и даже как-то кормят, и даже позволяют блеять, а волки не рыскают по лесам, а спокойно приходят в кошары и получают свою законную, как они считают, мзду, иногда грызясь из-за своих владений, но уже цивилизованно, а цивилизованность в русском варианте означает убивать и грабить не как попало, а упорядоченно. Впрочем, насколько это отличается от цивилизованности западной, Немчинов не знает. Подозревает – не слишком.

Да еще запись эта проклятая на телефоне, которую он сделал, – запись немого разговора двух братьев. Сделал – значит, будь любезен, узнай хотя бы, о чем говорили. После смерти Миши Кулькина – должен узнать!

Немчинов, преодолев отвращение к технике, изучил инструкцию к своему телефону, которая, по счастью, сохранилась в ящике серванта, куда Люся складывала все подобного рода документы. Пока искал, попалось руководство по эксплуатации утюга электрического «Сатурн» 82-го года выпуска, ГОСТ-2134, с терморегулятором. Этого утюга лет уж двадцать как нет, а инструкция, пожелтевшая, скукоженная, сохранилась. Илья хотел ее выкинуть, но передумал: пусть останется на память о времени. Всякая пустяковина становится артефактом, не привыкли мы беречь вещи, а зря. И утюг, пожалуй, стоило бы сохранить, и с каждым десятилетием он, пусть и не работающий, добавлял бы к себе благородства старины.

Выполняя по пунктам указания инструкции, Немчинов вставил в телефон проводок, присоединил к компьютеру, долго тыкал в клавиши, шарил по программам, чтобы перекачать запись, в компьютере не оказалось необходимого проигрывателя, Немчинов совершил почти подвиг, сумев отыскать его в Интернете, скачать и установить.

Несколько раз просмотрел.

Конечно, ничего не понял.

А ведь узнать несложно, есть человек, для которого это пустяковая задача, к тому же он давний знакомый Немчинова, почти приятель – заместитель председателя сарынского филиала ВОГ, то есть Всероссийского общества глухих, Леонард Петрович Шмитов.

Председателем филиала был генерал Великанов – человек заслуженный, солидный, уважаемый, как это часто бывает в общественных организациях: ему ведь ходить в кабинеты, представительствовать, ездить на пленумы и конференции, в том числе за рубеж. Инвалид по слуху из-за контузии, участник боевых действий, Герой России, награжденный многими орденами и медалями. Великий Немой, как беззлобно называют его – по созвучию с фамилией, а также за большой рост и громогласность, почти не слыша себя, он говорит оглушающе громко.

А вот заместителями таких обществ часто бывают люди полностью здоровые или частично больные: на них ведь вся практическая работа, хозяйство, финансы, ремонт, секции, кружки и т. п., им надо постоянно общаться с людьми, что при полной глухоте затруднительно. Леонард Петрович был слабослышащим, а с помощью аппарата слышал и вовсе нормально, правда, только одним ухом. Второе у него как отрезало. Работал в школе учителем математики, работу свою любил, был отличный организатор, с утра до вечера с детьми, что некоторых даже настораживало, учитывая, что Леонард Петрович жил холостяком, а развращенность воображения современных людей не знает предела; и вот не повезло, заразился от учеников свинкой, которой сам не болел в детстве, получил осложнение на левое ухо, медицински называемое неврит слухового нерва, что означает стопроцентную глухоту, а правое у него и до этого было слабоватым. Конечно, в школе работать стало невозможно: ученики, любя Леонарда Петровича, но свое удовольствие и героизм перед другими любя еще больше, стали отвечать нарочито тихо, за спиной называли Шмитова разными словами, он смутно слышал, оглядывался, но не мог определить, кто сказал.

Он вынужден был уйти, оформить рабочую группу инвалидности. И, когда занимался этим, пришел в общество глухих, да там и остался, потому что место заместителя было как раз свободно, а Великанов командирским чутьем угадал в нем исполнительские и организационные способности.

И попал в точку: общество и до того жило слаженно, а при Леонарде Петровиче стало процветать. Шмитов добился ремонта двухэтажного дома постройки начала двадцатого века (полгода хлопотал, ходил по инстанциям с Великановым, бряцавшим орденами и до обморока доводившим секретарш своим генеральским рыком). Затем оборудовал заново сцену и зальчик театра мимики и жеста. В пристройке, где годами скапливался всякий хлам, устроил бильярдную на два стола, со входом с улицы; инвалиды играли до шести вечера бесплатно, а после шести пускали посторонних за деньги. Естественно, весь доход шел в общую кассу: Шмитов был безукоризненно честен. Сам Великанов отметил это на годовом отчетном собрании в присущей ему несколько нелогичной манере:

– Чтобы человек столько построил и ни копейки не украл, этого я, товарищи, скажу честно, даже в армии не видел, хотя там, если кто не знает, воруют безбожно и все, кто может, исключая меня, потому что мне сами всё несли. Но успокаиваться на достигнутом не надо, Леонард Петрович. В том числе численность. Самара не намного больше нас город, а у них в обществе две с половиной тысячи членов. А у нас только полторы. Надо учесть, кто не охвачен, и привлечь. Потому что бюджетируют нас по численности, сами знаете.

Леонард Петрович за короткий срок в совершенстве овладел азбукой глухонемых и, скучая по школе и детям, устроил для слабослышащих и глухих подростков диспут-клуб «Время и мы», где обсуждались книги, фильмы, а также насущные вопросы действительности.

Но в последнее время жизнь Шмитова стала беспокойной. Первый тревожный звонок прозвучал год назад, когда дом ВОГ посетил председатель Комиссии по надзору за муниципальной собственностью (а здание принадлежало именно муниципалитету) и сказал, оглядывая блистающие новой краской и побелкой стены и потолки, а также сохранившиеся дубовые перила, мраморный пол в холле, зеркала, люстры:

– Все-таки это не дело, Леонард Петрович, больные люди, инвалиды, а ютятся в такой старине. Вам новое помещение нужно, современное, со всеми удобствами. Как вы на это смотрите?

– Нам и тут хорошо, – сухо ответил Шмитов и немедленно доложил о разговоре Великанову.

– А вот им! – мгновенно отреагировал генерал, отмеряя на своей согнутой мощной руке изрядный ломоть, не суливший посягателям ничего хорошего.

И надел свой парадный мундир, и пошел прямиком к мэру. Тот его любезно принял, заверил, что опасения напрасны, что, если инвалиды сами не захотят переехать в новое отличное помещение, их никто силой принуждать не будет. Опытный генерал выслушал, морща лоб, изо всех сил прижимая к виску слуховой аппарат, и, вернувшись в ВОГ, позвал к себе в кабинет Леонарда Петровича и сказал:

– Будут отбирать.

– Не отдадим!

– Вот именно. Войну им устроим! – грохнул кулаком Великанов, но Леонарду Петровичу послышалась в его угрозе нотка неуверенности.

И недаром: Великанов, как всякий военный человек, был реалист и понимал, что против лома нет приема. Начались проверки, пошли комиссии. Великанов возмущенно на них гремел, после чего скрывался в кабинет пить для успокоения коньяк, предоставляя вести оборону Шмитову. Леонард Петрович с трудом отбивался. Через знакомого в муниципалитете он узнал, что на дом, оказывается, претендует Максим Костяков. Хочет ли он устроить в нем небольшой банк или дорогой магазин, это уж его дело, о таких вещах Максима Витальевича никто спрашивать не смеет. Естественно, кто-то из губернских чиновников с ним в некоторой доле: Максим Витальевич умен, умеет делиться, зная, что это в итоге выгодней, чем грести все под себя. На дом, стоявший в самом центре Сарынска, и раньше поглядывали, закидывали удочки, делали намеки, но, к несчастью претендентов, руководителей ВОГ оказалось невозможно подкупить: у Великанова без того было все необходимое, а лишнего он не хотел, а Леонард Петрович впадал в благородную ярость, стоило кому-либо только заикнуться о благодарности и тому подобных вещах.

С Костяковыми (ведь где Максим, там и братья) так просто не обойдется. В сущности, никто бы не удивился, если б в один прекрасный день в дом вошли люди в масках и встали для охраны, подогнали бы фуры, загрузили б в них всё имущество и свезли туда, куда заблагорассудится.

Но время неудачное, впереди выборы, лишний шум ни к чему, поэтому Максим Витальевич, как понял Шмитов, выбрал не штурм, а осаду.

Посыпались нарекания, предписания, бумажки с требованиями исправить, ликвидировать и т. п. – все с угрозами в случае неисполнения закрыть и опечатать здание. Шмитов в отчаянии обратился к журналистам, в том числе к Немчинову, появилось несколько статей, где окольно описывалась ситуация. Прямо, то есть с называниями имен и фамилий, не рискнул никто – ибо имена эти нигде официально не фигурировали, а устную информацию к статье не пришпилишь. Ответом были опровержения архитектурного отдела мэрии, а Великанов позвал Леонарда Петровича и сказал:

– Ты это зря это! Бороться надо, а сор из избы нечего выносить!

И Шмитов понял, что генерал уже смирился, сдался.

Ему это было больно. Он столько трудов и стараний вложил в этот дом. И находится в удобном для многих месте: в Сарынске маршруты всех транспортов ведут в центр, и люди охотно идут сюда на мероприятия, и за аренду помещений можно брать больше, а это немаловажно, учитывая разговоры о том, что скоро все региональные общества переведут на полное самофинансирование.

Вот к этому человеку и вот в такой сложный момент пришел Илья Немчинов. Леонард Петрович был ему рад – все-таки Немчинов пытался помочь ему, писал в газете о доме ВОГ как об историческом памятнике, о том, что культурные объекты ни в коем случае нельзя отдавать для коммерческого использования. Это все байки, что, дескать, пока здание государственное, оно бедное и ветхое, а появится хозяин, тут же наведет порядок, на самом деле наши хозяева таковы, что похабят и безобразят всё, что попадет в их бессовестно жадные руки. Да и не ветхое оно, писал Немчинов, а стараниями Л.П. Шмитова как раз приведено в божеский вид. Леонард Петрович тогда был благодарен и польщен, не подумав, что генерал Великанов может обидеться неупоминанием своего имени, и тот обиделся, и высказал это Шмитову со свойственной ему прямотой.

Немчинов спросил, как дела, Шмитов наскоро пожаловался, но бодро, без той канючливости, которую Илья не любил в своих соотечественниках (и в себе). Шмитов вообще, судя по фамилии, имел немецкую кровь. Да и выглядит таким, какими мы до сих пор представляем типичных немцев: сухой, со слегка веснушчатой белой кожей, белесые ресницы, голубые глаза, светлые волосы.

Илья спросил, может ли Шмитов помочь в деликатном деле, посмотреть видеозапись с телефона и понять, о чем говорят люди. Не исключено, что и Леонарду Петровичу от этого будет польза, поскольку люди эти те самые, кто покушается на дом ВОГ. По крайней мере один из них – Максим Костяков.

Шмитов заинтересовался. Они заперлись в его кабинете, Илья достал флэшку (дочь купила на день рождения и научила пользоваться), вставили в компьютер, Леонард Петрович машинально скопировал к себе, чего Илья даже не заметил, проверил на вирус – мало ли что, запустил, стал просматривать.

Максим стоял лицом, Павел Витальевич двигался, но движения рук и пальцев были различимы, при этом в одной руке у Костякова-старшего была лейка, но он ее постоянно отставлял, чтобы разговаривать, если так можно выразиться, обеими руками.

Разговор был приблизительно такой:

ПАВЕЛ. Ты как шпион. Никто не подслушивает.

МАКСИМ. Хочется поговорить молча. Как с мамой.

ПАВЕЛ. Мама.

МАКСИМ. Нельзя делать вид, что ничего не произошло.

ПАВЕЛ. Будем кричать: мой сын меня разоблачил?

МАКСИМ. Все так думают.

ПАВЕЛ. Пусть думают. Я спросил его зачем? Он сказал, случайно.

МАКСИМ. Молчание признак вины.

ПАВЕЛ. Признак силы.

МАКСИМ. Нет. Подумают: сделали, поэтому молчат. А скажем, подумают: если бы сделали, не стали бы говорить. Признак силы – не бояться говорить.

ПАВЕЛ. Ты в самом деле не боишься? Я вот лишний раз боюсь. Мы его фактически убили.

МАКСИМ. Перестань. Ты забыл, что он сделал?

ПАВЕЛ. Я всё помню. Человек влюбился.

МАКСИМ. В твою жену.

ПАВЕЛ. Когда влюбляешься, все равно.

МАКСИМ. Ты странно говоришь.

ПАВЕЛ. Я всегда так думал.

МАКСИМ. Что-то не помню.

ПАВЕЛ. А я помню.

МАКСИМ. Сам влюбился?

ПАВЕЛ. Кто сказал?

МАКСИМ. А то не видно.

ПАВЕЛ. Правда?

МАКСИМ. Да.

ПАВЕЛ. Пусть.

МАКСИМ. Твое дело. Не хочешь говорить, скажу я. Так будет лучше.

ПАВЕЛ. Не знаю. Думаешь, лучше?

МАКСИМ. Да.

ПАВЕЛ. Да.

МАКСИМ. Хорошо?

ПАВЕЛ. Да. Нет.

И вслух:

– Не надо ничего, говорю тебе!

Тут – звук хрустнувшей ветки, Павел поворачивается, изображение скакнуло вниз, исчезло.

– Ну? – спросил Немчинов. – Что-нибудь понятно?

– В общих чертах… Про сына Павла Витальевича что-то.

Немчинов рассказал про спектакль, про совпадение в его сюжете с тем, что было в жизни, про то, как потом в доме Костякова-старшего был банкет, а Немчинов бродил и наткнулся на беседующих братьев.

– Мне кажется, они тут договариваются, как на это отреагировать. Нет? – спросил Илья.

– Ну, в общем, да. Потому что неприятно. Могут подумать, что действительно что-то было и что сын решил намекнуть.

– А про то, как было на самом деле, они не говорили?

Шмитов знал, что Илья задаст этот вопрос. Когда мысленно переводил жесты в речь, когда услышал, то есть увидел фразу о том, что «фактически убили», тут же понял: из этой записи Немчинов хочет извлечь свою журналистскую выгоду, надеется на жареный материал – и чутье Немчинова не подвело, угадал, жареным действительно пахнет. Странно только, зачем это Илье, он человек миролюбивый. А вот Шмитову информация очень бы пригодилась. Набраться наглости, прийти к Максиму Костякову, показать запись (предупредив, что оставлена копия). И предложить: я уничтожу и запись, и копию, а вы оставляете нас в покое. И всем хорошо. А Немчинову сказать, что тут ничего особенного нет, можно выкинуть. И это будет, оправдал себя Леонард Петрович, правильно: если Немчинов вцепится в скользкую фразу, начнет раскручивать, как они, газетчики, выражаются, компромат, то ему же будет хуже – ничего не добьется, сломит себе голову. Он человек воспаляющийся, романтический, с пониженным чувством опасности. И ведь сидел спокойно на своей краеведческой тематике, нет, проснулась журналистская ерзость, охотничий инстинкт. Плохая вообще это профессия, особенно если ты публицист: обвинять, обличать, подозревать. Шмитов бы не смог.

При этом Леонард Петрович не подумал, что он и сам-то человек если не воспаляющийся, то романтический в не меньшей степени, чем Немчинов, и его план тоже чреват сломом головы. Но очень уж захотелось использовать шанс.

Все эти размышления возникли в процессе просмотра и прослушивания, поэтому ответ на вопрос Немчинова у Леонарда Петровича был готов:

– Нет. Наверно, и говорить им о том деле нечего: как всем известно, так и было. Утонул брат, без вариантов.

– Ну и слава богу! – с облегчением вздохнул Илья.

Леонард Петрович с уважением оценил это умение человека радоваться тому, что другие не замешаны в чем-то плохом.

Но действительно ли не замешаны, это вопрос.

27. И. Питание

__________

____ ____

____ ____

____ ____

____ ____

__________

Вы слишком много говорите и слишком много едите.

Максим Костяков всегда любил покушать (сказывалось полуголодное детство), но усмирял в себе это желание – не хотел толстеть, обзаводиться пузцом. Девушки любить не будут, пошучивал он в кругу своих, а на самом деле это была одна из главных причин: он хотел, чтобы его любили девушки, и они его любили. При этом не обязательно иметь всех, кого хочется, приятнее быть всегда на легком взводе, в состоянии ненапряженного возбуждения. Это касалось всего – и горячительных напитков, и карьерных успехов, и всяческих благ, называемых материальными. Пусть всегда немного меньше, чем хочется, не обжираться, не заваливать себя изобилием, зато всегда есть куда стремиться. Важнее эстетический момент. Вот и сейчас Максим располагался в уютном, продуманном интерьере одного из лучших ресторанов Сарынска (собственно, это его ресторан), рядом сидела красивая женщина, приехавшая из Москвы на предмет открытия в Сарынске филиала одного из центральных телеканалов – женщина толковая, понимающая, что любой бизнес без предварительной личной обговоренности с представителями местных властей есть безнадежная афера. Она рассказала о том, что именно представляет собою канал (Максим извинился: слишком занят, ни разу не смотрел), как он может вписаться в местную информационную систему, как может просветить граждан культурно и политически, а Максим живо интересовался, что в конечном итоге приобретет город. Все имело крайне приличный вид, без намеков на какие-то личные выгоды, меж тем и женщина понимала, и Максим понимал, что на самом деле именно о личных выгодах речь и идет: он по косвенным признакам оценивает финансовые возможности канала, а она как раз об этих косвенных признаках и рассказывает. Но говорить прямо – неинтересно, Максим очень любит такую вот тонкую дипломатию. Женщина, судя по всему, тоже. Она вообще идеально вписывается в образ образцовой деловой женщины: стильная прическа, но без фокусов, легкий макияж, без лишней штукатурки, туфли на умеренно высоких каблуках, легкий летний костюм. Одно Максиму не очень в ней нравилось: имя Надежда, Надя. Это – с детства. Отец, выпив, всегда затягивал:

Девочка Надя, чего тебе надо?

Ничего не надо, кроме шоколада.

Шоколада нету, на тебе конфету.

А конфеты нету – получай монету!

Дальше слов отец не знал и начинал сызнова:

Девочка Надя, чего тебе надо?

Ничего не надо, кроме шоколада…

Он мог на протяжении вечера петь это без конца, причем если вначале звучало добродушно, с иронией по отношению к глупой и капризной девочке Наде, то к десятому разу получалось уже с нервной укоризной, будто девочка Надя не просто отказывалась, а кобенилась, издевалась, а когда отец выпивал в свою меру, он начинал просто рычать.

Девочка Надя, чего тебе надо?

Ничего не надо, кроме шоколада… —

хрипел он с ненавистью, девочка Надя становилась злыдней, стервой, которую убить мало. А если не убить, то хотя бы проучить. К этому моменту мать старалась уйти из дома, спрятаться у соседей, потому что за неимением девочки Нади отец желал проучить ее. И, если находил, проучивал. Потом, конечно, сыновья выросли и не давали ему уже безобразничать. Павел однажды сказал Максиму мудрые, как с ним иногда случается, слова:

– А мы ведь, брат, должны быть благодарны отцу. Пьяница был, злой как собака, мрачный, никого не любил, над матерью издевался, но мы зато из-за этого были сообща, ведь правда? Маму защищали, себя защищали. Вспомни, когда ты его табуреткой по голове ударил, что он сказал? Весь кровью умылся, упал, а потом встал и что сказал? Помнишь?

Максим, конечно, помнил:

– Молодец, сынок!

– Именно! То есть он нутром тоже понимал, что вот так странно нас воспитывает. Воспитание враждой, можно сказать, враждой к нему. Зато дружбой между нами, верно?

Что ж, верно. Хотя гонял отец их не только по пьяни и сдуру, гонял, если плохо учились, надо отдать ему должное. Кричал:

– Попробуйте у меня только в люди не выйти! Я вас на своей шее кормить всю жизнь не собираюсь! Денег нет, умом берите! Образованием! А то или к станку, или воровать. У станка я за вас отстоял, спасибо! А воровать если будете, убью своими руками!

Утих только, когда они и в самом деле занялись образованием и, главное, стали настолько крепкими, что могли запросто дать сдачи – и давали, если лез. Только Леня отца не трогал, хотя, может, по слабосилию. Павел и Максим пошли в отца, высокие, крепкие, а Леня тонкий, хрупкий, как мама. И довольно красивый, конечно, мама же красивая была. Если б не ее глухота, могла найти себе не того мужика, кто подобрал, а любого. Вот, может, и злился отец на нее: понимал, что не по любви вышла, считал себя благодетелем, а благодарности не видел.

Так вот, эта Надя из отцовской песни казалась тогда Максиму какой-то непотребной, гулящей девкой, с виду похожей на дурочку из соседнего дома, девицу лет то ли двадцати, то ли тридцати. Она, растрепанная и грязная, вечно бродила по двору, искала объедки для собак и кошек, которые всегда вились вокруг нее. Дурочка тоже, должно быть, слышала песню отца каждое воскресенье, да и весь двор слышал, вот и стала подходить к кому попало с предложением:

– Дай конфетку, чего покажу!

Пацаны давали, если была конфетка, она задирала подол, приспускала трусы и показывала. Максим тоже видел и разочаровался: такие же волоски, как у него, ну и что? А остальное, что ниже, она не показала. Однажды, на майские праздники, когда весь их микрорайон, да и весь Сарынск, поголовно пил, пацаны, угостившись портвейном, зажали дурочку между сараями, раздели, причем она не кричала, а только хихикала. Потом Павел в одежде лег на нее и поерзал. Встал и сказал:

– А ну давай налетай, пока голая!

И всех заставил лечь на нее и подергаться. Дурочка сначала хохотала, но потом заплакала, разнюнилась, просила отпустить. Отпустили только, когда на ней поелозил последний.

Потом ходили и хвастались (что взять с лопухов, совсем были малые!), что на праздники одну девку зажали и чохом отпарафинили. Павел не велел говорить, кого именно, пообещал наказать, если кто проболтается. Не проболтались, хвастались, ходили гордые, словно все разом поверили, будто и впрямь совершили настоящее мужское дело с настоящей женщиной.

Именно так говорили в их дворах: отпарафинить. Потом появились другие слова, включая современное и самое ходовое «трахаться», а у них было вот это. Почему? Может, по сравнению с тем, как лыжи парафинили, то есть смазывали парафином – туда-сюда, туда-сюда?

Максим, когда вырос, хотел найти продолжение этой песни, но нигде не попалась. Возможно, она состояла только из одного куплета. Наткнулся, правда, купив диск шансона, на глумливую переделку:

Пролетело лето, наступила осень,

Я тебя за лето раз всего лишь восемь,

А Андрейка двадцать, а Данилка сорок,

Поимели и тебя, и различных телок.

Надо мной смеется вся наша округа,

Где ж твоя невеста? Где ж твоя подруга?

А ты то с Никитой, то ты с Николаем,

И тебя собаки провожают лаем.

И т. д.

Максим дал послушать диск с песней Павлу, тот скривился:

– Гадость!

Но то, как отец пел про Надю, вспомнил и тоже поискал текст или запись песни. И тоже не нашел. Зато, купив сборник балалаечных аранжировок, наткнулся на обработку мелодии этой песни, и Максим не раз был свидетелем, когда, в полосы запоя, Павел без конца ее слушал. И еще одна у него была с этого диска любимая – со странным названием «Царь Николай». Немного похожа на «Выйду на улицу, гляну на село». Кстати, с этого времени Павел увлекся народной музыкой, собрал большую коллекцию, это было у него второе пристрастие после Хемингуэя.

– Ты послушай, – говорил он Максиму, – как это действительно по-русски звучит! Она и веселая, но она и печальная!

И Павел то смеялся, то плакал, а Максим терпеливо ждал, когда брат устанет и разрешит позвать врача (это было еще до знакомства со Сторожевым).

Петр же, напротив, очень полюбил как раз глумливую переделку, с удовольствием слушал ее в машине, включив на полную громкость.

Итак, Максим наслаждался общением с деловитой и красивой Надеждой, она тоже получала немалое удовольствие.

– Первым делом мы, конечно, будем искать помещение, – улыбаясь, говорила Надежда. – Чтобы и вместительное, и на ходовом месте, и не очень дорого. Надеюсь, вы поможете советом?

Максим легко прочитывал этот вопрос. На самом деле властные органы никакого отношения к подысканию помещений для заезжей коммерческой структуры не имеют. Снюхались частники, договорились, один сдал в аренду, другой платит. Но властные органы могут обидеться. У них ведь тоже есть что предложить или порекомендовать – к чему они имеют заинтересованное касательство. То есть Надежда элегантно давала понять, что знает правила игры, при этом переплачивать не хочет, но лучше уж заплатить властным органам, чем кому-то еще.

– Советом помогу, хотя дело непростое, сами понимаете, Сарынск не резиновый, окраин много, а центр один. Но варианты есть.

Надежда кивала. Она поняла, что ее поняли, что могут предложить даже несколько помещений, в зависимости от финансового удовольствия местной власти и лично Максима Витальевича.

– Штат у нас будет местный, кто же из Москвы сюда поедет, но зарплаты приличные, московские, тут тоже будем признательны, если подскажете насчет подбора кадров. Нужны профессионалы – операторы, режиссеры, ведущие, осветители, ну, вы понимаете. Часть людей придется взять с перспективой, желательно с образованием или обучаемых.

И это Максим сразу понял: дама намекает, что образуется вполне теплое место, куда властные органы могут при желании пристроить своих детей, племянников, братьев, сестер, друзей и т. п.

– Поможем. Кадры у нас есть, хотя профессионалов, вы правы, мало. Но найдем, найдем. Пойдут с удовольствием. Вы же все-таки не картошку продавать будете, уважаемый канал.

Ответ Максима: вы сэкономите время и деньги, если поручите нам это дело, а сэкономленными средствами, конечно, благоразумно поделитесь. Да, не картошка, но если сравнить с этим корнеплодом, то ситуация следующая: либо вы купите картошку по сто рублей ведро, либо мы вам поможем найти за шестьдесят, но двадцать за находку вы приплатите нам, в результате для вас получится восемьдесят, двадцать рублей экономии на ведре!

Так они беседовали и дальше: говоря одно, подразумевая другое и прекрасно понимая друг друга.

Максим уже подумывал, не углубить ли отношения вопреки своему правилу не трогать за вымя, как он говаривал, деловых партнерш: они, заразы, тут же начинают требовать льгот и скидок.

Но тут раздался звонок, чей-то голос сказал:

– Максим Витальевич, вы назначали. Это Шмитов.

Максим вспомнил: вчера зачем-то позвонил Шмитов из общества глухих, попросил о встрече. Хочет, наверное, поклянчить или поторговаться. Хватит, надоело, надо будет ему ясно показать, что или он в ближайшее время сдается, или его уничтожают. То есть просто выкидывают к черту со всей его глухонемой оравой.

Максим глянул на часы: время пока обеденное, на службе можно еще час не появляться, да никто и не спросит, все знают, что Максим Витальевич постоянно проводит важные выездные мероприятия.

– Знаете мой ресторан на Дольской? – спросил он Шмитова.

– Да, конечно.

– Приходите, я тут.

– Это удачно, я рядом, через пять минут буквально могу.

– Ну, через пять так через пять.

Максим извинился перед Надеждой и продолжил разговор.

Вскоре вошел Шмитов, увидел Максима, направился к нему.

Бесцеремонно (или от стеснительности, или от провинциальной простоты) протянул руку.

– Здравствуйте!

– Извините, я обедаю, а перед этим руки мыл, – сказал Максим не строго, но с легкой укоризной: нельзя же совсем не знать правил хорошего тона!

Шмитов убрал руку и сел за столик. Еще одна бестактность. Максим помолчал, думая: сказать ему, чтобы отсел, или сам догадается?

Шмитов догадался:

– Я вам помешал?

Максим кивнул:

– Подождите несколько минут.

Шмитов вскочил, отошел в угол, уселся там за стол, к нему тут же подлетел официант, но Максим сказал ему:

– Это ко мне.

То есть: поить-кормить будешь, когда он окажется за моим столом. Чтобы он потом не тащился со своими тарелками через зал. Официант поклонился и исчез.

Разговор был, в сущности, закончен, но Максим не торопился, спрашивал еще о телекомпании, о канале, о Москве, о том, давно ли Надежда работает на телевидении, нравится ли ей. Признался, что когда-то сам мечтал стать диктором или ведущим. Ему никогда это в голову не приходило, и Надежда, похоже, это сразу поняла, но сочувственно улыбнулась, одобряя мечту, пусть и не реализованную. Умная все-таки женщина, совсем во вкусе Максима, он любит умных, надо будет ее стимулировать, чтобы приезжала почаще.

– Вы где, кстати, остановились? – спросил он.

– В гостинице, в «Волге».

– Там грязища и кухней воняет.

– Ничего, дали люкс с окнами во двор. Кухней не воняет, правда, во дворе какие-то грузчики все время грохают и матом ругаются. Да не страшно, я завтра уезжаю.

– До завтра много времени, мы вам экскурсию еще устроим. Вот что, вы пройдите по Дольской вниз, на втором перекрестке сверните направо и сразу увидите такой старый купеческий дом, за оградой, весь в деревьях. Там никакой вывески, только звонок. Позвоните, скажите, что я направил. Если захотят вдруг проверить, пусть свяжутся со мной, только вряд ли. Поверят на слово. Это наш губернский гостевой дом. Потолки пять метров, ковры, кондиционеры, естественно. И полная тишина. Вам понравится.

– Спасибо, – сказала Надежда с такой тонкой интонацией, одновременно и деловитой, и почти интимной, что Максиму захотелось вместе с нею сейчас же отправиться в этот гостевой дом.

Но сдержался.

Поговорили еще о каких-то приятных пустяках, о впечатлениях Надежды от Сарынска, Максим давал этим возможность Шмитову потомиться и заодно полюбоваться Надеждой. Пусть посмотрит на красивую женщину, с которой дружески общается Максим, пусть позавидует. Пусть оценит заодно и Максима и сравнит с собой. Хотя бы даже одежда стоит сравнения: на Шмитове джинсы, рубашонка и кроссовки, а на Максиме костюм – светло-серый с легким металлическим отливом, отлично сшитый; другой одежды, кроме костюмов (у него их две дюжины), Максим не признает.

Это не только ради официальности, это опять же из детства.

Однажды, когда Максиму было лет двенадцать или тринадцать, он пришел домой с улицы и увидел посторонних людей. Все они имели вид напряженный или испуганный, или подобострастный. Над ними возвышался, не будучи при этом высоким, человек, который сразу же заворожил Максима. Окружающие были одеты вразнобой, некоторые даже и в костюмах, но такого костюма, как на этом человеке, не имел никто. Отглаженный так, что ни морщинки, сидящий идеально, угольно-черный. И лаковые черные ботинки, аккуратные, вычищенные – хоть лизни. И белая рубашка, и галстук. Седоватые волосы были пострижены ровнехонько, такие прически Максим видел только на фотографиях в парикмахерских: волосочек к волосочку, не просто прядями, а у каждого волоска своя длина, и они в результате имели вид какой-то невероятной упорядоченности, и виски подбриты, и абсолютно ровная линия очерчивала волосы на затылке, край их не доходил примерно полсантиметра до воротника рубашки, которая, в свою очередь, выглядывала тоже на полсантиметра.

Человек этот поразил Максима, поэтому он все так подробно и запомнил. Его водили, показывали, объясняли, тыкали пальцами в потолок и на окна, оправдывались, спорили друг с другом, а он почти не говорил, только изредка коротко задавал вопросы, оглядываясь брезгливо, устало, но в то же время и со снисходительным участием. Максиму этот человек показался каким-то пришельцем, марсианином, которому показывают: да, вот так вот, извините, мы тут живем, надо что-то делать, помогите, Христа ради, своим космическим разумом.

Потом из разговоров соседей и родителей Максим узнал, что это была жилищная комиссия по поводу сноса бараков (которые впоследствии и снесли), а пришельца называли «зампред». Что это такое, Максим тогда не знал, да и неважно. Он понял, что хочет быть таким – носить такие невероятные костюмы, иметь такую невероятную прическу, а вокруг чтобы толпились люди и заглядывали в глаза.

И в общем-то, надо отдать должное своему упорству и уму, добился этого.

Наконец он распрощался с Надеждой, вежливо проводив ее до дверей, пожал ее доверчивую (с некоей, однако, твердой жилочкой: не думайте, что я вся уже в вашем распоряжении!) руку, вернулся к своему столику, позвал Шмитова:

– Присаживайтесь! Будете чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Обедали?

– Нет, просто не хочу.

– Бросьте. Знали бы вы, какую окрошку у меня тут делают! Из настоящего домашнего кваса по старинным рецептам!

И Максим, подозвав официанта, приказал ему принести окрошки, запеченного судака, морс – собственного изготовления.

– Выпить хотите?

– Я вообще не пью.

– Дело ваше. Кстати, вас не затрудняет, что я словами говорю?

И Максим пальцами показал, что может общаться и без слов.

– Нет, я слышу нормально, хоть и одним ухом. Аппарат хороший. Я ведь не от рождения глухонемой. И звонил вам по телефону, если помните. Следовательно, могу обычным способом.

– А, ну да, ну да. Извините.

Максим мельком еще раз оглядел Шмитова – джинсы очень уж плотно сидят на нем, рубашка меньше на размер, обтягивает худой, но стройный торс, и выбрит тщательно, и ногти ухожены – и Максим невольно вспомнил про глухие слухи, ходящие о Шмитове (ему конечно же о них доложили). И вот, оказывается, еще и не пьет. Тоже характерно.

Шмитов почему-то волновался. В руках у него была плоская сумка, он расстегнул молнию, достал ноутбук.

– Надеюсь, не художественное кино будем смотреть? – спросил Максим.

– Нет… Понимаете… Я бы никогда не решился. Но меня загнали в угол. И действия какие-то уже почти экстремистские, и намеки гнусные. Но неважно. Я знаю, вам это здание понадобилось.

– Какое здание? Вы о чем? Кстати, напомните имя-отчество? – спросил Максим, который, конечно, после вчерашнего звонка Шмитова, назвавшегося только фамилией, тут же узнал его имя и отчество. Но пусть потрудится, выговорит.

– Леонард Петрович.

– Так что за здание, Леонард Петрович?

– Наше. ВОГ. Всероссийское общество глухих.

– И что?

– Мне сказали, что вы хотите его…

– Кто – мы? Чего хотим?

– Я сам ничего точно не знаю, но вот уже два месяца у нас хотят отобрать здание.

– Я, что ли, хочу отобрать?

Шмитов молчал, он не знал, что ответить.

А Максим прямо-таки наслаждался наивностью этого человека, не сказать – глупостью. Он сердито скомкал салфетку, бросил на стол.

– Газет начитались? Больше делать мне нечего, дома глухих отбирать? Зачем? Я в аппарате, кроме всего прочего, занимаюсь вопросами градостроительства и нового социального жилья, а не старым жилым фондом! Рассудите сами, зачем мне это нужно?

– Тогда, может, вы скажете им… Тем, кто… Чтобы не трогали?

– Еще раз повторяю: это не моя область. Есть специальные люди, обращайтесь к ним. Что это за привычки вообще – действовать в обход, ловить людей из правительства, шушукать, подначивать? Почему вы не действуете по закону? Имеете право на это здание – ну и стойте на этом! А если какие-то неувязки, если все-таки что-то нарушено и у вас прав нет, вы чего добиваетесь? Чтобы я кого-то заставил нарушить закон?

Максим отчитывал Шмитова строго, но не повышая голоса, не придавая интонации ничего личного. А сам был доволен, что Леонард Петрович напросился на встречу. До этого Максим видел его лишь мельком, а теперь вот за несколько минут понял насквозь. Мелкий пескарь, которому зачем-то захотелось поплясать на горячей сковородке, поразить своим искусством жарящих и убедить их отпустить его обратно в пруд. Поздно, брат, ты все равно уже не жилец, ты уже подрумянился. В общем, как говаривал отец, когда его являлся усовещать плюгавый участковый: «Такого Кузьму я и сам возьму!» – и засучивал рукав, чтобы взять участкового, и тот отступал, но через полчаса являлся с подкреплением.

А Шмитов теперь и сам уже понял, что полный дурак. Ну покажет он эту запись – чего добьется? Этот великолепный и хитроумный подлец (так Шмитов мысленно назвал Максима) докажет за две минуты, что это сфабрикованная запись, что Шмитова следует привлечь к уголовной ответственности за клевету и оскорбление, посадить в тюрьму, а дом ВОГ немедленно очистить, как рассадник скандалистов, склочников, которые не хотят решить вопрос по правилам, а прибегают к незаконным методам.

У него было ощущение, будто хотел пройти по узкой тропке, рискнуть, а попал в болото – вязкое, тягучее. Одно твое лишнее движение – засосет.

А Максим получал удовольствие от легкой административной разминки, к тому же он был теперь уверен, что дом ВОГ прибрать к рукам ничего не стоит. А прибрать надо хотя бы для поддержания репутации: некоторое время назад губернатор в присутствии Максима, в неформальной обстановке, обсуждал благоустройство центра, вспомнил про дом глухих и задал вопрос:

– У нас что, кроме инвалидов, там разместить нечего? Я вспомнил, там еще вывеска огромная: общество глухих. Будто хвастаются. Очень приятно, приезжают люди в город – и в центре натыкаются!

– Вывеску, может, помельче? Или убрать? – спросил кто-то из губернаторских придурков.

– Глухих убрать, – усмехнулся Максим, объясняя придурку то, что и так понятно. Он тут же уловил тайную мысль губернатора: дочка его Ульяна баловалась дизайном одежды, купила пошивочный цех вместе с людьми у разорившегося как раз перед этим неудачливого местного кутюрье, начала создавать модели, но магазинчик при этом цехе был крошечный, а вот в двухэтажном здании вполне можно разместиться. Там, кстати, и сцена есть, театр моды можно устроить.

– Я не говорю убрать, – поправил губернатор, чтобы, упаси боже, ему не приписали эту инициативу. – Я говорю: обдумать какое-то рациональное использование.

– Сделаем! – тут же пообещал Максим.

А пообещал – надо делать. Вот он и делает.

Принесли окрошку.

Шмитов, совсем стушевавшийся, принялся ее хлебать.

– С хлебом сытнее, – посоветовал Максим.

Шмитов послушно взял хлеб.

– А я пока посмотрю, что вы там хотели мне показать, – Максим протянул руку к ноутбуку.

– Да нет… Это ерунда… Глупость попалась, а я не подумал…

– Какая глупость, чего вы не подумали?

Максим насторожился. Чутье ему подсказало: тут не виды здания ВОГ и не документы с доказательствами законной принадлежности здания обществу.

– Дайте, я сам решу, глупость или нет.

Максим взял ноутбук, открыл, включил.

Шмитов глотал окрошку и потел, хотя в зале было прохладно, работали кондиционеры. Он не знал, как быть. Показать что-то другое? Фотографии – занятия кружков, мероприятия и тому подобное? Догадается, этот человек сразу догадается, что он хитрит. Да и файл помещен так, что первым попадется на глаза, на рабочем столе, и назван по-идиотски прямо: «Костяковы оранжерея».

И Шмитов молчал, и ел окрошку, нервно откусывая большие куски хлеба и давясь ими.

Максим увидел файл, хмыкнул, открыл. Молча просмотрел. Нажал на кнопки.

Удаляет, догадался Шмитов.

Максим закрыл крышку ноутбука, спросил:

– А копии где? В Интернет запустили?

– Нет.

– Тогда объясни, что происходит, – Максим перешел на «ты» потому, что глупый враг уважения не достоин. – Ты, значит, решил, что мне зачем-то нужен ваш этот глухой дом, ты начал за мной шпионить, снимать? Ну, и что наснимал? Чего там такого?

– Ничего… И это не я… Мне в руки попало и я хотел… Чтобы вы знали.

Ну вот, уже начинаем размахивать белыми флагами, подумал Максим. Уже готовы от тайной ненависти перейти к явным признаниям в преданности и любви. Типа того – проинформировать вас хотел, услужить вам.

– Ну, теперь знаю, – сказал он, – хотя оно того не стоит. С другой стороны, не люблю мелкой суеты вокруг фамилии Костяковых. Вы ведь слышали, когда я это у Павла в доме говорил?

– Нет. Меня там не было.

– А кто был? Кто снимал?

И Шмитов понял, что он сейчас скажет. Придется сказать. Без пыток, без мучительств, без угроз стереть с лица земли и посадить в тюрьму. А зачем они нужны, эти угрозы, если и так понятно: Максим, если захочет, и сотрет, и посадит. Так что, можно считать, все это уже было.

– Журналист один. Немчинов. Мой знакомый. Он просто так, он говорит: гулял мимо, увидел, взял и снял. Без какой-то цели. Он ко мне иногда приходит, ну, показал. Просто, говорит, интересно, о чем говорят? Я посмотрел: да ничего особенного. Говорю, не надо больше это никому показывать. А сам скопировал и вам принес…

Максиму было ясно: Леонард Петрович облекает свое предательство по отношению к Немчинову в благородную форму. И Максим решил даже облегчить его моральные страдания, оценить его действия как бескорыстные:

– То есть человек просто так снял, от нечего делать, а ты решил использовать в благих целях?

– Да, – обрадовался Шмитов подсказке. – Потому что думал, что вы… А если нет… В общем, чушь какая-то, затмение нашло. Жара, – совсем уж глупо пожаловался Шмитов.

– Ладно. Тем не менее ничего этого ты не видел и не знаешь. Иначе я тебя завтра же со всеми твоими глухонемыми выселю. И не в нормальное помещение, куда собирался, возле кинотеатра «Октябрь» – видел здание?

– Да… То есть… Припоминаю.

– Бывший районный Дом пионеров. Там у нас и детские кружки, и народный хор какой-то, вам веселее будет. Целый этаж дадим. То есть если правильно будешь себя вести. А нет – у нас и в Заводском районе пустых зданий полно, всего пятнадцать остановок на троллейбусе. Правда, троллейбус туда сейчас не ходит. Или ходит?

Шмитов не смог скрыть удивления. Значит, все-таки, это вы, Максим Витальевич, лично заинтересованы? – безмолвно задавал он вопрос, глядя в глаза собеседнику (и рад бы не глядеть, но не получилось отвести взгляд).

Максим, понимая его, усмехался: да, значит. Это я сначала думал, что с тобой надо как с нормальным дипломатию разводить. А теперь вижу, что можно говорить прямо. Как в боксе: с сильным противником защищаешься, прикрываешься перчатками, а со слабым опускаешь руки: давай, наскакивай, тут же по балде и получишь, и упадешь навсегда.

Максим этого не сказал и даже не подумал в ясных образах, но Шмитов догадался.

– Хорошо, – сказал он.

– Что хорошо?

– Устроимся в здании возле «Октября». В бывшем Доме пионеров… Хороший выход… Если городу нужно… А Немчинов ни при чем. Вы, если будете с ним говорить, на меня, пожалуйста, не ссылайтесь.

– Ты мне еще указывать будешь, ссылаться или нет. Не бойся, я его не обижу. Скажу только, чтобы не шутил, и всё.

– Спасибо.

– Пожалуйста. И приятного аппетита. Рассчитываться не трудись, моих гостей тут бесплатно кормят.

И Максим ушел.

Появился официант с судаком, открыл стеклянную крышку, поднялся ароматный пар. Судак лежал на тарелке целиком, истекал жиром, блестел золотистой коркой.

Шмитову совсем уже не хотелось есть, но он через силу обглодал судака до косточки и выпил огромный стакан морса до дна, словно опасался, что о его небрежении гостеприимством Максима официант может доложить хозяину.

28. ДА ГО. Переразвитие великого

____ ____

__________

__________

__________

__________

____ ____

Остерегайтесь обидеть своей горячностью других.

Павел Витальевич был очень занят: несколько дней подряд решал запутанный вопрос о вагонах с лесом, которые он ждал, но которые заехали в другую сторону. Куда-то при этом исчез экспедитор вместе с документами, и, несмотря на то что без всяких документов принадлежность вагонов и груза легко было установить, их вдруг начали нагло и неприкрыто дербанить: пять вагонов ушли в Ртищево, десяток в Поворино, еще десять в Елец. Павел Витальевич обратился к руководству Юго-Восточной железной дороги, на территории которой произошли безобразия, руководство невозмутимо объяснило, что вопрос не к ним, а к начальству Приволжской железной дороги, которое уже два года не может объяснить пропажу аналогичного эшелона с лесом; не дождавшись возврата утраченного, устав терпеть убытки и получать судебные иски, Юго-Восточная дорога таким образом не взяла бы чужое, а вернула бы свое – если бы она захотела это сделать, но она ни сном ни духом. Павел Витальевич понял, что руководителей двух дорог надо мирить, ездил и туда и сюда, но не добился толку. Попробовал с помощью Максима использовать административный губернский ресурс – у него во всех областях знакомые. Но в том и беда, что Юго-Восточная дорога проходит через семь областей, а Приволжская – через три и совпадает из этих десяти только одна, Воронежская. Администрация Воронежа берется помочь, если администрация Сарынска поможет ей в том-то и том-то. Ладно, договорились. Но тут обиделась Липецкая администрация, что к договоренностям не привлекли ее. Кое-как уломали липецких, стали действовать сообща, но тут совершенно неожиданно объединились только что враждовавшие Юго-Восточная и Приволжская дороги, пожаловались министру, что на них давит территориальное начальство, пришлось Павлу Витальевичу ехать в Москву, объяснять, доказывать, просить и улещивать.

Эти заботы отвлекали его от мыслей о Даше, которые стали уже болезненными, от желания увидеть ее немедленно, от нелепых планов, которые роились в его голове: то придумает подогнать к ее дому на Водокачке машину – в подарок, то присматривает обручальное, страшно дорогое кольцо, чтобы явиться с ним и упасть перед Дашей на колени.

Нельзя, надо терпеть.

С другой стороны, Павлу, конечно, было радостно, что его так прихватило. Сама сила чувства была доказательством того, что он все преодолеет, сумеет доказать ей, что никого лучшего ей в жизни не встретить – разве только после его смерти.

Беда не ходит одна, любовь тоже. Давно замечено, что у людей одного круга вдруг почти одновременно начинаются сплошные влюбленности, переживания, расстройства и другие горячечные явления – будто эпидемия охватила всех.

Егор тоже чувствовал себя влюбленным. Он знал это состояние, обычно у него оно было легким и плодотворным, Егор всегда удивлялся, что другие от этого мучаются. Впервые влюбившись в восьмом классе, он до конца школы даже не подходил к любимой девушке, ему хватало собственных ощущений, хватало удовольствия любить независимо от того, отвечают тебе взаимностью или нет. А сейчас вдобавок ему стали близки восточные духовные практики, учащие, что надо уметь не хотеть или хотеть легко, без напряжения, с готовностью отказаться. Не все желания причиняют страдания, а только глупые, неуправляемые, желать надо умеючи, правильно. Быть готовым к отступлению – не потому что ты пораженец и не веришь в свои силы, а потому что мир велик и ты всегда найдешь что-то другое, не хуже. Пусть не здесь и не сейчас, неважно. Говоря упрощенно, мифологическим ахейцам абсолютно ни к чему было с такими трудами и кровью завоевывать Трою. Надо было либо взять ее в спокойную осаду без всяких боевых действий, либо, если уж так чесалось, найти другую Трою, послабее. А что плененной Елены там не было – так мало ли на свете Елен?

На этот раз ему своя влюбленность не нравилась – ни удовольствия, ни приятных мыслей о себе, влюбленном. Ему хотелось видеть Дашу и понять, что она о нем думает. Он перебирает в памяти ее слова: остался какой-то осадок, от чего? Что она такого сказала? Или он становится мнительным? А мнительные могут соорудить целую историю из одного слова – и даже из такого слова, которое не было сказано, а послышалось.

Надо найти повод для встречи. Фотографии они обсудили, интервью тоже. Может, заказать ей еще какую-то работу? Например, у Егора давно была идея: перед спектаклем продавать в скромном оформлении и на недорогой бумаге брошюрки с текстом пьесы. Пусть зрители, вернувшись домой, прочтут то, что они видели. И может быть, захотят прийти еще раз, чтобы проверить впечатления. Но при чем тут фотографии? А при том, что обложки должны быть оригинальными. Даша не занимается оформлением книг? Но она оформляет какие-то альбомы, что-то когда-то рисовала, сама рассказывала.

Егор позвонил Даше. Она согласилась зайти через день, завтра у нее дела.

И Егор опять стал счастлив и спокоен – на ближайшее время.

Яна сходила с ума.

Когда прощались с Егором, он ничего не сказал.

И это самое лучшее.

Он вообще ничего не сказал.

Пили кофе, переговаривались, будто сто лет знакомы, будто муж и жена.

О пьесе опять, еще о чем-то.

Никаких признаний в любви.

Но и никаких: «Извини, это была ошибка, ты замечательная, но…»

Или: «Ты великолепная, но я дал себе слово, что никогда не женюсь».

Или: «Все было круто, при случае повторим?»

Или: «Черт, я почему-то не выспался».

Или: «Надеюсь, тебе понравилось?»

Или: «Понимаешь, я люблю другую, тебя тоже, но там у меня давно и прочно, давай постараемся больше не встречаться».

Ничего этого не было.

Было просто утро. Пили кофе. Не в тесной кухне, как пьют кофе обычные люди, а в гостиной. Кухни у него вообще нет, какой-то закуток с плитой, отгороженный ширмой. «Я почти не ем дома, а по мелочи приготовить – мне хватает».

В гостиной по периметру – книжные шкафы. Под старину, а может, и старинные. Он сказал – «в колониальном стиле».

Еще в гостиной кресла, тоже под старину, диван, журнальный столик, он же чайный и кофейный, огромная панель телевизора на стене. Какие-то абстрактные картины. Красиво, очень красиво, но не совсем уютно. Когда она будет там жить, она многое переделает. Шкафы не тронет, мебель тоже, а вот на окна что-то нужно, они голые. Яна знает, что это модно, но все равно неприятно – будто любой может заглянуть, хотя окна и выходят на глухую заднюю стену какого-то здания. И во дворе голо. Это тоже плохо, можно же посадить деревья, они за три года дорастут до окон.

Перестань, не мечтай об этом, ты не будешь там жить. Никогда.

А почему? Я что, не красивая, не стройная, не умная? Я вполне его достойна. Я все понимаю, что он говорит, я умею слушать. И мне удалось сказать что-то неглупое.

Он гений, но я тоже ничего себе.

Я была великолепна.

Мечта, сказка, пучина эротики.

Я была дура. Я была дура-дурой. Я была провинциальной дурой, он разочаровался, поэтому и промолчал, чтобы не обидеть.

Он молчал потому, что боялся проговориться. Боялся выдать свои чувства.

Никаких чувств у него нет. Он пригласил меня, как девушку по вызову, технично обработал, получил удовольствие – причем даром. И все. И больше ничего.

Но он так смотрел, как он смотрел, блин, как он смотрел ночью в глаза – будто я была единственной и последней его женщиной.

Ерунда. Он изучал. Он сравнивал меня с кем-то. С этой Дашей? Да я убью ее, просто убью, не морально, а так, как обычно убивают – ножом, кирпичом, под машину толкну. Или зазвать в кафе «Мукомольня», там действительно была когда-то мельница, внутри очень смешно: к стенам прилепились металлические балкончики, на каждом помещается столик на два человека, а к балкончикам ведут крутые лестницы. Если упасть с верхнего, который под потолком, можно запросто разбиться. Приглашаю ее туда и незаметно сталкиваю. Вообще неясно, как там никто еще не упал до смерти. Сталкиваю. Она падает. Он горюет, я выжидаю время и прихожу к нему. Он понимает, что лучше девушки в Сарынске нет. Потом они переедут в Москву. Загородный дом. Бассейн. Серебристая машина. Двое детей. По утрам бег, она в отличной форме. Вечер, гости, знаменитые артисты. Длинное платье, голые руки и плечи, высокие каблуки. Покачивая бедрами. Все оборачиваются и смотрят. «Однако, ему повезло. Сколько ей? А выглядит на восемнадцать». Подходит какой-то лохматый тип с кольцом в носу. Говорит – бла-бла-бла (по-английски). Я ему тоже – бла-бла-бла. По-английски, свободно.

Нет, с ней надо подружиться. Надо узнать, какие у них отношения. Узнать, чего она от него хочет. Вообще-то она мне, как ни странно, нравится. Может потому, что она ему нравится? Тогда почему бы не договориться и не пожить втроем? Я не в претензии.

Что же делать?

Господи, я в тебя поверю, подскажи только, что делать?

Ничего.

Это кто сказал, Он сказал или я сказала?

Неважно. Главное – это правильно. Это как озарение. Ничего не делать. Я изучила его уже так, будто знаю сто лет. Он не терпит каких-то встречных действий. Тем более, когда надоедают. Ничего не делать. Ждать. Сделать вид, что все равно. Пусть ему будет приятно. Они не любят напрягаться – все. Вот пусть и не напрягается.

Но что делать?

Как что? Ничего! Решено ведь уже.

Легко сказать – ничего. А кто умеет делать ничего? Вы пробовали? Это самое трудное! Это, как он ей уже объяснил, все равно что ничего не играть. Самое трудное в театре – не играть. Но как – совсем не играть или играть то, что ты ничего не играешь? Тут какая-то хитрость.

А может, он меня просто полюбил? И никаких проблем?

Нет, не надо. Это даже еще страшней, чем если совсем не любит. Пусть полюбит, но постепенно. Потому что, если сразу, можно сойти с ума.

Надо разложить пасьянс. Косынку. С виртуальным денежным результатом. Если выйду в прибыль – получится, если нет – не получится. Что получится? Неважно. Или как на ромашке – любит не любит? Неважно. Выиграю – хорошо. Не выиграю – плохо. Перестаю думать и мучиться. Будто ничего не было. Раскладываем…

Яна разложила один из простейших компьютерных пасьянсов. Пальцы подрагивали.

Не получилось.

Один раз не считается. Еще раз.

Черт. Еще хуже. Ладно, еще один раз – и все. Тем более что это ничего не значит. Я не гадаю, я просто играю.

Получилось!!! Вот правду говорят, что Бог любит троицу! А раз так, то третье – самое верное. Все будет отлично. Он меня любит. А не любит, так полюбит. А не полюбит, и ладно, я-то его люблю – и никуда он теперь от этого не денется!

Сторожев весь день работал, делал то, что нравилось ему меньше всего – руководил. Обнаружил пыль на окнах, грязь в углах, путаницу в отчетности, в больничных картах. Все распустились, разнежились, размягчились. Не вы виноваты, господа, успокойтесь, я сам виноват. Но исправлять будете – вы.

Позвонил Наташе, сказал, что будет к вечеру. Она не спросила, где был, голос ее был печальным и виноватым, Сторожеву стало жаль ее, он бодро сказал, что просто устал, на клинику грядет проверка областного минздрава, вот он и психует.

Положил трубку, подумал: сколько можно обманывать женщину и себя? Он ведь наметил вечером окончательно поговорить с ней. Зачем откладывать?

И Сторожев, перезвонив, сказал:

– Наташа, я не хочу ничего объяснять, да и не нужно. У нас ничего не получается. И не получится. Мне будет одному плохо, но я хочу быть один.

– Возвращайся домой, – сказала Наташа. – Здесь никого не будет. Зачем тебе где-то болтаться? Часов до шести я вполне успею.

– Вызови такси, грузовое, не таскай вещи сама, грузчикам я сам потом заплачу, или пусть мне позвонят, я съезжу в их фирму, оплачу авансом, – заботливо говорил Сторожев, не сразу сообразив, что эта заботливость может выглядеть издевательски.

– Не беспокойся, я сама все сделаю, – сказала Наташа.

Господи боже ты мой, разозлился и на себя, и на Наташу Сторожев. Чем добрее и душевнее относится к тебе нелюбимая женщина, тем больше ты ее ненавидишь!

Впрочем, нет, о ненависти речь не идет. Но раздражение нарастает и может выплеснуться. Надо заканчивать разговор.

– Дело не в тебе, – сказал Сторожев. – Ты идеальная женщина. Это я виноват во всем. Меня твоя идеальность угнетает.

– Не идеальность угнетает, я тебя угнетаю, – сказала Наташа. – Ты все правильно делаешь. Надо было раньше.

Она права. Надо было. А сама не могла догадаться?

– Раньше мне было хорошо. Мне и сейчас хорошо. Но… В общем…

– Валера, хватит, зачем ты меня мучаешь?

– Чем я тебя мучаю?

– Все, я вызываю машину. Извини.

Сторожев положил трубку, но потом его не раз подмывало позвонить еще. Что-то сказать. Но что? Около шести он представил, как загруженная машина отъезжает от дома и Наташа бросает последний взгляд на окна. Сторожев то ли взвыл, то ли коротко заплакал (был один в своем кабинете), сглотнул боль, сказал себе: терпи. Надо терпеть.

Приехав домой, осмотрелся. Наташа так собрала вещи, что отсутствия их даже незаметно (может, потому, что и раньше не высовывались, не напоминали лишний раз Сторожеву, что она тут живет), в холодильнике и на плите ничего нет приготовленного – чтобы он не грустил, ужиная тем, что она ему оставила, и невольно вспоминая ее.

Все как было, когда он жил один. Умница.

Сторожев разделся до трусов, включил телевизор, уселся перед ним, почесываясь во всех местах, – а что? Теперь он вольный казак, глаза за ним нет, что хочет, то и делает. Может даже и пердануть во всю сласть, чего он себе при Наташе, конечно, не позволял, а это при его проблемном кишечнике и склонности к метеоризму было дополнительным неудобством. Сторожев поднатужился, но, как назло, ничего не вышло, только сфинктер зря растревожил, и тот заныл: предвестие геморроя. Еще не созревшего, но – не за горами.

Сторожев позвонил Коле и попросил телефон Даши.

– Я тут для клиники хочу портреты своих передовиков сделать, она возьмется?

– Она за все возьмется, записывай, – сказал ничего не подозревающий Иванчук.

Сторожев записал телефон, хотел сразу же позвонить и назначить встречу насчет этих самых портретов клинических передовиков, но передумал: слишком много событий на сегодня. Надо поспать.

Володя Марфин не понимал, что происходит. Даша, которую он не видел несколько дней, явилась вечером веселая, возбужденная, как всегда, когда у нее было много интересной работы, но почему-то рассказывать о ней не стала (обычно рассказывала), потащила его ласкаться. Что ж, он очень даже не против.

А потом вдруг сама завела речь о том, от чего раньше отмахивалась, – о возможности открыть свое дело, свой фотографический салон, снять, действительно, помещение. Ей настолько не терпелось, что вскочила голышом с постели, начала искать на сайтах сарынской недвижимости объявления о сдаче помещений в аренду. Сокрушалась, что маловато предложений или всё окраины, глухие места. А доступность в наше время – первое дело. Вот, пожалуйста, в торговом центре «Спектр» бери хоть двести метров за умеренную плату, но где этот самый центр? За нефтебазой. А где нефтебаза? А там, где Сарынск фактически уже даже не город, там вокруг поля какие-то, совхоз какой-то пригородный. Построили сдуру, никто туда торговать не идет, вот и ищут теперь, кому бы сдать.

– У Павла Витальевича, что ли, помещение попросить? – размышляла она вслух.

– Это кто?

– Отец режиссера.

– А. Игоря?

– Егор его зовут. Ты имен совсем не запоминаешь.

– Это да. У меня зрительная память хорошая, а такая… как она называется?

– Наверно, умственная.

– Наверно. В общем, на имена, на тексты всякие. Книги не запоминаю. В школе какую-нибудь фигню типа «У Лукоморья дуб зеленый» не мог запомнить. Между прочим, картинку в книге помню до сих пор. И дуб, и сундук какой-то там, и башню с царевной. Витязи из воды выходят. До деталей, могу нарисовать. А текст – ни фига. «У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» Вот, и сейчас не помню. Что там дальше?

Даша встала и, голая, размахивая руками, смеясь, продекламировала, что там дальше. Изобразила, как кот, выгибаясь, ходит по цепи кругом, как леший бродит, как русалка на ветвях сидит, как выходят тридцать витязей прекрасных во главе с дядькой. Царевну, которая в темнице тужит, тоже изобразила. И бурого волка, и Бабу-ягу, и как злой Кащей над златом чахнет.

– Там русский дух, там Русью пахнет! – закричала она, показывая в сторону комнат, где пахуче ужинали полуночные трудовые таджики, а потом бросилась на Володю, начала дурачиться.

Успокоилась, сказала:

– Видел бы ты, как ты на меня смотрел!

– А как?

– С огромной и большой любовью.

– С огромной или большой?

– С огромной и большой. Может, в самом деле, поженимся? Или давай так: мы поженимся, поживем счастливо года три, а потом разведемся. Другой вариант: я выхожу замуж, например, за Костякова, обираю его до нитки и выхожу опять замуж за тебя, но позже.

Володе эти разговоры не понравились.

– А с чего, кстати, он тебе помещение выдаст? – спросил он. – А у вас, что ли, уже такие отношения?

– Дружеские. Он захотел со мной дружить с первого взгляда. И заказал свои портреты. На память потомкам.

– Ты не говорила.

– Вот, говорю. Нет, я лучше за его сына замуж выйду. Тоже не бедный, но моложе. План такой же – обираю до нитки, а потом развод, выхожу замуж за тебя.

– А если нам сразу пожениться?

– Если сразу, я тебя быстро брошу.

Володя, подумав, сказал:

– Знаешь что, давай не шутить на эти темы, ладно? Сидит тут, рассуждает. Выйду замуж, брошу. У меня тоже есть мнение вообще-то. Я жениться на тебе не собираюсь.

– Разве? А предлагал.

– Из вежливости.

Как он хочет быть взрослым, ироничным, опытным. Как эти, подумала Даша. И какой он, на самом деле, хороший. А я сволочь, мне нравятся не хорошие люди, а крупные, крепкие – как Егор, как Павел Витальевич. Хотя Егор человек ненадежный, это ясно. Влюбиться может, но семья не для него. А Павел Витальевич хочет семью, детей. И если уж кого полюбит и возьмет в жены, это навсегда…

И ведь иногда надоедает, если честно, быть взрослой, взрослее всех сверстников и многих, которые старше. Хвататься за любую работу, ухаживать за Лилей, вести хозяйство. Хочется, чтобы на руки взяли. Не как Володя берет или, было когда-то, другие брали, а – по-отцовски. На ручки это называется.

Даша представила себя на ручках Павла Витальевича и рассмеялась своей минутной глупости.

– Ты чего? – спросил обиженно Володя, уверенный, что смех – в его адрес.

– Да так. Мне бы мужиком родиться. Я поняла, что больше всего люблю что-то делать.

– И я люблю фотографию, но…

– Ты только фотографию. А я могу сменить. Главное, чтобы получалось, чтобы лучше всех, чтобы хвалили.

– Всем женщинам нравится, когда хвалят.

– За внешность, за макияж, за ноги длинные, за грудь большую, а я хочу, чтобы за дело, есть разница?

– Ты женщин не любишь?

– Они меня не любят. Разве не заметил – у меня подруг нет. Кроме тебя. Ты моя лучшая подруга.

– А по морде за такие слова?

– А дай! Слушай, в самом деле, ты вот получал по морде?

– Было. В школе и потом. Мало ли что случалось. И сам давал.

– А меня никто никогда не бил.

– Ты девушка.

– Ну и что? Девушки по морде сейчас получают запросто! В классе у нас всех били, хотя бы в шутку, а меня никто. Никто ни разу не ударил по морде, это плохо. В жизни все надо знать. Володя, дай мне по морде, пожалуйста! Только кулаком! Не так, чтобы лицо разбить, но чтобы синяк остался. Очень прошу! Народ говорит: бьет, значит, любит. Ты меня не любишь?

Она приставала, Володя отшучивался, отнекивался, потом все-таки дотронулся легонько кулаком до щеки, Даша рассердилась. И вдруг сказала:

– Ты дерьмо и глист ползучий. Ты детсад, младшая группа. Ты не мужик, ты абсолютно не понимаешь, когда надо женщину слушать, а когда не надо. Сейчас надо, а ты слюни пускаешь. Думаешь, умеешь в меня писю свою запихивать – и мужчина? Это сейчас в пятом классе мальчики умеют. Поэтому я тебя брошу, понял? Не обязательно сейчас, но брошу, а ты потом думай почему. И ты еще обрадуешься, что тебя такая тварь бросила, ты еще найдешь себе блондинку с голубыми глазами, и она…

Володя ударил Дашу. Больно и сильно.

Она схватилась за щеку.

Володя объяснил:

– Это тебе – за тебя.

Сглотнув теплую сладкую кровь (щеку изнутри рассекло зубами), Даша сказала:

– Опять ты оказываешься умней, чем я думала.

– А ты дура. Дай посмотреть, что у тебя там?

Даша вместо этого стала целовать его, по их подбородкам струилась кровь, Даша подумала, что, если бы это снять, вышло бы ужасно фальшиво.

29. СИ КАНЬ. Повторная опасность

____ ____

__________

____ ____

____ ____

__________

____ ____

В настоящее время для вашей жизни характерны потери и поражения.

Один бьет его, скрюченного, по ребрам, второй склонился и рычит:

– Отдай!

Рычит Максим Костяков, а бьет брат его Петр.

Немчинов закрывается руками и кричит.

– Не могу! – кричит Немчинов.

Он хочет сказать, что готов отдать телефон, но не может залезть в карман – руки заняты.

– Отдай!

– Берите!

– Сам отдай!

Немчинов пытается одной рукой быстро нырнуть в карман и тут же получает удар в незащищенное место, в живот.

Наконец он откатывается куда-то в угол, вырывает из кармана телефон. Бросает, как гранату:

– Нате!

Но телефон почему-то не взрывается, он в руках у Максима. Максим рассматривает его и со всей силы шарахает об стену.

Конец мукам.

Нет, не конец.

– Убить его, дурака, – говорит Петр.

– Согласен, – говорит Максим.

Они хватают Немчинова, высовывают в окно и держат на страшной высоте. Хохочут.

Не может этого быть, думает Немчинов. Они этого не сделают. Меня нельзя убить. Не потому что невозможно, то есть всё возможно, но – нельзя.

Но они отпускают его, он летит, асфальт приближается…

Немчинов проснулся весь в поту, с колотящимся сердцем. Сначала убедился, что жив, и обрадовался. Потом вспомнил сон. Удивительно реальный, обычно сны у Ильи сумбурные, с какими-то незнакомыми людьми и местами. Но иногда бывает и как сейчас – конкретно снится какой-то человек, правда, часто в фантастической ситуации. Помнится, был смешной сон очень давно: он зачем-то добивался взаимности Маргарет Тэтчер. Ничего удивительного: насмотришься телевизор, вот и пожалуйста. И на приеме в Кремле он побывал в ельцинскую эпоху, у самого именно Ельцина, и очень долго (так показалось во сне) говорил ему чистую правду, тот слушал внимательно и обещал все немедленно исправить. А из сорта привязчивых снов, какие есть у каждого человека, был регулярно повторявшийся кошмар: его должны принимать в пионеры, он бежит, он опаздывает, но успевает, встает в строй, бьет барабан, звучит горн, подходит вожатая, у каждого в руках алые галстуки, и тут Илья с ужасом понимает, что забыл свой галстук. Кончалось по-разному, но обязательно позором. Несколько раз его расстреливали, кровь красиво выступала на белой рубашке, Илья успевал крикнуть: «Умираю, но не сдаюсь!» На самом деле ничего похожего в жизни не было, галстук у него имелся, просто он почему-то боялся, что его не примут. Никакой не было на то причины, а он все равно боялся. Мало ли за что могут не принять. Учительницу на перемене случайно толкнул, она чуть не упала. Тетрадь порвал, вырывая ее у хулигана и дебила Мухина. Получил неожиданную двойку по рисованию за то, что разлил пузыречек гуаши, учительница страшно сердилась, заставила после уроков отмывать парту и пол. Но нет, приняли, как и всех, включая Мухина, которого вскоре после этого перевели в так называемую вспомогательную школу, то есть для умственно отсталых. Илью почему-то интересовал вопрос, как Мухин там будет пионером, разве умственно отсталым можно быть пионерами? Он задал этот вопрос очкастой пожилой вожатой (лет около тридцати, как теперь предполагается), она похмыкала, поперхала, покхекала и сказала:

– Можно, Немчинов. Всем можно. А вот тебя, если будешь задавать глупые вопросы, исключим. Больше никого про это не спрашивай, ладно?

– Ладно…

На этот раз повод у сна был тоже вполне реальный. Позавчера позвонил Шмитов и сказал:

– Илья Васильевич, режьте меня, но я вас подставил.

И рассказал, что именно он сделал при встрече с Максимом Костяковым.

– Я ему все объяснил, – оправдывался Леонард Петрович. – Что я тайком скопировал у вас файл и решил использовать. Идиот, что с меня взять? А я вам советую, Илья Васильевич, если он потребует объяснений – еще не звонил?..

– Нет.

– Я вам советую, вы скажите, что вы просто выпили, гуляли, снимали, что придется, случайно сняли это – и все! Я ему так объяснил.

– Снял спьяну?

– Ну да.

– И принес вам тоже спьяну?

– Нет, но… Просто вам любопытно стало, что они говорят, опять же без всякой задней мысли. Зашли ко мне, мы знакомы, я посмотрел и коварно решил воспользоваться.

– Значит, там все-таки что-то такое было? Было чем воспользоваться?

– Да мелочи, пустяки.

– Не совсем мелочи, если вы решили его шантажировать.

– Илья Васильевич, я вас прошу, не надо лезть в подробности. И сотрите эту запись. Уверяю вас, там никакого компромата. Просто косвенная обмолвка о том, что могло быть, но неизвестно, было ли.

– Касается брата Леонида?

– Не обязательно. Честное слово, вам это ничего не даст, кроме неприятностей. А материала для журналистского расследования, вы ведь, наверно, этим хотели заняться? Профессиональная привычка, понимаю, никакого материала там тоже нет. Кстати, то, что я вам звоню, это нарушение слова, я обещал больше на эту тему… Но я не мог промолчать.

– Спасибо.

– Извините! И больше об этом не говорим, хорошо?

Немчинов понимал Шмитова: тому часть греха хотелось снять с души.

А на записи, наверное, все-таки что-то было. И черт с ней, с записью. У Немчинова дочь, жена. Они важнее, чем вывести на чистую воду подозреваемого. Причем подозреваемого в том, чему в обед сто лет. Да и само выражение «на чистую воду» устарело – где взять эту чистую воду в окружающем болоте? Из одной тины в другую перетащить, вот и все, что можно сделать, но зачем?

Немчинов ждал звонка Максима. Три дня ждал.

На третий день, под вечер, Максим позвонил и вежливейшим голосом просил зайти завтра к нему в здание областного правительства. Он сейчас с утра до вечера занят, сидит там, поэтому извините, что в официальной обстановке.

– С утра можете? Часов в девять?

– Да, конечно.

С утра обычно казнят, неожиданно подумал Немчинов. Интересно почему? Чтобы человек весь день не мучился. Но сообщают обычно заранее, все равно мучается… Или: сделал дело – гуляй смело?

О предмете разговора Максим не сказал, но и так ясно.

Поэтому полночи у Ильи была бессонница, потом короткое забытье, вот этот вот кошмарный сон и пробужденье в половине шестого утра.

А без пятнадцати девять он был возле здания областного правительства. Обычно учрежденцы любят размещать себя в исторических постройках: и красиво, и солидно, и чувствуется связь времен, ибо, как ни крути, при любом строе власть остается властью, чиновники остаются чиновниками. Но для огромного аппарата облправительства подходящего здания не нашлось, поэтому они использовали построенные в семидесятые годы два корпуса богатого НИИ прямого государственного подчинения, занимавшегося чем-то очень сложным, возможно, космическим, что теперь, впрочем, уже неважно: НИИ сначала перестало заниматься этим важным, потом сократили штаты, а потом и вовсе освободили помещение.

Выглядит, конечно, убого: никакой архитектуры, одни окна.

Чтобы хоть как-то украсить, над входом недавно смастерили мозаичное (из кусочков цветного кафеля) панно. Местный Сикейрос изобразил то же, что он намалякал бы (и наверняка малякал) тридцать лет назад – веселую группу людей, одетых по профессии: космонавта в скафандре, рабочего в спецовке, колхозницу в фартуке, со снопом, интеллигента в костюме, с логарифмической линейкой, с рулонами чертежей под мышкой – на фоне каких-то стропил, подъемных кранов, труб и знаменитого сарынского моста, который был длиннейшим в Европе на момент постройки, и, хоть прошло уже сорок лет и появилось в Европе не меньше ста мостов длиннее его, он все равно остается графическим символом города и обязательно присутствует на любой открытке, на любом значке, где значится имя города. В композиции сквозили ощутимые пустоты, заполненные чем придется. Угадывалось, что художник использовал свой старый советский эскиз и на месте пустот были знамена и транспаранты с лозунгами. Но, поскольку лозунгов сейчас никаких нет (или они явно временные), пришлось добавить лишних труб и подъемных кранов.

В просторном прохладном холле Немчинов, естественно, сразу же уткнулся в турникет, возле которого стояли с одной стороны милиционер, а с другой охранник, одетый в черную робу с нашивкой, что делало его похожим на арестанта. Милиционер взял у Немчинова паспорт, выписал пропуск, сказал:

– Не забудьте отметиться, когда будете уходить.

– У кого?

– У того, у кого будете.

– А где Максим Витальевич сидит?

Милиционер удивленно приподнял брови:

– На втором этаже.

Видимо, нечасто он видит людей, которые, приходя к Максиму Витальевичу, не знают, где сидит Максим Витальевич.

Пока милиционер выписывал пропуск, охранник молча взял у Ильи наплечную сумочку с ремешком, открыл, осмотрел. Телефон, бумажник, блокнот, ручки. Потом Немчинова пропустили через арку металлоискателя и вдобавок обвели широкой короткой палкой, идеально подходящей для игры в лапту.

И вот Немчинов в приемной. Там сидела молодая симпатичная женщина, Илья представился, она нажала на кнопку и сказала:

– Максим Витальевич, Немчинов пришел.

– Пусть входит, – послышался голос.

В кабинете, кроме Максима, находился Петр Чуксин. Он сидел в углу у окна, рядом со шкафом, где теснились какие-то подарочные фолианты. Одну из книг Петр листал – чтобы занять руки.

Максим Витальевич вышел из-за своего широкого стола, приветливо поздоровался, усадил Немчинова в кресло перед столом и вернулся на свое место.

В кабинете было свежо, работал кондиционер, но Илье казалось, что все-таки жарко – ему с утра так казалось.

– Ну что, Илья Васильевич? – спросил Костяков.

– А что?

– Книга двигается?

– Книга? Да, в общем-то… Понемногу.

– Что узнали о наших предках? Это же интересно!

Растерявшийся Немчинов с пятое на десятое рассказал то немногое, что он узнал.

– Да, – покачал головой Максим. – Ничего не храним, ничего не бережем. Обрезали свое прошлое, как ножиком. Но что-то уже написали?

– Так, какие-то наброски.

– Можно посмотреть? Не пришлете?

– Там все не систематизировано.

– Пару страниц хотя бы, – подал голос Петр.

– Да, – сказал Максим. – Хотя бы пару страниц.

– Извините, журналистская привычка – пока материал не готов, я его не показываю. Все еще будет десять раз переделываться.

– Прямо уж десять? – спросил из угла Петр.

– Ну, не десять, но…

– Вы что же, хотите всю книгу написать, а потом показать?

Вот тут бы и сказать: не будет книги. А аванс верну в ближайшие два месяца. Максимум три.

Но вместо этого Немчинов тяжело вымолвил:

– В принципе да…

– Долго ждать, – сказал Максим. – Я думал, вы главы три-четыре написали. Но, если далеко не зашли, это даже лучше. Художественную книгу давайте не будем писать. Все-таки ко дню рождения. Давайте в таком духе, – Максим взял со стола толстую книгу, подобную тем, что громоздились в шкафу, подал ее Немчинову.

Тот ощутил вескую тяжесть – такими бывают альбомы по искусству, с репродукциями на веленевой бумаге. Книга называлась «Сын Волги» – об одном из бывших губернаторов Сарынска. Фотографии – подписи, фотографии – подписи. Между ними совсем немного текста, восхваляющего личные и трудовые качества сына Волги.

– Фотографии у вас есть, – сказал Максим. – Вы их просто берите и пришивайте к ним какой-нибудь текст. Павел в школе, Павел на производстве, семья Павла. О нас совсем чуть-чуть, я знаю, он хотел, чтобы про всех, но мы посоветовались и решили, что это в другой раз. А пока – вот так. Задача облегчается, правда ведь? И придумывать ничего не надо. Я попросил свою помощницу собрать биографические факты, она вам их буквально через два дня пришлет. То есть чисто такая будет стилистическая обработка.

– За те же деньги, – уточнил Петр с интонацией попрека.

– За те же деньги, – подтвердил Максим, но без этой интонации, а даже наоборот, как бы успокаивая щепетильность Немчинова.

Илья сидел и молчал.

– Какие-то вопросы?

– Да нет…

– Тогда всего доброго. Не забудьте у Лизы пропуск отметить.

Максим нажал на кнопку:

– Лизочка, есть кто-то еще?

– До десяти никого не будет.

– Вот и славно. Вас подвезти? – Максим посмотрел на Петра, тот отложил книгу и приготовился встать.

– Нет, мне тут пешком недолго.

– До свидания.

– До свидания. Книгу с собой возьмите. Для образца.

Немчинов встал и потащился к двери, зажав под мышкой книгу.

Вышел.

Секретарша Лиза приветливо глянула на него.

– Давайте пропуск.

Он положил перед нею пропуск. Лиза расписалась и поставила печать.

Но Немчинов медлил, не брал бумажку. Лучше бы они меня избили, подумал он. Лучше бы, как во сне, отняли телефон, выкинули из окна. Но нет, Максим оказался умнее. Иди, дескать, и гадай, почему я не стал говорить о какой-то там записи. Мучайся. Бойся. И пиши книгу. Подписи пиши. Хвалебные. Я тебя опустил. Ты будешь делать теперь то, что я скажу, – уже потому, что чувствуешь себя виноватым.

Примерно так он думает, размышлял Илья. А я так не хочу. И не буду.

Он резко повернулся и пошел обратно в кабинет.

Петр и Максим о чем-то говорили, посмеиваясь.

Надо мной смеются, подумал Немчинов.

Быстрыми шагами, будто боясь опоздать, он подошел к столу, положил фолиант и сказал:

– Я не буду писать эту книгу. А аванс верну. В ближайшее время.

– Когда? – спросил Петр.

– Нет, аванс возвращать не нужно! – недовольно глянул на него Максим. – Нужно написать книгу. Что вам мешает?

– Мешает то, Максим Витальевич, что вы из меня дурачка тут делаете. Я же знаю, зачем вы меня позвали. Запись вас интересует и почему я снимал, вот что вас интересует! Так спрашивайте!

Максим обернулся к Петру:

– Говорил я тебе!

Тот развел руками, подтверждая: да, говорил, да, умен ты, братец!

– Так и думал, что не выдержите, – сказал Максим. – А откуда вам известно, что я про это знаю? Шмитов звонил? Я ведь ему не велел. Ладно, позвонил, герой. Но вы-то зачем друга сдали?

Немчинов растерялся. В самом деле, он не должен был… А почему не должен? Мы в благородство играем, а они этим пользуются!

– Никого я не сдавал. И запись меня не интересует. Сделал и сделал. Мимо шел, увидел, снял.

– Для чего? – спросил Петр. – Компромат, что ли, нарыть хочешь? Я тебе говорю, – обратился он к брату, – он под видом книги роет, как крот. К Едвельской ходил, к дуре этой сумасшедшей, к Дортману ходил, а этот жидяра нас с детства всех не любит, всю нашу семью. Зачем ходил?

– Это мое дело, – сказал Немчинов. – Если не лень время тратить, можете еще последить, по каким я улицам хожу, и спросить, почему именно по этим, а не по другим. Не хочу я нарыть компромат, вообще не хочу про вас ни писать, ни думать. Вы у меня как кость в горле, хорошо сказал Миша Кулькин. За что, возможно, и поплатился.

Максим улыбнулся:

– Считаете, что это мы его задавили?

– По крайней мере не исключаю.

– Не исключает он, – проворчал Петр. – За такие обвинения…

– Постой, Петя, – Максим приподнял руку. – Мне просто интересно, а за что нам убивать этого Кулькина? Он же ведь не сказал ничего серьезного.

– Мало ли. Для острастки.

– Логично. Как пишут в газетах: вину за теракт взяла на себя такая-то организация. Чтобы все ее уважали и боялись. Петя, возьмем вину на себя?

– Легко! – отозвался Петр.

– Берем. Наш грех, убили мы Кулькина, загубили человека.

– Чего ты ерничаешь? – закричал Немчинов. – Сидит тут, наел рожу на ворованные деньги и еще смеется над смертью!

– Дать ему по уху? – спросил Петр брата.

– Не надо. Ты вот злишься, Илья Васильевич, а даже не понимаешь почему. Не потому, что мы могли кого-то убить. Не потому, что живем на ворованные деньги, а они и вправду ворованные, вернее, взятые у дураков.

– У нас?

– Конечно. И дело не в том, что у нас власть, а у вас ее нет, у нас деньги, а у вас нет. Это ерунда, это на поверхности. Ты барахтаешься, чувствуешь, что истина где-то рядом, а где, не знаешь. И никогда не узнаешь. Информации у тебя нет. И вот сейчас я тебе объясню раз и навсегда: право на информацию – это право на жизнь. И у нас права на жизнь больше, потому что информации больше. Время – деньги, устарела поговорка. Инфа, как пишут в Интернете, вот что деньги. Инфа – деньги. Мы знаем, что происходит, а вы нет. Нет бога, кроме информации, а Интернет – пророк его. То есть ее. Хотя нет, это не пророк, там трендят о том, что и так все знают. Ну или раскопают какую-то мелочь. А главное знают очень немногие. Главное, например, о том, что у нас в области по-настоящему происходит, кто придет, кто уйдет, кто чем по-настоящему распоряжается. В Москве то же самое. Только десятка два людей, максимум три понимают, что происходит. На каждом ключевом месте сидит знающий человек. А ты, мокрица, даже и краем мозгов не соображаешь, кто тобой на самом деле правит, куда мы идем и чего мы хотим.

– Грабить! – отрезал Немчинов.

– Ну и дурак. Да я награбил уже столько, что всем потомкам хватит. В смысле – заработал. Работать, а не грабить мы хотим – и работаем. На основе информации. Но если ее узнают все, будет бардак. Смотрю на вас, читаю газеты, Интернет тот же самый – обхохочешься. То на президента валят, то на премьера, то на партию и правительство. Фигня это, понял? Есть настоящие люди, владеющие настоящей информацией, вот от них все и зависит. Кто понимает, что происходит, тот на коне. Это я к тому, что ты можешь копать, если хочешь, разрешаю. Но ничего не накопаешь, а если и вытащишь, то, будь уверен, кому надо, об этом давно знают. А кому не надо, тому не надо. Убили мы действительно Кулькина или не убили, ты никогда не узнаешь. И никто не узнает.

– Да не трогали мы его, – лениво произнес Петр.

– Неважно! Пусть думает, что тронули. Пусть думает, что брата Леню утопили. Ведь думаешь?

– Думаю, – ответил Немчинов.

– Ну и думай. Только молчи. Я же объяснил вам всем: думайте, что хотите, а болтать не надо. Это вредит нашей деловой репутации, а репутация – тоже деньги. А деньги нам нужны, чтобы делать большие, хорошие дела. Кормить детей и пенсионеров. Повторяю: ты никогда не узнаешь, что было и что будет. А мы знаем, я знаю. Ты думаешь, всякие разоблачительные книги, передачи по телевизору, это кто-то смелый сам все узнал? Нет, ему настоящие люди позволили узнать. Да еще навели на ту правду, которая в данный момент нужна. Учти навсегда: как только что-то случается, через час об этом настоящую правду уже никто не знает. Ну, к примеру, сказал я тебе, что я утопил брата своими руками. Можешь записать это на диктофон. Что дальше?

Немчинов промолчал. Он уже догадался, что дальше.

– Вот именно! – одобрил его молчание Максим. – Ничего дальше. Мало получить какой-то кусок информации, надо еще, чтобы этому куску дали ход. А кто даст? Кто в этом городе попрет на меня, на Костяковых вообще? А? Вот если бы на меня полез человек такой, как я, такой же, извини за откровенность, умный и сильный, я бы слегка задумался. А ты кто? Ты сейчас только и мечтаешь выйти отсюда – и к жене, к семье. Или в газету свою. Чай пить, статейки писать.

Попал, подлец. Именно этого хотел Немчинов больше всего: оказаться дома или в редакции. И именно выпить чаю. И отбросить, забыть этот дурман, невнятный, но имеющий свою поганую логику.

– Поэтому, – продолжил Максим, – терпеть не могу, когда вы лезете во взрослые дела. Право надо иметь, а у вас его нет. Не дают? Не берёте! Вот и всё. Кровь мы сосем, видите ли. Мы работаем, а вы работать не хотите – если не врать. Вот сел бы ты на мое место?

– Нет. Но по другим причинам.

– Да ладно, по другим. Тут у тебя не будет времени чай пить и о каких-то купцах писать в свое удовольствие. Короче, книгу делаем?

– Да.

– Тогда забирай и иди, мне уже некогда с тобой.

Максим пододвинул Немчинову фолиант.

– Нет. Я другую книгу буду писать. Не о вас, не беспокойтесь. И не про вашего брата.

– А про кого? – насторожился Петр.

– Выдуманную книгу, – ответил ему Немчинов, чтобы он успокоился. – То есть художественную.

– А аванс? – не понял Петр.

– Пусть остается, – великодушно сказал Максим. – Должны же мы помогать творческим писателям писать художественные книги. О времени и о себе, правильно я понимаю?

– Да.

– Я так и думал. Мы его, Петя, наверно, вдохновили. Он хочет написать эпопею о том, как злые люди типа нас погубили Россию. Только не забудь написать, как вы нам помогли. А я потом, найду время, напишу книгу, как злые люди Россию спасли. Потому что злые они были на тех лохов, которые тыкаются из угла в угол и не понимают, что делать. О чем ты будешь писать, Илья Васильевич? Повторяю разницу: мы знаем всё, вы не знаете ничего! Вот навскидку назови мне хотя бы одного из главных людей в Сарынске.

Немчинов назвал фамилию губернатора.

– Нет!

Он назвал другую фамилию – крупного чиновника.

– Нет!

Илья назвал третью.

– Нет!

И четвертую.

– Нет.

– Тогда ты, что ли?

– Угадал. Не самый главный, но из главных. Видишь, что получается. А там, – показал Максим пальцем вверх и в сторону в северо-западном направлении, – думаешь, там яснее? Тот же эксперимент, назови хотя бы пять фамилий, кто всем рулит.

Немчинов, невольно увлекшись, назвал.

– Из пяти двоих угадал, уже неплохо.

– Мне такое знание и не нужно, – сказал Илья. – Мне нужно знание о людях вообще, а не о том, кто чем рулит.

– Да ты и людей не знаешь, могу доказать. Хочешь?

Но тут послышался щелчок, раздался голос Лизы:

– Максим Витальевич, Зулин пришел.

– Жду, пусть зайдет. До свидания, Илья Васильевич. А книжку нам Дубков напишет. Будет счастлив. Успехов на ниве литературного творчества!

Выходя из кабинета, Немчинов столкнулся с лысоватым коренастым человеком, которого он знал со студенчества, – Зулин учился в параллельной группе, ничем не блистал, ходил особняком, а потом, натыкаясь на его фамилию в газетах, в том числе своей, Немчинов поражался разнообразию его деятельности: то он директор кинотеатра, то вдруг работает в областном отделе народного образования, то неожиданно становится владельцем кафе на набережной, то выныривает в комиссии санитарного надзора при мэрии, а потом сплошь то начальник какого-нибудь департамента, то замминистра, то руководитель какой-то секции при каком-то отделе какой-то комиссии общественной палаты при губернаторе – и т. п.

Зулин очень удивился, увидев Немчинова, словно его нахождение здесь было чем-то из ряда вон выходящим. Но тут же умело прогнал из глаз удивление и поздоровался с Немчиновым весьма искусно. Не зная, в качестве кого тут был Илья, он придал интонации неопределенное звучание. Если Немчинов тут был как друг, со стороны послышатся обертона приветливости. Если как враг, будут заметны призвуки неприязни.

Жук навозный, невежливо подумал о нем Немчинов.

И тут же добавил: как и я.

30. ЛИ. Сияние

__________

____ ____

__________

__________

____ ____

__________

Внешне все обстоит превосходно, но в действительности это не так.

– Возможно, – говорит Егор, – на обложке будет только название, фамилия драматурга и фотография. Из Интернета возьмем и обработаем, если классик. А живые авторы мне сами пришлют, попрошу.

– Это правильно. А то копирайты всякие, то-се.

– Именно. С классиками легче, они умерли.

– Ну да. Шекспир какой-нибудь.

– У Шекспира нет фотографий.

– Почему?

– Не было фотографий в его время.

– А он когда жил?

– В шестнадцатом веке. И семнадцатый прихватил.

– Я даже не могу представить, когда это. А мне казалось – ну, век девятнадцатый примерно.

– Темная ты, оказывается.

– А я тебя спрошу, что такое экспокоррекция, скажешь?

– Нет.

– Вот и все. Каждый знает по своей специальности.

Они продолжали обсуждать обложки и дизайн, хотя Даша давно уже поняла, что это только повод для встречи с ней. Что ж, приятно.

И с ним легко. Общаются так, будто у них уже всё было. Сидят рядом на диване плечом к плечу, вернее, даже полулежат, вполне интимно, если посмотреть со стороны.

Потом поговорили о спектакле, Егор показал Даше рецензии в сарынских газетах. Были и хвалебные, и ругательные, но хвалебные явно умнее – без приторности, дельно, с разбором постановки и ролей, в ругательных же были только брызги раздраженных слов.

Потом предложил выпить вина.

Выпили.

Вечерело.

Егор рассказывал о жизни в Москве, о детстве, но было видно, что думает о другом.

Все идет к тому, что он будет пытаться перевести меня в горизонтальное положение, думала Даша. А я, похоже, не против. Давай, девушка, не врать себе, ты его хочешь? Да. Ты считаешь, что его надо поканителить и не сдаваться так быстро? Пусть другие этим занимаются – и почему сдаваться? Никто никого приступом не берет. Два красивых человека захотели друг друга – нормальное дело. А Володя не муж и даже, пожалуй, не любовник. Друг. Не бойфренд, дурацкое слово, именно друг. (Некстати вспомнилось, как встретила одноклассницу Верочку, и Верочка рассказала, что у нее все хорошо – учится, ушла наконец от родителей, живет с любовником, встречается с одним парнем. «А парень – не любовник, значит?» – спросила Даша. «Любовник – когда намного старше и богатый, – объяснила Верочка. – А парень – когда красивый и молодой, но пока бедный».)

Даше было интересно, как Егор перейдет к тому, чего он больше всего желает, судя по его глазам, которые становятся все больше напряженными.

И дождалась.

Прервав сам себя, Егор долго и внимательно смотрел на нее и сказал:

– Не люблю суеты и всяких дурацких подкрадываний. Ты мне страшно нравишься. Я очень хочу, чтобы ты осталась у меня.

– Навсегда?

– Сегодня.

– Испугался? Ладно, не бойся, шучу. Ну хорошо, попробуем. Ты заманчивый вообще-то.

Егор встал и протянул руку.

Даша поняла его, протянула руку, поднялась.

Он повел ее в спальню.

Как у елки, подумала она, мальчик-зайчик повел девочку-белочку попрыгать под ветками и гирляндами. И получить подарок. Ей стало смешно, она мысленно приказала себе быть серьезней. А то ведь иногда такое накатывает, сама не рада. Не хочется портить – пока все довольно романтично.

В спальне Егор остановился у постели, обнял Дашу, поцеловал. Губы были сладко-кислыми – после вина. После этого он начал медленно раздевать Дашу.

Грамотно, отметила она, стоящую женщину раздеть легче, чем лежачую, – не надо вырывать из-под тела одежду и ворочать с бока на бок. Хотя мог бы и самой предложить, она умеет. Но пусть, если это ему нравится.

– Это оставь, – шепнула Даша. – Сам одетый стоишь, я стесняюсь.

Егор разделся сам, но тоже оставил последнее.

Повел в ванну.

Ванна, увидела Даша, сделана с умом и явно с учетом не просто помыться, но и провести с кем-то время. Однако похожа при этом на место общего пользования – может, из-за величины. Не Даше бы привередничать, она дома моется под самодельным душем, который Коля выгородил в углу, летом там задохнешься, зимой ноги к полу примерзают. А в квартире Володи она вообще не заходит в ванную, где всегда висит таджикское разноцветное белье. Володя обычно приносит ведро воды, у него под кроватью таз и ковшик – и ничего, обходятся…

Егор подвел ее под душ, снял с нее и с себя то последнее, что оставалось, налил на ладонь зеленого геля.

Пустив мелкий дождик душа, сыплющий со всех сторон, Егор начал обмыливать Дашу.

И это должно быть очень приятно (впрочем, не так уж для нее ново – с Володей они тоже друг друга мыли), но смешинка, возникшая при мысли о мальчике-зайчике и девочке-белочке, вместо того чтобы исчезнуть, росла и превратилась во что-то рвущееся наружу, подпрыгивающее где-то в животе – что Егор может принять за спазмы желания. Что ж, пусть принимает.

Однако смешило все – и цвет геля, который стекал зелеными струйками и только потом под рукой Егора превращался в пену, и его серьезные заговорщицкие глаза, и последовательность, с которой он обрабатывал поверхность ее кожи – движениями привычными и опытными, как у массажиста, который оглаживает и разминает пациента перед тем, как приступить к основным процедурам… А когда Егор подобрался пальцами туда, куда ведут естественные складки тела, сводя две линии в одну, Даше стало не только смешно, но еще и щекотно, она согнулась, затряслась, отбросила руки Егора.

– Тебе неприятно? – огорченно спросил Егор. – Или уже так хорошо?

Даша не выдержала. Держась за стену, чтобы не упасть на скользком полу, она села в угол и, как говорит Володя, не раз это наблюдавший, разоржалась. Она безудержно, взахлеб смеялась, не могла остановиться – до боли в животе, почти до истерики. Егор стоял боком к ней и молчал. Даша, опустив голову, постепенно успокаивалась. Но подняла голову, увидела уныло опавший профиль умелого Егора – и опять приступ.

Просмеявшись окончательно, уткнувшись головой в колени, она подождала, не возникнет ли опять, поняла, что успокоилась, и сказала:

– Прости. Я просто дура.

Молчание.

Егор ушел из ванной.

Через некоторое время Даша вошла в спальню, его там уже не было.

Она оделась.

Вышла в гостиную.

Егор спокойно сидел за столиком и пил вино маленькими глотками.

– Егор…

– Помолчи, ладно?

– Понимаю. Секс – дело серьезное.

– Ты и правда дура, – сказал Егор, вкладывая в это слово максимум разочарования. – Провинциальная дура, хоть и умеешь выдавать себя за умную.

– Пусть будет так.

– Не пусть будет, а так.

Даша разозлилась. Кто ему виноват, что он придумал себе какие-то приемы и использует их наверняка с каждой девушкой, очень уж все спланировано, хотя вид импровизации сохраняется.

– Да не так, – сказала она, – а просто я тебе не сцена, а ты мне не актер. Захотел – трахнул, и все, и никакого театра не надо. А тебе обязательно все обставить. Музыка, свет, декорации. Почему музыки, кстати, не было? Я без музыки не возбуждаюсь.

– Тебе что? «Белые розы»?

– Именно! А то у тебя там, наверно, – Даша показала на полки с музыкальными дисками, – одни Бахи с Шопенами, а у меня от Бахов с Шопенами полный нестояк!

– К сексологу со своими проблемами, до свидания!

– А тебе к психиатру! У тебя явно все извилины в спираль закручены. Перед тобой девушка, а ты о ней, что ли, думаешь? Ты думаешь, как бы показать, что ты хороший! Что умелый! Да верю на слово!

Егор вскочил и пошел на Дашу.

– Слушай, ты! Не дразни во мне кавказца! Я не позволяю женщинам с собой так говорить, ясно?

– О, ё! Я думала, ты режиссер, а ты джигит! Вот повезло!

Егор сделал шаг, замахнулся.

И ударил бы.

Даша поняла – ударил бы. Ждал, что она закроется руками, а он ударит по рукам. То есть как бы и ударил, но по рукам, не по лицу.

Надо же, всю жизнь никто не трогал, а тут подряд пошло. У одного выпросила, другой сам лезет.

Даша отскочила, схватила со столика бутылку:

– Только попробуй!

Егор опустил руки и сказал:

– Ладно, бей.

Угадала, подумала Даша. Человек на самом деле хотел не ударить, он ищет выход из неприятного положения. Все-таки она обломала его, кому это понравится?

Она поставила бутылку, пошла к двери. Остановившись, сказала:

– Ты прав, я полная дура, я все испортила. Не надо было тебе вообще связываться со мной. Я неадекватная, разве не ясно?

Егор промолчал, она вышла.

Егор взял бутылку и выпил из горлышка – до дна.

Нет, она, конечно, не глупая. И он ей нравится, это ясно. Но оказалась слишком стеснительная. Видимо, не привыкла к таким любовным мизансценам. Наскоро где-нибудь, где взрослых нет, пять-десять минут, а после сигареты в зубы, задымили, выдохнули: «Хорошо!»

В таком возрасте им часто нужен не секс (в котором они ничего не понимают), а факт секса. Отметились, как взрослые. Молодцы.

Напоследок все сделала правильно – постаралась утешить, успокоить.

Но от этого не легче.

Ничего. Все поправимо.

Но ему нужна компенсация, позарез нужна компенсация.

И Егор позвонил Яне.

А Даша опять была ночью у Володи.

Как всегда, в начале он немного стеснялся, и Даша поняла, что ей это нравится: стесняться – естественно. Она и сама тоже немного стесняется. И это хорошо. Потому что когда перестают стесняться и привыкают, тогда и наступает конец всему.

31. СЯНЬ. Взаимодействие

____ ____

__________

__________

__________

____ ____

____ ____

Близится несколько неожиданных, очень выгодных для вас событий.

Закончив самые неотложные из дел (а все закончить невозможно), Павел позвонил Даше и напомнил о второй встрече из трех обещанных. Договорились, что она будет ждать на углу Прогульной и Пушкина, а он заедет.

Павел сам был за рулем одной из своих машин.

Предложил Даше:

– Поедем на природу, душно в городе.

– В самом деле, должна же я вас на пленэре снять.

– Мы на ты.

– Тебя. На пленэре. Снять.

Поехали по относительно свободному городу (была суббота), Павел поглядывал на Дашу, улыбался.

– Всё думал, чем же мне тебя еще заинтересовать, – сказал он.

– И?

– Не придумал. Скажи сама, что тебе в мужчинах нравится?

– Да ничего мне в вас не нравится.

– Нет, я серьезно.

– В мужчине мне обычно нравится то, что он мне нравится. Остальное мелочи.

– Опять смеешься?

– Слегка, – сказала Даша, хотя ответила вполне буквально.

И подумала: обязательно им нужно, чтобы их похвалили. Ведь чего он ждет? Он ждет, чтобы я назвала те замечательные качества, какие есть у него. Ладно, мне не жалко, дадим леденчика мальчику (потому что все-таки пацаны они – до самой старости).

– Ну, – сказала она, – мне нравятся мужчины сильные, волевые, энергичные. Те, кто ведет, а не те, кого ведут.

Павел кивал головой, словно подтверждая что-то. То есть не что-то, а именно то, что у него все это имеется.

– А правда, будто ты чуть ли не самый влиятельный человек в городе? – спросила Даша.

– Нет. Но из первой десятки.

– Значит, у тебя власть?

– В какой-то мере. Я ведь депутат ко всему прочему. Правда, хожу туда редко, за меня там представитель отдувается. На голосования иногда приезжаю, да и то не всегда. В комиссиях состою, вопросы решаю. Социальные, экономические. Неинтересно все это.

Даша понимала, что ему интересно говорить только о своих высоких чувствах, но она как раз этого слышать и не хотела, продолжала задавать вопросы о его работе и о прочих мало значащих для нее вещах, слушая внимательно, будто и в самом деле хотела знать это.

Выбрались наконец за город, Даша увидела рощицу на холме, попросила проехать туда. Павел сказал, что хотел отвезти ее подальше, где воздух чище, где у него есть, как он выразился, избушка на курьих ножках.

– Успеем в твою избушку. Там, смотри, березы, я люблю березы.

В рощице оказались не только березы, но и разместилось среди деревьев небольшое кладбище, принадлежавшее раскинувшейся у холма деревеньке.

– Тут мертвых больше, чем живых, – сказал Павел, оглядывая деревеньку, состоящую из двух десятков домов, и кладбище, на котором могил действительно было раза в три больше.

– Ничего. Поэтично.

– На фоне могил снимать будешь?

– На фоне берез.

Занялись съемкой, но Павлу быстро надоело, он сказал:

– Все, Даша, извини, хватит. Что мы дурака валяем? Давай откровенно.

– Давай.

– У меня каждый год сейчас за десять. Ну, за пять. Возраст, сама понимаешь. А у тебя вся жизнь впереди. Я предлагаю так: поживи со мной хотя бы год.

– Без свадьбы?

– Нет, извини. Всё как положено. И в церкви обвенчаемся.

– А вдруг я мусульманка?

– Уже поверил. Короче, все серьезно. Хотя бы на год. Потому что я без тебя не смогу. Говорю открытым текстом.

– А я не могу так, как ты предлагаешь.

– А как ты можешь?

– Посмотреть, подумать.

– То есть нет ты тоже не говоришь?

– Не говорю. Если ты хочешь откровенно, тогда слушай. У меня есть парень. Друг. Я очень хорошо к нему отношусь. Я недавно ему сказала: а что если я выйду замуж за другого, стану богатой, а года через три вернусь? То есть даже не через год, заметь себе. Хотя ты сначала про пять лет говорил.

– И что он?

– Ударил меня. И правильно сделал.

Тут Даша слегка слукавила, несмотря на условие говорить откровенно, но если не докапываться до мелочей, то Володя за это и ударил. Так что все почти честно.

– Ты меня имела в виду? – спросил Павел.

– Вообще-то да. На самом деле я пока замуж не хочу. Но самое смешное, то есть смешного ничего нет, самое интересное, что ты мне нравишься. Не убиться, конечно, но нравишься. Только этого маловато.

– На первый случай хватит, – сказал Павел. – Я потерплю, только скажи – сколько ждать?

– Чего ждать? Что я соглашусь за тебя замуж выйти? Или скажу, что нет?

– Да. Или то, или то.

– Ну… Месяц хотя бы.

– Спасибо, я думал больше. Ты не представляешь, что со мной делается. Я смотрю на тебя, у меня все в душе… – Павел хмыкнул. – Бог слов не дал. Ну, цветет. Поет, ликует.

Лицо у него было действительно восторженное, будто пьяное, все это казалось Даше странноватым – в этой рощице возле могил.

– Я тебя люблю, Даша, от одного этого, что я это говорю, у меня там что-то обрывается. Горячо, будто меня внутри ранили. Дашенька, девочка моя, пожалей, а?

Даша подняла фотоаппарат и щелкнула.

Она редко видела такую перемену в людях: только что человек романтически пылал, летел, парил – и вдруг глаза потемнели, будто даже поменяли цвет, Павел оскалился, стиснул зубы, будто зажимал ими что-то, с шумом втянул воздух, а потом сказал, начав говорить, еще не разжав зубов:

– Послушай, я, конечно, идиот, я влюбился, но если ты попробуешь надо мной смеяться, я тебе твою красивую голову оторву. И здесь вот закопаю. И мне ничего не будет. Дай сюда!

– Э-э, ты не очень-то!

Даша прятала за спину аппарат, Павел подошел, вырвал его и хрястнул о дерево. А потом растоптал. Поднял, что осталось, схватил за ремешок, раскрутил и кинул – далеко, куда-то в кусты за кладбище.

– Не горюй, куплю новый. Но больше не шути со мной. Я с тобой по-человечески, а ты… Ладно, сам виноват.

Павел пошел в машине. Сел. Высунулся:

– Едешь?

– Спасибо, мне тут хорошо.

– Не дури, тут никакого транспорта нет.

– Пешком дойду.

– Дело твое.

И машина Павла тронулась, стала пробираться по кочкам и рытвинам, заросшим травой. Может быть, это были старые, брошенные могилы.

Даша злилась и на него, и на себя. Человек чудит, конечно, это смешно, но не врет, действительно влюбился, а она фотиком начала щелкать. Детский сад. Но орать на себя она тоже не позволит. Как сразу покривился весь, как его расперло! Но, опять же, не в себе человек…

Даша взяла телефон, позвонила Павлу.

Тот ответил сердито и коротко:

– Ну, чего?

– Извини. Возвращайся.

Через пять минут Павел вернулся, Даша села в машину.

– Я не потому, что не хочу пешком идти, – сказала она. – А просто – ну, неприлично себя повела, конечно. Давай сделаем паузу, ладно? А то, извини, ты как танк, а я как муравей. Мне страшно.

– Правда, что ли?

– Конечно. Ты вон какие клыки показал.

– У танков клыков не бывает. Просто не надо меня заводить.

– А на меня не надо орать.

– Ладно, договорились.

Довольно долго ехали молча. Потом Павел спросил:

– А чем твой парень занимается? Где живет?

Даша рассказала – так, как было. Рассказала даже о проекте Володи снять помещение и открыть фотостудию.

– Могу помочь. Это ведь и для тебя тоже.

– Ты понимаешь, как это выглядит?

– Да никак. У меня площадь есть в торговом центре «Меркурий», сдам вам метров сорок, хватит?

– И меньше хватит. Но мы будем платить!

– А куда вы денетесь? На рассрочку разве что соглашусь – в виде исключения.

– Это хорошо бы, – сказала Даша деловитым голосом деловитой девушки.

В городе она вышла, хотя ей было нужно ехать в ту же сторону, что и Павлу, к Водокачке. Но она не могла уже находиться с ним рядом, слишком как-то стало неловко. Ничего, на маршрутке доедет. Или к Володе опять? Нет, домой, к Лиле.

Даша приехала домой, весело обедала с Колей, весело говорила с Лилей, затеяла стирку и уборку.

Но на душе было темно и непонятно. Странный был сегодня день. Очень странный.

Вдобавок ко всему, когда ехала в маршрутке, позвонил друг Коли, тот самый Сторожев, который рассказывал ей про свою «я-болезнь». Просит сделать фотографии сотрудников. Хорошо, если дело только в фотографиях. А если и тут личный интерес? Они что, с ума все сошли?

Даша сказала, что очень занята, позвонит, как только освободится.

32. ХЭН. Постоянство

____ ____

____ ____

__________

__________

__________

____ ____

Вы разрываетесь на части, пытаясь двигаться сразу в двух направлениях.

Дубков опять пыхтел в кабинете, привыкший таким нечленораздельным образом общаться сам с собой, а жена Татьяна прислушивалась. Она знала, что Вячик вчера встречался с Максимом Костяковым, что тот вторично предложил ему написать книгу. И Вячик вчера был весел, возбужден, доволен собой. Но сегодняшнее пыхтенье было настораживающим, с преобладанием междометий «це-це-це», «ну, ё!», «ы-хы-хы». Это и раньше случалось, но, как правило, муж преодолевал сомнения и все кончалось победительным «баям-бадам!» или окончательно торжествующим «ёптарида!».

На этот раз период колебаний затянулся.

Дубков и в самом деле не мог понять, как подступиться к материалу. Максим Костяков опять обратился к нему, предложил сделать на этот раз не книгу, а что-то вроде альбома с подписями. Правда, и денег меньше, но зато в две-три недели можно осилить эту халтурку.

Халтурка-то халтурка, но, оказалось, не так все просто.

С утра Дубков засел перебирать фотографии и читать подготовительный текст Максима (фотографии и фрагменты текста были пронумерованы, чтобы не искать, где что должно быть).

Фотографии и семейные, и такие, где Павел фигурирует среди уважаемых персон, находясь, как правило, в центре.

Дубков разложил по хронологии – детство, школа, институт и т. д.

А вот папа с мамой. Большая раскрашенная фотография, мама в крепдешиновом платье, застыла, будто в игре «замри – отомри». Аналогично и папа. Кроме внешней схожести с оригиналами, в лицах ничего личного. Есть в таком подходе и наивность, и великое хитроумие: если представить, что такие портреты десятками и сотнями повешены в ряд, никто не выделится, не обособится, то есть не продемонстрирует стремления быть лучше коллектива. И все умеренно симпатичны.

Казалось бы, просто наблюдение, а ведь за ним эпоха, подумал Дубков. Вот бы что подписать под портретом. Но там всего лишь: «В.Д. и Е.М. Костяковы». И примечание Максима: «Тут хорошо бы подпись в стихах, что значат отец и мать для нас, для людей вообще. Про святое отношение к родителям. Можно придумать или поискать в Интернете».

Дубков поискал в Интернете, но там были все больше поздравительные вирши, адресованные живым. С ужасающим дурновкусием, естественно. А надо об ушедших все-таки чуть покультурнее. Однако даром, что ли, он не только прозаик, но и поэт? Две книги лирики – не собачий хвостик! Правда, последние лет восемь ни строчки не написал – очень уж прозаическая пошла жизнь.

Вячик повозился, поприкладывал слова к словам, и за час сочинилось следующее:

Святее нет имен – Отец и Мать.

Мы будем вас всечасно вспоминать.

Ведь это вы открыли дверь

Туда, где живы мы теперь!

И весь прекрасен этой жизни свет.

Одна печаль: что вас средь нас уж нет.

Он даже руки потер – здорово получилось! Красиво, достойно, без пошлости.

Идем дальше. Детские фотографии Павла, Леонида, Максима. Павел и Максим с малолетства крепыши, Леонид похудее, побледнее. Может, тоже в стихах попробовать?

О детство, ты прекрасная пора!

Мы короли и школы, и двора.

И это безгранично королевство,

Которое мы называем Детство!

Вячик даже вспотел не только от творческого усилия, но и от удовольствия: усилие оказалось приятным, второе стихотворение далось намного легче первого. Впрочем, надо остыть. А то понапишешь, а им не понравится. Надо проконсультироваться сначала. Он позвонил Максиму, извинился за беспокойство, рассказал о своей придумке, прочел то, что сочинил. К его удовольствию, Максиму очень понравилось. – Даже не знал, Вячеслав Ильич, что у вас такой талант. В самом деле, стихи – самое то, звучит празднично. И никаких лишних деталей. Но конкретики кое-где подсыпьте все-таки. – Постараюсь. И Дубков начал стараться. Машинально он бормотал и напевал, и Татьяна наконец услышала то, чего ждала, – и «баям-бадам!», и «ёптарида!». И с легким сердцем пошла готовить обед. Братья в школьной форме. Пишем:

Веселые вы, школьные деньки!

В душе о вас мерцают огоньки.

Хотели б мы и за порогом школьным,

Чтоб мир казался звонким и прикольным!

Несколько смущало слово «прикольным», но Вячик успокоил себя: как о школе писать без юмора? Но тут он вспомнил про конкретику. Надо, надо. Пробуем.

Был Павел заводила там и лидер…

Хорошо, но рифмы нет. Выскочило вдруг слово «пидор», не подходящее ни по созвучию, ни по смыслу. Но смешно – Вячик даже коротко хохотнул. Уберем лидера.

Был Павел первый школьный заводила…

И снова выскочило: «мудила». Чертовщина какая-то. Так-так-так. Нашлось!

О Павле слава по пятам ходила.

А Леонид и младший брат Максим

Ходили вместе с славой вслед за ним.

Опять получилось с юмором, но это хорошо: в поздравления всегда стараются добавить юмора, чтобы не звучало слишком елейно или казенно. «С славой» немного неблагозвучно, но почему Лермонтову можно «звезда с звездою», а мне нет? Дубков предвкушал не просто одобрение Максима, а его восторг – автор сделал намного лучше, чем его просили, такие стихи и вслух на юбилее прочитать приятно. Может, и денежек добавит, подумалось мимолетно, стихи же дороже всегда стоили, чем проза. Дело ладилось:

Вот Павел уж не мальчик, а студент.

В душе воздвиг науке монумент.

И бастионы всяких сопроматов

Он брал без пушек и без автоматов.

Максиму с Леонидом дал пример,

Достигнув в обученье высших сфер.

В то время, как у многих был облом,

Он получил с пятерками диплом!

С женитьбой тоже вышло отлично:

Тут встретилась красавица Ирина.

Его любовь была почти старинна.

(Вячик гордился этой строчкой.)

А вскоре за любовь была награда:

Сперва Егор, а чуть попозже Рада.

Одно плохо – лапидарно. Это, конечно, признак таланта, но они-то в этом ничего не смыслят, скажут, мало работал, легко отделался. Ничего, сначала сочиним болванки, а потом раскатаем каждое четверостишие еще на три-четыре куплета. На фотографиях зрелый возраст – уже труднее. В тексте Максима сухие биографические сведения, с трудом поддающиеся поэтической переработке. Слишком все специфично. В сугубую лирику тянет, без юмора:

Вся наша жизнь – железная дорога.

Там Павел был опора и подмога.

(«Подмога» плохо, надо потом заменить.)

Но сделано для РЖД немало.

В дороге этой есть и Павла шпалы.

«Но» – почему «но»? И РЖД не всегда были РЖД. В советское время было МПС. Ладно, это тоже потом. А вот групповые фотографии. Одна из недавних: местная элита снялась с посетившим Сарынск Виктором Викторовичем Шестаковым, сарынским выходцем, а теперь большим человеком в Кремле. Дубков – разогналась рука – бодро начал:

А здесь мы видим единенья час,

Когда земляк наш осчастливил нас.

Павел Витальевич, как видим, ближе всех,

То не карьеры – дружества успех.

Сезонтьев тут, наш славный губернатор,

И тоже друг, а заодно оратор.

Юмор заключался в том, что губернатор заикается и картавит, над этим все подшучивают, он не обижается, говорит: главное не слово, а дело; если альбом попадет в его руки – не оскорбится. Но Дубков собственному юмору не порадовался. Запал куда-то испарился. Он смотрел на фотографию, на знакомые лица. Вячик знал подноготную этих людей и, хотя считал, что в любой жизненной ситуации из всех зол выбирают лучшее, поэтому и примкнул когда-то к Сезонтьеву, понимал: эти солидные мужчины (и две женщины – министры культуры и соцздрава) с ног до головы замазаны нашим проклятым временем, которое никого не оставило чистым, кроме тех разве, кто лежал в параличе или жил в глухом сибирском селе. Жулик на жулике, думал Дубков, а я, значит, стишки о них писать буду? Уже пишу. Вместо того чтобы под фотографией крупно: «Россия воровская». Красиво, кстати, звучит, хоть и трагично. Дубков схватил листок и, не отрывая пера, махом написал:

Мы всё в начале славных дел,

А продолженья нету.

Кто опоздал, тот не успел,

Гони, дружок, монету.

Надо же. Восемь лет ни строки – и вдруг. Публицистика, конечно. Мелковато. Впрочем, почему публицистика? Гражданская лирика! А гражданская лирика – понятие крупное.

Монеты нет – садись в тюрьму,

Молчи, авось дозреешь.

Нечистых в трюм иль на корму,

Им корму дать и зрелищ.

А на носу под крик «ура»,

Сама себя лаская,

Гуляет с ночи до утра

Россия воровская…

У Дубкова даже сердце заколотилось, так взволновали его собственные стихи. А Татьяна уже второй час прислушивается, недоумевает – из кабинета тишина. На всякий случай она достала из укромного места бутылку водки и поставила в холодильник – запотевать заманчивой росой.

33. ДУНЬ. Бегство

__________

__________

__________

__________

____ ____

____ ____

Эта гексаграмма благоприятна для интересного отдыха и развлечений.

Сторожев после неудачного звонка Даше вдруг почувствовал неприязнь по отношению к собственным чувствам. Ему противна стала своя влюбленность, он будто увидел себя со стороны: почти пожилой мужчина, с возрастной полнотой и сединой, с нездорово красноватым цветом лица, распустил слюни, желает вкусить девической прелести и почему-то надеется, что у него есть шанс.

А тут еще жара и несколько подряд вызовов к тяжелым больным, один из которых не дождался его приезда, отдал богу душу после двухнедельного непрерывного и оказавшегося непосильным алкогольного ратоборства.

И приближался день рождения. Сторожев то отмечал его, то нет, в зависимости от настроения, то собирал гостей, то оставался вдвоем с Наташей – так было в прошлый раз. Сейчас не хотелось ничего.

Позвонил Немчинов, спросил:

– Извини, у тебя когда день рождения? Не сегодня?

– Завтра. Но я не отмечаю, настроение паршивое. Уехать, что ли, куда-нибудь…

– А давай! – вдруг подхватил Илья. – Есть одно хорошее местечко на Медведице, я там, правда, не был, но все хвалят. Рыбки половим, костерок разведем, посидим вечерком, выпьем по-человечески, поговорим. Ты наверняка давно свежим воздухом не дышал. Колю позовем, еще кого-то, если хочешь.

Дашу, подумал Сторожев. Но кто тогда с Лилей будет?

– Ладно, – сказал он. – Позвони ему, предложи. Больше никого не надо.

Немчинов позвонил, Коля согласился, попросив Дашу пару дней побыть с Лилей. Та, конечно, была не против:

– В самом деле, тебе пора чуть-чуть развеяться.

Выехали на машине Сторожева утром, с тем чтобы через два-три часа добраться до Медведицы возле большого села Куромыш. Именно где-то там утонул Леонид Костяков.

– Хочешь заодно обследовать место преступления? – спросил Илью Сторожев.

– Да не было, скорее всего, никакого преступления. Но почему-то тянет меня посмотреть на эти места.

– Ну да, ты же книгу пишешь. Воссоздание атмосферы?

– Типа того, – Немчинов не стал говорить, что книгу он уже не пишет.

Вернее, пишет, но не ту. Идея создания художественного повествования вернулась. Только не надо никаких предков и вообще никакой семейной истории. Будет книга о человеке, который пошел против правил времени и был уничтожен. Как – неважно. Может, даже и не говорить до самого конца, пусть читатель сам додумает.

Коля отдыхал от всей души, любовался из окна пейзажами, радовался плавному ходу машины. Чувствовал себя – как на каникулах.

Свернули с асфальта, по грунтовке въехали в село Куромыш – длинное, растянутое километра на полтора. Тут начались мучения. Главная улица села была необыкновенно широкой. Когда-то посередке были погреба и сараи, объяснил Немчинов, демонстрируя свою эрудицию краеведа, потом их снесли, насыпали грейдер. Грейдер разбили вдрызг тяжелой техникой, тракторами и комбайнами. Вдоль грейдера наездили другую дорогу, но раздолбили и ее. Тогда проторили и третью, и четвертую, и вся улица стала в результате хитроумным переплетением более или менее проезжих участков, и каждая машина вынуждена была петлять и выделывать зигзаги, чтобы не пропороть днище или не засесть намертво в колдобине.

Даже на внедорожнике Сторожева пришлось помучиться не меньше получаса.

Наконец выехали опять на полевую дорогу.

– Не прошло и полгода, – грустно заметил Илья.

– Только не о судьбах Родины! – закричал Сторожев. – Сегодня мой день рождения, запрещаю говорить о политике и вообще!

– Вообще – это что? – уточнил Коля.

– Это все!

Поехали перелеском, потом лесом, места пошли довольно дремучие.

– Чувствуется, река рядом, – сказал Коля, улыбаясь. – Посвежело.

И точно, вскоре показались густые прибрежные заросли, сквозь которые блеснула вода.

Дорога вывела к мосту, переехали на другой берег, высокий, с соснами над небольшим обрывом, свернули и вскоре выехали на полянку, где посредине была куча золы, валялись камни, сучья, ветки, бутылки, банки, пластиковые пакеты.

– Вот и стойбище, – сказал Сторожев. – Я думаю, больше никуда не надо. Очистим этот хлам и обоснуемся.

Убрали мусор, бутыли и пакеты Сторожев собрал в большой полиэтиленовый мешок и сунул в багажник.

– Экологическое сознание! – с приятельским ехидством воскликнул Коля.

– А ты думал!

Остальное сожгли в разведенном костре.

Потом Илья и Валера ставили палатку, а Коле не терпелось пойти с удочками к реке.

– Я в детстве каждое лето в деревне жил и всех облавливал, – хвастался он. – Но у нас там мелочь была – пескари, красноперки, а тут, говорят, окунь густо идет, щуренка подцепить можно.

– Ну подцепи, – напутствовал Сторожев.

Через час Коля появился с пустыми руками.

– Я не знаю, как тут ловить! – с веселой досадой сказал он. – Течение быстрое, я кидаю – и тут же клюет. Я подсекаю – срывается. Не успевает зацепиться. Я стал по берегу бегать. Бегу, он клюет…

– Кто?

– Окунь! Тут их тьма, плывут нагло прямо перед глазами. Бегу, он клюет, я уже готов подцепить, а там кусты начинаются, пройти нельзя. Я опять – то же самое. То есть клюет – сразу, не ловится – ничего! Сплошная нервотрепка.

– Такое быстрое течение? – спросил Илья.

– Смотри, как он встрепенулся, – сказал Валера Коле. – Сейчас наконец раскроет загадочное преступление.

– Запросто, – ответил Немчинов и пошел к реке.

В этом месте была небольшая песчаная отмель, справа и слева от нее – непролазные кусты, свисающие над водой. Течение действительно быстрое. Илья разделся, вошел в воду – довольно холодную. Поплыл поперек реки, его тут же понесло. Встал. Все равно кренило течением. Наклоняясь навстречу ему, он пошел дальше и понял, что в этом месте Медведицу можно перейти вброд, только на середине проплыть несколько метров. «А быстрая река больно глубока», – вспомнил он слова песни. Да нет, быстрые реки глубокими не бывают. А может, и бывают, много ли он видел рек?

И все же утонуть – вероятно. И лодка может перевернуться, если зацепится о донную корягу, а если без лодки – ногу судорогой сведет, течением обескуражит, оступишься и угодишь в донную яму, хлебнешь воды… Дело нехитрое.

Ему стало не по себе, будто он плавает в одной воде с утопленником. Выбрался на берег, вернулся к друзьям.

– Нашел? – спросил Валера.

– Что?

– А что ты искал? Может, берцовая кость между коряг застряла?

– Отстань.

– Нет, но как же мы без рыбки? – сокрушался Коля.

– А вот так! – Валера достал из машины пластиковое ведерко, сквозь матовую полупрозрачность которого виднелись красные куски.

– Шашлык свиной, маринованный, готовый, в магазине купленный! – тут же догадался Илья.

– Ну и что? У знакомой продавщицы беру, дает только самое свежее.

– Тебе да не дать! – тут же отреагировал Коля. – Но я все-таки пойду еще попытаюсь. На реке без рыбы – извращение.

– Постой, – Валера опять полез в машину.

– Динамит ищешь? – спросил Илья. – Смысла нет глушить, рыбу все равно снесет. Или будешь ее ниже по течению подбирать?

Сторожев достал сеть.

– Вот тебе и экологическое сознание, – сказал Коля. – Браконьер!

Однако пошли ловить все трое. Размотали небольшой бредень.

– Ну, беритесь и попробуем, – сказал Валера.

– А ты на бережку будешь, эксплуататор?

– Тут вода холодная, а у меня простатит.

– Уважительная причина.

Коля и Илья полезли в воду. Стояли, чувствуя, как в бредень что-то постоянно тычется и эти тычки отдавались в палках, которые они держали. Минут через десять замерзли, стали выводить бредень к берегу.

К общей радости, улов оказался щедрым: множество окуньков, плотва, пескарики, даже один щуренок, которого, однако, отпустили.

– Есть тут нечего, но уха выйдет роскошная, – констатировал Валера.

Немного перекусили, чтобы не сбивать аппетит, побродили по окрестностям, Коля нашел кусты черемухи, обсыпанные мелкими ягодами, уже спелыми, обрадовался, позвал друзей, которые, оказывается, никогда этой ягоды не пробовали и очень удивились, что кроме цветов у черемухи есть и плоды.

– Они и в городе есть, – сказал Коля, – просто вы их не замечали.

Попробовали, одобрили. Нашли также немного земляники, несколько грибов неизвестного вида, набрели на густые заросли кустов, усыпанных красными ягодами. Поспорили – клюква это, бузина или вообще волчья ягода. Пробовать не стали.

– У меня там машина, между прочим, – спохватился Валера. – Совсем бдительность потеряли.

Вернулись к машине, начали чистить рыбу, готовить уху. Стало прохладнее, но тут же появились комары – и все больше, и вскоре вились уже тучами.

– Ты куда нас завез, Валера? – плакал и смеялся Коля, хлопая себя по щекам и рукам – и везде были кровавые пятна.

– Это вы меня завезли.

Валера кинул сырых веток в костер, чтобы погуще был дым, достал завитую в спираль антикомариную штуковину, отломил несколько кусков, поджег и разложил их, тлеющие, в разных местах.

Наконец уха была готова, несколько шампуров с шашлыком шипели на подпорках над красными, подернутыми пеплом углями, Валера достал контейнер, в котором оказался лед, а во льду – водка.

– Да ты опытный пикни… Как сказать, кто пикники умеет устраивать? – спросил Коля.

– Пикникёр, – предложил Илья.

– Пикникист, – не согласился Коля.

– Пикникмейкер, – нашел слово Валера, и друзья оценили его, как наиболее подходящее.

Попробовали уху, восхитились, налили по первой.

– А мастер ухи – ухарь, – сказал Коля.

– Не мешай, – сказал Валера. – Видишь, у человека глаза мыслью наливаются? Сейчас тост провозгласит. Давай, Илья, я хочу услышать что-нибудь содержательное.

Немчинов, подняв стаканчик, сказал:

– Валера, дорогой наш именинник. Здесь не хочется спешить…

– Перед лицом вечной природы, – вставил Коля.

– Заткнись. Поэтому я не хочу, как обычно: поздравляю, будь здоров и молод – и сразу выпили.

– А что плохого? – спросил Валера. – Я хочу быть здоровым и молодым. Отличный тост. Выпьем!

– Сейчас, потерпи. Я вот все время слышу: интеллигенция проиграла, интеллигенция сдалась. Надоело. Я не сдался – значит, и интеллигенция не сдалась.

– Если бы знать, что такое интеллигенция, – опять перебил Валера.

– Могу объяснить. Хотя ты сам знаешь. Это образованные люди, которые думают не только о себе. Раньше считалось, что они думают о себе даже меньше, чем об… – Илья запнулся…

– Он что, в кустах без нас пил? – тут же поинтересовался Валера у Коли.

– Постой, – сказал Коля. Ему стало интересно дослушать Илью – тот, видимо, пытался вымолвить нечто заветное. Коле хотелось сравнить это заветное со своими мыслями.

– Что про себя они думают даже меньше, чем про общество. Но, к сожалению, ход новейшей истории показал, что таких людей почти нет. Очень мало. Поэтому я бы занизил планку: которые думают не только о себе. Так вот, я не сдался. И Коля не сдался. И ты Валера, ты каждый день спасаешь людей…

– За деньги. Людей, которым, может, лучше сдохнуть. И им лучше, и их близким.

– Да, за деньги, но я же знаю, как ты иногда работаешь. Потому что людей жалеешь, хоть, может быть, сам не хочешь в этом себе признаться. Короче, друзья мои. Мы состарились и испоганились. Но что-то в нас осталось от юности. Что-то светлое. За это светлое, Валера, в тебе!

– Спасибо, – сказал Валера.

Выпили, закусили, но Валера все же проворчал:

– Нет бы за всего человека выпить, за светлое во мне, видите ли. А за темное во мне кто пить будет? У светлого, значит, день рождения, а темное в сторонке нервно курит? Так оно обидится и свое возьмет, как профессионал тебе говорю. Не делай добра не по силам, не то твое же зло тебе отомстит. И так, блин, компенсирует, что замажет все твое светлое на десять лет вперед.

– Хорошая мысль, – всерьез оценил Коля.

Валера налил еще по одной, поднял:

– Что-то совсем не взяло, давайте догонимся. Кстати, насчет гонки. Тост такой: обгоняя других, не обгони себя.

– Сам придумал? – спросил Илья.

– Где-то слышал. Выпьем за то, что мы выпиваем!

Выпили. Некоторое время молча и с увлечением ели уху. Выхлебав по тарелке и еще по одной для добавки, выпили за уху.

– А теперь, – сказал Валера, – я тебе отвечу, Илья. Спасибо за поздравление и за то, что ты меня назвал интеллигентом. Добрая душа. Но ты перехлестнул. Ты говоришь: что-то в нас осталось от юности. Подразумевая, что оно светлое, так?

– Конечно.

– Ага. Так вот я тебе скажу, что в юности я был тем еще поганцем. И не я один. Нет, в самом деле, вы вспомните: идеологии у нас не было, то есть была, но не наша, мы над ней хихикали, Бога для нас не существовало, слово «патриотизм» нам тут же напоминало уроки начальной военной подготовки и припадочного отставного майора Зайчихина, помните его? И всякие субботники, принудительные праздники и прочее разное. Не знаю, как вы, а я хотел только щупать девочек и получать удовольствие любыми способами. Ну, не любыми, иначе бы я в криминал пошел или в крутой бизнес, а я был труслив и ленив. Поэтому жил, как живется, женился на нелюбимых женщинах, делал свое дело и этим хоть как-то спасался. И я, может, только недавно начал от этой юношеской погани избавляться. Я серьезно говорю, не знаю, кто я сейчас, то есть сейчас я врач и предприниматель, но я намного честнее, чем раньше. Так что юность у нас была подлая, ребята, а если кто не согласен, то спорить я не буду.

– Ну, особо подлого ничего не было, – сказал Коля. – Все-таки мы хотели чего-то хорошего.

– Для себя – да. Обычное дело.

– Не только. Какие-то идеи были, хотели мир переделать хотя бы слегка. Но ты, Валера, прав. Я вспоминаю и тоже думаю, что в молодости я был, как ты сказал, поганей.

– А сейчас получшел? – спросил Илья.

– В какой-то степени.

– Это возраст, – заметил Валера. – Желания угасают, следовательно, и грешим меньше. Все очень просто.

– Нет, – не согласился Немчинов. – Мы были лучше, и я вам докажу. Потом. А сейчас мы экзистенциальные банкроты! – не без труда выговорил он.

– Ему больше не наливать, – засмеялся Сторожев и тут же налил. – Ну вас к шуту с вашим экзистенциальным банкротством. Я вам лучше анекдот расскажу.

И рассказал.

И Коля тоже рассказал.

И Илья вспомнил анекдот из тех пяти штук, которые он помнил. Валера и Коля знали этот анекдот, но дослушали до конца и посмеялись.

А потом Илья почувствовал, что пьянеет. И Валера с Колей пьянели, несмотря на обильную еду и чистый воздух. А может, как раз еще и от этого. Опять вспоминали юность, опять Илья пытался свернуть на серьезное, поговорили о поколении, о политике, о судьбе России – довольно горячо, но бестолково, Илья все старался это запомнить, чтобы потом воспроизвести в своем романе, но диалоги получились какими-то неглубокими, бытовыми, тривиальными.

Нехудожественными.

34. ДА ЧЖУАНЬ. Мощь великого

____ ____

____ ____

__________

__________

__________

__________

Вы готовы растоптать окружающих, что, мягко говоря, не доставило бы им удовольствия.

В тот же вечер, когда друзья отдыхали у реки, Павел Витальевич, разозлившийся на себя, попросил Максима привезти ему какую-нибудь девушку. Максим обрадовался (в последнее время брат его очень тревожил), привез одну из лучших своих блондинок, называвшую себя Энн – типа на английский манер. Но Павел Витальевич, не пообщавшись с нею и пяти минут, сказал Максиму:

– Извини, вези обратно.

– Не понравилась?

– Настроение пропало.

– Что с тобой происходит, Паша?

– Ничего не происходит! – закричал на него Костяков-старший. – Ни х… не происходит со мной! И с тобой тоже! И ни с кем вообще ничего не происходит! И мы этим очень довольны!

Максим пожал плечами, не стал спорить (уже потому, что видел – брату очень этого хочется), забрал Энн и увез.

Энн куксилась, канючила насчет неустойки, Максим, не слушая ее, думал о брате. Его какой-то душевной изжогой беспокоили нехорошие предчувствия. Что-то может случиться очень неприятное, но как это предотвратить, Максим не знал. А Энн все ныла, в другой раз Максим цыкнул бы на нее или даже дал легонько (а то и не легонько) тумака по затылку, он и сейчас уже поднял было руку, но передумал. Судьба не линия, не вектор, давно понял Максим, судьба – все, что нас окружает. И возможно, задобрив часть окружающего, можно изменить судьбу. Поэтому он неожиданно дал Энн денег как за полную выработку, та, мгновенно повеселев, хотела тут же его обслужить, причем бескорыстно, не требуя ничего дополнительно, но Максиму не хотелось пятнать чистоту доброго дела, он уклонился.

Предчувствия уже не давили так тяжело, но и не ушли насовсем.

Все-таки что-то будет, думал Максим. Если бы знать что.

35. ЦЗИНЬ. Восход

__________

____ ____

__________

____ ____

____ ____

____ ____

Положитесь на свою счастливую звезду и смело шагайте вперед.

Наутро друзьям было тяжко. Слишком они вчера увлеклись, засиделись, заговорились и, главное, умудрились выпить все, что было.

– Как же это мы? – с горестным недоумением спрашивал Коля, оглядывая груду пустых бутылок.

– Сейчас ухи разогрею, она хорошо оттягивает, – сказал Валера.

– Неужели у тебя ничего нет? – спросил Коля. – А еще нарколог!

– Потому и нет, что нарколог. Собираясь на пьянку, нужно брать такое количество, чтобы не оставалось на утро. Иначе опохмелка. А опохмелка дело опасное.

– Валера, поехали домой, – страдающим голосом попросил Коля. – А в Куромыше найдем магазин и – хотя бы пива бутылочку. Что-то мне совсем худо.

– И мне, – сказал Илья.

– Однако вы шустрые! Вы будете пиво пить, а я за рулем терпи? Ладно, алкоголики, собираемся.

Собрались, уместили все в машину, мусор собрали в пластиковый мешок. Сели. И тут выяснилось, что машина не заводится. Валера вышел, открыл капот, посмотрел и опять закрыл.

– Кто-нибудь в машинах разбирается? – поинтересовался Валера и тут же махнул рукой. – Кого я спрашиваю!

– Сам-то, ездок! Не знаешь собственной машины! – парировал Коля.

– Я именно ездок, а не ремонтник. Ты даже не представляешь, сколько тут контактов и датчиков. И компьютер в придачу. У меня уже было так, прошлый раз ремонтники говорили что-то про контакты реле бензонасоса и форсунок.

– И ты не можешь найти, где там бензонасос?

– Могу. А реле вряд ли.

– И что будем делать?

– Не знаю! – сердито сказал Сторожев. – Достал телефон, посмотрел и выругался. – И сеть не ловится! Кто-нибудь звонил отсюда?

– Я звонил жене, – сказал Илья. – Но не отсюда, из Куромыша. А тут у меня тоже не берет.

– До Куромыша километра полтора, – прикинул Коля.

Валера ходил по окрестностям, взбирался на холмики.

– Ты на дерево залезь, – посоветовал Илья.

Валера посмотрел на него свирепо, но, выбрав дерево повыше, полез на него.

Илья и Коля наблюдали.

– Это какое дерево? – спросил Илья.

– Черт его знает. Тополь вроде.

– А еще хвастался, что в деревне каждое лето жил!

– В деревне и сами давно всё забыли. Дуб от березы еще отличат, а больше ничего. А всякие травы как называются, только старухи помнят. Ну, подорожник, ромашку, лопух я тоже сам узнаю, а их же сотни и тысячи, и каждая травинка со своим названием. Вот помню, в какой-то книге вычитал, девясил есть такая трава. Красивое название, а что за трава, не знаю. Шалфей, лебеда, белена, чего проще-то? А встречу – не узнаю.

– Главное, белены не нажраться. Но ты прав.

– Конечно, прав. Умрут старухи, и все травы придут в первобытное безымянное состояние. Латинские названия для ученых останутся – и все.

– А дерево я вспомнил, – сказал Илья. – У нас возле дома такие деревья росли, где я в детстве жил, я вспомнил – осина.

– В самом деле, – обрадовался Коля. – И я вспомнил. Точно: высокое дерево, кора светло-зеленая, немного пачкается…

– Это для вас немного! – послышался голос Валеры. – А я весь уже зачухался!

– Ты еще здесь? – удивился Коля. – А мы думали, на вершине.

– Ага, уже взлетаю.

– Осина – дерево особенное, – вспоминал Илья. – Из нее будто бы крест сделали для Христа. И вампирам в могилы осиновый кол вбивают. И Иуда на осине повесился.

– Точно, – подтвердил Коля. – Между прочим, у осины очень хрупкие ветки. Падал, помню. Напрашивается мысль: почему Иуда вешался на осине? Потому что надеялся, что ветка не выдержит и обломится. И тогда, значит, не судьба. А у него не обломилась.

Тут послышался треск, рухнуло что-то большое. То есть – Сторожев.

Друзья испугались, бросились к Валере. Тот охал, постанывал, сел у ствола и начал последовательно, по-врачебному, себя ощупывать. Добрался до ступней, покрутил правую и вскрикнул.

– Вывих, похоже, – поставил он себе диагноз. – Еще легко отделался. Вот так вот, дошутились: крест, осина, Иуда! – раздраженно передразнил он друзей.

– Мы еще и виноваты?

Обсудили, что делать. Валера решил: Коля и Илья идут в Куромыш, там, как только появится связь, звонят одному человеку, Паше Дымкину из автосервиса, тот обслуживает машину Валеры. Пусть приедет, надо пообещать ему хорошо заплатить. Но Дымкин человек с гонором, может и заупрямиться, а если и согласится, ждать придется часа четыре – пока соберется, пока доедет. Поэтому хорошо бы подстраховаться, в Куромыше поискать какого-нибудь доку по автомобилям. Коля и Илья уже было пошли, но Валера остановил их:

– Минутку. А чего вы вдвоем пойдете?

– Сам сказал.

– Зря сказал. Я что, буду тут один с порченой ногой и с дорогой машиной? Мало ли кто набредет.

Коля охотно остался (очень уж худо себя чувствовал), Илья отправился один.

Вдоль реки выбрался к мосту, пошел по дороге. Через некоторое время оказался на развилке. Этой развилки он не помнил. Обе дороги обкатанные, торные, по какой идти? Илья пошел по правой. Не Куромыш, так другое будет село, без разницы.

Через полчаса нудной ходьбы он вышел к селу, обрадовался. Но кругом пусто, ни прохожих, ни проезжих. Только стая гусей на лужайке. Зато появился сигнал мобильной связи, Илья набрал номер, который списал у Валеры, дозвонился до Паши Дымкина, все ему объяснил, тот сказал, что выедет, только сначала позавтракает, потому что он тоже человек. Потом позвонил Люсе, сообщил, что все в порядке. Правда, у Валеры машина сломалась, но к вечеру обязательно должны вернуться, а то и раньше.

Теперь надо попробовать найти местного умельца. Илья собирался постучать наугад в первую калитку и тут увидел возле забора, под светлой легкой ивой, троих мужиков. Они выпивали на свежем воздухе. Выпивали культурно: на клеенчатой скатерти аккуратно разместились пара бутылок, помидоры, огурцы, картофелины, консервы. Мужики возлежали в непринужденных позах, ведя свойскую беседу.

– Здорово! – поприветствовал их Илья – тоже по-свойски.

– Здорово, я бык, а ты корова! – ответил мужик в грязной красной майке, плотный, крепкий. Комбайнер или тракторист, видимо.

Илья решил не обижаться на народный юмор.

– Это Куромыш или что?

– В Куромыш по дороге три километра вон туда. А лесом напрямую – километр, – добродушно объяснил белобрысый парень лет двадцати пяти.

– Куромыш – это Куромыш. А у нас Бизяево, – поучительно сказал третий – смуглый от загара и пыли мужчина в синем комбинезоне, подчеркивающем, что у него не просто сельское занятие вроде скотника, а настоящая профессия, специальность: к примеру, электрик. Такие люди в деревнях самые важные, вспомнил Илья.

– А у вас никого нет, чтобы в машинах разбирался? – обратился он к нему. – Мы там заглохли.

– Что за машина? – уточнил комбинезон.

– Большая. Это друга машина, а я в них не разбираюсь. «тойота» вроде.

– Не мой профиль, – сказал комбинезон.

– А еще есть кто-нибудь?

– Мы больше по тракторам, – сказал мужик в майке. – Или, ну, «копейку» посмотреть, «москвич». А «тойоты» ваши сами чините. Сломаешь еще окончательно, а потом отвечай.

– Ладно, – сказал Илья. – Вообще-то я вызвал из города человека, просто ждать долго. Отдохну сейчас и пойду к своим.

Он сел на траву, глядя в сторону, чтобы не смущать людей.

Но мужики все же, наверное, слегка смутились, не наливали, не закусывали. Видимо, решали, прилично ли пить при постороннем человеке. То есть пить-то прилично хоть при ком, а угощать ли его? – вот вопрос. Мужик в майке взял ответственность на себя: разлив из бутылки водку в три пластиковых стакана, он взял четвертый и спросил Илью:

– Будешь?

– Не откажусь.

Илья с благодарностью принял стакан. Он видел, что мужики благорасположены к нему. И тоже в ответ хотел быть добрым и великодушным (похмельная сентиментальность нам вообще свойственна, особенно когда стакан уже в руке):

– Вот, – сказал он, – ищешь, мечешься, а встретишь нормальных людей – и чего еще надо? За вас, мужики!

Они выпили, крякнули, закусили.

– Это ты прав! – сказал мужик в майке, глядя на Илью уважительно. – Ты просто на сто процентов прав. Потому что, в самом деле, чего от жизни надо? Чтобы люди вокруг были нормальные! Так ведь?

Комбинезон подумал, словно взвешивая, не уронит ли он поспешным согласием свою профессиональную честь. Но слова друга были слишком бесспорны, и он поэтому веско сказал:

– Точно. Без хороших людей – никуда.

Белобрысый, дождавшись своей очереди, поддержал:

– Именно. А то вот пишут в газетах, по телевизору показывают: люди сволочи. И это правда. Но если бы хороших людей не было, все давно друг друга загрызли бы!

– Запросто! – и в этом случае не мог не согласиться электрик.

Мысль, до которой они дошли, показалась им такой большой и серьезной, что ее нельзя было не отметить. И они налили еще по одной.

Через четверть часа водка кончилась. Мужики пошарили по карманам, у всех было пусто.

– У меня есть, – сказал Илья. – Сотни три хватит? – он достал из бумажника три купюры.

Мужики смотрели так, будто увидели нежданное несметное богатство.

– Не просто хватит, а очень хватит! – воскликнул парень. – Я мигом сбегаю! На все брать?

– Естественно, – пожал плечами электрик, удивляясь глупому вопросу.

Пока ждали парня, беседовали. Электрика интересовал вопрос, когда все это кончится, а мужик в майке, напротив, спрашивал, когда хоть что-нибудь начнется.

Время шло, парня не было.

– Куда ж он делся-то? – спросил мужик в майке.

Электрик ответил уверенно, будто знал:

– Жена перехватила. Теперь до вечера не выпустит. Она прошлый раз его в курятник заперла.

– Какое она право имеет? У него наши деньги!

– Вот сходи и возьми, – сказал электрик. – Мы тут будем.

Мужик в майке подхватился, ушел скорым шагом.

Электрик задремал.

Время шло.

Электрик очнулся, спросил:

– Где они?

– Не знаю.

– Ах, етит же их персону! – вычурно выразился электрик. Встал и неверными шагами пошел искать приятелей.

А Илья, посидев немного, вспомнил, что друзья ждут его с известиями, решил, что пора возвращаться.

Пошел обратно, думая о простых вещах, простых людях и отношениях, которые только в сельской местности и остались. Где еще это возможно: угостили, хотя самим было мало, поговорили, как с человеком, не допытываясь, кто он и откуда. Все с открытой душой!

Но что-то долго он идет. Пора быть развилке, а потом мосту.

Илья вспомнил, что, выйдя из села, он взял влево, туда, откуда, как ему казалось, он пришел. Но была еще дорога и вправо. Может, он ошибся?

Однако возвращаться было лень. Да и настроение неплохое после поправки. Все дороги тут все равно ведут к реке, решил он.

Но эта дорога вывела к деревне, вернее, деревеньке, а еще вернее – к пяти или шести домам. Они были заколочены или полуразрушены. Илья зашел в один из домов. В нем было несколько крохотных комнаток, оклеенных блеклыми обоями. Печь, покосившийся кухонный столик с дверцами, в выдвинутом верхнем ящичке видны несколько перекрученных и поломанных вилок и ржавый нож. Табуретка о трех ногах прислонена к стене. Календарь за 1998 год с репродукциями классики – «Джоконда», «Неизвестная», «Грачи прилетели»… На окнах, на проволочках, пожелтевшие занавесочки с драными кружевными оборками. Высокая металлическая кровать с продавленной сеткой. На кровати старая телогрейка без одного рукава. Илья сел на кровать, задумчиво покачался, представляя, какая жизнь была тут. Потом прилег, подложив под голову телогрейку. И задремал.

…Через полтора часа Валера встревожился.

– Сколько тут идти до Куромыша, ну, полчаса от силы. И столько же назад.

– Он там, наверное, по пиву соображает, – со вздохом сказал Коля. – И полемизирует с местными мужиками по вопросам краеведения и политики. Давай я схожу за ним.

– И тоже пропадешь?

– Я серьезно. Илья человек увлекающийся.

Валера пнул колесо машины, сказал:

– Ладно. Но учтите, если Дымкин раньше вас приедет, я ждать не буду! На автобусе будете добираться – и то, если он тут ходит!

– Без проблем!

– Позвони заодно Дымкину, если уже едет, спроси, где он.

– Ладно!

Приободренный возможностью подлечиться, Коля бодро перешел мост и направился в сторону Куромыша. Как и Илья, наткнулся на развилку. И тоже свернул вправо, и тоже оказался в Бизяево. Первым делом позвонил Дымкину, тот сказал, что уже в пути, едет с предельной скоростью, а вот когда под руку торопят – не любит. После этого набрал номер Ильи, телефон не ответил (звонок был, но Илья не слышал – спал).

Потом Коля увидел троих мужиков, выпивающих у забора под деревом.

– Привет, мужики! – крикнул Коля.

– И тебе тем же концом по тому же месту, – шутливо ответил мужик в грязной майке.

– Я в Куромыш попал?

Парень лет под тридцать, с выгоревшими волосами, ответил:

– Нет, это Бизяево. Куромыш в другой стороне, километра три будет.

И мужики при этом странно переглянулись.

– А к вам никто не заходил сюда посторонний? – спросил Коля.

– Вот ты зашел, – ответил мужик в синем комбинезоне.

– Не туда зашел, я в Куромыш хотел. Друг у меня пошел туда. Мы тут неподалеку день рождения отмечали вчера. Не рассчитали, он за добавкой пошел и в город позвонить. И пропал.

– Бывает, – сказал мужик в майке. – А что, тяжело?

– Да грустно вообще-то.

– Сейчас полечим.

И мужик в майке щедрой рукой вбухал ему полный пластиковый стакан.

Выпили, закусили.

– Хорошо тут у вас, – сказал Коля, вытирая слезы, которые источил благодарный расслабившийся организм. – Воздух, лес, река, простор.

– Поживи тут лет двадцать, вот тогда скажешь, хорошо или нет, – хмуро возразил мужик в комбинезоне.

Стали спорить – без горячки, разумно, с доводами, о преимуществах жизни в городе и в деревне. Пришли к общему выводу, что с деньгами везде хорошо.

Коле хотелось продолжать этот замечательный разговор с этими замечательными людьми, принявшими его в свой круг, хотя у самих было мало выпивки – и вот уже она кончилась.

– Кстати, о деньгах! – сказал парень, выворачивая карманы. – Гулять больше не на что!

– Да не вопрос! – обрадовался Коля, доставая деньги.

Парень взял их и ушел.

Долго не возвращался.

– Верка его тормознула, наверно, – сказал мужик в майке.

Комбинезон возмутился:

– Какая еще Верка! Его она может тормознуть, а деньги? Сходи, Саша, разберись.

Мужик в майке ушел разбираться.

И тоже пропал.

Мужик в комбинезоне пошел искать его.

Коля посидел в одиночестве некоторое время, потом догадался, что никого не дождется, и побрел назад.

Он шел задумчиво, предполагая, что возвращается той же дорогой. Но через полчаса увидел околицу большого села. Оттуда ехала женщина на небольшом колесном тракторе, который страшно тарахтел и подпрыгивал на ухабах, женщину бросало то вправо, то влево, руль выскакивал из ее рук. Коля поднял руку, она притормозила.

– Это какое село? – прокричал Коля.

– А?

– Какое село?

– Куромыш!

– А вы куда?

– А тебе что?

– Мне к мосту надо. Подвезете?

– Залезай. Только у меня трактор одноместный, стоя поедешь!

– Ничего!

Коля влез, встал на ступеньку. Поехали. Молчать было неудобно, но и говорить при таком тарахтенье невозможно. Все же Коля прокричал:

– Работаете?

Женщина услышала, но, поскольку привыкла переспрашивать, то и сейчас переспросила:

– А?

– Работаете?

– Нет, б… катаюсь! – ответила она и засмеялась.

Вскоре Коля увидел мост. Переехали, он спрыгнул, поблагодарил женщину, пошел к стоянке. А там уже находился прибывший Дымкин, и уже починил машину, посмеиваясь над Валерой и советуя ему почитать хотя бы учебник для начинающих автолюбителей: вся проблема оказалась в отсоединении каких-то двух проводков.

Валера сидел под деревом, щупал забинтованную ногу, беспокоясь, не помешает ли ехать.

– Красавец! – укорил он Колю. – Полечился, да? Где Илья?

– Я думал, он уже здесь.

– Черт бы вас… И где его теперь искать?

– Он звонил, – сказал Дымкин.

– Значит, там, где он оказался, у него связь есть, – догадался Коля. – Значит, надо поехать туда, где у нас связь тоже опять будет. В тот же Куромыш, я до него так и не дошел.

Поехали в Куромыш. Валеру нога слушалась, скорее всего, это был даже не вывих, а ушиб.

А Немчинов в это время проснулся, вяло встал и потащился с больной головой в направлении реки – он с пригорка увидел окаймляющую ее гущину деревьев.

Вышел и к своей радости увидел на противоположном берегу знакомое место. Вон осина, стоящая особо, вон три сосны, он их запомнил. Правда, ни машины, ни Валеры с Колей не видно, но они вроде чуть дальше, за кустами. К мосту берегом он не пройдет, сплошные заросли, деревья и кусты подступают к воде, нависая ветками, сухого берега нет. А если огибать, можно опять заблудиться. Поэтому Илья, продираясь, выбрался к воде, вынул из карманов телефон, ключи от дома, бумажник, зажал их в кулаках, поднял руки и пошел в воду, осторожно ступая. Течение показалось ему еще более быстрым, чем вчера. Он наклонялся навстречу ему, делал шаг за шагом, и вот уже на середине. Нога попала на камень, соскользнула, Илья торопливо переступил другой ногой вперед, а там и вовсе не оказалось дна, он рухнул в воду. Поплыл, продолжая цепко держать бумажник и телефон, быстро двигая ногами. Его развернуло боком, потом еще, ногами вперед по течению, но берег все же понемногу приближался. И тут сзади что-то ударило по затылку. От неожиданности Илья ушел под воду, хлебнул воды, выпустил бумажник с ключами и телефон, забарахтался, вынырнул, увидел бревно, застрявшее у берега и коварно торчавшее поперек реки, – об него он и ударился.

Кашляя, выплевывая воду, Илья доплыл да берега. Посидел немного, приходя в себя, глядя на такую неширокую, такую мелкую и безобидную с виду реку. Вот так и тонут, подумал он.

Выбрался на высокий берег, пошел к осине и трем соснам. Там никого не было. Он снял мокрую одежду, повесил сушиться и решил, что самое правильное – оставаться на месте. По крайней мере пока не высохнет одежда.

Через час показались две машины, одна из них – Валеры. Он выругал Илью за блуждания и похвалил за то, что хватило ума вернуться на стойбище.

Отправились домой. Чем ближе к Сарынску, тем смешней казалось пережитое приключение. Валера хмурился, ворчал, а потом сказал:

– Приходится признать, что это мой лучший день рождения за последние лет десять.

36. МИН И. Поражение света

____ ____

____ ____

____ ____

__________

____ ____

__________

Действуйте обдуманно и предусмотрительно, не увлекайтесь любовными авантюрами.

Егор распустил персонал театра на каникулы, спектаклей и репетиций не было – следовательно, у Яны не было повода появиться в «Миксе». Она очень хотела увидеть Егора, но – как? Просто позвонить ему? Почему нет? Егор позвал ее во второй раз, следовательно, Яна ему понравилась, хоть он об этом и не говорил. Нет, говорил: «Обожаю!» Во время того как. Но это немножко другое. И повел он себя иначе – без долгой прелюдии, а прямо у порога начал срывать одежду, они вместе сползли на пушистый мягкий ковер у двери, там все и произошло. Яне это понравилось еще больше. Нестандартный человек во всем нестандартен, а Яне хотелось думать, что она любит Егора не просто как мужчину, а и за человеческие качества. Оно, впрочем, так и было.

Яна терпела несколько дней, а потом все же позвонила.

– Что поделываешь?

– Читаю.

– Ясно. Я тоже отдыхаю. Может, увидимся?

– Я не отдыхаю, я читаю, – сказал Егор.

Яна, несмотря на влюбленность, не могла не подумать с иронией о том, насколько Егор любит выставлять важным все, что он делает.

– Ну извини. А вечером?

– Можно.

– Зайти к тебе?

– Нет, я буду в театре с ремонтниками.

– Что-то переделываешь?

– Так, косметика.

– Я туда зайду, ладно?

– Хорошо.

Яне не понравилось, как он говорил: спокойно, вежливо, равнодушно.

Егор стоял на сцене с рабочими, которые обивали фанерными листами заднюю стену. Он был раздражен. Яна знала это его выражение – когда актеры не могут выполнить элементарного задания. Рабочих было двое, постарше и помоложе. Оба хмурые. Мрачно глядели на нижний ряд листов, который, ясно видно, съезжал куда-то вниз и вправо.

– Мы по полу ориентировались, – говорил старший.

– Слушайте, не смешите меня! – корректно, на «вы», но жестко говорил Егор. – Я не строитель, но даже я понимаю, что такое отвес. По отвесу надо делать, а не по полу! Когда вы к верху листы начнете пришивать, у вас там вообще под углом получится.

– Мы выправим, – сказал младший. – Справа зазорчик побольше сделаем, слева плотнее. Наверху все будет тип-топ.

– Мне везде надо тип-топ! – сердито возразил Егор.

Старший, хоть и видел, что напортачил, не выглядел виноватым, скорее злым. Это Яне известно: у нас если кого уличишь в том, что плохо сработал, он вместо того, чтобы признаться, тут же начинает тебя ненавидеть. Недавно она носила в мастерскую перешить платье, все изгадили, испортили, да еще и обхамили: «У вас, девушка, фигура такая, вот к ней и все претензии!» Яна, конечно, сказала им все про фигуру и про претензии.

– Я так понимаю, что вы фанеру все равно чем-то закрывать будете? – спросил старший рабочий.

– Ну и что?

– Тогда чего загоняться? Не видно же будет.

– Мне нравится ваша логика. Значит, если трусов не видно под штанами, можно в грязных ходить?

– А вы не оскорбляйте! – обиделся младший. – Не нравится, нанимайте других. Только заплатите сначала.

– Ничего подобного, – сказал Егор. – Вы переделаете это и сделаете все до конца. Тогда и заплачу.

– Наглеешь, парень, – сказал старший. – Ты думаешь, если я плотник, ты можешь меня на деньги кинуть? Думаешь, я с тобой разобраться не сумею? У меня брат в Зареченском РОВД замначальника, это я не пугаю, а так, к слову.

– Очень приятно, – хладнокровно ответил Егор. – Можете передать, что Егор Павлович Костяков хочет с ним познакомиться.

– А это кто?

– Это я.

– Ну и что?

– Ничего.

Старший и младший переглянулись. Чутье подсказывало им, что, если человек так представляется, это неспроста. Как бы не нарваться.

И старший неохотно сказал:

– Ладно, переделаем. А про пол предупредить надо было, что косой.

– Моя ошибка, согласен, – дипломатично ответил Егор.

Кивнув Яне, он спустился в зал.

– Есть хочешь?

– Можно.

– Ресторанчик в «Меркурии» знаешь? “Untitled”. Там неплохо кормят.

– Да, я бывала, – зачем-то соврала Яна.

На самом деле она знала только, что это один из самых дорогих ресторанов в городе. И расположен хитро: проходишь через торговые залы и попадаешь к лестнице на второй этаж – с желтыми (как бы позолоченными) металлическими перилами, красной ковровой дорожкой. А там, на втором этаже, говорят, охрана, фейс-контроль и строгие требования к дресс-коду. Интересно, ее джинсы и футболка подойдут? Но Егор и сам в джинсах и футболке. Да еще и в красных кедах с черными шнурками и белой подошвой. Значит, нет проблем.

Это было недалеко, через несколько минут вошли в «Меркурий». Пошли по длинному коридору, Егор вдруг остановился у отдела с вывеской «Фотостудия», двери которого были распахнуты, а внутри велись работы: передвигали столы, на столы ставили компьютеры, принтеры, еще что-то. Егор вошел, Яна встала в дверях. Всем распоряжалась девушка, которая показалась со спины знакомой. Повернулась, и Яна узнала Дашу.

– Привет! – улыбнулась она Егору приятельски (слишком приятельски, подумала Яна). – А мы вот устраиваемся. Сняли помещение.

– Хорошее дело, – оценил Егор.

Даша кивнула и Яне, Яна снисходительно усмехнулась (не почему-либо, а так, на всякий случай – чтобы Даша много о себе не думала).

– А это Володя, – Даша показала на худого черноволосого юношу, возившегося с другими работниками, устанавливая и налаживая оборудование.

Володя приветственно махнул рукой, не отрываясь от дела.

– Мы знакомились, – сказал Егор.

– Когда? А, да, после спектакля. Вспомнила.

Яна тоже там была, но тогда не обратила внимания, слишком была занята Егором, стояла рядом с ним, а потом сидела за столом. Это хорошо, подумала она, что девушка не помнит, как она знакомила своего парня с кем-то. Значит она этому кому-то, то есть Егору, не придает значения. Да, они нравились друг другу, Яна это видела, но мало ли кто кому нравится на минутку?

– А чья фирма? – спросил Егор.

– Я же говорю: наша. Моя и Володи. Все виды фотоуслуг. Взяли кредит, будем отрабатывать.

– Отлично, – сказал Егор. – От всей души поздравляю.

Прозвучало действительно от всей души. При этом без каких-то оттенков. Человек рад за человека, вот и все. Яне это очень понравилось.

Они отправились ужинать. Егора приняли как своего и отвели, не спрашивая, в дальний уголок. Жаль, курить там нельзя, но Яна и не будет курить при Егоре. Пора вообще бросать.

Егор ел очень мало, разборчиво и долго, Яна тоже постаралась растянуть, хотя обычно считала, что тратить на еду больше чем пять минут слишком расточительно. «Ты не ешь, а лопаешь», – говорит ей мама. Ну и что, у каждого своя манера. Если долго есть и спать – жить когда?

И все было нормально, все было хорошо, но Яну что-то беспокоило. Егор говорил о спектаклях, которые будут в следующем сезоне, о том, каким будет новое оформление сцены, потом на общие темы – например, почему он не любит красное вино, а любит белое, которое есть только в этом ресторанчике, он назвал его, Яна не запомнила. Да и то, оговорился Егор, это все равно суррогат, вино надо пить там, где его производят.

– А ты был там, где его производят?

– Да.

– Завидую.

– Ничего особенного, французское захолустье.

Яна чуть не засмеялась. В их кругу это называется понты кидать. Разве может быть во Франции захолустье? Но тут же подумала – почему бы и нет? Это ей, которая нигде не была, кроме двух раз в Турции с родителями, вся Франция кажется экзотикой, а бывает и там, наверное, в самом деле, такая глушь…

Но что-то было не так, что-то не так.

Наконец Яна поняла. То есть она поняла это раньше, как только позвонила Егору, но не хотела признаваться себе. Что-то не то – это то, как он с ней говорит. А говорит он так, будто ничего не было. Совсем.

Это – намек? Больше ничего не будет? А яснее нельзя?

Только не напрашиваться, приказала себе Яна. Ни в коем случае. И почувствовала, что сейчас заплачет. Чтобы сдержаться, глотнула той кислятины, которую он так любит, и сказала (мысленно проклиная себя) легким и веселым голосом:

– Ужасно секса сегодня хочется. Пойдем потом к тебе?

– Не совпали. Мне сегодня секса не хочется, – сказал Егор, поморщившись, будто сама мысль о сексе была ему неприятна.

– Ладно, в другой раз.

– Может быть.

Не заводись, сказала себе Яна.

Но было уже поздно.

– Только не надо тут фигурным катанием заниматься, ладно? – сказала она Егору.

– Чем?

– Это мой отец говорит, когда кто-то вместо того, чтобы говорить нормально, начинает вилять и хитрить.

– Я виляю и хитрю?

Дура, сказала себе Яна. Он только того и ждет, ему повод нужен для ссоры. Уймись, не говори больше ничего!

– Конечно! – сказала Яна. – Не надо так со мной разговаривать вообще. «Может быть!» – тоже мне, хрен с бугра.

– Это тоже выражение твоего папы?

– Неважно! Может быть или не может быть, это я сама решу!

– Даже так?

– Даже так. Я не напрашиваюсь, понял? Ты сам меня позвал, разве нет?

– Абсолютно верно.

– Ну и нечего вести себя так, будто ты принц, а я золушка! Колбасится тут, нах, будто в театре! «Может быть!»

Яна замолчала.

Все. Это конец.

Они больше никогда не встретятся.

Женщина должна уходить первой.

Надо встать и уйти.

Надо.

Сделай это.

Я очень тебя прошу – если хочешь себя уважать.

Яна встала.

– Спасибо за ужин. Было очень вкусно. Особенно вино. Дома поблюю – и все вообще будет прекрасно.

Егор рассмеялся – весело, будто ему выпады Яны очень понравились.

– Не спеши, пойдем вместе, – сказал он.

– Куда?

– Ко мне. Если хочешь. Мне тоже почему-то ужасно захотелось секса. Глядя на тебя.

Даже если и врет, ну и фиг с ним, подумала Яна. Сейчас я ему все прощу.

Проходя мимо будущей фотостудии, где продолжалась работа, Яна помахала Даше рукой. Жаль – та не заметила.

37. ЦЗЯ ЖЭНЬ. Домашние

__________

__________

____ ____

__________

____ ____

__________

Ваше место там, куда тянет сердце. Наслаждайтесь семейной жизнью.

Даша удивлялась своей деловой хватке, хотя и раньше знала, что на многое способна. В считаные дни они с Володей оформили всю документацию, зарегистрировались оба как индивидуальные предприниматели, взяли кредит, оборудовали помещение, да еще, увидев, что места многовато, разгородили комнату надвое и половину сдали в субаренду. Конечно, это Павел Витальевич зажигал им везде зеленый свет, а кредит дали в том банке, которого он сам был совладельцем, но Даша не чувствовала, что одалживается, они ведь за все будут платить, хоть и на льготных условиях. Льгота причем только в сроках, а не в процентах, даром и со скидкой она ничего от Павла Витальевича не приняла. Пришлось объяснить Володе, почему Павел Витальевич оказался таким благодетелем: узнал о тяжелом положении Лили, захотел помочь, но просто деньги давать неудобно, тогда он нашел вот такой способ. Ну, вдобавок еще слегка в Дашу и влюбился, но это ничего не значит.

– Как это не значит? – удивился Володя. – А если он потребует заплатить? Натурой?

– От меня кто-то может потребовать заплатить натурой? Ты представляешь этого человека?

– Ты, случайно, не за него собиралась замуж, чтобы разбогатеть, а потом выйти за меня?

– Пошутить нельзя? Да, он такой вариант предлагал, я не согласилась.

– Вот сволочь.

– Почему? У человека свои понятия. Если бы он сказал: на тебе миллион и отдайся, тогда сволочь. И то не совсем, опять же остается выбор – брать или не брать, отдаваться или нет. Сволочь тот, кто не оставляет выбора.

– Не знаю…

Володю все это смущало, но утешился тем, что взял немного денег взаймы у родителей и вложил их в дело. Теперь он был полноправный компаньон.

Планы были грандиозные. Обработка и печать фотографий – это само собой, это мелочь, хотя и стабильная мелочь. Останется также и устоявшийся бизнес со съемкой свадеб. А кроме этого – эксклюзивные фотоальбомы, образцы будут в витрине, выходящей на Немецкую улицу. Там тысячи людей проходят. Другому и в голову не придет, что к серебряной свадьбе родителей можно сделать замечательный альбом, обработав старые фотографии и сделав новые, а увидит в витрине – зайдет. Отдельная история – превращение фотографий в картины с помощью технологии pho-graphic (оборудование не дешевое, пришлось потратиться) – на холсте, на бумаге. В витрине будут образцы – вот фотография, а вот картина, почувствуйте разницу. Сплошной Репин и Айвазовский!

Каждый вечер Володя и Даша горячо обсуждали перспективы, детали, возможности, она для экономии времени оставалась у него на ночь. Володя был счастлив, Даша тоже – почти. Она ведь не совсем всё говорит Володе о предложениях Павла Витальевича. Но и сказать нельзя, поймет неправильно.

Даша решила съездить домой и посоветоваться с Лилей.

Да и совесть скребла: совсем все бросила на Колю. Тот, конечно, понимает, что у Даши горячий период, но после небольших каникул в полтора дня, когда он съездил куда-то с друзьями, у Коли совсем нет продыха. А у Лили участились приступы болей, она капризничает…

Но в этот вечер она чувствовала себя хорошо. Даша вошла, поцеловала ее, села рядом.

– Постой, ничего не говори, – сказала Лиля.

– Откуда ты знаешь, что я хочу поговорить?

– Вижу. Помолчим пока. Хочу на тебя полюбоваться. Красивая ты, Дашка. И счастливая, кажется. Я была тоже красивой, а счастливой нет. Скажи спасибо маме, я была в двух шагах от аборта.

– Спасибо.

– Я серьезно. Уже в приемном покое больницы оформлялась, ждала врачей. Сбежала.

– Ты рассказывала.

– Да? Атрофия памяти. Я многое стала забывать. Но это даже хорошо. Ну, что у тебя интересного?

Даша, которая с Лилей была откровенной настолько, насколько редко бывают откровенны дети с родителями (причем, что важно, еще до болезни Лили), рассказала: изо всех сил создают с Володей фотостудию, уже очередь из клиентов, хотя толком не начали работать, богатый человек Костяков предлагает выйти за него замуж хотя бы на пару лет, настолько влюбился. Она взяла время на размышление. Одновременно чуть не переспала с его сыном Егором.

– Ты прямо какая-то интриганка, – сказала Лиля со слабой улыбкой.

– Да нет, он мне просто понравился. Подумала, что влюбляюсь, поторопила события. Интересно же все-таки, как это бывает, когда влюбляются.

– Наверно. Я тоже знаю только по книгам, по кино. Может, у нас наследственное? Органа любви нет? Я даже себя толком не любила.

– Нет, себя-то я люблю.

– Уже хорошо. Наверно, нам мозги мешают. И то, что врать не хотим, а в отношениях мужчин и женщин, даже когда у них любовь, столько всякой неправды…

– Я знаю, меня тоже от этого тошнит.

– Значит, ты взяла время на размышление? Зачем? Действительно можешь выйти за него замуж?

– Могу. Он такой… Он большой человек. Не в смысле, что богатый и… Ну, большой, понимаешь?

– Понимаю.

– Умеет очень сильно чего-то хотеть, мне это нравится. Мне вообще он нравится. Хотя, говорят, в прошлом чуть ли не бандит.

– Не боишься?

– При мне-то он не будет бандитом. Я ему дам шанс, я его исправлю, – Даша сжала и выставила кулак, показывая, как она исправит Павла Витальевича. – И потом, я все равно ведь сейчас никого не люблю. Могу ждать и не дождаться. А тут зато сразу – стабильность, обеспеченность. Ничего, что я так нагло рассуждаю?

– Практично. Я тоже так рассуждала. И так замуж вышла. Чтобы жить спокойно и не работать.

– Нет, работать я буду, мне нравится работать, серьезно.

– А Володя тебя любит?

– Вообще-то да. Но я же не обязана его любить за то, что он меня любит.

– Это правда. Ни с кем не спи по обязанности.

– Я и не сплю. То есть я сплю, но это мне с ним нравится, вот и все. Без всяких планов. Тоже нехорошо, да?

– Ты молодец. Тебе интересно жить.

– Да, не скучно.

– Я тебе мешаю.

– Перестань.

– Дашка, хоть ты-то говори со мной по-человечески. Я же не утверждаю, что ты хочешь моей смерти.

– Живи хоть сто лет.

– В моем положении это плохое пожелание. Я тебе мешаю объективно. Много тратишь времени на меня, а у тебя полно своих дел. Ведь мешаю?

– Само собой. И что теперь? Я тебя все равно люблю.

– Ты же только себя любишь.

– Тебя тоже. Сама удивляюсь. Это, наверно, как это… Пережиток?

– Атавизм.

– Что такое атавизм?

– Даша, ты меня потрясаешь. Такая умная, а такая темная. Читай книжки!

– Некогда. Читаю, когда могу.

– Я тебя тоже люблю.

– Спасибо.

Лиля полежала молча, набираясь сил для дальнейшего разговора. Потом сказала:

– Я умираю, Дашечка.

– Ты давно уже умираешь. Не спеши.

– Нет, я начала уже всерьез умирать. У меня с глазами что-то. И так плохо видела, а теперь цвета пропадают. Ты у меня почти черно-белая. И правый глаз парализовало. Я к Коле не поворачиваюсь, чтобы он не заметил. А когда лицо протирает, закрываю глаза. И вообще, что-то происходит. Всегда что-то происходило, а сейчас как-то очень быстро. И мне не хочется затягивать этот процесс.

Даша испугалась, что мать заговорит об эвтаназии (это слово, в отличие от «атавизма», она знала). Лиля и раньше иногда заговаривала, но не так. Сейчас – слишком серьезно. Даша не хотела этого слышать.

– Лиля, перестань. Я читала, люди и не из таких стадий выкарабкиваются, становятся здоровыми.

– Я не хочу быть здоровой, я хочу умереть.

– Это у тебя настроение.

– Я чувствую, вы никто мне не поможете. Не потому, что меня жалеете, вы себя жалеете. Вроде того, не хотите грех на душу взять. Хотя не верите в Бога. Ты веришь в Бога?

– Честно говоря, я серьезно об этом никогда не думала. То есть у меня тупо, как у большинства – что-то есть. Что-то мистическое, какая-то сила.

– И я не знаю… Я только знаю, что, если Бога нет, то страшно. А если есть, еще страшней. Если нет, значит, ничего от меня нее останется. А если есть, он меня не простит.

– За что тебя не прощать?

– За нелюбовь. И к Нему. И вообще. Ладно, я тебе надоела. Скажи Коле, что у меня нормальное настроение. Он почему-то подозревает, что я на него сержусь.

– С чего ты взяла?

– Мне так кажется. Но ладно, пусть я ошибаюсь. Может больная умирающая женщина ошибаться?

– Может, может. Отдыхай.

– Умница, вовремя уходишь. Я начинаю психовать. А замуж ни за кого не выходи, Дашка. Ты этого не хочешь, я вижу. Или выходи. Роди троих детей, и тебе некогда будет думать о всякой ерунде. Иди. Стой. Ты знаешь, что я тебя хотела убить?

– Сто раз слышала. Опять про аборт?

– Нет, уже после. Ты была очень беспокойная, а я жила тогда одна. Я уставала. Жалела, что не сделала аборт. Вспоминала, как хорошо было раньше: встала, умылась – и больше никому ничего не должна. Вот. И однажды смотрела на тебя, ты спишь. Обычно умиляются, когда дети спят. А я смотрела, как на чужую. Ну, психоз такой был временный. Смотрю: что это? Откуда? Зачем это мне? Только портит жизнь. И возникла четкая мысль тебя придушить. И никто бы ничего не подумал. Это ведь часто бывает. Положила мама ребенка с собой и во сне придавила. Называется – заспать.

– И как? – спросила Даша. – Не заспала?

– Как видишь. Иди, а то у меня левый глаз и щека немеют уже. Буду лежать с каменным лицом. Отнимется язык. И я никого не смогу попросить, чтобы… Это страшно. Я не хочу дожить до этого. Иди. Потом поговорим.

Лиля после такого длинного монолога тяжело дышала, мелкий пот выступил на лбу. Даша вытерла лоб салфеткой.

– Спасибо, – прошептала Лиля.

– Что-нибудь принести?

– Потом. Коля знает… В девять… Потом…

Даша вышла, Коля предложил ей чаю.

– Лучше кофе. Почти не сплю, работы много. Выпью и поеду, ладно?

– О смерти говорила?

– Не в первый раз.

– Да… У меня просьба – останься сегодня. Понимаешь, хочу выпить.

– Что-то ты часто стал. С друзьями ездил, и вот опять.

– Разбудил зверя. Нет, я просто устал. Я бутылку выпью и лягу спать, а ты посмотри за ней, хорошо?

Даша пожала плечами. Коля и так много делает, почему бы ему, в самом деле, не отдохнуть.

– Один будешь пить или компания нужна?

– Посиди немного. Но тебе не дам, за Лилей будешь следить.

– На меня не действует. Недавно бутылку виски выдула – и хоть бы что.

– Врешь.

– Могу показать.

– Не надо. Хорошая особенность. А пьяной бываешь вообще?

– Ты меня разве видел пьяной?

– Нет, но, может, где-то еще?

– Ни разу.

– Железная леди. Нежная железная леди. Леди, сделанная из нежного железа. Я пытаюсь найти тебе определение.

– Я поняла.

Коля оживился, достал из холодильника бутылку водки, расставил тарелочки с закуской, но, прежде чем выпить, сварил Даше кофе.

Первые три стопки выпил весело, с удовольствием, расспрашивал Дашу о ее делах. А потом сказал:

– Теперь, Даш, послушай, что происходит. У нас проблемы. Съемщики квартиры мне почти не платят, ссылаются на то, что у них финансовые трудности. Придется, наверно, других искать. Хорошо, я это как-то решу. Потом. У меня были кое-какие сбережения.

– Я знаю, спасибо тебе.

– При чем тут спасибо? Они кончились. Потом. Это главное. Валера позавчера опять привозил Раушева.

– Почему я ничего не знаю?

– Вот – говорю, сейчас узнаешь. Дело в том, что Раушев был в Москве, с кем-то там консультировался. Синтезировали новое лекарство, которое кардинально помогает. Его нет еще в России, но можно через знакомых заказать в Израиле, в Швейцарии, это дело техники. Но стоит очень дорого. А у нас и на обычные лекарства еле хватает. А скоро будет вообще не хватать. Одни интерфероны – грабеж. Авонекс, сама знаешь, тысяча долларов за упаковку, а там всего четыре ампулы. Ладно хоть, что одна инъекция в неделю. А копаксон ежедневно, а другие еще, а обезболивающие…

– И что делать? Я сейчас в долгах, но я же выстраиваю дело, чтобы как раз были деньги. Просто не сразу. У тебя друзья не бедные, может, взять взаймы?

– Я уже подумал. Они помогут, да… И наверно, продам квартиру. Выгоню съемщиков и продам. Это уже сильно облегчит. Ты извини, что я тебя гружу, но кого еще? Ты не беспокойся, я сам все решу, я ничего не прошу тебя делать. Просто – делюсь.

– Давай, скорей напивайся и ложись. Тебе надо выспаться.

– Да.

Коля послушно налил не в стопку, а в стакан и, медленно глотая, выпил. Выдохнув, бросил в рот кружочек колбасы, странно усмехнулся.

– Раушев рассказал: женщина ухаживала за мужем. Он еле ходячий, постоянно процедуры, больницы, а у нее на руках маленький ребенок, мать пожилая и с придурью, работать как-то надо, денег добывать надо. Но вертелась, была даже веселой, мужа утешала, успокаивала. Последний год совсем было плохо, безнадежно. Муж умер. Она правильно отнеслась: отмучился, слава Богу. Горевала, конечно, но без лицемерия. Понимала: освободил муж и себя, и других. Бог его пожалел. Взялась заново налаживать жизнь. Долги отдавать, еще больше работать. И даже закрутила романчик с одним мужчиной, правда, ничего не вышло. В последний момент остановилась: надо хотя бы год выждать. А через год ее оглушило – депрессия. Страшная, клиническая, до психушки дело дошло. Подлечили, вышла, через полгода опять. И вот уже лет пять регулярно – весной и осенью. А в остальное время – подавленное состояние.

– Жутко.

– Может, тоже выпьешь? У меня еще есть.

– Нет, не хочу. И что?

– Ничего. Я все рассказал.

– Ты боишься, что после смерти Лили у тебя будет что-то в этом духе?

– А ты не боишься? Понимаешь, оказывается, это хорошо, когда жизнь за тебя решает. Нет вопросов – что, зачем, почему. Известная история: солдаты на войне не болеют. Но не потому, что страшное напряжение, как считают многие, а потому, что душа свободна от мелкого, от суеты. Если душа свободна, человек не болеет.

– На войне душа свободна?

– Конечно. Несвобода – это выдуманные цели. То, что человек себе придумывает. Мы все несвободны. Чем больше человек себе расчищает пространства для свободы, тем он больше несвободен. Это пространство надо охранять, обслуживать, понимаешь, да? Миллионеры, всякие люди из всяких правительств – страшно несвободные люди. Они к этому стремились, они этого достигли, но с этим же что-то надо делать. Что-то я не туда… Я о чем говорил?

– О войне. Что душа у людей была свободна.

– Да. На войне нет придуманных целей, есть общая и настоящая – победить. Ну, я не фашистов имею в виду, они свободными не были. А наши – пусть под режимом, под Сталиным, пусть за советскую родину, которую не все любили, но все-таки за родину – надо в бой идти? Надо. И душа свободна, потому что чиста.

– Что-то ты не то, извини. Свобода – это когда выбор. А какой же выбор, если надо?

– Выбор был. В плен сдаться, под пулю подставиться, дезертировать. Где-то я читал: настоящая свобода в обществе – когда гражданин может без помех реализовать свои лучшие качества. Сказано коряво, но верно, да? Правда, может, это не о войне. Но там я душу человека имел в виду, а тут съехал на общество и гражданина. Я запутался.

– Это точно, – подтвердила Даша.

– Зато я понял, когда это прочитал, почему наша страна до сих пор чудовищно несвободна. И всегда была несвободна. И будет. Потому что у нас власть азиатская и знает только один принцип: несвободными людьми управлять легче. И других принципов знать не хочет. А как сделать людей несвободными? А очень просто: нагородить этих самых помех на пути реализации лучших качеств. Вынудить реализовывать не лучшие, а худшие, которых, конечно, во всех нас дополна. Хочешь жульничать, хитрить, в долю входить, куски боярам отламывать – свободен. То есть свободен быть подлецом. Не хочешь – тоже свободен, но от всего, ни до чего не допустят. Я пытался заниматься бизнесом, я знаю. Хочешь, чтобы все честно, а тебе говорят: надо вот так. Почему? Отвечают: таковы правила игры. Ненавижу! Хуже, чем в советское время «есть мнение». Чье мнение? Неважно. Есть мнение! Сейчас спросишь, почему таковы правила, кто их придумал? Никто не знает! Они есть – и все! Так что свобода, ребята, это не то, что мы думали, – не свобода говорить, что попало, не свобода пройтись по улице, не секс-шопы, не гей-парады, это… Впрочем, уже сказано. Я повторяюсь. И вы с Володей еще столкнетесь со всякими гадами, которые будут вас хватать за мягкие места и поворачивать туда, куда все идут, – что-нибудь химичить, прятать, обходить. Или уже столкнулись?

– Мы нет. Костяков помогает.

– У вас уже такие отношения?

Коля налил полстакана, выпил, аккуратно (чтобы Даша не подумала, что он захмелел) поставил стакан на стол, даже не стукнув.

– Дашка, если у тебя с ним что-то будет, задушу собственными руками. Я серьезно.

– Да ну тебя!

– Не ну! – Коля слегка стукнул кулаком по столу.

– Ложись спать.

– Я лягу. С тобой.

– Ого? – удивилась Даша. – Чего это тебя повело? Ты до этого не пил?

– Мой грех, граммов двести опрокинул.

– Итого почти семьсот, – Даша посмотрела на бутылку, где оставалось на донышке. – Тогда прекращаем разговор, я пойду спать к Лиле.

– Ты меня не поняла. Я с тобой лягу спать – без тебя. Это очень гнусно, но я каждый вечер о тебе думаю. Гнусно, да?

– Смотря как думать.

– Подробно. Даш, я сегодня говорю только правду. Я тебя страшно хочу. Всегда. Не бойся, это не любовь. Это похоть. Я тебя так хочу… Не изнасилую, не беспокойся. Я хочу – и сам себя шпыняю. Как же – грех! Но кто я такой, чтобы бояться греха? Что за гордыня такая? Не боюсь греха! Но не грешу. Это очень важно. Понимаешь?

– Понимаю.

– Помоги мне… Дойти.

– Я теперь боюсь. Еще лапать начнешь.

– Лапать? Это мысль. Дашка, зачем ты с голым животом ходишь? Я случайно прикоснулся месяц назад, меня колотило всю неделю. Понимаешь, что творится?

Коля громоздко встал, отодвинул табуретку, держась за стол, сделал шаг.

– Встань, пожалуйста.

Даша встала – не потому, что поспешила выполнить его пожелание, она уже побаивалась пьяного Колю, а – стоя опасность встретить лучше. Коля сделал еще шаг, еще один. Даша глянула на стол, на большой кухонный нож. Коля заметил этот взгляд и удивился.

– Неужели ударишь?

– Запросто. Иди спать.

– Я только тебя обниму. И поцелую в шею. В губы не буду, я противный, от меня водкой пахнет. Я в шею, чуть-чуть. Очень тебя прошу.

Коля пошатывался, Даша поняла, что он может свалиться от одного тычка. Поэтому позволила.

Коля осторожно обнял горячими пьяными ладонями ее талию, ткнулся губами и носом в ключицу. И тут же отпрянул, убрал руки.

– Всё. Мне опять хватит на месяц. А то бы легла бы со мной. Это же так просто.

Он пошел к постели за занавеской, сел и оттуда продолжил:

– В самом деле, если подумать. Тоже мне проблема. Разделись, потерлись и все дела. Тык-тык. Напридумывали неизвестно что. Вы несвободные люди. А я свободен. Я тебя жду. Если ты настоящий человек и девушка, ты… Ты реализуешь… Возможность сделать добро. Значит – свободна. Если нет – несвободна.

Послышалось скрипение – Коля повалился на пружинный матрас.

Даша убрала посуду, потом заглянула: Коля лежал наискосок, ноги свисали до пола. Она подняла ноги и положила их на постель. Дырка на Колином носке напомнила ей о том, что тот одевается скверно, во всем себе отказывает. Она осторожно стащила носки – надо найти ему стираные, чистые. Или купить новые.

38. КУЙ. Разлад

__________

____ ____

__________

____ ____

__________

__________

Данный период вашей жизни лишен гармонии.

Через несколько дней обвалился дом соседа Ахтямова. Трубы-подпорки подкосило очередным оползнем, они потащили за собой дом, а потом уже дом своей массой окончательно придавил их. Ни одной целой стены не осталось, только груды обломков на краю обрыва и внизу. Хорошо еще, что в нем никого не было.

Ахтямов приехал с сыновьями, молча осмотрел свою развалившуюся мечту, потом сказал что-то сыновьям. Через пару часов были пригнаны грузовики, подъемный кран, бульдозер. Все целые части стали грузить на машины, а мелкий мусор осторожно сдвигать бульдозером. Два дня велись работы, все, что можно было использовать, Ахтямов и сыновья увезли. Без сомнения, в тот же день Ахтямов заложил новый дом в другом месте.

После этого был еще один оползень, и теперь уже дом Лили оказался над обрывом, несколько метров отделяло от крутизны. Коля принял решение: надо срочно уезжать отсюда, бросив дом (ясно, что продать не удастся), и поселиться в его городской квартире, попросив ее очистить, тем более что жильцы уже три месяца задерживают оплату.

Он явился к ним и велел съезжать. Два брата-молдаванина, называвшие себя Костя и Георгий, приехавшие в Сарынск на заработки (с семьями, в отличие от большинства земляков), заявили, что надо было предупреждать заранее. Иванчук сказал, что он уже не раз намекал, но дело даже не в этом, у него аварийная ситуация, так что будьте любезны срочно выехать. Братья повторили, что надо предупреждать заранее, поэтому они съедут только через месяц. Коля еще раз объяснил, насколько все серьезно, дом может рухнуть, поэтому три дня на выезд – максимум. Да, кстати, и не забудьте про должок.

Через три дня он пришел, чтобы получить ключи, деньги и попрощаться с братьями. Выяснилось, что они даже и не начинали сборы. Они сказали, что три дня им мало, надо предупреждать заранее, ссылались на договор аренды. Коля сказал, что договор истек три месяца назад, не было времени возобновить, но это к лучшему, никаких формальных препятствий, будьте добры, съезжайте. Братья сказали, что нет договора – нет претензий. А если есть претензии, пусть он зовет милицию. И они скажут милиции, что владелец допустил их проживание без договора, то есть незаконно. И посмотрим, что скажет милиция.

Коля, считая свое дело правым, отправился к участковому. Участковый, симпатичный юноша лет двадцати пяти, на котором неказистая милицейская форма сидела удивительно ловко, два дня ссылался на отсутствие времени, потом наконец сходил на квартиру. Братья в два голоса начали объяснять, что у них семьи и маленькие дети, что их не предупредили, что, между прочим, у одного брата уже гражданство России, что они съедут, но через месяц. Или хотя бы через неделю. А если они не платили, то они специально не платили, потому что по договору, законно, они готовы платить, а без договора, незаконно, они платить стесняются и боятся, потому что милиция это не одобрит, если узнает.

Три дня максимум, заявил Коля. И черт с вами, можете не платить долг!

Участковый на улице сказал ему:

– Не съедут.

– Как это?

– И не съедут, и платить не будут.

– Что же, управы на них нет?

– Молдаване – интересный народ, – с ноткой уважения сказал участковый. – Их некоторые тупыми считают, а зря, они только косят под тупость, потому что им это выгодно. Недавно разбирал жалобу: старик один нанял бригаду, они все сделали плохо, разбили старинную вазу, сломали пианино, залили соседей цементом, когда стяжку делали, там дырки оказались между этажами. Но бригадир мне три часа доказывал, что сделали все хорошо, что ваза сама разбилась, а пианино было сломанным, а про дырки хозяин должен был предупредить. И самое интересное, часа через два я в это уже поверил, а через три хотел привлечь старика к ответственности. Потом понял: их не переспоришь, ничего не докажешь.

– И что?

– Ничего. Посоветовал старику обратиться в суд.

– И мне в суд? Дело ведь срочное!

– У вас друзья есть?

– Конечно.

– Мужики крепкие?

– В общем-то… Не слабые еще.

– Квартира ваша, без химии?

– Какая химия? Законно моя квартира, приватизированная.

– Тогда собираете друзей и выселяете в жестком порядке.

– Силой?

– Авторитетом, – усмехнулся участковый. – Иначе обещаю: будете только порог обивать. Кстати, они замок прежний оставили или сменили?

– Сменили.

– А вам ключи дали?

– Нет. Я не собирался к ним без спросу приходить, пока они жили.

– Да, – сказал участковый, – повезло им с вами.

Коле стало обидно, что какой-то пацан в форме так иронично и снисходительно о нем отозвался.

Он позвонил Сторожеву и Немчинову, те согласились помочь. Сторожев на всякий случай пригласил своего постоянного клиента и приятеля Дмитрия Бучкова, известного в узких сарынских кругах как ДБ, бывшего спортсмена-тяжелоатлета спортобщества «Динамо», а общество это, как известно, милицейское, поэтому ДБ сохранил корочку капитана милиции, пусть просроченную, обычный человек на это не обращает внимания. Он хотел даже надеть форму, которая тоже сохранилась, но Сторожев отговорил.

Субботним утром приехали вместе с несколькими автомобилями-фургонами – для имущества. Долго звонили и стучали, потом ДБ показал в глазок корочку и пригрозил сломать дверь в административном порядке. Соседи при этом затаились, не вмешивались.

Дверь открыла старуха, мать семейства.

– Извините! – сказал ДБ, осторожно отодвигая ее. – Заходите, мужики!

Мужики, то есть Немчинов, Сторожев и Иванчук, зашли. Сторожев крикнул, что, раз не хотели по-хорошему, сейчас будем выносить мебель. Скажите спасибо, что бесплатно.

Вместо спасибо началось нечто невообразимое. Появились жены братьев с малыми детьми на руках, с криками и рыданиями, старуха тоже завопила что-то на молдавском, так громко, будто ее убивали, при этом Немчинов не мог не отметить поразительное сходство многих слов с латинскими (он когда-то изучал латынь, ему нравился этот язык). Набежали старшие дети – человек шесть от трех лет до пятнадцати. За что бы ни взялись друзья, тут же в эту вещь вцеплялись несколько рук, не давали, отнимали, тащили вглубь квартиры. Братья стояли позади всех, показывая, что они сопротивляться не собираются, но родню удержать не в силах.

– Эй, вы! – крикнул им ДБ, державший дверь, которую норовили захлопнуть, чтобы затруднить вынос вещей, – скажите своим, чтобы отошли!

– Мы говорим, они не хотят, – сказал один из братьев. – Что мы, бить будем своих детей, своих жен? Ты будешь бить своих жен и детей? Мы цивилизованные люди!

ДБ так поразила речь молдаванина, что он не нашелся с ответом.

А старуха от слов перешла к делу. Выбрав почему-то Немчинова, она пошла на него с воздетыми кулачками и начала постукивать ими в грудь Ильи, крича и брызжа слюной. Немчинов отступал, а старуха била, надо сказать, хоть не сильно, но больно. Немчинов не выдержал и схватил ее за руки. Тут же все разом страшно завопили, дети завизжали и заплакали, мальчик лет пяти вцепился в штанину Немчинова, один из братьев побледнел и сделал шаг вперед. Второй остановил его взглядом.

– Я не знаю, что делать! – прокричал Немчинов.

– А мы знаем? – раздраженно спросил Коля.

– Да не обращайте вы внимания, тащите и все! – крикнул ДБ. – Я прикрою!

– Нет, – сказал Коля. – Я так не могу. Уйдите все.

Иванчук, Сторожев и ДБ вышли. Коля сказал братьям:

– Видите, до чего вы нас довели?

– Это вы нас довели, – сказал один из братьев. – Скажите спасибо, что мы милицию не вызвали.

– Постойте. Это моя квартира?

– Ваша, кто спорит.

– У вас срок аренды кончился?

– Договор кончился, мы думали, еще продлим.

– Не продлите! Мне нужна эта квартира! Моя квартира! Там машины, во дворе, я за них заплатил. Наверняка у вас есть родственники или кто-то. Переезжайте к ним, а потом снимайте что хотите, где хотите! Что не ясно?

– Дайте неделю нам.

– Давал уже! Неделю, еще неделю, еще неделю! Сколько это будет длиться?

– Неделю, обещаем.

– Не верю!

– Мы не виноваты, если вы людям не верите!

Коля вспомнил слова участкового. Еще немного, и он почувствует, что напал на чужую семью в их собственной квартире. Спорить бессмысленно. Надо уходить и придумать что-то другое.

Коля спустился вниз, вышел во двор.

– Ну? – спросили друзья.

– Чувствую, придется через суд. И пусть приставы их выволакивают.

– Зря, – сказал ДБ. – Приставы будут полгода с ними возиться.

– А ты сможешь детей вытаскивать? Старуху эту, женщин?

– Неприятно, конечно…

Сторожев сказал:

– У меня квартира довольно большая, переселяйтесь ко мне. Пока этот вопрос улаживаться будет.

– Спасибо, Валера. Может, даже и воспользуемся.

– Только не откладывайте, а то дом так стоит, что смотреть страшно.

Сторожев при этом старательно думал, что делает это вовсе не для того, чтобы Даша была рядом, а для Лили, для Коли. И ведь действительно первым порывом было помочь Лиле и Коле, но тут же вслед за этим подумалось о Даше, вот и пришлось спорить самим с собой, чтобы доказать себе, что тот в нем, кто бескорыстен, принял решение раньше, чем тот, кто имеет какую-то выгоду.

Да и выгоды никакой на самом деле – Валера в последнее время не так уж часто думал о Даше. О Наташе гораздо чаще, с удивлением обнаружив, что скучает. Хотя понимал: можно скучать по одной женщине и любить другую.

Дома Коля рассказал Даше о происходящих событиях, о заминке с выселением квартиры.

– Я что-нибудь придумаю, – сказала Даша таким голосом, будто теперь она была хозяйка в доме.

– К своим влиятельным друзьям обратишься?

– Может быть. Надо еще решить, что с Лилей делать.

– А что?

Коля, занятый все эти дни, поручил уход за Лилей полностью Даше, той пришлось бросить свои дела, фотостудию, оставить все на Володю.

– Ей хуже становится. Как-то резко, раньше так не было. Я боюсь, Коля. Ты знаешь, что у нее паралич правого глаза?

– Да. Делаю вид, что не замечаю.

– У нее и с речью хуже. Нервничает, капризничает. Лекарства не помогают, надо или дозы увеличивать, или что-то новое искать. Ей больно, понимаешь? Тебя весь день спрашивала.

– Сейчас пойду к ней.

Коля выпил чаю, остыл от неприятных впечатлений дня, постарался наладить в себе ровное расположение духа. Но чтобы без вранья – Лиля сразу почувствует.

Он вошел.

Лиля, не открывая глаз, сказала:

– Весь в делах?

Коля заметил, что у нее кривится набок рот и слова произносятся с большим трудом, чем раньше.

– Да. Квартиру готовлю. Скоро переедем.

– Не повезло. Если бы наш дом. А не тот. Упасть и все. Сразу. Вместе с вами. Шучу. Я одна. Коля, сделай что-нибудь.

– Что ты хочешь? Пить? Есть? Сменить белье?

– Не хочу пить. Не хочу есть. Не хочу белье. Сделай что-нибудь.

– Что?

– Я больше не могу. Я не могу. Эта боль. Тоска. Я не могу. Я не хочу так умереть. Коля, можно меня вылечить? Можно?

– Я всегда говорил, что можно.

– Ты успокаивал. Я серьезно.

– Можно, – твердо ответил Коля.

– Хорошо. Я выздоровлю, – сказала Лиля и не заметила, что так говорить неправильно (обычно следила за речью). – Я всё… Сначала. Буду счастливой. Обещаю. Молодой. Опять. Ты будешь. Гордиться. Иметь меня. Самую красивую. Женщину. Я хочу жить, Коля. И не хочу боли. Я не хотела боли и не хотела жить. А теперь хочу. Сделай что-нибудь. Продай. Душу. Черту. Жаль. Его нет. Или есть?

– Есть, только неизвестно, где искать, – попробовал пошутить Коля.

– Когда. Кто готов. Он сам придет. Ты не готов. Ты не хочешь. Жертвовать. Ничем. Помогать да. А жертвовать нет. Спаси меня, я очень прошу.

– Я сделаю все, что возможно.

– Хорошо. Больно, Коля, больно, больно! – тихо закричала Лиля. – Очень больно! Пожалуйста!

Вошла Даша с блюдечком, на котором был шприц.

– Мама, сейчас будет лучше, – сказала она.

– Мама? Я что, умираю уже? Я Лиля! Я ненамного старше тебя!

После укола Лиле стало легче, она задышала ровно, заснула. Даша взяла салфетку, чтобы протереть ее лицо, но, ничего не сделав, повернулась к Коле.

– Мне страшно, – шепнула она. – Лиля сухая. Перестала потеть.

– И что это значит?

– Не знаю. Но мне страшно. Я могу отъехать на несколько часов?

– Да, конечно.

Даша, выйдя из дома, сразу же позвонила Павлу Витальевичу. Тот был в своем поместье, то есть недалеко. Услышав, что Даша хочет поговорить, попросил ее подождать немного у дома, приехал на машине, повез к себе.

– Или ты в город хочешь?

– Нет.

– Вы когда переезжаете? Страшно смотреть, как у вас дом стоит. Хотя там, я видел, какая-то труба под вами обнаружилась. Она держит, оползней не должно быть в ближайшее время. С переездом помочь? Квартиру подготовили?

Павел Витальевич был в курсе всех дел – позавчера он позвонил Даше, узнав о неприятностях, свалившихся на ее семью (и считая, что ввиду этого надо отбросить свои обиды), предлагал помощь, Даша отказалась.

Она не стала ничего объяснять в машине, не хотела говорить сбоку человеку, который не глядит на нее. Она хотела прямо в глаза.

И, когда приехали, прошли в гостиную, она села напротив Павла Витальевича, внимательно и серьезно посмотрела на него и начала говорить:

– Ты предлагал помочь. Не знаю, может, из вежливости.

– Нет.

– Тогда… Я сказала, что пока ничего не нужно. Потому что не знала, что нужно. Теперь знаю. Колю не пускают в его квартиру жильцы, выгнать он их не может. Пробовал – не получилось. Поэтому нам некуда переехать. Можешь помочь?

– Легко. Сегодня же.

– Спасибо. Еще. Лиля умирает. Или у нее обострение. Нужны лекарства, обследования. Может, стационар. Все очень дорого. Очень. Нужны деньги. Дашь?

– Дам.

– Это не взаймы, я не знаю, когда смогу отдать. Лет через десять, если подождешь.

– Дам просто так. Что еще?

– Все. Нет, главное. Для тебя главное. Я прошу тебя это сделать просто так. То есть ты в меня влюбился, если правда…

– А ты сомневаешься?

– Влюбился, ладно. Уже поэтому можешь помочь. Я прошу тебя ничего от меня за это не требовать. Чтобы я жила с тобой, чтобы вышла замуж.

– То есть, если потребую, ты тогда от меня помощь не примешь?

– Приму. Другого выхода нет. И буду с тобой жить, если захочешь, и замуж выйду. Я могу это сделать. И даже не скажу, что это очень противно. Я не хочу этого, вернее, не хочу так, но могу. Поэтому давай я не буду тебе ничего обещать. Абсолютно. Если раньше еще могла обещать… Ну, или намекать… Теперь нет. Я просто и нагло прошу тебя помочь. За то, что ты меня любишь. Больше не за что. А я тебе за это ничего не обещаю.

Павел не только выдерживал взгляд Даши, он сам смотрел ей прямо в глаза – с нежностью и восхищением.

– Какая же ты…

– Какая?

– Ты, конечно, понимаешь, что я соглашусь. Ты это сразу знала?

– Нет.

– Тогда ты вообще невероятная. Или умней всех женщин на свете. Значит, если скажу, чтобы ты тут осталась прямо вот сию минуту, останешься?

– Да.

– И я тут же окажусь скотиной и подлецом?

– Почему? Ты в своем праве.

– Да нет. Ты все сделала, чтобы я этого не смог сделать. Ты меня уже хорошо знаешь. А если смогу? Ты же ничего обо мне не знаешь.

– То знаю, то не знаю… Павел Витальевич, честное слово, у меня охоты нет сейчас гадать, знаю я тебя или нет. Поможешь или нет? Даром или как?

– Помогу.

– Спасибо. До свидания.

– Ты пешком пойдешь?

– Попроси кого-нибудь, чтобы меня отвезли. Неудобно мне сейчас с тобой быть, понимаешь?

– Конечно. Шура отвезет.

Огромный молчаливый Шура отвез Дашу домой.

Она вспомнила, что Костяков ответил только на первый вопрос, сказал, что поможет. А даром или не даром, не сказал.

Ну и ладно. Жизнь покажет.

Вечером в квартиру, занятую упорными братьями-молдаванами, вломились несколько людей в камуфляжной одежде. Без оружия, но с наручниками. Они надели наручники на братьев и вывели во двор, не обращая внимания на крики женщин, причитания и тычки старухи. Во дворе братьев запихнули в милицейский воронок. Жены, плача, выбежали, стали спрашивать, что будет с мужьями. Им ответили, что мужья будут отпущены, как только все вещи из квартиры вынесут, а ключи будут переданы, кому надо. Фургоны и бригада грузчиков готовы.

– Что делать? – спросили жены братьев в открытую дверь воронка.

– Соглашайтесь! – послышалось оттуда.

Жены согласились.

Две дюжины грузчиков сновали туда и обратно. Набили две машины, а жены и дети разместились в пассажирском микроавтобусе. Когда все было готово, вывели из воронка братьев, сняли наручники и впихнули их в микроавтобус, закрыли за ними дверь и велели водителю немедленно уезжать.

Машины уехали. Люди в камуфляже отдали ключи от квартиры Петру Костякову, который все это время находился во дворе, в своем автомобиле, наблюдал за процессом. Петр отвез ключи, куда было сказано Павлом Витальевичем – в крайний дом на Водокачке. Подивился заодно, какие же дураки строят дома в таких местах.

Тем же вечером на реанимационной машине прибыл Раушев, Лилю осторожно вынесли, поместили в машину, повезли с величайшей аккуратностью. Даша поехала с нею, а Коля занялся подготовкой к переезду, что заняло у него пару часов: ни ветхую мебель, ни ложки-плошки и прочие дряхлые вещи брать он не собирался – мебель есть и на той квартире, а посуду давно пора прикупить новую.

Ему не терпелось вернуть свою квартиру в прежнее состояние, поэтому он всю ночь ее мыл, оттирал, дезинфицировал, съездил на своей машине-развалюшке в круглосуточный супермаркет, купил кое-какой утвари и освежитель воздуха: у квартирантов, оказывается, была кошка, а Коля с детства не переносил кошачьего запаха.

39. ЦЗЯНЬ. Препятствие

____ ____

__________

____ ____

__________

____ ____

____ ____

Чем больше усилий вы прилагаете, тем дальше оказываетесь оттесненным назад.

Сторожев был рад известию, что Коля въехал-таки в свою квартиру, то есть теперь не надо устраивать их у себя – Колю, Лилю и Дашу. Впрочем, Лилю свезли в больницу, а Даша и так (Коля обмолвился) не ночует дома: занята вместе со своим другом организацией какого-то бизнеса, связанного с фотоуслугами, у этого друга и живет.

Он все больше тосковал по Наташе, вспоминал малозначащие мелочи – как ходили в кино, купили там шипучку и попкорн и дурачились, Валера бил ее по руке, чтобы не хватала слишком много поп-корна, а потом вдруг полез щупать ей коленки, изображая озабоченного подростка. Или как Наташа вдруг заплакала, слушая какую-то музыку; Сторожева, человека музыкально туповатого, это удивило и умилило. Или то, какие верные и точные вещи она говорила неожиданно о людях – всегда их при этом жалея. Правда, иногда казалось, что она и его жалеет, спрашивается – с какой стати и за что?

В общем, вспоминались приятные и хорошие пустяки, из которых и составляется жизнь.

Морок это был, решил Валера, думая о своей влюбленности в Дашу. Затмение. Вот сейчас я четко понимаю – не хочу ее видеть. Потому что – ну, увижу, что дальше? Нет, в самом деле, что дальше? Чего хотел бы он в идеале? Любовницей ее сделать? Женой? Не то и не это. А что? А неизвестно что. Лилю он любил в свое время конкретнее. О будущем с ней мечтал.

Валера позвонил Наташе – узнать, как дела.

Она ответила, что все нормально. Разговор не связался.

Он позвонил еще раз, сказал, что скучает.

– Это пройдет, – сказала Наташа. – Это минута слабости. Не поддавайся.

Валера позвонил в третий раз, сказал, что хочет увидеться.

– Нет, Валера. Не хочу тебя мучить и сама мучиться. Извини.

Желание увидеться и поговорить с Наташей после этого стало непреодолимым. Он заехал в фонд, где она работала, но там сказали, что застать Наташу можно только рано утром, весь день она ходит и ездит по своим подопечным.

Промаявшись весь день, Сторожев решил поехать к ее родителям и там дождаться Наташу.

Он не любил бывать в этой семье, где отец, Олег Олегович, откровенно его недолюбливал, а мать, Кира Павловна, наоборот, принимала как родного. Братик же Наташи, двадцативосьмилетний Сёма, выглядевший на пятнадцать, выходил встречать всегда с улыбкой до ушей, спрашивал: «Чего принес?» (любил сладкое) – получал гостинец и скрывался в комнате. Когда Сторожев уходил, Сёме кричали: «Илья Сергеевич уходит!» Он появлялся и спрашивал: «А ты когда пришел?»

– Сёма такой, – оправдывала Кира Павловна сына. – У него память хорошая, только короткая. Или ты так шутишь, Сёма?

– Шучу, – улыбался он.

И было неясно – может, в самом деле шутит? Может, думал иногда Сторожев, он вообще дурака валяет, освободив себя от обязанностей жизни? Такого рода добровольных сумасшествий Сторожев, как врач, знал немало.

В их двухкомнатной квартире (Наташе приходилось жить в одной комнате с братом) Сторожеву всегда было нехорошо, неловко. Будто он виноват, что живет один на ста с лишним квадратных метрах, а эти вчетвером на тридцати семи общей, двадцати четырех жилой площади.

– Валерий Сергеевич! – обрадовалась Кира Павловна. – Вернулся?

– Опять вы по отчеству?

– Извини. Вернулся, значит, Валера? Как съездилось?

Сторожев понял, что Наташа, не желая огорчать родителей, объясняя свое возвращение к ним, сказала, будто он уехал куда-то. Добавила, наверно, что ей одной в квартире страшно. Если это так, то обнадеживает.

– Нормально съездилось, – сказал он.

Вышел Сёма, получил шоколадку, поулыбался и скрылся.

Олег Олегович хворал, лежал в постели и надсадно кашлял – всё громче, словно не был уверен, что услышат. Чтобы знали.

– Надо ему отвару, – сказала Кира Павловна.

Но Олег Олегович ради прихода Сторожева восстал. Пришаркал в кухню, начал кашлять и тут – натужно, с надрывом, сгибаясь на стуле.

– Лежал бы, – сказала Кира Павловна.

– Чаю дай. С мятой.

– Давно готов.

Кира Павловна налила в большую фаянсовую кружку – наверняка личную Олега Олеговича, отцовскую, как говорят в таких семьях. Такие кружки в Сарынске еще почему-то называют бокалами. Он положил туда пять ложек сахара, начал мешать.

– Приветствую, – решил наконец поздороваться.

– Здравствуйте.

– По какому поводу к нам?

– Просто заехал. Меня не было, вернулся – и…

– И что? За кем приехал?

– За Наташей.

– Олег, опять ты начинаешь? – Кира Павловна виновато улыбнулась Сторожеву.

– Я еще не начал. Я его вижу раз в полгода, имею право поговорить? За Наташей, значит? А она тебе кто? Гражданская жена? Сожительница?

– Какая разница, Олег? – спросила Кира Павловна.

– Я разве тебя спрашиваю? – поднял на нее глаза Олег Олегович.

Она отвернулась.

Олег Олегович продолжал мешать давно растворившийся сахар. Худые пальцы были обтянуты сухой веснушчатой кожей. Когда умрет, кожа останется такой же, подумал вдруг Валера. И лицо бескровное, бледное, «краше в гроб кладут» – это именно о таких. Сторожеву и у молодых людей попадались лица, которые он почему-то легко представлял мертвыми.

– Жду ответа!

– Я не знаю, что вам ответить, – сказал Сторожев.

– А кто знает?

Сторожев промолчал.

Олег Олегович мешал чай, ложечка равномерно стучала.

Он меня с ума сведет этим стуком, подумал Сторожев.

Олег Олегович отхлебнул – и продолжил помешивать.

– Если ты хочешь мое мнение, – сказал он, – то оно такое: я Наталье сказал тебя бросить.

– Олег!

– Помолчи! Мы никогда ни у кого не одолжались, и ей не позволю. Нашел игрушку – плюнет, поцелует, опять плюнет. Ушла – и правильно сделала, и нечего за ней ходить.

– Кто ушел? Валера уезжал, вот они и…

– А ты ее больше слушай! – закричал Олег Олегович.

И закашлялся.

Кашель сгибал его, лицо покраснело.

Наконец прокашлялся, перевел дух, вытер рукавом рубашки выступившие слезы. И вновь принялся мешать ложкой, постукивая.

– Уезжал, ага. Знаем мы это «уезжал». Дочь пришла без лица на лице, а она – уезжал, – бубнил Олег Олегович. – Не видишь ничего?

– Все я вижу, – с неожиданной резкостью сказала ему Кира Павловна. – Она так хочет, чтобы было, – и пусть! Это ее дело. И его. Разберутся. А ты начинаешь тут следствие разводить – да кто она ему, да чего, да какое там лицо! Поженятся они – легче тебе станет?

– Легче! Потому что я тогда понимаю, в каком статусе моя дочь! Она не молоденькая – подживаться у кого попало.

– Олег Олегович, – мягко сказал Сторожев. – Не обижайте Наташу, она не подживается.

– А что?

Сторожев понял, что говорить бесполезно. Разговор этот никогда не кончится – как не кончится помешивание ложечки в кружке. Захотелось выхватить эту ложечку и швырнуть в угол.

Пора уходить, подумал Сторожев.

Но тут пришла Наташа. Посмотрела на отца, на мать, на Валеру, все поняла, спросила Сторожева:

– Давно ждешь? Поехали тогда.

– Куда это вы? – спросила Кира Павловна. – А ужинать?

– Мы там… Мы потом…

И Наташа торопливо увела Сторожева.

В машине сказала:

– Завернешь за угол, я выйду.

– Давай поговорим.

– Не хочу. Скажи, из-за чего всё? Женщина какая-нибудь мелькнула?

– Нет, – автоматически соврал Валера. И тут же исправился. – Да. Девушка. Ничего не было, просто подумал, что влюбился. Ошибся. Ты правильно сказала – мелькнула.

– Бывает. Так быстро понял?

– Да.

– Наверно, хлопот испугался? Сколько девушке?

– Это имеет значение?

– Двадцать пять примерно? Слишком много усилий. Или она в тебя тоже влюбилась?

– Нет.

– Тебе повезло.

– В смысле?

– Ну, взял бы ее к себе, стал бы жить, как со мной, а потом опять кого-нибудь встретил бы. Вот ты мне рассказывал о своей первой любви, в школе. Раз пять рассказывал.

– Разве?

– Не меньше. Я поняла, что это была единственная девушка, которую ты по-настоящему любил. Но не вышло. Может, и правильно, что не вышло. Не знаю, не мне судить. Но тогда ты был счастливым. А потом нет. Женился два раза не по любви, сам же говорил. По глупости, по случайности. Ты, наверно, понимал, что счастья все равно не будет. Поэтому – какая разница? Это с кем быть счастливым, не все равно, а с кем быть несчастным – все равно. Со мной тебе быть несчастным даже удобно. Признаний в любви не требую, не достаю, на ласки не напрашиваюсь. Мне надоело, Валера. Надоело чувствовать, что ты из-за меня несчастлив, хотя я знаю, что это не так. Надоело чувствовать, что ты все время о ком-то думаешь. Даже не обязательно о ком-то конкретно, а о том, вернее, о той, кто может быть. И опять все повторится – как тогда. Эта девушка похожа на ту твою первую любовь?

– Она ее дочь.

– В самом деле?

– Да. И похожа – один в один.

– И в чем же дело? Ты моложавый, обаятельный, у тебя эта самая. Харизма. Неужели не вскружил девочке голову?

– Даже не пробовал.

– То есть ты ничего не делал? Не приближался? Влюбился издали?

– Поговорили пару раз на общие темы.

– И ты хочешь, чтобы я к тебе вернулась? Чтобы я была под боком, а ты будешь спокойно и с комфортом мечтать об этой девушке? И даже, может, ее представлять на моем месте? А? Фантазия у тебя богатая, почему нет? Глазки закрыл – и вот он, любимый образ. И мне будет тоже приятно – за молоденькую сойду. В темноте, с закрытыми глазами. Это тебе нужно? Держать меня, как резиновую женщину?

– Ты совсем с ума сошла, – сказал Сторожев. – Ты мне как человек нужна. Я это понял. То есть и как женщина, но…

– Не поправляйся, все верно. Нет, Валера, ничего у нас не выйдет.

– Почему?

– Ты лучше меня это понимаешь. У тебя «я-болезнь», а у меня «ты-болезнь». Два больных вместе – зачем? Мне всегда будет мало тебя, я буду это скрывать, но ты это почувствуешь, вот и будем играть в кошки-мышки.

– В эти игры все мужчины и женщины играют. В той или иной степени.

– А я, как все, не хочу. Все, Валера, я пойду.

– Наташа…

И тут Сторожев понял, что именно хочет, чтобы она сейчас ушла. Потому что – права. Потому что не любит он ее, а просто уже привязался. И правильней всего остыть, перетерпеть (как она и советует), побыть еще одному. Он представил, как сейчас вернется домой, разденется до трусов, достанет бутылочку пива из холодильника, завалится на диван перед телевизором. Хорошо, если сегодня футбол. Он не болельщик, но футбол понимает – и болеет обычно за слабых, которые если и выигрывают, то наперекор всему. Интересно, это добросердечие или самоидентификация? Кстати, когда он рассказывал Наташе про «я-болезнь»? Выпивши, что ли, был, не помнит.

– Что? – спросила Наташа.

Не вышла, спросила. Значит, ждет повторения просьбы вернуться.

Тут спасительно зазвонил телефон.

Павел Костяков. Голос бодрый, веселый, но у Сторожева долгий опыт общения с ним, он понял, что Павел сорвался.

– Очень занят? – спросил Костяков.

– А ты развязал, я вижу.

– Тебя не обманешь. Но лечиться пока не буду, я не для этого звоню.

– Ладно, приеду.

– Я сказал: лечиться не буду. Пообщаться хочу.

– Я же сказал, приеду.

– Больной? – спросила Наташа.

– Да.

– Ты не представляешь, как я тебя уважаю за твою профессию! – вдруг сказала Наташа. – Это такой ужас для нашего общества. А ты всем готов помочь, ты за всех переживаешь, сутками с ними сидишь.

– Приятно слышать, умеешь похвалить. Но это не так. Я к ним равнодушен. Это автоматическое чувство долга. Профессиональное. Чтобы при мне не умерли. А после меня пусть загибаются, мне наплевать.

– Хочешь казаться хуже, чем ты есть?

– Хуже некуда, – сказал Сторожев.

– Ладно, езжай.

Наташа вышла, и таким образом вопрос о ее возвращении отпал сам собой. Или отложен.

Павел ждал Сторожева с нетерпением. Был он в шортах, по случаю жары, окна все открыты.

– Кондиционеры сломались? – спросил Валера.

– Выключил. Надоела искусственная атмосфера. Хочу пить теплую водку и потеть, как комбайнеры в поле. Ты знаешь, что комбайнер в советское время мог заработать за лето полторыдве тысячи?

– Я в стройотряде восемьсот рублей за два месяца заработал.

– Сравнил! Комбайнер честно косил и молотил, а вам наверняка приписали. Думаешь, не знаю эту механику? Прораба поили?

– Поили.

– Он вам наряды выдумывал?

– Выдумывал. Мы коровник строили, крышу крыли, прыгали с балки на балку, а он нам нарисовал, будто леса строили, а потом разобрали. За одно это рублей по пятьсот получилось.

– Вот! И так во всем! Построили, разобрали, следов нет, деньги заплачены.

– А в твоих бизнесах не так?

– По-разному. Слушай, это скучно. Ты единственный человек, с которым я могу поговорить про любовь.

– Стихи будем читать?

– Не зли. Валера, мне твой совет нужен. Вот смотри, девушка просит о помощи. Мать больная, дом падает и все такое прочее. То есть это Даша, как ты понимаешь. Она говорит… Приготовься, ты никогда такого не слышал. Она говорит: Павел, я прошу у тебя денег и прошу ничего за это не требовать. Но если потребуешь, я на все готова. Ты понимаешь, да? Она рассчитывала, что я ничего не потребую. Так?

– Да, наверно. Ты же порядочный человек.

– Это твое давнишнее заблуждение, но об этом потом. То есть сейчас, но позже. Я тоже так думал. Что она считает меня порядочным и поэтому… Но все-таки, согласись, девушка современная, понимает, что нельзя ведь на самом деле прийти к богатому человеку и сказать: дай денег, но тебе за это ничего не будет!

– Она для матери просила.

– Знаю. Ты лови мысль. Я ее сам еще не понял, может, ты поймешь. Я тоже думал: девушка от отчаяния попросила. Эта часть мне понятна. Но зачем она мне сразу условия поставила? Смекаешь, нет? Могла бы просто: Павел, дай денег. Точка.

– Но ты же влюбился в нее, – сказал Валера. – Поэтому она не могла оговорить условия. Не могла сделать вид, что не помнит, что ты влюбился и можешь на что-то претендовать.

– Да? Тогда еще сложнее. Хорошо. Нет, не так, ты не прав. Я вот что подумал: можно допустить мысль, что я ей нравлюсь?

– Теоретически.

– То есть можно. Она сама сказала, что нравлюсь. Но у нее гордость. У других давно ни у кого нет, а у нее есть. Она не хочет продаваться. Я тут ей предлагал разные вещи – пожить с ней и даже замуж уговаривал, то есть на самом деле покупал. Она не соглашалась. Теперь следи дальше за мыслью. Продаться она не может. Даже если я ей нравлюсь, она не хочет, чтобы думали, что она вышла за богатого ради денег. Или стала с ним жить. А вот если получится так, что она почувствует, что она должна это сделать, то есть не продаться, а расплатиться, это уже для гордости нет ущерба. Я при этом получаюсь подлец, но это для нее хорошо, она зато – ангел. Понимаешь?

– То есть она хочет, чтобы ты показал себя подлецом?

– Вот! Вот к этой идее я подбирался, а ты помог. Самое то. Мужчины – идиоты. Они ничего не понимают. Я всю жизнь потратил, чтобы хоть что-то понять. Если женщина сама идет навстречу мужчине, она получается виноватой – при любом раскладе. А если ее берут в каком-то смысле силой, она не виновата. При разводах что женщины кричат? Ты мне прохода не давал, ты меня вынудил за себя замуж выйти! Обманул, обхитрил! Благородство – да, хорошо, но, может, Валера, я ее разочаровал? А? Она ждала, что я буду нормальным негодяем: дам денег и воспользуюсь. То есть даже не негодяем, любой нормальный человек в наше время так поступит. А я, лопух, денег дал и не воспользовался. И поставил ее в дурацкое положение. Не сама же она ко мне теперь придет! Неудобно!

Говоря это, Павел то и дело угощал себя крошечными рюмочками коньяку.

А Сторожеву было худо. Девушка, которую он полюбил в кои-то веки (он опять был уверен в своей любви), находится в серьезных отношениях с другим человеком, пока он, Сторожев, хлопает ушами и бесплодно грезит. И эти отношения в любой момент могут стать еще серьезнее.

– Не мечтай, Паша, – сказал он. – Ты Хемингуэя начитался. В теперешней жизни все проще. Слишком ты насочинял. Она поступила не гениально, как ты считаешь, а вполне заурядно. Все они сейчас так действуют. Типа – дай денег, подари машинку. За это, если захочешь, дам. А не захочешь, твое дело. И дают. Легко. Без всякой философии. Ты ее неправильно понял. Она имела в виду: дай денег и не приставай, но, если захочешь, придется с тобой лечь, такова жизнь. Просто лечь, понимаешь? Просто трахнуться – без всякой гордости или там с гордостью, она, я тебя уверю, вообще об этом не думает. Они никто не думают об этом.

Павел выслушал Валеру внимательно. Налил, выпил, сказал:

– Неожиданный поворот. То есть ты считаешь…

– Я считаю, что ей нужны были деньги для важного дела. Любовь к матери, святое. А остальное мелочи. Подлец ты или нет, ей по барабану. И никакой силы она от тебя не ждет. То есть на самом деле, Паша, у тебя возможность совершить акт христианского бескорыстия: сделать то, чего она не ждет. Она никакого нравственного смысла в свой поступок не вкладывала, поверь мне, я знаю современную молодежь. Ты сам его вложил как человек верующий и, значит, совестливый. За это тебе респект и уважуха.

– Ты только на вере не подлавливай меня, ладно? Я запутался с тобой. Было тоже все запутано, но в целом ясно. А сейчас и в деталях запутано, и вообще во всем. Давай сначала. Главное – я ее люблю.

Это уже речи пьяного, подумал Сторожев. Пьяный всегда сворачивает на свои переживания. Ну-ну, посмотрим.

И Павел, пьянея все больше, начал изъясняться тезисами: понимал, что на развернутые речи его сегодня может не хватить.

Заявив, что главное – его любовь к Даше, он сказал, что хочет быть счастливым. И будет, несмотря на ее желания.

Потом он сказал, что хочет Дашу до того сильно и страшно, что боится за себя.

Потом выразил уверенность, что Даша от него никуда не денется – рано или поздно.

Потом попросил Валеру позвонить Даше и потребовать, чтобы она немедленно приехала. Именно немедленно.

Потом ходил и кричал, что никаких рано или поздно, завтра или никогда. А сегодня отменяет, сегодня он пьян, пьяным он с ней быть не хочет.

Потом придумал: позвать ее и попросить выйти замуж за любимого человека. За этого ее парня. Она расплачется и скажет: «Паша, как ты мог? Неужели ты не понял, что я люблю только тебя, но стесняюсь сказать, потому что подумают, что я по расчету?»

Потом сделал вывод, что Даша просто расчетливая шлюха, а он все придумал, а она набивает себе цену.

После этого притомившийся Павел подремал в кресле, но вскоре очнулся, выпил подряд две рюмочки и сказал:

– Валера, ты не представляешь, как я ее люблю. Сейчас я тебе скажу главное.

– Разве еще не сказал?

– Нет. Говорю. Валера, я на все готов, лишь бы она была моей. А я себя знаю, если я что захочу, это мое будет. Мне надо только окончательно решить. Я сомневался. А теперь не сомневаюсь. Я ее возьму – в ближайшее время. Понял? И я сотру всех в говно, если кто встанет поперек. Включая тебя.

– Утопишь?

Павел в это время привстал с кресла, чтобы налить очередную рюмочку. Его и Валеру разделял неширокий столик. Павел выбросил руку вперед и ударил Валеру кулаком в лицо. Попал в глаз, очень больно. Валера вскрикнул, закрылся руками.

– Будешь ты еще шутить над этими вещами, сучок! – гремел над ним Павел. – Добавить?

– Скотина ты, – сказал Валера, прижимая ладонь к глазу и глядя другим. – Ну, добавь.

– Хватит с тебя!

– Ладно, спасибо за гостеприимство, я поехал.

– Куда?! – Павел схватил телефон, заорал. – Шура, никого не выпускать! Предупреди охрану!

Валера сел. Он бывал в подобных ситуациях, понимал, что сопротивляться бесполезно.

А Павел опять разнежился, извинился перед Валерой, подставлял лицо, чтобы тот его ударил, принес влажное полотенце – компресс для синяка, который набухал под глазом.

И опять говорил о любви к Даше, о том, что она очень скоро будет здесь владычицей, о том, что она его любит, хотя не знает об этом. А если и не любит, то полюбит после того, как они с ней станут жить вместе.

Наконец, не утерпев, он позвонил Даше и сказал проникновенно, еле шевеля при этом языком:

– Даша, я тебя люблю. Это все. Ты меня поняла? Я тебя люблю и это неизбежно. Нет, ты не поняла. Я люблю тебя, это фантастика! Я тебя люблю. Все.

И, выронив телефон, он сполз в кресле и тут же заснул. Валера с Шурой перетащили его в спальню, Шура раздел Павла, как ребенка, приговаривая:

– Одетым спать плохо, весь разбитый бываешь, я, когда одетый иногда сплю, все утром болит. Спи хорошо, Павел Витальевич.

– Он тебя не слышит, – сердито сказал Валера.

– Кто знает, – возразил Шура. – Он не слышит, душа слышит. Моя жена маленькому песни поет, ему три месяца всего. Он что понимает? Он никаких слов еще не понимает. Но он чувствует. А что это под глазом у вас?

– Ячмень.

40. ЦЗЕ. Разрешение

____ ____

____ ____

__________

____ ____

__________

____ ____

В работе снова будет успех.

Немчинов взял отпуск. Решение написать роман стало крепким, взяться за него хотелось безотлагательно. Дело не в обязанности таким образом как бы отработать аванс (хотя и в этом, но только отчасти), а – загорелось сказать самое важное. А самое важное, как представлялось Илье, это фатальная ненужность в наше время, да и предыдущие времена тоже, хороших, чистых, честных людей. Ему хотелось сочинить что-то в духе «Идиота» Достоевского, где Леонид был бы вроде князя Мышкина, но не сумасшедший и не импотент, нормальный мужчина. Вдохновленный переменами, он бросается навстречу ветру времени, считает, что поворот к лучшему неизбежен. Но это лучшее вязнет в прошлом. Как вязнет в своем прошлом Ирина, жена брата Павла. То есть она будет не просто женщина, которую полюбит Леонид, а что-то вроде символа. Любовь таким образом станет метафорой эпохи: сначала очарование, влюбленность, горячка, потом предательство любимой, разочарование, смерть. Немчинову заранее было ясно, что смерть сознательная. Не самоубийство, на это герой пойти не может, но попадание в условия, где гибель неизбежна. Он едет на реку. Предчувствия. Едет со старшим братом. Брата зовут не Павел, а Матвей. А Леонида, к примеру, Михаил. Матвей и Михаил. Старший и младший. В школе были не разлей вода, ходили вместе, их называли «Два М». Михаил едет к реке, что-то предчувствуя. То есть гибель. Кстати, название – «Река». Прекрасное название. Наверняка такое есть, но неважно. Впрочем, Илья посмотрел в Интернете и удивился – не нашел романа с таким названием. «Река Хронос», «Река Корица», «Река Франкфурт» есть, а просто «Река» – нет. Даже странно.

Итак, «Река». Сами напрашиваются названия частей или глав: «Исток», «Стремнина», «Заводь», «Омут», «Берега», «Обрыв», «Водоворот», «Бакены», «Пристань», «Русло», «Устье»… Этапы любви.

Немчинову не терпелось сразу схватиться и писать, начать этот зовущий текст. Но он удерживал себя: необходимо выстроить сюжет, продумать героев, которые пока в тумане.

Родители Матвея и Миши – обычные люди. Никаких крайностей. Надоели уже эти диктаторы отцы, буйные алкоголики, и робкие, забитые матери.

Счастливое солнечное детство.

Бабушка кормит жареной картошкой с холодным молоком и черным хлебом.

Футбол во дворе.

Так, как это было у Ильи.

Потом влюбленность братьев в самую красивую и умную девушку школы.

Переломные времена. Братья активно участвуют в событиях.

Девушка выбирает Матвея.

Михаил мучается. Он знает о брате что-то такое, что может обрушить карьеру Матвея и развенчать его в глазах девушки (назовем ее Ингой). Но воспользоваться своим знанием не хочет – подло.

Свадьба. Михаил заранее уезжает, чтобы не быть на ней.

Возвращается. Случайный разговор с Ингой. Ее обмолвка или прямое признание: она любила Михаила, но видела, что он не обращает на нее внимания, и от обиды вышла замуж за брата.

Что дальше?

Она уходит от Матвея. Но после двух месяцев жизни с Михаилом признается, что ошиблась. Что ее тянет к Матвею.

Возвращается к Матвею. Но и с ним тяжело, и тянет опять к Михаилу.

Второй раз уходит к Михаилу.

Мучения и метания.

И так далее.

Потом всякие события, а в финале Матвей едет с братом на рыбалку.

Нет, лучше один.

Зацепляется крючок, Матвей лезет в воду, его сносит течением (Илья помнит, как это было с ним на Медведице, и как это страшно), он борется, барахтается. Последняя мысль: все логично.

Или нет?

Может, оставить в живых?

Надо обдумать.

И Илья продолжил в уме сочинять свой роман, боясь сесть за стол, – опасался, что первые же написанные слова могут его разочаровать. Он хотел сначала создать книгу, а потом уже написать ее.

Правда, иногда покалывала мыслишка, что он таким способом, громоздким, но приятным, избавляется от необходимости думать о происшедшем на самом деле. Убили Леонида или сам утонул? Попал Миша Кулькин под машину случайно или его тоже убили?

Ерунда, говорил себе Илья. Этого не может быть.

41. СУНЬ. Убыль

__________

____ ____

____ ____

____ ____

__________

__________

То, что вы сегодня отдаете другим, завтра судьба возвратит вам с процентами.

Гости съезжались на дачу Тимура Саламовича, которая была довольно скромной – как построил он ее лет тридцать назад, так почти ничего и не менял. На шести сотках – двухэтажный домишко из белого кирпича, внизу кухня, гараж, мастерская, на втором этаже три комнатки с кроватями. В саду несколько старых яблонь, дающих густую тень, несколько вишневых деревьев, вдоль изгороди кусты крыжовника и смородины, в углу малинник. Раньше были помидорные и огуречные грядки, цветочные клумбы – когда была жива жена Тимура Саламовича Елена Александровна. После ее смерти Тимур Саламович этой мелочью не занимался, не любил возиться с выращиванием рассады, кропотливой посадкой, окучиванием, но за яблонями и вишнями ухаживал: опрыскивал, белил стволы известью, обрезал и даже пытался что-то к чему-то привить, но неудачно.

У него была давняя традиция: собирать на свой день рождения гостей здесь, на даче, на свежем воздухе. Клали на козлы доски, покрывали клеенкой, ставили лавки – собиралось в прежние годы до пятидесяти человек. Потом все меньше и меньше. А в последнее время – несколько оставшихся в живых друзей, бывшие коллеги по работе, зять, то есть Павел Витальевич, внуки Егор и Рада, больше никого. Но, если уж кого позвал, отговориться было невозможно – Тимур Саламович умел обижаться глубоко и надолго. И, хотя все и так помнили, обязательно всех за день, за два обзванивал.

Павел, получив приглашение, был вынужден прервать запой, в котором находился уже третий день (Сторожев неотлучно находился при нем), сутки приходил в себя, явился больной, но, как говорил в таких случаях Сторожев, обезвреженный.

Егора Тимур Саламович отдельно попросил:

– Слушай, приезжай со своей девушкой. У тебя есть девушка?

– Зачем? Это же семейный праздник.

– Внук, я тебя никогда не видел с девушкой. Почему? Я надеюсь, ты не гомосексуалист? Извини за такие слова, но тебе скоро тридцать, а ты всё не женишься. Меня даже один бывший товарищ по работе спросил: почему, Тимур Саламович, у тебя такой странный внук? Красивый, ухоженный, как девушка, ходит в чем-то ярком. Он не гей, случайно? Видишь, мы старые, но в курсе таких понятий!

– Дед, я не гей, я вчера спал с девушкой.

– Вот с ней и приезжай. Мне будет приятно.

Егор не соврал, вчера ночью у него была Яна. Он все больше привыкал к ней, начал находить в ее простодушии и наивности симпатичные черты. Однажды даже возникла мысль: если жениться, то почему не на ней? Гейне был гений, а женился на дурочке, которая даже не знала немецкого языка и не понимала его стихов. Но он всю жизнь был с ней счастлив, значит, есть в этом что-то?

Но нет, Яну брать с собой нельзя. Не так поймет. Ввод в семью – почти предложение.

Хотелось позвать Дашу.

Очень хотелось.

И он схитрил: позвонил ей и сказал, что просит сфотографировать одно торжественное семейное мероприятие. Правда, хочется и пообщаться. Тебя не смутит? Не смутит, ответила Даша.

Они приехали первыми, потом подоспели старые друзья Тимура Саламовича, привыкшие никуда не опаздывать. Даша фотографировала, но Егор посадил ее рядом с собой, чтобы не показалось деду, что она фотограф в роли его девушки. Нет, она его девушка в роли фотографа. Он так ему и объяснил: Даша не расстается с фотоаппаратом, такое у нее увлечение.

– Красивая девушка, – сказал Тимур Саламович, с удовольствием оглядывая Дашу. – Ты вчера был с ней?

– Да.

– Завидую.

Приехала Рада, кивнула гостям и брату, чмокнула деда, вручила ему открытку с его фотографией, с виньеткой и надписью «Дед, живи сто лет!». Она за пять минут смастерила ее с помощью фотошопа и распечатала на принтере, а Тимур Саламович всегда говорил внукам, что тот подарок дорог, который сделан своими руками. Раньше были рисунки акварелью, пластилиновые фигурки, салфеточки, теперь проще. Кивнув остальным, Рада села в беседку, увитую виноградом, нетерпеливо раскрыла ноутбук и продолжила работу.

Сегодня весь день она ведет жаркую дискуссию в своем журнале, набралось уже больше двухсот комментариев. Рада отвечает каждому, вернее, каждой – это сообщество childfree, здесь только женщины, не желающие иметь детей и ненавидящие их, а заодно беременных и детных мамаш. Они называют их свиноматками, овуляшками, а детей – спиногрызами, опарышами, уродцами и т. п.

Популярность держится на провокациях, поэтому Рада вчера ночью вбросила такой текст:

«Как известно, старость и детство – болезнь. Детство даже больше: старикам разрешают голосовать, а детям нет. То есть справедливо считают их невменяемыми. Вчера в супермаркете моя подруга, которой надоело слушать, как два десятилетних задрота ругаются матом, выбирая какую-то шипучку, схватила одного за ухо и стала крутить (а пальцы крепкие, она бывшая гимнастка). Естественно, отовсюду послышалось заклинание: “Этожедети!” Подруга ответила: “В первую очередь они неадекватные психи!” У меня две мысли по этому поводу. 1. Почему не разрешить гражданам применять спецсредства против этих неандертальцев? Хотя бы газовые баллончики (с гарантией невиновности – это же самооборона, они не только ругаются матом, они нападают)? 2. Почему не ввести правило вызывать милицию и скорую помощь, чтобы немедленно изолировать буйствующего имбецила от общества? 3. Да, за больными иногда ухаживают дома. Но в клиниках профессионалы и настоящее лечение. Почему бы не открыть сеть детских больничных комплексов (на десятки тысяч человек), где они бы жили, учились, не терроризируя никого, кроме себя? Дорого? Но оно того стоит!»

Посыпались отклики, одобрения, возмущения контрабандой пролезших овуляшек, новые предложения: не ограничиваться газовыми баллончиками, т. к. часто подростки угрожают жизни, применять смирительные рубашки в школах, учителям выдавать электрошокеры, для детей создавать не больницы, а концлагеря.

Рада, посмеиваясь, отвечала всем, развивала тему, спорила, подбадривала.

Уже сели за стол (Тимур Саламович назначил на шесть вечера, значит, должны сесть в шесть вечера, а оттяжек он не признавал), уже выпили за здоровье именинника, уже бойцы начали вспоминать минувшие дни, то есть славную работу на славном предприятии, тут приехал с Шурой Павел.

Обнял тестя, извинился, вручил ударно-кремнёвый пистолет первой четверти девятнадцатого века – Тимур Саламович на пенсии стал коллекционировать старинное оружие; начало коллекции было положено незабвенным кинжалом «Кама».

Тимур Саламович растрогался, пустил пистолет по кругу, чтобы все рассмотрели.

– Вот делали же вещи! – сказал один из друзей, грузный, лысый, но с черными густыми бровями.

– И мы делали! – возразил Тимур Саламович. – И он делал, – указал пальцем на Павла Витальевича. – А потом ушел в бизнес, в спекуляцию, не сказать больше.

– В производство, если сказать больше, – тут же нашелся Павел.

– Разве сравнить? С нашими деталями люди с Байконура взлетали, на атомных подводных лодках Мировой океан рассекали.

– Папа, мы сто раз говорили, – улыбнулся Павел Витальевич. – Где тот Байконур, где тот океан? То есть океан остался и лодки – сколько-то штук, но завода нет. Забудьте.

– Извините! – погрозил пальцем сухой седой старик болезненного вида, с красными глазами, вдобавок у него потрясывались голова и руки. – Извините, завод есть! Но цеха пустые! А в административное здание понапихали офисов! Я однажды туда попал, иду по коридору – таблички, таблички. И тебе нотариус, и пищевые добавки, и вообще красота: «Интимтовары оптом». Навигационные приборы высокой точности сменили на гандоны! Тоннами продают!

И старики горячо заговорили о том, как хорошо было раньше, когда в Сарынске насчитывалось не меньше двух десятков оборонных предприятий, и как стало плохо, когда вместо них появилась какая-то дрянь.

Павел слушал их невнимательно. Он, естественно, ничего не пил, но накатил зато запоздалый похмельный голод. Он был рад этому – отвлекало от недоумения. Павел Витальевич не знал ведь об отношениях Егора с Дашей, как и вообще о том, что они близко знакомы. А Егор не знал, что Даша близко знакома с отцом. Он тоже почуял что-то неладное, притих, посматривал на Дашу, на отца, ловя их пересекающиеся взгляды.

Насытившись, Павел Витальевич встал и пошел в дом – как бы отдохнуть. В двери обернулся. Егор сидел спиной к даче, но оглянулся, будто что-то услышал. Павел Витальевич кивком головы пригласил его в дом.

Через пару минут, выждав паузу, Егор пошел туда.

Павел Витальевич сидел в мастерской, в старом кресле.

– Как дела? – спросил он.

– Нормально.

– Что делаешь сейчас?

– Ремонтирую театр.

– Специалисты нужны?

– Нашел уже.

– Все сам? Молодец, правильно. А девушка эта, она кто?

– Ты же с ней знаком, поздоровался, когда приехал. И я помню, после спектакля, когда у тебя в доме были, ты с ней общался, куда-то даже ее увел.

– Наблюдательный. Я имел в виду, кто она тебе?

– Я попросил ее пофотографировать.

– И все?

– Не понял, – сказал Егор, садясь на старый сундук, обитый жестяными полосами. – Тебя вдруг заинтересовала моя личная жизнь?

– Она меня всегда интересовала, – с прорвавшейся обидой сказал Павел. – А вам вот все равно. Вы с Радой совсем отделились от меня. Сдохни я завтра, только обрадуетесь.

– Не говори ерунды. А отделились мы давно. Ты же всегда был занят, мы тебя никогда не видели.

На самом деле Егор и Рада никогда не тяготились отсутствием отца, да и с матерью у них не было особой близости, им рано стало хватало самих себя. И все же Егор сказал о нехватке отца – по привычке любой диалог выстраивать драматургически. Люди хотят правильной драматургии: вот причина – а вот следствие, вот драма – а вот конфликт. Отца часто не было дома – причина. Отделение детей от него – следствие. Объяснять же ему, что на самом деле в жизни все сложнее или проще и причинно-следственные связи не обязательны, – пожалуй, не поймет.

К тому же в правильной драматургии кто-то должен быть прав, а кто-то виноват, Егор своим высказыванием сделал виноватым отца – понял, что ему этого хочется.

И угадал. Павел Витальевич вздохнул:

– Что верно, то верно. Мой грех. Но разве я для вас не делал все после смерти мамы? Да и до этого?

– Мы очень это ценим. Я серьезно.

– Это ты правильно добавил, что серьезно, а то еще не поверю.

Павел Витальевич потер лоб. Егор чувствовал в его поведении что-то необычное. Неуверенность, растерянность. А может, это просто похмелье – вид у отца нездоровый, наверное, накануне позволил себе.

– Теперь такой вопрос, Егор, – сказал отец. – Только не удивляйся. У тебя с этой девушкой что-то серьезное?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты понимаешь.

– У Даши есть жених вообще-то.

– Да мало ли! И никакой не жених, а так…

– Ты владеешь информацией, я смотрю.

– Да, владею. Так вот, сын, вопрос: ты ее любишь? Хочешь на ней жениться?

– Ого!

– Я бы никогда не спросил, если бы это было твое личное дело. Но оно не тебя одного касается.

– А кого еще?

– Меня.

– Ого!

– Опять «ого»! Говорю без фокусов: я эту девушку люблю и собираюсь на ней жениться. Мы с ней общаемся, она не говорила?

– Нет.

– Общаемся пока так… Ну, без всяких… Пока по-дружески… Но она думает над моим предложением. Я помог ее семье, ее матери – не потому, что хочу ее купить, а… Ну почему бы не помочь семье девушки, которую считаешь невестой?

– А она считает себя невестой?

– Она думает, я же сказал! Она свободна! Но если ты ее тоже любишь, если у тебя серьезные планы, я тут же устраняюсь.

– Благородно.

Павел Витальевич посмотрел на сына снизу вверх, отчего зрачки ушли под веки, а глаза показались белыми, гневными.

– Ты мне поехидничай тут еще! – сказал он. – С тобой о смертельно важных вещах говорят, доходит до тебя?

– А если я действительно собираюсь на ней жениться? Ты в самом деле отойдешь в сторону?

– Да. Может быть. Не знаю. Да врешь ты все, – сказал вдруг отец с явным облегчением. – Уж я-то тебя знаю – врешь, Егорушка. Ничего ты ее не любишь, жениться не собираешься. Иначе ты бы себя по-другому вел.

– Это как?

– Не знаю. Почитай своего Станиславского, он объяснит. Пошли к гостям, а то неудобно.

– Я сейчас.

Егор зашел в туалет, хотя ему было не нужно.

Сел на крышку унитаза.

Стал думать.

Он стал думать о том, насколько ему действительно нужна Даша, насколько он готов перейти дорогу отцу. Ведь если перейти, надо действовать и дальше.

И понял: не готов перейти дорогу, не хочет переходить. Вопрос отца, поставленный ребром, помог Егору понять, что Даша – всего лишь увлечение, необходимое для подогрева честолюбия. Вот для чего в драматургии, в театре нужны острые сшибки персонажей: в конфликте выявляются истинные побуждения каждого. Герой говорит: «Люблю!» Ему говорят: «Хорошо, умри за нее, отдай миллион, сделай то-то и то-то». И он понимает: не готов. Вывод – не любит.

Ну и славно, успокоился Егор. Есть вещи интереснее. Творчество, только оно чего-то стоит, остальное – преходяще.

Когда он вышел, выяснилось, что Даша уехала с Радой, которая сослалась на срочные дела в городе (на самом деле ее страшно раздражала низкая скорость Интернета, которым здесь была вынуждена пользоваться через мобильный телефон, а сигнал слабенький, да еще и прерывается то и дело, любой сбесится).

42. И. Приумножение

__________

__________

____ ____

____ ____

____ ____

__________

Время благоприятствует выдающимся личностям.

Чуть дальше Водокачки – село Привольное, окруженное дачами. И в селе, и в дачном массиве обитают люди небедные, которые, понастроив себе коттеджей, напоминающих небольшие дворцы, сбросились и возвели в Привольном большую, красивую церковь – чтобы не стыдно было сравнивать с окружающими мирскими строениями. Но сохранилась и старая церквушка в другом конце этого большого села, ее посещали лишь местные старухи, привыкшие к своему храму. Там служил священником отец Михаил: епархия сочла, что одинокому человеку и такого прихода хватит. А одинок он был, потому что четверо его детей выросли и разъехались, жена же, матушка Ольга, сильно болела желудком и жила почти все время у младшей дочери в Пятигорске, лечась и присматривая за двумя маленькими внучатами.

Людей мало, но службы те же, распорядок тот же, да еще хлопоты по церковному хозяйству, отец Михаил сильно уставал. Церковь ветшала, средства на поддержание были скудные, особенно заботила старая чугунная ограда, треть которой еще в советские времена умыкнул темной ночью какой-то дачник к себе на участок, а прореха была залатана простым деревянным забором. Надо бы починить ограду, а лучше заменить на новую, но с епархиальным управлением, которое могло бы поспособствовать, у отца Михаила отношения не благостные, а богатых жертвователей не имелось – все ходили в новый храм. Там асфальтовая дорога рядом, просторная стоянка для машин, да и пляж неподалеку, удобно: искупался, позагорал – зашел и в церкви постоял, возвращаешься в город или к себе домой отдохнувший душой и телом.

Лет шесть назад повадился приезжать Павел Витальевич, который однажды заглянул сюда и удивился, узнав в отце Михаиле бывшего соратника по комсомольским делам; одно время Михаил даже был начальником Павла, сидя в горкоме. Павел Витальевич обрадовался и тут же назначил отца Михаила своим духовником – то есть попросил таковым быть. Но общение было необрядное, фактически светское, Павел Витальевич заезжал нечасто, при этом не в храм, а к батюшке домой, поздно вечером или даже ночью и, увы, не раз был при этом пьян. Отец Михаил терпел: Павел Витальевич время от времени жертвовал некоторые суммы, которые все шли на неотложные нужды, но главная мысль отца Михаила была выпросить ограду. Однако дело это недешевое, поэтому он все оттягивал, стеснялся. Мешало главным образом то, что он Костякова-старшего, прямо говоря, недолюбливал. Вечно Павел Витальевич то начинал вспоминать советское прошлое, которое казалось отцу Михаилу безвозвратно далеким, ушедшим, будто он там и не жил, то философствовал на религиозные темы, считая, что прочтение Евангелия по диагонали дает ему такое право. И часто разговоры кончались довольно остро, после чего перейти к теме ограды была затруднительно.

Вот и сегодня: отец Михаил уже готовился ко сну – звонок телефона. Увидев, кто звонит, он хотел проигнорировать: дескать, спал, не слышал. Но не выдержал, взял трубку. Павел Витальевич извинился за поздний звонок и просил разрешения заглянуть на полчасика. Был тут неподалеку у тестя на дне рождения, вот и – …

Отец Михаил готов был отказать, причем не лукавя, – устал, да и все. Приезжайте, дескать, завтра на службу, вы у причастия-то давно вообще были? Но он вспомнил о часовне, недавно построенной Костяковым в здании вокзала, вспомнил свою обиду и досаду при этом известии, вспомнил придуманный деликатный ход: шутливо сказать, что, позаботившись о странствующих, можно теперь немного подумать об остающихся. Ведь если он часовню отгрохал, ограда для него – тьфу. Может, сегодня, не откладывая, и сказать.

– А где вы? – спросил отец Михаил.

– Да возле вашего дома.

Отец Михаил выглянул в окно: действительно, во дворе стоит большая машина, Костяков с телефоном ходит возле нее.

– Заходите, раз так, – сказал отец Михаил.

Павел Витальевич вошел, отец Михаил, упреждая его возможные порывы насчет благословиться, протянул руку, чтобы поздороваться по-граждански.

Не откладывая, Павел Витальевич объявил:

– Поговорить хочу, отец Михаил.

– Ну, поговорим. Чаю?

– Можно.

Отец Михаил включил электрический чайник, сполоснул заварочный, бросил туда горсть чаю. Павел Витальевич все это время молчал.

Наконец все было готово, отец Михаил сел, разлил чай, придвинул сахарницу и вазочку с сухарями.

Павел Витальевич отхлебнул, обжегся, фыркнул и спросил:

– Скажите, батюшка, если я полюбил девушку на тридцать лет моложе себя и собираюсь на ней жениться, это грех?

– Почему? Гражданский кодекс не запрещает, церковь тоже не протестует. Если женитесь для семьи, чтобы дети были, какой же грех? Она-то хочет?

– Не знаю.

Отец Михаил сразу понял, зачем явился Павел Витальевич: как бы санкцию получить. И наверное, на что-то не очень хорошее.

Дело обычное: люди окончательно запутались и сами ничего решить не могут. Тут-то, конечно, как раз бы к Богу за советом – а если не веришь? Большинство новообращенных, кого знал отец Михаил, прибились к религии именно из-за этой сумятицы в голове и в душе, причем многие приходят не с верой, а за верой, что вполне объяснимо. То есть приобщаются к обрядности, пытаются одолеть умом то, что не впитано с детства, усилием закрестить некрещеное, надеются, что их осенит, так сказать, в процессе. Кого-то осеняет, а кого и нет. А кто-то бросается изучать Евангелие не для того, чтобы поверить в Бога, а, напротив, отыскав внешние противоречия (дело нехитрое), окончательно разувериться и хотя бы в этом обрести твердость. Не может человек без точки опоры. Мешает и то, что запутавшемуся нынешнему человеку, жаждущему ясности, предъявляют мудрость, облеченную в старославянские словеса, напрочь ему непонятные, как и почти никому из православных, кроме самих священнослужителей. Отец Михаил давно считает, что пора перейти на современный язык (и в епархии о его мыслях знают, отсюда и напряженность отношений), пойти навстречу людям, ему крамольно кажется, что в православной Церкви слишком укоренилась привычка тайно гордиться своим знанием, недоступным большинству, греться мыслью об избранничестве, посвященности, идея Третьего Рима жива, никуда не делась.

А есть ведь люди, которые из-за этого, постояв пару раз на службах, больше не приходят. Они рассуждают, на взгляд отцов церкви, примитивно: ничего не понятно! Но почему бы их мнение не учесть? Отбиваться вечным доводом: «хочешь понять – вникай»? Но вот однажды отец Михаил ехал в поезде, и один собеседник, неглупый человек технического склада, сказал честно: «Я, батюшка, если чего не понимаю, меня это раздражает, а без понимания я ни к чему примкнуть не могу. Я вот за границу ненавижу ездить – не знаю языков, а учить поздно. Жизни не хватит. Так и тут – не успею я ваш язык выучить и понять, поэтому – извините». И кстати, в той же поездке другой человек, пожилой, сказал еще интереснее – когда технарь с приятелем ушли в вагон-ресторан: «Я, батюшка, хотел бы в бога поверить, но – боюсь».

«Почему?»

«Я максималист – страшный. Я парторгом был полжизни, я в идею коммунизма свято верил, я был партийней самой партии, жил строго по кодексу строителя коммунистического будущего. Если поверю, это значит – всю жизнь менять. Я себя знаю – в посты ударюсь, начну других осуждать, к попам присматриваться, в общем, церковней самой церкви сделаюсь. Поэтому доживу уж так как-нибудь».

Павел Егорович, возможно, именно из тех, кто пришел в религию не за верой, а за неверием, хотя сам того не подозревает. Неважно. Он в процессе, в пути и, возможно, найдет то, на что не надеялся.

Доли секунды хватило отцу Михаилу, чтобы заглянуть в тот уголок души, где у него хранились эти мысли, одним взглядом осмотреть, вспомнить их и тут же вернуться в разговор.

– Как это вы не знаете? – спросил он. – Что она сама говорит?

– Говорить она может что угодно. Дело такое: у нее больная мать, очень больная. Я ей помогаю. Девушка сама попросила. И сказала, что готова стать моей женой.

– За помощь?

– Получается, так.

– То есть не по любви?

– Это самый сложный вопрос. Мне кажется, у нее любви ни к кому нет. Все на уровне – нравится не нравится. Я ей нравлюсь. А потом понравлюсь еще больше, уверен. Мы, кстати, венчаться будем.

Само собой, подумал отец Михаил, как же без венчания – надо же боженьку задобрить. Да и красивый обряд, ничего не скажешь.

– Вы вдовец, насколько я помню?

– И что? Церковь вдовцам венчаться не разрешает?

– Почему? Вдовец свободен, может венчаться. Просто – как люди посмотрят?

– Отец Михаил, при чем тут люди? Это вопрос мой и ее. И больше ничей.

– Божий, – напомнил отец Михаил.

– А, ну да. Извините.

Извиняется, будто с начальником говорит, подумал отец Михаил. И сказал:

– Если и вы, и она не видите никаких препятствий, то… А с ней мне можно поговорить?

– Боюсь, неверующая она. Если вообще крещеная.

– И что? В церковь же мы пускаем некрещеных, паспортов не спрашиваем. Да и не записано там.

– Не знаю, отец Михаил. Я вот в Евангелии читал: правая рука не должна знать, что делает левая. Или левая. А я, выходит, сам добро делаю, а сам знаю, что не задаром?

– Написано правильно, не должна. В идеале. А в жизни сплошь и рядом знает. Ну и что? У кого-то больше знает, у кого-то меньше.

– У вас, отец Михаил, прямо как у Эйнштейна получается, все относительно.

Раздражаться начал, огорчился отец Михаил.

– Да нет, – мягко сказал он. – Просто не бывает ничего идеального. В Евангелии написано, как должно быть, но это не значит, что оно прямо сразу так и есть. А будете слишком себя шпынять за правую руку, вообще никогда о ней не забудете.

– Что же, и веры идеальной нет? – мрачно спросил Павел Витальевич.

– Она не может быть идеальной или не идеальной. Или есть – или нет. Вы со слабостями не путайте. Я вот верую непреложно, а слабости имею. Курить не могу бросить всю жизнь, иногда оскоромлюсь, гортанобесие, чтоб ему, водочку иногда…

– Вы извините, батюшка, – сказал Павел Витальевич с призвуками подступающего гнева, – я к вам о серьезных вещах пришел поговорить, а вы про водочку.

– Ладно, о серьезных. Вы сами понимаете, что дело задумали неправильное. Не люблю про похоть говорить, но она вас одолевает.

– Угадали! – сказал Павел Витальевич уже с вызовом. – Но похоть для чего? Плодиться и размножаться!

– Вы уже размножились, у вас дети есть. Вам девушку хочется. Молодую. Думаю, что красивую, даже очень.

– Опять угадали.

– А чего тут угадывать? Машина у вас вон какая. Вы же простенькую не купите?

– Могу себе позволить.

– Вот и к девушке этой вы так относитесь: могу себе позволить. Давайте по-житейски рассуждать: у нее, как я понимаю, материальные проблемы. Вы богатый, хоть и пожилой. Нехитрая ведь история. И ничего в этом хорошего нет. Если бы она в вас действительно влюбилась, сама бы захотела замуж – без всяких условий, тогда да, понимаю. Но вы же сказали: сперва попросила помощи, а потом сказала, что может замуж выйти. А вы начинаете придумывать – нравитесь вы ей, не нравитесь. Девушка стоит перед вопросом, продаться или нет, а вы хотите – чего? Чтобы я вам сказал: покупайте? Не дождетесь, Павел Витальевич.

Отец Михаил сказал это очень негромко, но твердо.

В уме же добавил: «Дурак, а ограда?»

Но, похоже, сегодня до ограды разговор опять не дойдет.

– По-житейски, значит? – хмыкнул Павел Витальевич. – Это я мог бы и к психотерапевту сходить. А лучше – к юристу. Я у вас как у священника спрашиваю.

– А как священник я могу сказать: помолитесь, спросите у Бога, откройте ему свои помыслы.

– Ясно. Я так и думал, – сказал Павел Витальевич, причем сказал с удовлетворением.

– Что вы думали?

– Что церковь только успокаивает, а от вопросов уклоняется.

– Это почему?

– Да потому! Помните, я один раз вам всю ночь рассказывал про свою жизнь, исповедовался. И что в гибели людей повинен – сам не убивал и прямых приказов не давал, но точно знаю, и без приказов для моей выгоды мочили людей! Хорошо намеки понимали! И про все другое рассказывал, если помните. А вы что? Велели каяться и молиться!

– А я должен был вас в тюрьму посадить? Не имею полномочий.

– Проклясть вы меня должны были! От церкви отлучить! Толстой, вон, Лев Николаевич, сколько славы и пользы русскому народу принес, а ему анафема! А я людей грабил – иди с миром, молись, сын мой! Так?

Отец Михаил налил себе чаю, этим действием образуя паузу и давая Павлу Витальевичу успокоиться. Потом медленно проговорил:

– Если вам так проклятия хотелось – сами бы себя прокляли. Ну, не прокляли, а… Да и не исповедовались вы, а хвалились. Вот я какой грешник, а не боюсь рассказать. Не боюсь признаться. Для вас уже это был подвиг. А покаяния и тогда не было, и сейчас нет. Да еще хотите, чтобы я вам индульгенцию на новые грехи выдал.

– Вы так все поняли?

– Извините, если ошибся.

– Как вы можете ошибиться? У вас же православие, а православие это что?

– Павел Витальевич, я третью ночь по четыре часа сплю…

– Успеете, отоспитесь! Православие – это как бы правильно славить? Все не правы, а вы правы?

– Это слишком сложный вопрос…

– У вас все сложно! А на самом деле ничего сложного! Православие, как я понял, это не правота, а право! Право – славить. Право – считать себя лучше всех. Вы вот мне про машину, а я сказал, что могу себе позволить. Да, могу. Имею право. А вы разве не можете себе позволить? И позволяете, отец Михаил, считать себя лучше всех! Всех язычников, кто до Христа жил, – в ад! Мусульман – в ад! Буддистов – в ад! Да и католиков с протестантами туда же, они же неправильные христиане! А китайцы? Они вообще неверующие, у них там только какой-то Конфуций, правила жизни и никакого бога! Все полтора миллиарда – в ад? А индийцев миллиард с лишним – в ад? А вы все – в рай? Ну, не все, но хотя бы некоторые. Потому что имеете право, вернее, сами его себе присвоили, можете себе это позволить! Крестовые походы – можете себе позволить! Инквизиция – можете себе позволить! Десятину лупили веками – можете себе позволить! И чем вы в таком случае лучше меня? Да, имею право и могу себе позволить! А если сомневался, то потому, что думал, что, может, это как-то нехорошо с точки зрения веры. Спасибо, отец Михаил, я понял, с точки зрения веры это никак!

– Вы неправду говорите. И сами это знаете.

– А плевать! Имею право и неправду говорить! Вы считаете себя лучше всех, и я считаю себя лучше всех! Спасибо, теперь все ясно. Знаете, отец Михаил, я начинаю думать, что большего вреда христианству, чем церковь и попы, никто не принес!

– Версия известная, – пробормотал отец Михаил, желая, чтобы Павел Витальевич как можно скорее ушел.

И поэтому поднялся – давая понять.

Тот понял, встал.

– Извините, если что не так, – сказал Павел у двери.

И вышел.

Да, всё не так, подумал отец Михаил. И я не так говорил, не так отвечал.

Отец Михаил открыл холодильник, достал бутылку водки, налил в стаканчик, подцепил из открытой банки кусок селедки.

– Прости, Господи! – выпил и с острым удовольствием зажевал селедкой.

Налил еще одну, подцепил еще кусок.

Глядя на него, вдруг подумал: а мы ведь не умней этой селедки. Она в море плавает и думает, что она в море. А море где? На Земле. То есть на планете. Но ей это и в голову не приходит. Вот и мы, плаваем в своем мире – и больше ничего не знаем. Может, другой где-то мир есть и другой бог?

Довел тебя Костяков до атеистических мыслей, поп.

Да нет, глупости это все: мир един, и Бог един.

Надо учиться спорить, доказывать. Но как спорить, если ты говоришь – теплое, а он – нет, квадратное. Что доказывать?

То и доказывать – что и квадратное может быть теплым. Терпеть и продолжать.

Но ограду опять профукал. Жди теперь, когда он опять заедет – если заедет вообще.

43. ГУАЙ. Выход

____ ____

__________

__________

__________

__________

__________

Может случиться, что из-за собственного упрямства совершите ошибку и оттолкнете от себя тех, кто обычно помогал вам. Вполне возможно, что в этот период вы полюбите человека, которому мало симпатизируете.

Даша позвонила Егору и сказала, что готова показать окончательные варианты афиш, буклетов и программ. Он даже не сразу понял, в чем дело, успел забыть о своем заказе – это было только поводом для встреч с ней. Теперь не требовалось ни повода, ни встреч, но дело нужно довести до конца. Даша попросила зайти в ее офис. Если Егору не трудно.

Офис, то есть теперь «Фотосалон “Универсал”», как гласила вывеска, был уже полностью оборудован, приведен в порядок, сверкал новизной. Даша сидела за столом у окна, беседовала с девушкой и юношей, раскладывала перед ними альбомы, что-то показывала. Кивнула и улыбнулась Егору:

– Привет, подожди минутку, ладно?

Егор, попадавший в любого рода очереди крайне редко, сел в кресло возле журнального столика, полистал рекламные брошюрки, ознакомился с образцами работ, которые предлагал салон. Торжества, свадьбы, художественные портреты, а также рекламные материалы – с надписями, рисунками, коллажами и всем, что требуется.

Освободившись, Даша подсела к нему, раскрыла папку, начала показывать.

Егора все устроило.

Даша говорила увлеченно, но точно так же, как до этого с молодой парой.

Егора это задевало, хотя ведь сказал же он себе честно, что ничего по отношению к Даше не испытывает. Вот сейчас еще раз конкретно об этом подумал, проверяя себя. Нет, не испытывает. Просто сказывается его любовь к красоте, его эстетизм. Даша листала, рассказывала, Егор вставлял короткие замечания – преимущественно одобрительные. Даже если бы что-то не понравилось, он не хочет продолжать это сотрудничество. Лишнее беспокойство. Даша уронила один листок, гибко нагнулась, чтобы поднять. Егор быстро и внимательно осмотрел ее, и вдруг стало так жаль, просто до тоски и до злости (на самого себя), что она окажется чужой, что не ему будет принадлежать, будет не его называть самым лучшим и самым любимым человеком на свете. Даша, чуть покраснев от движения вниз, отряхнула листок, продолжила рассказывать.

– Все отлично, – сказал Егор. – Пора расплачиваться.

– Вон касса, – показала Даша. – У нас теперь все официально. Я даже договор подготовила, чтобы все по правилам. Сдал-принял.

Она положила на столик два листка, Егор подписал, не читая.

– Один тебе, один мне, – сказал Даша, аккуратнейшим движением вкладывая листок в папку. Видимо, все это доставляло ей огромное удовольствие – играть роль взрослой женщины, хозяйки дела, зарабатывающей деньги не как раньше, из рук в руки, а по-настоящему.

Егор медленно складывал свой листок.

Ему очень хотелось спросить, что у Даши с его отцом – не упоминая, конечно, о разговоре с ним. Просто спросить – и посмотреть на реакцию.

– А ты, оказывается, с моим отцом близко знакома, – сказал он.

– Да, а что?

– Могла бы сказать. Помнишь тот вечер? Я мог совершить акт кровосмешения. Или тогда еще ничего не было?

– И сейчас ничего нет. То есть не исключено, что я даже выйду замуж за твоего отца, но ничего нет.

– Ого! Неужели ты мне станешь мачехой?

– Я сказала – не исключено.

– Неожиданно как-то.

Действительно, это было неожиданно. Отец запал на девушку – это понятно. Но очень сомнительно, чтобы Даша запала на отца. Конечно, сейчас не редкость, когда пожилым папикам девушки из-за денег морочат головы. Но Даша не из таких. Или все-таки из таких? Хорошо бы выяснить.

Даша молчала, ждала еще вопросов.

– Ты человек откровенный, – сказал Егор, – за что тебя и уважаю. Это будет брак по расчету или по любви?

– Извини, мне работать надо, – Даша, поднялась и пошла за свой стол.

Когда появился Володя после очередных свадебных съемок, Даша поехала в больницу к Лиле, побыла у нее час, а потом отправилась домой, то есть на квартиру Коли. Она бы и дольше была с Лилей, но та сама прогнала ее:

– Иди, иди, накорми Колю, а то он, наверно, весь в своем ремонте. Странное дело, Дашка, когда была дома, могла с тобой сколько угодно разговаривать. А тут не знаю о чем. Такое место – больница. Но мне уже лучше, ты видишь?

– Намного.

– Давайте, заканчивайте там и забирайте меня отсюда.

Коля делал ремонт в квартире старым советским способом, то есть собственноручно. Нехитрое дело – побелить потолок, наклеить обои, выложить плиткой кухню и туалет с ванной. Правда, неудобно в одиночку, где-то надо кому-то подержать, где-то подать. Коля нашел выход – завербовал соседа-школьника Витька, который перед последним классом болтался без дела; естественно, он согласовал с родителями, оговорил размер оплаты, они были только рады. Да и Витек был не прочь подзаработать. Правда, он категорически не мог проснуться раньше одиннадцати часов утра, а к вечеру его ждали друзья по важным делам (погулять то есть), мог иногда и днем исчезнуть.

Сегодня Витька не было, зато был Сторожев. Голый по пояс, напяливший Колины старые штаны, он шпаклевал стену. При появлении Даши смутился, накинул рубашку на рыхлый свой торс, отвернулся, застегиваясь.

– Проголодался? – спросила Даша Колю.

– Да нет, мы тут… Я макароны сварил с сыром – что еще нужно?

– Ладно. Чем помочь?

– Да ничем, вон Валерий Сергеевич мне сегодня помогает. Справляемся. Хорошо получается, правда?

Даша прошлась по квартире. Две комнаты были уже готовы, третья расчищена для ремонта.

– Совок, – сказала Даша. – Так я и думала: все в коричневых тонах.

– Не в коричневых, а бежевых, – возразил Коля. – Спокойные оттенки, все нормально. А ты что хотела? Красные круги и черные квадраты? Кстати, эта вот комната будет твоей, я там ничего не делал пока. Нарисуй, что ты хочешь, сделаю.

Даша заметила, что при этих словах Сторожев взглянул на Колю как-то странновато. А что такого было в словах Коли? Ничего такого не было в словах Коли, кроме слов «комната будет твоей». Почему же такая реакция? И почему вообще у них такой вид, будто они о чем-то говорили, а Даша их прервала? Могли бы продолжить – не продолжили. Значит, разговор ее касался?

– Пойдемте, кофе выпьем, я сварю.

Даша сварила кофе в турке, разлила по полчашки – черный, непрозрачный.

Сторожев отхлебнул и отставил.

– А то ночь спать не буду, – сказал он. – Повышенная возбудимость.

– А я могу даже на ночь пить, – сказал Коля. – Давление низкое, так что мне по фигу.

– Все равно это не кофе, а бурда, – сказала Даша, рассматривая пачку. – Надо будет нормальный купить.

– Сейчас, я слышал, можно говорить – нормальное, – сказал Сторожев.

– Сейчас все можно, – отозвался Коля. – Время такое – эрозия языка, отношений, всего.

– Как интересно вы говорите, – сказала Даша. – Заслушаешься. Наверно, все время об этом и говорили, да?

Коля и Сторожев переглянулись.

– Я же говорю – страшно умная, – вздохнул Коля.

И, допив наскоро кофе, словно без этого не мог начать серьезного разговора, сказал:

– Даша. Валерий Сергеевич мне тут кое-что рассказал. Это касается тебя. Валера, повтори, пожалуйста.

– Ты и сам можешь, – уклонился Сторожев.

– Хорошо. Не стихи, в самом деле, запоминается легко. Валера был у Костякова, у Павла Витальевича, лечил его от очередного запоя. И тот проговорился. Валерий Сергеевич никому бы не стал рассказывать, но тут дело касается конкретного человека. Тебя. Короче, Костяков собирается тебя… Ну, как бы это… Захватить, взять. Сделать своей собственностью. Причем любыми способами. Ни перед чем не остановится. А Валерий Сергеевич давно его знает, поэтому отнесся серьезно. Не знаю, что тебе говорил сам Костяков, вы же встречались, как я понял?

– Интересно, ты только сейчас это понял? А деньги на лечение Лили, а квартиру тебе помогли освободить – это кто? Ты не знал?

– Я знал, но я думал – человек просто хочет помочь.

– Все, что он сделал для Лили и для тебя, – по моей просьбе.

Сторожев молчал. Ему было это известно, но Коле не стал рассказывать. Просто еще не успел, потому что пришла Даша.

– И как ты его просила, интересно?

– Очень просто. Дай денег.

– Что значит – дай? Вы с ним на «ты», что ли?

– Конечно. И он предлагает мне выйти за него замуж. Без всяких насилий.

– А ты?

– Возможно, соглашусь.

– Ты понимаешь, как это выглядит?

– Понимаю. Ну и что?

Сторожев не выдержал, вмешался в разговор:

– Даша, это не мое дело, конечно, но я друг твоего…

– Отчима, отчима, что вы стесняетесь?

– Ну, может, тебе это слово не нравится?

– Вы дальше, дальше.

– Дальше. Мы понимаем, ты не хочешь оставаться в долгу. Тебе неудобно – или какие-то другие причины. Неважно.

– Как раз важно. Я действительно не хочу оставаться в долгу.

– Постой, – сказал Коля. – Значит, он дал денег и помог, но поставил условие, чтобы ты стала его женой, так?

– Нет. Никаких условий он не ставил.

– Да это само собой имеется в виду! – сказал Сторожев. – Дашенька (и мгновенно потеплело в душе от возможности так назвать ее), ты не знаешь этих людей! Когда они что-то кому-то делают, то даже не говорят, что им теперь должны, это само собой подразумевается!

– Вот и хорошо, – сказала Даша. – Значит, отдам долг.

– Мы это обсудили, Даша. Валерий Сергеевич хочет выручить. У него есть сбережения, у него…

– Не хватит его сбережений. Я с врачами говорила, да ты и сам знаешь, нужны большие деньги. Лечить, поддерживать, как получится, все равно – большие. Очень.

– Я продам свой бизнес, свою клинику, – сказал Сторожев. – Она мне все равно надоела.

Даша встала к плите, чтобы сварить еще кофе.

Не оборачиваясь, спросила:

– То есть это вы взаймы даете или как? Или хотите меня у Павла Витальевича перекупить?

Коля возмутился:

– Ты не сходи с ума, человек от чистого сердца!

– А может, и ты в долю войдешь? На двоих приобретите меня. Потом как-нибудь поделите. В зависимости от доли. Одному ноги до пупка, другому остальное от пупка и выше. А?

– Прекрати! – прикрикнул Коля.

Даша и сама себе удивлялась – с чего это ее так повело?

Что значит с чего, ясно с чего. Она сама себя загнала в угол. Костякова пальчиком подманивала, играла, не послала его сразу куда надо? Подманивала, не послала. Деньги у него взяла? Взяла. Да, на лечение Лили, но это уже второй вопрос. Верила, что он в самом деле просто так даст и ничего не потребует? Не верила. Хитрила, наплела вокруг и около, а сама-то все понимала, конечно. Но чем эти лучше? Или она не знает, как Коля на нее смотрит, что думает (а не так давно прорвалось открыто, пусть и по пьяному делу)? Не знает, что нарколог этот, болеющий «я-болезнью», так слюной истекает, что лишний раз боится рот открыть – на грудь прольется?

И то, о чем она говорила уже не один раз и не одному человеку – что, может быть, выйдет замуж за Костякова, оказалось примеркой, приближением к решению, которое она, возможно, давно уже приняла. Ну, как давно, неделю или полторы назад. Для нее это – давно, у нее не такое время, как у других людей (Даша так считала).

Она налила кофе себе и Коле, спросив Сторожева вежливо и ровно, будто ничего не было:

– Вам не предлагаю?

– Нет, спасибо.

Коля, обдумав, наверное, очень тщательно, слова, которые скажет, начал:

– Даша…

– Не надо, – попросила Даша. – Я обо всем подумала. Вы забыли спросить, между прочим, как я вообще к нему отношусь. Так вот, отношусь хорошо. Он мне нравится.

– Не верю, – сказал Коля.

– Твое дело.

А Сторожев думал о том, что он должен реабилитироваться. Девочка, конечно, по сути угадала: он хотел бы ее перекупить. Но никогда этого не сделает. Не потому, что денег не хватит – смелости не хватит. Однако Сторожев не хотел согласиться с собственным этим признанием. Нет, не смелости, а совести. И как раз хватит. Он не стал бы пользоваться. И ему неприятно, что Даша о нем так думает. Но, чтобы она поверила в чистоту его помыслов, он обязан быть откровенным. И он сказал:

– Даша, я не буду скрывать, ты мне очень нравишься. (Коля удивленно глянул на него.) Больше того, я в тебя несколько дней был даже влюблен. В этом ничего особенного, бывает. Ведь правда?

– Правда, – ответила Даша.

То ли в поддавки играет, то ли ей просто неинтересно со мной нормально говорить? – подумал Сторожев. Но продолжил:

– Мелькнуло, как говорится, и прошло. У меня любимая женщина, мне с ней хорошо и… В общем, нет у меня причин на тебя покушаться. И желания, извини. Но Коля – мой друг. А Лиля – женщина, которую я когда-то очень любил. Я хочу помочь не им, а тебе. Но ты в каком-то смысле их часть, поэтому и тебе. Если ты веришь в это, тогда… Ты веришь?

– Верю.

– Тогда скажу главное: Павел Витальевич Костяков – страшный человек. На его совести столько искалеченных судеб, что…

– Все мы кого-то калечим, – сказала Даша, подумав о Володе. – По-другому не бывает.

– Согласен, – сказал Сторожев, подумав о бывших женах и померших на его руках больных, – но смотря какой масштаб.

– Сейчас он ничем таким не занимается, – сказала Даша.

– Это он тебе так сказал?

Даша не ответила. Сторожев понял, что она не хочет разговаривать на эту тему. Возможно, ей просто все равно. Она же совсем еще юная, того прошлого, когда Костяков-старший вовсю злодействовал, для нее нет, ее там просто не существовало.

Повисла пауза. И Коля хотел что-то сказать, и Сторожев, но что именно – не могли сообразить.

Даша этим воспользовалась, встала:

– Ладно, пойду. К Володе.

– Вот! – обрадовался Коля. – Ведь ты Володю любишь же!

– Нет. Мы дружим. И потом, почему вы считаете меня лучше, чем я есть? Вы как-то, дяденьки, про материальную сторону забываете. Я хочу сделать карьеру и стать классным фотографом. А настоящая аппаратура стоит огромных денег. Я хочу переехать в Москву, выпускать журнал о фотографии, – на ходу придумала Даша и тут же в это поверила. – Я хочу иметь приличную машину, как у вас, Валерий Сергеевич. Жить в хороших условиях. Ни в чем себе не отказывать. И своим детям, когда будут. Володя мне этого не обеспечит, вы тоже. А Костяков обеспечит.

– И все? – спросил Коля. – Так примитивно?

– Да, представь себе. Я свободный человек? Я имею право выбрать примитив? Вот я его и выбираю. А потом, кстати, Коля, это чтобы ты совсем успокоился, жить я с Костяковым буду года два, вряд ли больше. Он предложил контракт заключить – как честный человек. Так что я не продаюсь, а сдаю себя в аренду.

Даша пошла в прихожую, но вернулась, сказала Коле:

– Пожалуйста, не делай ничего в моей комнате. Буду я в ней жить или нет, но пусть будет хоть одна нормальная комната, ладно?

После ухода Даши Коля и Сторожев довольно долго молчали.

Потом Коля сказал:

– Вот так живешь рядом и не знаешь человека совсем.

– Мы и себя-то не знаем, – успокоил Сторожев.

– Иди ты на х… со своей мудростью, психолог! – взорвался Коля. – П…ж это все! Прекрасно мы себя знаем, только вид делаем, что не знаем! Извини… Кажется мне, Валера, что она врет. Или накручивает. В любом случае надо все сделать, чтобы она не досталась Костякову. У меня такие предчувствия, что просто душа разрывается, я серьезно.

– Надо с Немчиновым посоветоваться, – сказал Сторожев.

– Зачем?

– Ну, он же книгу пишет про Костякова. Может, нарыл уже что-то. Ему же, паразиту, в тюрьму надо, а не на брачное ложе! Невзирая на давность лет!

– Это идея, – сказал Коля. – Надо с ним встретиться, поговорить.

44. ГОУ. Перечение

__________

__________

__________

__________

__________

____ ____

Хорошо, если характерной чертой вашего нынешнего поведения будет сдержанность.

Дубков ел, пил и спал урывками – писал поэму, потрясенный масштабом собственного замысла. Сначала он назвал поэму «Россия воровская», но решил, что это слишком в лоб. Зато с первых же строк, осенивших его в начале работы, стал вырисовываться символический образ корабля.

Вступление было размашистым, звучным:

Океанский корабль на просторах болот,

А, вернее, ковчег о двенадцати палубах,

Он трубит, но при том никуда не плывет,

Только волны в конвульсиях валовых.

На нижнюю палубу Дубков поместил топливо и выразил парадоксальную мысль о том, что данное нам благо может обернуться нашей погибелью:

Там наша энергия, уголь и нефть,

Но сыплют и льют мимо топок.

И будет страшна истощения месть:

Ковчег без движения – топок.

Вторая палуба: работяги, кочегары.

В грязи, в рванине и в поту —

Лопатами махают.

А в ту ли сторону, не в ту

Плывем? Они не знают.

Третья палуба: прорабы.

Рабы – не мы. Прорабы мы.

Мы боцманы матросов.

И трюмы пусть мрачней тюрьмы,

Плати – и нет вопросов!

На четвертой палубе Дубков устроил кухню и прачечную с обслуживающим низшим персоналом, на пятой поселил официантов и белошвеек – обслугу почище, на шестой охрану, которая защищает верхние палубы от нижних, если взбунтуются, на седьмой мелкое начальство, на восьмой деятелей шоу-бизнеса, а в отдельном отсеке – предателей из числа творческой интеллигенции. Кто будет на палубах с девятой по одиннадцатую, он еще не решил, а на двенадцатой, само собой, власть. Финальные строки у Дубкова были уже готовы.

И гордо реет триколор,

И веет вентилятор.

На рубке капитанской ор.

«Вперед!» – кричит оратор.

«Назад!» – другой вовсю поет.

«Направо!» – третий стонет.

Корабль стоит среди болот.

И тонет, тонет, тонет.

Чтобы не сбить себя с вдохновения, Дубков почти не говорил с женой, не отвечал на звонки, а потом и вовсе выключил мобильный телефон. По городскому отвечала Татьяна, всем говоря, что Вячик уехал. Но вдруг постучала негромко в дверь:

– Извини, это Максим Витальевич!

Татьяна понимала, кому невозможно сказать неправду. Дубков тоже понимал, что Максиму придется ответить. И, схватив трубку, сказал:

– Здравствуйте, все идет своим чередом, работа движется, не беспокойтесь.

И вернул трубку жене.

– Как бы не вышло чего, Слава, – вдруг сказала она.

– Чего это ты? – удивился Вячик. – Иди-ка, приготовь чего-нибудь быстренько. Яичницу, что ли.

Татьяна ушла, а Вячик почувствовал что-то вроде легкой тревоги.

Тряхнул головой: все он успеет. Но сначала закончить поэму. Может быть, это кульминация всей его творческой жизни? Как «Двенадцать» Блока.

Но кто же все-таки у нас на девятой палубе?

45. ЦУЙ. Воссоединение

____ ____

__________

__________

____ ____

____ ____

____ ____

Вас преследует женщина.

Лиля ждала.

Обход в девять часов, а сейчас только восемь с минутами.

С двумя минутами.

На стене комнаты – круглые большие часы.

То есть это не комната, а палата.

Но Лиля мысленно называет – комната.

На стене комнаты – часы. Типично казенные часы, не имеющие никаких признаков индивидуальности: металлический ободок, белый циферблат, прямые, без фокусов, арабские цифры (Лиля, кстати, терпеть не может на часах римских цифр).

Лиля почему-то любила видеть время, везде, где она жила, в каждой комнате были настенные часы. Зачем? Ведь никогда никуда не спешила, никого ни к какому часу не ждала.

И вот – пригодились.

Стены выкрашены в фисташковый цвет, висит фотография: березовый осенний лес. Это Дашина фотография, Лиля ее любит, вот Даша и принесла, и повесила.

Три минуты девятого.

Интересно, есть ли у Лили чувство времени?

Она посмотрела на секундную стрелку, поймала ритм: раз-два-три…

Закрыла глаза, начала считать в уме: раз-два-три… Пятнадцать… Тридцать… Шестьдесят.

Открыла глаза: стрелка прошла только пятьдесят секунд.

Ее минута на десять секунд короче?

Почему?

Она торопится?

А как было раньше?

Надо будет еще попробовать – интересно.

В девять придет лечащий врач – Ада.

Первый раз она появилась в сопровождении группы врачей, Лиле было плохо – от переезда, от смены обстановки, вообще – от всего. Это было не здесь, в приемном отделении. Ада склонилась над ней, спрашивала что-то, Лиля, ничего не понимая, сказала:

– Вы красивая, как сама смерть.

Ада улыбнулась и повторила вопрос: хочет ли она быть в отдельной палате или с кем-то? Кто-то не выносит одиночества, а кто-то наоборот.

– В отдельной. Я привыкла.

В клинике имелись, как узнала Лиля, не просто отдельные палаты, а целые апартаменты, но она хотела именно такую комнату – маленькую.

Ада действительно была очень красивой. Наверное, тем, кто ее впервые видит, сразу же приходит в голову мысль: что она тут делает, какая больница, зачем? Ей актрисой быть, для обложек журналов сниматься, элитную парфюмерию и косметику по телевизору рекламировать.

Но Ада с детства хотела быть врачом – и стала врачом.

Кандидат наук, между прочим.

С такой внешностью не побеждают на конкурсах красоты – черты лица, если приглядеться, неправильные. Разрез глаз вообще почти азиатский, хотя глаза голубые. Но при этом общее впечатление фантастическое, потрясающее (думала Лиля гламурными словечками, посмеиваясь при этом над собой). Марсианку, Аэлиту – вот бы кого ей сыграть, если бы захотела быть актрисой. Инопланетное лицо, хотя при этом абсолютно человеческое. Особенно когда смотрит на тебя.

Сколько этих взглядов видела Лиля, когда заболела. Сквозь, мимо, поверх, косвенно, исподлобья.

А тут точно понимаешь: Ада смотрит тебе в глаза и видит тебя, Лилю, и думает о тебе. О твоей болезни.

Уже во время третьего посещения Ады они немного поговорили не о болезни, а вообще. Лиле очень не хотелось ее отпускать, она спросила:

– Вас, наверно, уже замучили, извините, просто страшно интересно, вы кто по национальности?

Ада рассмеялась:

– Во мне черт знает что намешано: польская кровь, еврейской немножко, татарской. Мои предки были люди беспокойные, никто не женился на своих.

– А трудно, наверно, когда на вас все время смотрят? Ведь смотрят же?

– Когда как. Иногда раздражает. Вы сами должны это понимать, вы тоже красивая.

– За «тоже» спасибо.

– Я не хотела вас обидеть, – спохватилась Ада. – Просто – я же вижу.

– Видите то, кем я была?

– Ничего, вы и сейчас в порядке.

Это «в порядке» Лилю почему-то сразу успокоило. Если бы сказала: «отлично выглядите», или «красавица», или еще что-то в этом духе, было бы неприятно. Ада нашла самое лучшее слово – и свойское, даже немного фамильярное, и ободряющее, и не чересчур хвалебное. В порядке, подруга, ты в порядке, говорила себе Лиля потом целый день и улыбалась.

В следующий приход Ады сказала:

– Вот человек как устроен. Раньше я думала: лишь бы не было боли, остальное вытерплю. Очень устала от боли. А сейчас боли почти нет, так мне мало этого, мне еще чего-то хочется.

– Чего именно?

– С вами поговорить.

– Не сейчас, хорошо? Я после восьми загляну к вам.

И сказано было опять очень точно – в самую меру. Не поблажка или снисхождение, не выполнение врачебного долга виделось за этим, а простой отзыв на простое желание – пообщаться.

Каждый раз, когда Ада входила в комнату, Лиля удивлялась, будто впервые ее видела: какое лицо, Боже ты мой, какое лицо!

Даже было немного больно смотреть. Вернее – чувствовать.

А мужчины, наверное, вообще сходят с ума.

Да, как выяснилось, сходят и сходили. Но счастья Аде это не принесло: она до сих пор одна.

– Рано вам говорить «до сих пор», – сказала Лиля с интонацией старшей сестры или подруги – тоже старшей.

– Лиля, мне сорок семь, – сказала Ада с усмешкой.

– Ничего себе!

– Наследственность. Папе за семьдесят, выглядит на пятьдесят, а блудит, как тридцатилетний. Бандану носит, джинсы, фигура отличная, при этом и курит, и пьет, да еще как пьет!

– А расскажите вообще о себе, – попросила Лиля. – Я с собой в могилу унесу, можете всю правду.

– Да и нечего особо скрывать. Замужем не была, два раза были длительные отношения – семь лет и одиннадцать. Оба мужчины были женаты, оба собирались разводиться. Один так и остался с женой, второй развелся и женился на своей студентке. Всё. Остальное – работа.

Говорили они также о людях вообще, о жизни вообще и даже о болезнях – Ада оживлялась, рассказала множество интересных с медицинской точки зрения случаев, было видно, что в этом ее настоящая жизнь.

А несколько дней назад Ады не было в клинике. Она же не круглосуточно здесь работает, есть выходные, есть, наверно, какие-то отгулы за дежурства. В этот день Лиля чувствовала себя плохо, капризничала, что-то невежливое сказала сиделке, та обиделась – Лиля дополнительно мучилась и из-за этого, потом попросила у сиделки прощения.

На другой день Лиля ждала Аду с таким нетерпением, какого за собой не знала, не помнила.

И она появилась.

У Лили закружилась голова, она почувствовала удар в сердце – и заплакала.

– Ты что? – подсела к ней Ада.

– Так… Легкая депрессия.

Лиля не хотела говорить правду, она знала, что нельзя пугать людей излишней привязанностью – слишком они дорожат своей свободой.

– Ерунда, – сказала Ада и прикоснулась к ее плечу.

Лиля своими слабыми руками, которые она подчас не могла приподнять, взяла ее руку, поднесла к губам, поцеловала.

– Нервы, Лиля, – сказала Ада. – Это нервы.

Пусть будет так, подумала Лиля. Пусть нервы, лишь бы не спугнуть. Скажу, что любовь, – не поймет.

А это оно и было – первая в жизни Лили любовь. Вне пола, вне секса, вне телесности и без страсти, хотя любила она Аду все-таки как женщину. Хотела ее видеть, скучала.

Как просто и как замечательно, думала она. Это любовь и есть – хотеть видеть, скучать, радоваться, когда приходит. Она и Даше радуется, и Коле, но не так. Аде она радуется именно любовно, наполняясь счастьем с ее появлением. А она, умница, может, даже и догадывается, но – ни словом, ни намеком.

Было так неожиданно и хорошо, так ново, что Лиле хотелось поделиться. И она сказала Даше в очередной ее приход:

– Видела мою лечащую врачиху?

– Нет, а что?

– Влюбиться можно, какая женщина. Я уже влюбилась.

– Надо же, как тут лечат! – сказала Даша. – Ты только не изнасилуй ее. Ты с женщинами спала вообще?

– Никогда, а ты?

– Не интересуюсь.

Лиле очень хотелось показать Аду Даше (как бы похвастаться), но до вечернего посещения слишком долго ждать, а утром посетителей не пускают. То есть Ада разрешит, если она попросит, но может о чем-то догадаться.

Ничего не надо делать, говорила себе Лиля. Не признаваться, не откровенничать. Радоваться тому, что есть, я ведь ничего от нее не хочу.

Она и впрямь от Ады ничего не хотела, кроме одного – видеть.

А еще Лиля стала мечтать, хотя давно, казалось бы, бросила это занятие. Она мечтала, что опять каким-то образом купит домик на окраине или даже в селе. Маленький домик с деревянным крыльцом. И Ада будет жить там с ней. И вечером они будут сидеть на крыльце, две старушки, и с блаженной необязательностью говорить о жизни.

Вот, оказывается, чего хотела Лиля всю жизнь, не зная об этом. Состариться и остаться наедине с любимым человеком. Только Бог не давал ей любимого человека, да и старости не хочет давать. Может, теперь смилуется?

Еще только без десяти девять.

Надо опять проверить чувство времени.

Лиля закрыла глаза, стала считать секунды.

– Раз, два, три… Пятнадцать… Тридцать… Шестьдесят.

Открыла глаза – стрелка перешла вертикаль и склонилась к пяти секундам. Шестьдесят пять.

Я сжульничала, призналась себе Лиля. Я нарочно считала медленно. Зато прошла целая минута, нет, уже полторы.

Лиля почувствовала, как увлажняются и начинают пощипывать глаза.

Нельзя огорчать Аду.

Успокойся.

А может, она и с другими так же и такая же?

С дружеским участием смотрит (именно участием, а не сочувствием), говорит, слушает.

Это что, ревность?

Господи, это ревность! – обрадовалась Лиля.

Совсем с ума сошла, поздравила она себя.

Дверь открылась.

Ада.

Солнце.

Счастье.

46. ШЭН. Подъем

____ ____

____ ____

____ ____

__________

__________

____ ____

То, над чем вы трудитесь уже долгое время, наконец даст благоприятный результат.

БРАЧНЫЙ ДОГОВОР гор. ____________ «__»_______ 20__ г.

Гражданин Российской Федерации _____________ (фамилия, имя, отчество) и гражданка Российской Федерации ________________ (фамилия, имя, отчество), именуемые далее «Супруги», добровольно, по взаимному согласию, вступая в брак в целях урегулирования взаимных имущественных прав и обязанностей как в браке, так и в случае его расторжения, заключили настоящий брачный договор о нижеследующем:

1. ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА

1.1. Супруги договариваются о том, что на все имущество, нажитое супругами совместно в браке, независимо от того, на чьи доходы оно было приобретено, устанавливается режим совместной собственности. Для отдельных видов имущества, специально указанных в настоящем договоре или дополнении к нему, может устанавливаться иной режим.

И так далее, и все об имуществе. Кроме одного пункта:

«Ответственность супругов за вред, причиненный их несовершеннолетними детьми, определяется Гражданским законодательством».

Павел Витальевич и его будущая жена читали многостраничную заготовку, адвокат Сергей Кузылев ждал.

Костяков, дойдя до третьей или четвертой страницы, удивленно спросил:

– Это что?

– Образец.

– Возможны варианты?

– Конечно.

Костяков стал дочитывать.

Наконец они отложили листки, переглянулись. У девушки вид был озадаченный.

– Вопросы? – осведомился Кузылев.

– Это совсем не то! – сказал Павел Витальевич. – Про всякое совместно нажитое имущество я и так знаю, это без всяких договоров действует.

– Да, но, если будет иск одной из сторон, наличие договора значительно облегчает.

– Помолчи, пожалуйста. Я просто думал, что в договоре не только про имущество, а вообще. Даша, да?

– Вообще – это что вы имеете в виду? – спросил Кузылев.

– Ну, отношения… То есть, конечно, не в подробностях… Регламент, можно сказать.

– Что вы имеете в виду? – с профессиональной терпеливостью повторил вопрос Кузылев.

– Объясняю. Например: такая-то и такой-то вступают в брак сроком, допустим, на пять лет…

– На два года, – поправила девушка.

– Ну, пусть на два. С правом пролонгации. То есть как обычно: в случае, если одна из сторон за месяц до истечения срока договора не уведомляет письменно о намерении прекратить его действие… Да что я вам объясняю, сами знаете. Я таких договоров тысячи подписал.

– Сроки брачного договора не могут быть установлены. Они определяются явочным порядком. По факту развода.

– А остальное? Например, ну, обязательное совместное проживание, право одного из супругов расторгнуть брак, если другой изменяет, это я уже прикалываюсь, конечно, – улыбнулся Павел Витальевич девушке. – Ну, понимаешь, да?

– Понимаю. То, о чем вы говорите, не предусмотрено законодательством. Статья сорок два Семейного кодекса, извините, цитирую: в брачном договоре супруги вправе определить лишь имущественные права и обязанности как в браке, так и в случае его расторжения. Иные права и обязанности супругов регулированию брачным договором не подлежат.

– Тогда зачем нам такой договор? – спросил Павел Витальевич. – Тебе он нужен?

– Не нужен, – ответила девушка.

– Других вариантов нет, – сказал Кузылев. – Вы, Павел Витальевич, можете у своих юристов спросить, у вас их целая контора.

– Я бы тебя не позвал, если бы у них захотел спросить. Зачем мне лишние разговоры? А тебя мне посоветовали, как специалиста по брачным делам, умеющего молчать.

– Это моя профессиональная обязанность, – с достоинством подтвердил Кузылев.

Он ничему не удивлялся: современные люди, все еще постсоветские, прослышали, что есть брачные контракты, но не имеют о них даже приблизительного понятия. Была пара, например, – жених требовал в договоре гарантировать ему рыбалку каждый выходной и охоту в сезон. Или: невеста хотела, чтобы заранее и документально было зафиксировано, что она имеет право говорить по телефону не меньше трех часов в сутки и регулярно встречаться с подругами. Или: жених хотел, чтобы будущая супруга подписалась под документом, где обязывалась бы предоставлять мужу сексуальные услуги не реже чем раз в неделю, включая оральный секс.

– А то сейчас она на все согласна, а потом начинается! – говорил жених, неприязненно глядя на невесту. – Знаю эти фокусы, третий раз в петлю лезу!

И это не шутки, шутки бывают и посмешнее.

Так что Кузылев очень хотел бы помочь Павлу Витальевичу – клиент крупный, но ничего не мог сделать. Однако всем видом показывал, что стремится найти какой-то выход.

– Можно составить частное соглашение. Прописать абсолютно все, что пожелаете, скрепить подписями, подлинность которых заверит нотариус, но, увы, юридической силы данный документ иметь не будет. Все зависит, так сказать, от добросовестности сторон, заключивших подобное соглашение. Это как расписка, когда человек берет взаймы. Чистая формальность: если он честный, и так отдаст, а нечестный, и с распиской не отдаст.

– Ну, мне как раз по распискам отдавали, – возразил Павел Витальевич. – И без расписок тоже.

– И даже то, что не были должны, – пошутил Кузылев, но Павел Витальевич его тут же одернул:

– Ты не веселись, юноша, я такого юмора не люблю. Ну что ж, Даша, – обратился он к девушке. – Получается, что тебе придется на слово мне поверить!

– Придется, – усмехнулась девушка.

Кузылев, задетый хамским окриком Костякова, решил ему слегка отомстить. В конце концов, он независимый адвокат, и никто на него орать не смеет.

Обращаясь исключительно к Даше, он сказал голосом благожелательного советчика:

– На самом деле, если говорить о правах, не касающихся имущества, а, к примеру, сроков заключения брака, то их не обязательно оговаривать, поскольку супруга, как и супруг, может подать заявление на расторжение в любой момент. Больше того, брак может вообще быть признан недействительным. В частности, если, например, он был заключен при отсутствии добровольного согласия одного из супругов на его заключение: в результате принуждения, обмана, заблуждения или невозможности в силу своего состояния в момент государственной регистрации заключения брака понимать значение своих действий и руководить ими.

– Смотри, Даша, как он старается, он тебе подсказывает! – засмеялся Павел Витальевич. – Ты понимаешь значение своих действий? Руководишь ими?

Девушка ничего не ответила.

– Короче, – сказал Павел Витальевич, – все ясно. Иди с богом, Кузылев.

Он выдал адвокату приличный гонорар за консультацию, и тот удалился.

Только в машине Кузылев позволил себе подумать о том, зачем эта девушка выходит за этого монстра. Во всех других случаях у него этого вопроса не возникало, Кузылев много уже повидал малолетних хищниц, вампирски впиявившихся в богатых стариков и точно знающих, чего они хотят. Все просто и цинично. И Кузылев тоже стал прост и циничен, составляя для них контракты, которые на самом деле бедняжкам ничего не гарантировали, ибо, во-первых, не факт, что суд в случае чего удовлетворит их требования, а во-вторых, эти самые старики все имели такие челюсти, что и без суда могли перегрызть горло за попытку отжать у себя хоть малую часть имущества. Встречаются, конечно, единичные добряки, но редко.

Однако эта Даша, хоть он совсем ее не знает, кажется, другого сорта девушка и что-то другое ей нужно от Костякова. А может, просто – влюбилась? И такое ведь бывает на свете. Пусть сам Кузылев с подобными случаями не встречался, но слышал, читал, знает – чего только не случается. Иначе жизнь стала бы совсем похабной. Что-то порядочное в ней поддерживают не правила, а исключения, давно понял Кузылев.

Он оглянулся, и удаляющийся дом Костякова показался ему замком, где будет заключена прекрасная царевна.

Да еще шпили эти и башенки по углам…

– А теперь серьезно, Даша, – сказал Павел. – В самом деле, ты понимаешь значение своих действий?

– Да. Многое изменилось. Я не из-за мамы и не из-за денег. Я не жертвую – чтобы ты понял.

– Уже приятно.

– Но это и не по любви.

– Спасибо за честность.

– Я вот занялась делом. И даже уже кое-что зарабатываю. И мне это нравится. Может быть, я хочу стать акулой бизнеса. Хочу стать богатой. А ты мне поможешь. Я сама, но ты поможешь. Я всю жизнь жила в каких-то сортирных условиях и была довольна. То есть не то что довольна, а – выхода не было. Лиля болеет, надо ухаживать, надо работать, без вопросов. Учти, Павел, это что-то вроде эксперимента. Ты меня хочешь получить – любым способом, правильно?

– Кроме изнасилования.

– Уже хорошо. И ты меня получишь. А я посмотрю, как мне все это понравится. Меня это тянет, я туда хочу. Но условие будет все то же: уйду в любой момент. Кстати, детей по твоему желанию рожать тебе не буду. Если вдруг сама захочу, тогда да.

– Мы говорили про два года.

– Да. Но – мало ли. Нет. В любое время.

– Ты считаешь, что выходишь замуж за идиота, у которого уже нет ни ума, ни силы воли?

– Неправда. Получишь свое, и сразу все вернется.

– Ты думаешь?

– Уверена.

– А было такое, что тебе Егор нравился? – вдруг спросил Павел.

– Егор?

– Ну да, мой сын?

– Немножко было. А чего это ты вдруг? Вы с ним об этом говорили?

– Да. Мимоходом.

– И что он сказал?

– Сказал, что ничего особенного не было.

– Это правильный ответ.

– А мама знает, что ты…

– Она примет все, что я сделаю.

– А остальные?

– Володя?

– В том числе.

– Его жалко немного, но он молодой, еще сто раз влюбится. И я, может, еще к нему вернусь.

– Даша, я понимаю, тебе нравится быть откровенной. Но можно об этом не говорить хотя бы?

– Извини. А ты счастлив?

– Да. Очень.

– Тогда ладно. Но венчаться не будем.

– Почему?

– Я некрещеная.

– Окрестим заодно.

– Зачем? И свадьбы тоже не надо бы.

– Я что, ворую? С какой стати тайком? Нет уж, пусть будет все по-человечески. Чтобы никто не думал, что я тебя не женой, а кем-то еще беру.

– Я не потому, что стесняюсь. Просто я свадьбы столько раз снимала, что меня тошнит. Жених и невеста выглядят всегда счастливыми дебилами. Обряд остался, а смысла в нем давно нет. Эта пьянь, крики, горько, сладко, кисло…

– Люди радуются, что такого?

Даша вспомнила, как о свадьбах говорит Володя: «Совместный прием пищи и распитие спиртных напитков по поводу начала совместной жизни двух людей. А похороны – совместный прием пищи и распитие спиртных напитков по поводу конца жизни одного человека. Разница небольшая».

Но продолжать тему не хотелось.

47. КУНЬ. Истощение

____ ____

__________

__________

____ ____

__________

____ ____

Некто протянет вам руку помощи.

Немчинов был рад, когда Иванчук и Сторожев позвали его. Задуманный роман ждал, но Илья не написал ни строчки. Боялся. Эту вещь надо сделать так, как не бывало, или вообще не браться. И первое слово может оказаться решающим. Будет оно не то – и все получится не то.

Он думал, что Коле нужна какая-то помощь в ремонте.

Но квартира оказалась почти доделанной, они, оказывается, позвали его для разговора. Рассказали о событиях последнего времени, о том, как Павел Витальевич помог, но не бескорыстно, Даша вбила себе в голову, что должна пожертвовать собой ради матери и выйти за него замуж. Но дело даже не в этом, хотя это тоже плохо само по себе, дело, конечно, в самой фигуре Костякова. Одно дело его лечить, сказал Сторожев, я обязан, как врач, или даже принимать от него помощь, когда такая беда («Вот именно!» – подтвердил Иванчук). В этих случаях не думаешь, кто он и что в жизни сделал. Но породниться с мерзавцем, с вчерашним если не бандитом, то крупномасштабным жуликом, да и сейчас делягой неправедным – совсем другое. Даша чушь говорит – что сходит замуж, попытка не пытка, она не понимает, чем все это может кончиться. Просто так за Костякова-старшего сходить нельзя. Для его бывшей покойной жены Ирины все кончилось известно чем. Авария произошла при загадочных обстоятельствах – будто подстроенная. А смерть брата? А недавняя смерть Миши Кулькина? И самое интересное, что все эти годы, пока Костяковы орудуют в Сарынске, ни о них, ни об их приближенных не было в газетах ни одной серьезной статьи. Намеки, полунамеки, бездоказательные наезды в пору демократии, бурчания, брюзжания, но показать их истинное лицо, и в первую очередь лицо Костякова-старшего никто не осмелился. Описания конкретных фактов с доказательствами – не было.

Илья слушал с интересом – он все теперь воспринимал как материал для будущей книги. Недавно, например, по просьбе жены перебирал свои старые вещи – Люся попросила, опасаясь выкинуть то, что он считает ценным, – наткнулся на пальто десятилетней давности (именно столько лет он его уже не носил), вынул его из шкафа, приподнял, встряхнул, оглядывая, и вдруг само мысленно произнеслось определение: «длинное бесформенное пальто с поясом, похожее на больничный халат». То есть он уже и вещи начал оценивать с точки зрения, годны ли они для метафоры, для текста. И, будучи благодарен старому пальто за подарок, повесил его обратно.

Коля и Валера говорили вперебой, наконец полностью высказались.

– Да, история нехорошая, – согласился Илья.

– Ты можешь помочь, – сказал Валера. – Ты книгу начал писать о Костяковых, наверняка что-то уже знаешь.

– Я отказался. Материалы передали Дубкову. И это будет не книга, а фотоальбом.

– Так я и думал! – воскликнул Валера. – Испугались, передумали!

– Да. Но аванс оставили, а я его почти потратил. Расходы всякие были, телефон, кстати, пришлось новый купить вместо утопленного. Короче, деньги надо бы вернуть.

– Поможем, вернешь. А вот грохнуть статью на всю полосу в газету, чтобы город ахнул, это ты сможешь. Под псевдонимом, например. Или, если хочешь, мы с Колей подпишемся. Мы готовы.

Коля кивнул.

– Нереально, – сказал Немчинов. – Во-первых, я в отпуске. Но это ладно, написать не помешает. А дальше что? Редактор ни за что это не пропустит. Хотя, минутку, он ведь тоже в отпуск собирался. Значит, Шишлеева и Саша Рубкин сидят выпускающими редакторами – поочередно. И, если я вернусь досрочно, Саша будет только рад уступить мне дежурство. И я тогда могу напечатать все, что захочу.

– Вот! – сказал Сторожев. – Приятно говорить с умным человеком, сам все сообразил.

– А что я напишу? Я уже пробовал кое с кем говорить – боятся или не хотят.

– Об этом я тоже подумал, – сказал Сторожев. – Что-то у тебя все-таки имеется, а чем-то тебе другие помогут.

– Кто?

– Есть такой бывший гэбист, – припомнил Коля, – я с ним пересекался. У него репутация человека, который все знает. Поперечный, кажется, фамилия.

– Продольнов. Но он же сумасшедший! – сказал Илья. – Заваливает до сих пор все редакции письмами с разоблачениями. И внизу указывает: гонорары присылать в почтовое отделение такое-то до востребования.

– И все в этих письмах неправда?

– А я откуда знаю? Нет, кое-что проскальзывало. Но мы ему даже не отвечали: по закону, с человеком, состоящем на учете в психоневрологическом диспансере, имеем право не вступать в переписку.

– А он состоит? – спросил Сторожев.

– Да, мы справки наводили, а что?

– А то, что Кучерев, главврач диспансера, мой друг, и сейчас он мне все скажет. То есть не все, а телефон и адрес этого гэбиста!

Маргарита Семеновна Продольнова, услышав в прихожей стук и голоса, поняла: опять ее безумный муж кого-то привел. И, взяв чашку с чаем, ушла в дальнюю комнату, в спальню, чтобы не видеть и не слышать этого идиотизма.

В свое время Евгений Иванович Продольнов занимался налаживанием контактов или, как это грубо и несправедливо называли, вербовкой сексотов. Существовала особая технология. Вызывать людей в КГБ, беседовать в кабинете – слишком официально, объект мог напугаться. Поэтому работа велась в три этапа. Первый: человека зовут по месту работы в профком, там его встречает любезнейший Евгений Иванович. Не скрываясь, представляется, говорит, что нет никакого конкретного повода для разговора, а просто люди из органов решили выйти в народ – посмотреть, послушать, а не сидеть у себя за глухими стенами. Времена ведь меняются. Хотелось бы услышать мнение – куда они могут и должны меняться, кто виноват, что делать и т. п. Если объект в ходе разговора казался перспективным, Продольнов назначал вторую встречу – в гостинице «Спортивная», где был зарезервирован для этого особый номер с кроватью, столиком и двумя креслами, совсем как обычный. Естественно, беседа записывалась на магнитофон, составлялся также Евгением Ивановичем письменный отчет, по результатам которого начальство решало, разрабатывать ли объект дальше. В случае положительного решения объект приглашался на третью встречу – на квартире, где проживал чекист-отставник (получавший, помимо пенсии, за предоставление этой услуги какие-то деньги, вряд ли большие – служение идее и ощущение своей полезности само по себе было наградой для пенсионера). Объект, приходя, никого не видел, Евгений Иванович встречал его один, приглашал в комнату с массивной, плотно закрывающейся дверью и зашторенными окнами. Начиналась совсем уж доверительная беседа.

Работники тайной полиции во всех странах неплохие психологи, ибо имеют дело с глубинами человеческой натуры, не всегда привлекательными. Они знают, что в любом мужчине живет ребенок, которому нравятся шпионские игры. Гостиница, конспиративная квартира, все это должно приятно возбудить объект и вызвать у него желание играть дальше.

На квартире Евгений Иванович обычно заводил речь о необходимости перемен, высказывал легкое недовольство курсом партии и правительства, то есть либеральничал. И многие объекты, а были это, как правило, интеллигенты, доверчиво шли навстречу такой откровенности, раскрывали душу, в которой Евгений Иванович мог спокойно провести ревизию – без вскрытия, без экстраординарных мер, которые когда-то применялись чекистами и которых Продольнов не одобрял.

В итоге тем, кто казался наиболее годным, предлагалось сотрудничество в той или иной форме. Некоторые отказывались, и им ничего за это не было, настолько стали мягкими времена, а кто-то и соглашался, до того убедительно Евгений Иванович говорил о том, что сотрудничать с органами мужественно и патриотично.

А потом – крах, позорная пенсия на общих основаниях, без учета заслуг, депрессия, которую неучи-врачи сочли шизофренией (потому что сами шизофреники!), лечение в клинике…

Несколько лет бездействия, пустоты.

Но однажды Евгений Иванович вышел в народ, прогулялся, свернул в пивнушку, постоял среди беседующих, быстро втерся в доверие к одному из них – и привел домой. Там он выпытал у него все, что хотел, после этого записал, аккуратно подшил в папку и поставил в шкаф, где у него хранился личный архив.

Жизнь снова обрела смысл, папки пухли, множество людей побывало в кухне у Продольнова. Евгений Иванович работал с людьми теперь уже не с целью вербовки, а для сбора данных о тех, кому, по его мнению, грозит неизбежное возмездие.

Маргарита Семеновна терпела и ждала, когда Евгений Иванович умрет (почему-то была уверена, что умрет он раньше нее), и она сможет поехать к детям и внукам. Могла бы и сейчас поехать, но тогда муж умрет сразу же, а это не по-божески.

На этот раз объект сам навязался: позвонил, представился журналистом, попросил о встрече.

Евгений Иванович назначил время, но не дожидался дома, а вышел, сел напротив подъезда на лавочку за кустами, наблюдал. Человека сначала надо спокойно рассмотреть, оценить и только после этого решить, вступать ли в контакт.

Ровно в пять, как было условлено, к подъезду подошел довольно неказистый мужчина вполне безобидного вида. Но Продольнов опытным глазом сразу определил: агент. Это нынешние неумелые эфэсбэшники подослали, они не раз уже пытались воспользоваться знаниями Евгения Ивановича. Только нет уж, перебьются, предатели государственной пользы!

Человек потоптался перед дверью с кодовым замком (кода ему Евгений Иванович предусмотрительно не сообщил), достал телефон, Евгений Иванович окликнул:

– Не мне звоните?

– Наверное, вам. Евгений Иванович?

– Так точно. Пройдемте.

Дома, задав несколько наводящих вопросов, Продольнов убедился – шпион, причем шпион неумелый. Показал удостоверение личности от своей газеты, хотя его не просили. Зачем нормальный журналист будет совать ему, старику, удостоверение? Назвался Ильей Васильевичем Немчиновым. Ну, пусть будет так. Не исключено даже, что он действительно Немчинов и действительно работает в газете, но служить другим структурам вполне может.

Посетитель, человек явно неопытный, вилял вокруг и около, сказал, что пишет статьи о прошлом, что знает о Продольнове как о борце за правду и сведущем человеке.

Нет уж, Евгений Иванович привык добывать информацию, а не делиться ею с кем попало. Усадив Немчинова за стол, он незаметно нажал на кнопку магнитофона, скрытно помещенного под столом на табурете и одобрительно глянул на подоконник, где стояла пластиковая ваза без воды, с бумажными густыми цветами, там таился микрофон, а шнур от него тянулся к магнитофону через отверстия в вазе и подоконнике, искусно высверленные Евгением Ивановичем.

– Я бы рад помочь, молодой человек, но – увы. Память слабая, ничего не помню. Абсолютно!

– Даже о таких людях, как… – и Немчинов назвал несколько громких фамилий, а в их ряду и фамилию Костякова.

Продольнов вскинул глаза к потолку, сморщился, пошевелил губами:

– Нет! Не припоминаю. Раньше архивами пользовался, но где те архивы! Уничтожены!

– Как это? Не контора какая-нибудь, КГБ все-таки.

– Поэтому и уничтожены. Видите ли, молодой человек, каждое дело характеризует не только того, на кого оно заведено, но и того, кто его завел. И тех, кто поставлял информацию. Логично?

– Вполне.

– Ну вот. А в новое время эти люди, и мои бывшие коллеги, и информаторы пришли к власти. А бывшие антисоветчики ушли опять в оппозицию. Парадоксально, но реально. Поэтому хранение многих материалов стало нежелательным – вдруг узнают, что нынешний председатель областной думы был сексотом?

– А он им был?

– Это я к примеру. Вследствие этих и других причин половина архивов КГБ – уничтожена.

– То есть? Вы серьезно?

– Какой же вы журналист, если этого не знаете? – лукаво прищурился Продольнов.

– Были всякие байки, но я думал… Серьезная организация. Все подшито, пронумеровано. Входящие, исходящие.

– Именно! – засветился Продольнов удовольствием знания. – Именно! Нет входящих – нет и исходящих! Их просто сожгли ночью во дворе, в мусорном баке. Я, между нами говоря, лично руководил этим процессом.

– Да… История…

– Поэтому лучше уж вы расскажите старику, а то ко мне никто не ходит, что там на белом свете делается?

Немчинов, как умел, рассказал. Продольнов терпеливо, наводящими вопросами направлял его рассказ в нужное русло. Поинтересовался с сочувствием, как поживает партия «Демократический Союз» – двадцать с лишним лет назад он плотно занимался ее подрывной деятельностью.

Посетитель нагло соврал, сказал, что такой партии сейчас нет.

Выжав из журналиста-сексота все, что можно, напоив его жидким пенсионерским чаем (в назидание – смотри, что пьют заслуженные люди!), Евгений Иванович проводил его в прихожую. Но, минуя свою комнату, не удержался, приоткрыл, показал на шкафы:

– Вот она, информация! Рукописи не горят! Только я это никому не покажу!

Маргарита Семеновна, обладавшая замечательным слухом, особо настроенным на глупости мужа, закричала:

– Ну не дурак ли ты, Евгений? Сам говоришь – не покажу, а сам показываешь!

– Я тебе сколько раз говорил: не подслушивать, когда я работаю! – взбеленился Продольнов и пошел ругаться с женой.

Они кричали в два голоса, а Немчинов, раз уж хозяин открыл перед ним дверь, вошел в комнату. Увидел три шкафа в ряд возле стены, с ярлычками, на ярлычках буквы. По алфавиту, значит, как полагается. Он быстро нашел букву «к» и сразу же увидел толстую папку «Костяковы». Вынул ее, сунул за пазуху и быстро вышел. Супруги продолжали скандалить.

Сразу скажем (для тех милых моему сердцу читателей, которых волнует судьба каждого, даже проходного героя): Продольнов не обнаружил пропажи. Набивая все новыми и новыми папками шкафы, он, если не помещались, залезал на стул и клал сверху, а жене говорил, что необходимо купить еще один шкаф. Та уверяла, что надо просто всё как следует расставить. И выкидывала потихоньку несколько папок, ставя на их место не поместившиеся, соблюдая алфавит.

Евгений Иванович же, пополняя архив, собирался когда-нибудь все ревизовать и учесть, но никак не мог найти свободного времени.

48. ЦЗИН. Колодец

____ ____

__________

____ ____

__________

__________

____ ____

Вы страстно желаете, чтобы обстоятельства изменились.

Сторожев загорелся идеей продать свою клинику. Проще всего обратиться к Павлу Витальевичу с просьбой помочь. Тот быстро найдет человека, имеющего средства и, желательно, близкого к данному виду деятельности, позовет его к себе и скажет: есть хороший бизнес, не хочешь ли купить?

И человек, конечно, тут же захочет, нет в Сарынске того, кто отказался бы от предложения, исходящего от Павла Витальевича. А начнет отвиливать, так ему впредь ничего другого не продадут. Это в лучшем случае. В худшем (особенно если начнет ссылаться на нехватку средств) могут сказать: тогда свой бизнес продай. Павел Витальевич посоветует, Максим Витальевич подтвердит, а двоюродный Петр Чуксин проконтролирует. И он продаст – быстро и дешево.

Но, учитывая теперешнюю конфронтацию с Костяковым-старшим (правда, тот о ней пока не знает), обращаться к нему неудобно.

Он вспомнил, что фонд, при котором работает Наташа, давно нуждается в хорошем помещении для оказания амбулаторной помощи. Деньги у фонда невеликие, много не заплатят, но Сторожев и не хотел брать лишнего. Позвонил Наташе, сказал, что, смешно звучит, но он по делу. Объяснил по какому. Наташа дала телефоны учредителей и заместителя председателя, Сторожев встретился с ними, изложил суть дела, те крайне обрадовались.

Валера ожидал, что Наташа позвонит, спросит, что произошло. Ведь не просто так человек берет да и уничтожает дело своей жизни. Пусть не всей жизни и не самое любимое дело, но все же.

Наташа не позвонила.

Валера поехал к ее дому и, не заходя, сидел в машине у подъезда. Сидел долго, почти три часа, томился, но это томление ему даже нравилось. Когда человек чувствует за собой вину, он рад бывает, что ему по какой-то причине плохо и неудобно. Испытание. Наказание. Епитимья, как говорят в христианстве.

Зато было время обдумать, что он ей скажет.

Не могу без тебя жить?

Как ни странно, это почти правда, ему без нее стало пусто, одиноко.

Но она скажет, как уже говорила: ты просто не можешь жить один. Тебе нужна домохозяйка, с которой иногда можно спать.

Люблю тебя?

Не поверит.

Да и не умещаются его чувства в эти слова. Тут не любовь, тут другое.

А что другое?

Соответствие. Он и раньше это понимал, и вот заново понимает: ни с какой другой женщиной не было такого соответствия и взаимопонимания.

А может, это она соответствует, подстраивается. И скажет об этом. И добавит, что больше не хочет.

Привыкнув думать о себе, Валера все в себе понимал – так ему казалось, по крайней мере. А вот Наташу никак не может понять. Все вроде бы предсказуемо, но только до какой-то грани, за которой у нее начинается своя логика, и постичь ее очень трудно.

Во что Наташа верит?

Валера вспомнил, она говорила, что, когда увидела его, появилось чувство предопределенности. И потом, когда стала сближаться с ним, понимала, что ведет себя не как обычно, наперекор своим принципам, но было ощущение – так надо, предопределенность требует.

Уже близко, уже совсем близко, на языке вертится.

И соскользнуло – Валера произнес вслух, чтобы проверить, как звучит:

– Мы обречены на принадлежность друг другу.

Красиво, даже слишком. Как в кино.

Но ведь бывает же и в кино – как в жизни.

Тут Валера увидел Наташу, вышел из машины.

Наташа, не глядя в его сторону, шла к двери подъезда. Выставила на ходу руку:

– Валера, прошу тебя, не надо!

– Наташа, послушай…

– Не надо, сам же будешь жалеть. Не беспокойся, мне без тебя хорошо. А у тебя пройдет.

– Мы обречены на принадлежность друг другу, – сказал Валера.

– Что?

Валере не хотелось повторять.

– Ты слышала.

– Обречены? Кто тебе это сказал?

– Я знаю. Наташа, я с ума уже схожу. Стал дураком совсем. Подскажи, что я должен сделать?

– Ничего.

И Наташа вошла в дверь, которая медленно стала закрываться за ней. Медленно, очень медленно, можно было схватиться, не дать закрыться. Но Валера этого не сделал.

Щелкнул магнитный замок.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Валера.

Когда-то отец сказал Володе со свойственным ему черноватым юмором:

– Ты, дружок, никогда не умрешь.

– Почему?

– А ты в это просто не поверишь. И Бог изумится, и оставит тебя жить.

Действительно, Володя не умел верить в плохое – зная, конечно, при этом, что оно есть. Есть-то есть, но каждый раз, когда сталкивался, удивлялся и не хотел верить. Когда учился в школе, не любил, в отличие от многих детей, болеть. У него температура, кашель, а он злится, собирается в школу и сердито говорит:

– Ерунда это всё. Это так, это пройдет.

И очень обижался, если быстро не проходило.

Подростком, играя в футбол на школьном стадионе, сломал руку – и не хотел признавать увечья, доиграл до конца, преодолевая боль, а когда все-таки отвезли в больницу, сделали рентген и врач сказал, что перелом, Володя сказал:

– Не может быть!

И вырос, и повзрослел, а это осталось: неизвестно откуда взявшаяся вера, что хорошее, случающееся с ним, закономерно, а плохое – случайность. Работы тоже касалось – удачные фотографии Володя рассматривал спокойно, как бы говоря: ну да, все отлично, я так и думал, а неудачные с изумлением: неужели это я снимал? Не может быть!

Отклик Даши на свою любовь он принял как должное. А как иначе? Он ее полюбил, почему бы и ей его не полюбить?

Она, правда, иногда говорила странные слова и вела себя тоже странновато, но Володя списывал на особенности характера.

Это не значит, что он был всегда лопоух и добродушен. Даже ударил Дашу, когда напросилась, и ударил не шутя. Но это все то же неприятие плохого и нетерпение к нему. Со сломанной рукой было: показалось, что слишком долго не снимают гипс, Володя рассердился до того, что стучал о спинку кровати, чтобы разбить его. Чуть повторно не сломал руку, но обошлось.

Поэтому он не хотел верить, что Даша собирается учудить что-то невероятное: выйти замуж за другого человека. Да еще и старого.

– Мы же только начали работать, – сказал он.

– Ну и что?

– Ты все бросишь?

– Не обязательно. Что, замужние не работают?

– Нет, но мы же… Все было нормально. И как теперь?

– Теперь по-другому.

– То есть у нас ничего больше не будет?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я выходу замуж.

– Ты меня дразнишь?

– Нет.

– Но ты это уже говорила. Что замуж выйдешь, а потом вернешься ко мне. Шуточки такие. Кофе сварить?

– Нет. Не шуточки.

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем ты замуж-то выходишь, куда торопишься?

– Он мне нравится.

– Ты из-за денег?

– Он мне нравится.

– Богатой хочешь быть?

– Хочу. Но он мне нравится.

– Нет, а я как же? Ты же будешь жалеть.

– Может быть.

– Ну вот, я так и знал. Ты все придумываешь. Пойду кофе сварю.

– Я не хочу. Дождись, пока я уйду.

– А что ты делаешь?

– Собираю вещи.

– Зачем?

– Ухожу.

– Все равно вернешься. Ты сначала уйди, а потом зайдешь за вещами, если не передумаешь.

– Не передумаю.

– Перестань ерундой заниматься. Это моя сумка, кстати.

– Извини.

Вываливает вещи, собирает в другую сумку.

Володя вырывает сумку, выкидывает вещи.

– Не сходи с ума!

– Это ты сходишь.

– Я все разобью в нашем салоне. Он мне тогда не нужен.

– Не сходи с ума, – говорит Даша.

– Это ты сходишь.

– Я тебя не отпущу.

– Как? Как?

– Объясни, что происходит.

– Я уже объяснила.

– Я не верю. Он тебя чем-то купил. Я его убить могу, между прочим.

– Перестань.

– Серьезно говорю.

– Ты что, маленький совсем?

– Именно, что не маленький. Я тебя свяжу.

Володя ищет веревку и не может найти. Вытаскивает ремень из джинсов.

Вместо того чтобы связать, замахивается.

– Только попробуй, – Даша распрямляется и стоит перед ним, не защищаясь, не закрывая лицо.

Так они стояли довольно долго, а потом Даша продолжила собирать вещи, пихая как попало.

Володя сел на диван и растерянно сказал:

– Ничего не понимаю.

Учитывая то, сколько людей живет на земле, одновременность похожих событий давно не удивляет. Хотя, конечно, похожи они только внешне, на самом деле у каждого свое.

Плотники, два молодых человека (старшего на этот раз не было), стучавшие молотками, не заметили, как в зал вбежала девушка, услышали сразу ее крик. Она кричала на их заказчика, который вечно ошивался в театре, торчал над душой и не давал нормально работать.

– Я ненавижу тебя, – кричала девушка заказчику. – Ты меня не любишь, не хочешь, я тебе не нравлюсь, но ты все делаешь, чтобы меня не отпустить! Ты мне всю душу измотал, я уже жить не хочу! Ты меня начал переделывать с ног до головы – и сам это прекрасно знаешь, поэтому хочешь доделать, а потом – плыви куда хочешь? Лучше бы ты не начинал!

Заказчик что-то ответил – негромко, плотники не расслышали.

– Ты врешь, ты хочешь до конца свою силу попробовать, я же вижу!

Плотники переглянулись, удивляясь слышать не те слова, к которым привыкли в жизни.

– Репетируют, – догадался один.

Второй кивнул.

Оба ни разу не были в театре, то есть не видели ни одного спектакля, но смотрели кино, телевизор, а это ведь где-то близко, и разбирались, что говорится по жизни, а что нарочно, как у нормальных людей не бывает.

– Скажи прямо, что я тебе смертельно надоела! – кричала девушка.

Заказчик что-то сказал. Похоже, согласился.

– Ты врешь! – кричала девушка. – Ты говоришь – надоела, и это, наверно, правда, но ты так говоришь, чтобы я подумала, что не надоела! Ты все так говоришь: не люблю – как люблю, люблю – как не люблю, ты мне говоришь так, будто говоришь себе, то есть твое ты – это я, то есть даже во мне видишь себя и с собой общаешься!

Плотники опять переглянулись.

– Ничего не понимаю, – сказал один.

– А, – махнул рукой другой. И показал глазами на фанеру.

Вроде того: тут и понимать нечего, ты делом занимайся. А то я уже третий лист приколачиваю, а ты с одним возишься. А платят одинаково, между прочим.

Первый понял, устыдился и начал изо всей силы лупить молотком, прибивая фанеру к прикрепленным к стене вертикальным лагам.

49. ГЭ. Смена

____ ____

__________

__________

__________

____ ____

__________

Все пребывает в движении.

Отец Михаил, увидев вошедшего в храм Павла Витальевича, продолжил службу для трех старушек, а сам думал: извиняться, что ли, пришел? Ну пусть, мешать не стану. Он хоть и сукин сын, прости меня, Господи, но все-таки тянет его что-то к Богу, хотя сам, наверное, этим недоволен. Блуждает? А кто не блуждает?

Павел, достояв до конца, подошел к отцу Михаилу, сказал:

– Простите, отец Михаил, наговорил я прошлый раз… Надо было меня по шее.

– В следующий раз получите, – пообещал отец Михаил. – Выйдем-ка из храма с такими разговорами.

Вышли на вечерний свежий воздух.

– Я что хочу сказать, батюшка: любит она меня.

– Ну, Бог вам в помощь.

– Венчаться, правда, не хочет.

– Почему?

– Некрещеная.

– Тогда нельзя, в самом деле.

– А если она окрестится?

– Тогда и поговорим.

– Вы бы встретились с ней, отец Михаил, вы же человек образованный, все умеете объяснить. А меня, сами видели, как шатает, читать чего-то читал, а ничего толком не понял.

– То есть вы предлагаете мне уговорить ее уверовать?

– Ну, не знаю, сразу может не получиться. Но как-то ее убедить, что окреститься – не во вред. Детей грудных вон крестят, а они разве что соображают, разве верят? Они еще папу-маму не узнают, не то что…

– Душа их уже все знает.

– Ну, и у нее душа, может, знает, а она сопротивляется. То есть не то что сопротивляется, а… Характер.

– То есть она не хочет?

– Мы об этом еще всерьез не говорили.

– Поговорите. Захочет сама прийти, придет. Тогда и разберемся.

– Но в принципе возможно?

– Что?

– Окрестить, даже человек еще не совсем поверил?

Отец Михаил хмыкнул:

– Это, знаете, советские времена напоминает: вступи сначала в партию, а потом помаленьку станешь коммунистом.

– Тогда кандидатский стаж был. Год.

– У нас стажа нет. Главное даже не верить, а от души хотеть верить и хотеть креститься. Только вы никому не говорите, что я вам это говорил.

– Почему? Хорошие слова, правильные. Я ей так и скажу. Спасибо, отец Михаил.

Павел Витальевич ушел, радостный и обнадеженный, а на сердце отца Михаила пала великая грусть. Сколько знал он крещеных ради обряда, и сам таких крестил, понимая, что веры у них нет, а так, стремление, как ученые говорят, к социальной адаптации и идентификации.

Ничего, ничего. Терпеть надо. Все надо вытерпеть, иначе жить невозможно.

А про оградку опять не заговорил: опять не тот момент, нехорошо.

Свадьбу наметили в сентябре, времени было еще достаточно, но Павлу не терпелось уже как-то готовиться. Бросив многие неотложные дела, он задумал перестроить гостевую столовую, убрать всю дешевую роскошь. Может, и в других комнатах что-то изменить. Даша готова была набросать эскизы, ее увлекла эта идея.

Она и к отцу Михаилу согласилась пойти, но позже, надо дозреть. Павел не стал ее торопить.

В общем, жизнь Павла наполнилась приятными подготовительными хлопотами. Был даже вечер, когда Даша готова была остаться, но на этот раз Павел проявил мужество, сказав:

– А то мы с тобой сразу все переделаем, на завтра ничего не останется.

Даша не поняла. Ну да, подумал Павел, она же не видела этого фильма![10] Тут до него дошло, что Даша не видела не только этот фильм, но и все другие, которые помнят люди его поколения. Она не читала книг, которые они читали, не слышала тех анекдотов, которые они знают наизусть, и, уж конечно, никогда не пела тех песен. А ведь для них это как пароль-отзыв, чувство близости и единения.

Павел, вспомнив, что Даша и раньше не реагировала на слова, которые, казалось ему, всякий человек в этой стране знает, понял, что перед ним задача – подтянуть ее, образовать. Чтобы, по крайней мере, если услышит о «празднике, который всегда с тобой», знала, что это Париж и Хемингуэй.

Впрочем, у молодых теперь свои словечки и кодовые фразы. Сказала она как-то шутливо: «Всем отправляться в жопу и оттуда не возвращаться»! – и Павел понял, что это цитата, но откуда, не знал[11].

Павел решил подковаться, засел за компьютер, старательно изучал несколько дней молодежные сайты, странички с новейшими приколами, байками. Он подделываться под молодого не будет, но понимать то, что говорит Даша, хочет.

А еще он представлял долгие зимние (именно почему-то долгие зимние) вечера, когда будет рассказывать о своей жизни, попутно объясняя детали, частности и подробности, чтобы Даша составила хоть какое-то представление о его прошедшей жизни, хотя бы так почувствовала причастность к ней.

Даша была занята, к свадьбе не готовилась, продолжала развивать удачно начатое дело. Отрыть офис – замечательно, по-прежнему поддерживать свой сайт – тоже хорошо, иметь постоянные контакты с загсами – правильно. Но есть еще родильные дома, детские сады, школы, все это тоже можно охватить. А наткнувшись в Интернете на базы данных, где имелись сведения о любом человеке (пусть часто неполные и не во всем правильные), Даша придумала гениальное: с помощью этих баз находить людей, у которых, к примеру, через неделю юбилей свадьбы, день рождения (желательно круглая дата), выход на пенсию и т. п., звонить им (телефоны в базах имелись) и вежливо предлагать видео– и фотосъемку, альбомы на память в уникальном исполнении. Даша попробовала – получила в первый же день пять заказов! Удачнее всего было наткнуться не на юбиляров, а их родственников, которые всегда бывают озабочены, что подарить, – а тут само в руки идет решение, и относительно недорого (для начала Даша не задирала цены). Пришлось взять смышленого юношу, учащегося театрального факультета Сарынской консерватории, который наивно пришел «сняться для какой-нибудь обложки, если заплатите». Даша тут же переориентировала этого блондинистого красавчика с вкрадчивым голосом, которому все равно нечего было делать на каникулах, посадила на телефон, объяснила задачу. Но тут же возникла другая проблема: где взять столько фотографов? Однако и она решилась – через сообщество сарынских фотолюбителей Даша дала объявление: если кому нужна подработка, милости просим! И всех встречала, со всеми говорила, показывала образцы, давала задания, принимала работу, сердилась на плохое качество, хвалила за старательность.

Володя был безучастен, надолго уходил – «на объекты», но результатов не предъявлял.

Странно, но Володя почти не думал о Костякове – будто он был не человеком, а чем-то абстрактным.

И вот сегодня Костяков появился – реальный, живой, настоящий. Он вошел и направился к Даше, улыбаясь. Она тоже улыбнулась, глянула на Володю, слегка покраснела, встала навстречу Костякову, пошла к нему. Тот, наверное, хотел ее обнять, но Даша увидела какой-то мелкий непорядок в стороне, что-то не так лежало на журнальном столике, она шагнула туда, поправила, а потом пошла к двери, поэтому Павел Витальевич вынужден был повернуть назад и выйти с нею в коридор. Они стояли некоторое время за стеклянной стенкой и о чем-то говорили, Павел Витальевич пару раз посмотрел на Володю, возможно, спрашивал: ты что, стесняешься его? Даша что-то отвечала, потом они пошли на улицу. Володя обернулся, увидел через окно-витрину: Даша довела Костякова до машины, и вот там он ее уже без стеснения обнял, поцеловал в щеку, сел в машину – большую, черную. Похоже, «майбах».

Володя быстро вышел, свернул в поперечный коридор, который вел к туалетам и к двери во двор, где у него стояла машина. Выехал через подворотню, увидел, что «майбах» не слишком удалился: здесь было плотное движение. «Майбах» свернул, Володя за ним, тут улица была свободнее, «майбах» резко стартанул, и Володя понял, что сейчас безнадежно отстанет. Но тут впереди светофор, «майбах» вынужден был остановиться. Володя поднажал, жалея, что не успел заранее разогнаться, и долбанул в высокий задний бампер. Бамперу ничего не сделалось, только чуть вдвинулся в кузов (на амортизаторах, гад!), а капот Володиного «опеля» тут же согнулся и вывернулся вверх углом, будто консервная жестянка.

Из «майбаха» выскочил огромный, как и сам автомобиль, мужик с битой в руках. Побежал к Володе.

По стеклам или по балде? – думал Володя, закрывая боковые стекла. Наверно, сначала по стеклам, а потом и по балде. Такой не постесняется.

– Шура, постой! – послышался крик.

Павел Витальевич вышел и направился к машине Володи.

Тот вылез, встал перед ним.

– И чего ты добиваешься? – спросил Павел Витальевич.

– Я тебя убью, мудак! – выкрикнул Володя, чувствуя, что это вышло по-пацански.

Шура посмотрел на хозяина, тот отрицательно покачал головой.

– Ты так скорей себя убьешь, – сказал Павел Витальевич. – Не глупи. Если что не ясно, спроси у Даши. А то ведь во вред ей действуешь. Я рассержусь, накажу тебя, ей будет неприятно. Ты разве хочешь ее огорчить?

– Я тебя сам огорчу, – пробормотал Володя.

Павел Витальевич уже не слушал, шел к своей машине. Шура отходил за ним, не спуская с Володи глаз.

Володя шмыгнул носом и пошел прочь от дороги, не обращая внимания на гудки машин. Но отошел недалеко, у тротуара затормозила милицейская машина, выскочил рассерженный гаишник.

– Документы быстро дал! К машине вернулся! – отрывисто выкрикнул гаишник.

Володя вернулся, его долго мытарили, разбираясь, составляя протокол, потом приехал эвакуатор, Володя тут же, на месте, дал денег, чтобы машину отвезли в сервис. В сервисе сказали, что, если проехать два квартала вниз, там он найдет то, что нужно.

– А что там? – спросил Володя. – Другой сервис, что ли?

– Там овраг.

– А зачем?

– Затем, что твое корыто восстановлению не подлежит.

50. ДИН. Жертвенник

__________

____ ____

__________

__________

__________

____ ____

Дело, за которое вы принялись с двумя единомышленниками, приведет к успеху.

Дубков, закончив под утро поэму, вышел на улицу охладить разгоряченную голову, промяться, встряхнуться, чтобы потом, вернувшись, все прочесть свежими глазами.

У газетного киоска он увидел очередь и очень удивился: в последние годы газеты не являются предметом массового спроса. Те, кто еще интересуется информацией, смотрят телевизор, продвинутые копаются в Интернете, а остальных давно уже не волнует ничего, что выходит за рамки их делишек, работенки, квартирешки – ну, может, еще машинки и дачки.

Еще больше удивило Дубкова, что многие, купив газету, тут же ее разворачивали и, отойдя от киоска, начинали читать. А самое странное, что газета была – «Свободное время», одна из самых беззубых и серых в Сарынске.

Он увидел заголовок «Кто на верхней палубе?» – и тут же как-то гадко стало во рту, будто по оплошности откусил гнилой бок от яблока. Встал в очередь, дождался, купил газету, раскрыл и увидел статьищу аж на целую полосу. Подписано: И. Немчинов. Средний журналистишко, перебивающийся травоядными темами культуры и краеведения. Но кто ж ему позволил втиснуть в номер такой объем? Дубков посмотрел в подвал последней страницы, выпускающим редактором значился сам Немчинов. Все ясно, начальство в отпусках, вот он сам себе и позволил, за что обязательно получит по шапке, независимо от содержания.

С первых строк Дубков понял, что предчувствие не подвело: его обокрали. Понятно, что некоторые метафоры и темы носятся в воздухе, но все дело в том, кто первый застолбит. Дубков был уверен, что он первый, а Немчинов все испоганил, использовал его образ корабля – причем бездарно.

Статья начиналась с того, что, дескать, есть мнение, что в России издавна два народа, которые вечно в контрах. Упрощенно говоря, одни угнетатели, другие угнетаемые, одни правят бал, заказывают музыку, другие играют или разносят шампанское.

Дубков поморщился: избитые, провинциальные, ходульные выражения. Не говоря уж о том, что нельзя начинать статью, пусть даже с потугами на аналитичность, с теоретических рассуждений. Начало должно хватить читателя за горло. Дескать, на улице такой-то обнаружен труп. И дальше можешь уже впадать в лирику, как выглядит улица, какой там фонарь и какая аптека.

«Я тоже так думал, – писал дальше Немчинов, – пока не огляделся пристально вокруг. И понял, что все это выдумки, народ один, хоть и крайне раздроблен. Дело не в народе, а в нашей истории и государственном устройстве, которое веками сохраняется неизменным, какой бы строй на дворе ни властвовал».

Ишь ты, как широко забирает, усмехнулся Дубков. Да еще так, будто новость открыл! А вот за «устройство» и «строй» в одном предложении – двойка тебе. И корректору заодно.

«Государство – корабль».

Дубков даже передернул плечами, настолько ему стало кисло от этого сравнения.

«Есть корабли, построенные довольно рационально, они, условно говоря, трехпалубные. Нижняя заплеванная и грязная палуба – для маргиналов, асоциальных элементов, бездельников, людей пассивных, принципиально нищих. Верхняя – с бассейнами, дорогими ресторанами и номерами-люкс – власть, политики, богачи-бизнесмены, но в плюс к ним и крупные ученые, деятели искусства. Элита. А между ними – вторая, просторная средняя палуба, в которой вольготно обитает средний класс. Пусть стандартно, без излишеств, но у людей есть возможность и погулять, и номера у них тоже отдельные, и бассейн имеется, хоть и лягушатник, но освежиться можно. Само собой, палубы соединены социальным лифтом, и время от времени кто-то поднимается наверх. Не забудем, что имеется и трюм, где бесхитростно вкалывают те, кто своими руками производит материальные ценности. Но из трюма, однако, они, почистившись и умывшись, тоже могут свободно попасть на среднюю палубу и пользоваться теми же благами, что и все».

Длинно и тупо, отметил Дубков.

«Так вот, у корабля, называющегося “Россия”, только две палубы. А если и есть средняя, то она настолько низкая, что рисковые люди пробираются в ней на карачках, как дореволюционные шахтеры в забое. Основные – две палубы. На верхней те, кто имеет права и деньги, на нижней те, у кого нет ни денег (или очень маленькие), ни прав.

При этом, напоминаю, корабль один, следовательно, и курс один. Но куда – никто не знает. Может, к чистым песчаным пляжам, а может, капитану вздумалось причалить к собственной дачке и посмотреть, как там растут огурцы. Или старпом делает крюк, чтобы продать прихваченный им в виде балласта груз личных товаров».

Не смешно, подумал Дубков.

«Но не будем углубляться в нюансы», – писал Немчинов.

И на том спасибо.

«Точно так же и любая губерния, любой район у нас в стране напоминают устройством корабль. И возникает вопрос, кто у руля на конкретно нашем губернском корабле, кто там, на верхней палубе? Чем они славны и знамениты, чем добились такого высокого положения в обществе?»

И дальше шел поток разоблачительных пассажей, причем с серьезными фактическими деталями. Правда, часто встречались оговорки: «говорят», «будто бы», «по слухам» и т. п. Наезд был тотальный, досталось всем – губернатору, членам областного правительства, депутатам, мэру и мэрии. Перечислялось, кто и как сжульничал, кто кого загнобил, кто откровенно врет (с цитатами), кто замешан в криминале (с примерами).

«Виданное ли дело, – писал дальше Немчинов, – чтобы чиновник высокого ранга, господин Максим Витальевич Костяков, заместитель председателя правительства, совершенно открыто занимался коммерцией, имел предприятия, которые записаны на разных лиц, но многие – прямо на него. Без фокусов! И кто он, этот многоуважаемый деятель? Откуда вырос?»

Тут Немчинов перечислил факты, половину которых Дубков знал (да и все знали), а половина была до этого неизвестна и удивительно конкретна – где, когда, как и сколько. Правда, многое относилось к времени давнему, но Максим именно оттуда вырос, прав Немчинов.

«Или брат его, П.В. Костяков».

Дубков даже оглянулся. Вот уж кого не надо бы трогать. Неужели и о нем напишет так подробно?

Да. Подробно. Когда, сколько, у кого. И кто при этом исчез, кто погиб, кто был морально подавлен, кто куплен, кто продан. Складывался облик крупного, хоть и провинциального, мафиози, начинавшего бандитом обыкновенным, а ставшего бандитом в законе: депутат, хоть и не является на заседания, член множества комиссий, где за него работают другие, и при этом владелец такого количества движимого и недвижимого имущества, а также различных производственных мощностей и торговых предприятий, что, похоже, именно он хозяин Сарынска и есть.

Опять-таки, много сведений было почему-то из девяностых годов, но, Дубков отдал должное, вопрос был поставлен Немчиновым в итоге правильно:

«Есть ли срок давности за преступления против города, области, страны, общества? И ладно бы, как бывало когда-то, Меншиков Александр Данилович тоже воровал, но Петербург построил! А эти и воруют, и не строят ничего, а если и строят, то только в случае, если имеется большая личная выгода».

Запутался, подумал Дубков. Вынужден признать, что все-таки что-то делают.

«Но Меншикову хоть Петр Первый по уху давал, а наших никто не трогает. Почему, например, не вызывает прокурор того же П.В. Костякова и не задает ему 333 вопроса на скользкие темы? Нет, он сам едет к Павлу Витальевичу, едет в гости, попить чаю или коньяку, побеседовать о жизни. А прощаясь, жалуется дружески Павлу Витальевичу, что машина у него не по чину маломощна, а на достойную нет средств. И выезжает из имения Павла Витальевича, расположенного, кстати, в природоохранной зоне, где категорически запрещено любое строительство, на новой машине, мощной и красивой. Подарок от чистого сердца! А предыдущий прокурор, который имел наглость погрозить пальчиком братьям Костяковым, что с ним стало? Застрелен, как досконально установило следствие, неизвестным лицом у подъезда дома, два выстрела в грудь, контрольный в голову. Естественно, это неизвестное лицо не нашли – и никогда не найдут».

Это точно, подумал Дубков.

«Они никого не жалеют, – нагнетал Немчинов. – Было дело, утонул давным-давно в реке Медведице брат Костяковых, Леонид. Бывает? Да, бывает. Но я недавно был случайно на этой реке, в этих местах. А потом поворошил архивы. Так вот, течение там быстрое, опасное, захлебнуться можно, но – мелко. Восемь случаев утопления за тридцать лет, два ребенка утонули, пять мужчин и женщина, большинство по пьяному делу. Но не бывало такого, чтобы утопшего не нашли. Нельзя не найти на таком мелководье и с такими изгибами, где все прибивается к отмелям и берегам. Невозможно. Фантастика. Я ничего не утверждаю, это еще один черствый кусок в пищу для размышлений».

Ну уж и нашел сравнение, поморщился Дубков. «Кусок – в пищу…» Не стилист ты, Немчинов, не стилист.

«И вот плывет наш корабль, – резюмировал Немчинов, – и никто уже не знает куда, никто не понимает, за счет чего, никого не волнует, что топливо может кончиться, а кочегары – поднять бунт. Нижняя палуба жарит картошку и лениво осматривает чахлые берега, а верхняя занята вовсе не расчетом курса и тем, как бы не натолкнуться на мель, они озабочены больше всего, чтобы у них на элитной палубе неведомо куда плывущего корабля было лучшее место. Здесь и сейчас, а потом хоть потоп!»

Дубкова опять кольнуло – вспомнил про свой ковчег.

«Социальный лифт у нас тоже есть, но тебя будут неимоверно обирать и при входе, и при выходе. И ты вовсе не становишься представителем какого-то другого народа, попав на верхнюю палубу, ты как бы все тот же, но там – свои правила, подлые и циничные. Тебе дадут две удочки. Первую, чтобы ты все-таки исполнял свои обязанности и спускал, к примеру, на нижнюю палубу тухлую воду или баланду. Кидал щедрой рукой мелочевку пенсий и пособий. Но второй удочкой ты обязан выуживать из карманов граждан деньги, проявляя максимум изобретательности, и этими деньгами делиться с теми, кто ленится уже и удочку в руках держать. И если ты застесняешься или улов у тебя окажется маленьким – пинком швырнут обратно на нижнюю палубу, если вообще не за борт. Так и живем. Так и плывем. А кончится горючее – ничего, разберем переборки нижнего класса – и в топку. Детей же своих от греха подальше сплавляем на другие корабли, плавающие по другим, более безопасным рекам. Да и у самих там заранее каюты забронированы.

Но, бывает, корабли тонут так быстро, что не все успевают спастись. И мест в шлюпках не хватит – это понятно уже сейчас».

Дубкова отчасти даже пробрало. Ничего нового не написал Немчинов (разве что привел некоторые ранее неизвестные факты – видимо, снюхался с компетентными людьми), но выглядела картина хоть и примитивно, а разительно.

Правда, он прицепил еще хвостик (может, место оставалось на полосе?), который Дубкову показался лишним.

«Я не призываю к вражде. К примирению волков и овец тоже не призываю. И уж тем более не хочу, чтобы все опустили руки или, наоборот, схватились за знамена и винтовки. Я просто хочу, чтобы мы жили с открытыми глазами и не обманывали сами себя, жили, понимая, что имеем ужасающее во многом прошлое и довольно-таки паскудное, постыдное, иногда просто позорное настоящее. Не бояться признать это, но при этом не отчаяться, вот чего я хочу. Я хочу также сказать странную вещь: несмотря ни на что, я верю в совесть нашего народа, верю в желание жить по правде и по закону. Я верю, что пройдет эта полоса унизительной тотальной податливости и тотального самоограбления – людьми, которые наркотически, до безоглядного бешенства больны жаждой наживы, обезумели от наворованных миллионов. Я очень хочу, чтобы через десять или пятнадцать лет эту статью, отыскав в архиве, читали бы как начисто устаревшую злободневку. Я верю также, что на верхней палубе каким-то образом выживают люди, не имеющие ежедневной обильной выгоды (чтобы вообще не имели – не верю). Я верю, что у интеллигентов, извините за несовременное слово, проснется желание ясно увидеть, что происходит, – и что-то сделать. Не против власти – за будущую жизнь. Надоело быть против – как любому, даже самому глупому человеку надоест биться лбом в бетонную стену в надежде ее прошибить.

Я о другом.

Пройдут наши трудные годы.

Настанет пора главенства закона и порядка.

Но те, кто сейчас на верхней палубе, те, у кого рожи лопаются от жира, а бумажники от денег, те, кто уже замарался с ног до головы, что они думают о своем прошлом, о себе? Какие сказки будут рассказывать внукам? Я понимаю, что это наивный вопрос, но мне просто интересно было бы узнать хоть у одного из них: не страшно ли им? Перед собственной душой – неужели не страшно? Понимают ли они, что искалечили собственную нацию, отравили ее своей заразой бесконечных корыстных подлостей? Или, прочитав вот эту статью, посмеются, достанут удочку и встанут к борту на утреннюю ловлю?

Боюсь, так и будет. Посмеются, поплюют на червяка.

Ловись, рыбка, большая и маленькая».

У Дубкова было двойственное чувство. С одной стороны, он не мог не оценить смелости Немчинова. С другой, считал, что материал растянут, слишком много дурного пафоса. Другое важнее, зарезал он поэму Дубкова своим выскоком или не зарезал? У Вячика была мысль сначала издать поэму в Сарынске небольшим тиражом за свой счет – как бы самиздатом, а потом послать в «Новый мир» или в «Знамя». Нет, лучше в «Наш современник». Книжечкой послать солиднее. Теперь тут книжечку не издашь, местные прочтут и скажут – по газете сочинил.

А почему книжечкой солиднее? Не видели они таких книжечек, что ли? И зачем это тут вообще печатать? Надо сразу посылать туда, а в Москве провинциальных газетенок не читают, не увидят плагиата. Да и нет его: сюжет и образ из разряда ходячих, к тому же у Дубкова двенадцать палуб, а не две с половиной. И стихи все-таки, поэма.

Поэтому Вячик успокоился и отправился домой – работать, шлифовать свое творение.

В тот же день Немчинову позвонил Петр Чуксин и сказал, что надо встретиться.

– А в чем, собственно, дело? По поводу статьи?

– Да так, вообще.

– А почему вы звоните, а не Максим или Павел Витальевич?

– Есть разница?

– В любом случае я занят, я тут другу помогаю, ремонт делаем.

– Это тот друг, которому мы переехать помогали?

Петр не видел, как в квартире трое друзей, Немчинов, Иванчук и Сторожев, переглянулись. Телефон Немчинова был на громкой связи, голос Петра слышали все.

– Начинается, – прошептал Сторожев.

– Пока ничего не начинается. Пусть приезжает, если хочет, – твердо сказал Коля.

– Да, я здесь, – ответил Петру Немчинов.

– Ладно.

Друзья стали ждать.

– С компанией приедет, – предположил Сторожев.

– Ага. В масках и с автоматами. Не те времена, Валера.

– Все те же, а то и хуже. Да нет, я тоже не думаю, что они сразу начнут заваривать кашу. Но откликнулись быстро.

Петр приехал один. Поднялся, позвонил, Коля открыл.

– Привет, – сказал Петр очень вежливо. – Илья Васильевич, оторвитесь на часок, Максим потолковать с вами хочет.

– Пусть сам звонит.

– Он человек занятой…

– Ничего, я подожду.

– Да ладно вам, поехали.

И Петр прошел мимо Коли к Немчинову, стоявшему в конце прихожей, взял его под руку и повел.

Это получилось быстро, просто и неожиданно: вот Немчинов в квартире, а вот он уже на лестничной площадке, идет за Петром, перебирая неохотно ногами, то есть тот его натурально тащит, но легко, без усилия.

– Минутку! – сказал Сторожев. – Мы тоже поедем!

– Ремонтом занимайтесь, – отозвался Петр.

– Илья, ты никуда не пойдешь!

Сторожев выбежал из квартиры, Иванчук тоже, они догнали уводимого Илью и схватили его.

– Начинается… – с укоризной сказал Петр. – Я же по-человечески. Отцепитесь.

– Он никуда не пойдет! – повторил Сторожев.

Петр, держа Немчинова под руку, повернулся к его друзьям, Сторожева ударил рукой по шее, а Иванчука кулаком под дых. Ударил несильно, словно отмахивался, но Сторожев и Иванчук одновременно сползли на ступеньки лестницы.

– Цепляются, – сказал Петр, как бы удивляясь этой глупости. – Не ихое дело, зачем лезть? А?

– Отпустите немедленно! – сказал Немчинов.

– Ты-то хоть будь умный. Начнешь корячиться, больно сделаю.

И Петр в доказательство серьезности намерений показал, как он сделает больно: сжал пальцами руку Немчинова.

Тот чуть не закричал.

51. ЧЖЭНЬ. Возбуждение (Молния)

____ ____

____ ____

__________

____ ____

____ ____

__________

В вашем окружении произойдет нечто неожиданное и неприятное.

Немчинов сидел в темноте, ждал. Петр привез его час назад к спорткомплексу «Смена», провел в здание под трибунами, шли длинными коридорами, потом Петр открыл ключом какую-то дверь и впихнул внутрь:

– Посиди пока.

И захлопнул дверь. И Немчинов остался в кромешной непроглядности. Осторожно передвигаясь, нащупал длинную скамью, сел на нее. Поводил руками вокруг. Какие-то ровные поверхности. А вот что-то металлическое. Маленький замок. Это дверцы, это шкафы, его заперли в раздевалке.

Хороший эпизод для книги, неожиданно подумал Илья. Надо запомнить свои мысли и чувства.

Но, как ни странно, никаких особых мыслей и чувств не было, кроме желания опять оказаться на свету. Как можно скорее.

Максим освободился от срочных дел, приехал. Спросил Петра:

– Что делает?

– Сидит, ждет.

– Не трогал его?

– Очень надо…

Они прошли в раздевалку, Максим включил свет и увидел перед собой зажмурившегося Немчинова.

Так. Теперь надо правильно задать вопросы.

Максима не волновало то, что было напечатано в «Свободном времени». С утра он был в Доме правительства, видел эту газетку у многих, но никто не посмел выразить даже намека на злорадство. Наоборот, и взглядами, и словами демонстрировали сочувствие:

– Совсем эти газетчики уже обнаглели!

Среди сочувствующих было много тех, кого Немчинов в своей статейке тоже цапнул, поэтому их возмущение было вполне искренним. Позвонив кое-кому из думского аппарата, Максим узнал, что и в Думе та же реакция. Большинство, впрочем, и в правительстве, и в Думе остались равнодушны: с развитием Интернета поносных слов в адрес законодательной и исполнительной власти становилось с каждым днем все больше. А чем больше слов, тем меньше цена каждого из них.

Максима интересовало другое. Он узнал, что редактор «Свободного времени» в отпуске, что материал шел непосредственно через Немчинова. Но у Немчинова такой информации быть не может. Следовательно, кто-то ему подсунул. Следовательно, в городе закопошилась какая-то сила или группировка, которая решилась объявить войну Костяковым и их приближенным, в том числе Сезонтьеву. Желательно как можно скорее выявить, что это за люди и чего хотят, чтобы понять, каким образом их нейтрализовать или уничтожить.

Максим дождался, пока Немчинов проморгается и привыкнет к свету, подал Илье бутылку воды, сел напротив.

Немчинов отвинтил пробку, припал к горлышку.

Напившись, решительно начал:

– Я заявляю, что…

Максим поднял руку.

– Илья Васильевич, не торопись. У нас разговор всего-то на одну минуту. Помнишь этот фильм… – Максим пощелкал пальцами. – Ну, как его. Про разведчика. Его еще били там и кричали: «Кто с тобой работает?»

– «Мертвый сезон».

– Да. Бить, конечно, никто тебя не будет. (Петр посмотрел на брата с удивлением, но тот словно не заметил.) И вопрос, кто с тобой работает, тоже не будем задавать. Вопрос другой: с кем ты работаешь? Ты нам говоришь, кто тебе заказал эту статью – и все. И до свидания. Больше того, к тебе никаких претензий. Ты профессионал, журналист, тебе попал в руки горячий материал, ты, естественно, не удержался. Только не говори, что материал прислали по почте или тебе его через кого-то передали. Такие вещи обговариваются на уровне первых лиц, уж я-то знаю. Без санкции ни один дурак такую статью не напишет и не напечатает, тут надо знать, что кто-то тебя защитит. Разве нет?

– Нет. Ни на кого я не работаю.

– Илья Васильевич, такого, чтобы что-то появилось само собой, не бывает. Вот две недели назад ваша газета напечатала большую статья о художнике Едвельском, которую его дочка сумасшедшая написала, под псевдонимом, конечно. Просто так? Да нет. Ты к ней ходил, о чем-то там расспрашивал, наверное, о Леониде, ты ведь тогда книгу собирался про нас писать. Она рассказала тебе то, чего сама не знает, потому что она ничего не знает, а за это потребовала напечатать статью. Разве не так? Кстати, про Леонида. Ты в самом деле туда ездил, на реку?

– Да.

– И в самом деле там трудно утонуть?

– Утонуть и в луже можно. Но не найти труп в такой реке – абсолютно невероятно.

– Петр! – строго повернулся Максим к двоюродному брату. – Ты все-таки его закопал?

– Да ну тебя, – махнул рукой Петр и усмехнулся. – Шутки дурацкие!

– Ладно, речь не об этом, – сказал Максим. – Что ты там написал в своей статье, по большому счету дело десятое. Это и так все знают, а чего не знают, догадываются. И даже если узнают что-то новое, тоже ерунда. Вопрос все тот же, Илья Васильевич: кто тебе заказал эту статью? Кто дал тебе эти материалы?

– Я в архивах рылся… Далеко ходить не надо, всё в газетах того времени было напечатано.

– Всё, да не всё. Там есть такие вещи, которые нигде не печатались. Вот я и недоумеваю. Это могло прийти через Сергея Николаевича Цепова, например. Но вряд ли, он наш человек. Или через Александра Станиславовича Мастеренко? Тоже вряд ли, мы с прокуратурой дружим. Недоумеваю, Илья Васильевич. Сдаюсь. И нервничаю. Помнишь, я тебе говорил про информацию. Сейчас у меня ее нет, и я испытываю дискомфорт.

– Не трать время, Максим Витальевич. Повторяю: никто мне ничего не заказывал.

И тут потолок обрушился на Немчинова. Илья упал.

Он не заметил, как Петр переместился за скамейку. И ударил его кулаком по голове.

Очнувшись, Илья завозился на полу, поднялся на четвереньки.

Голова страшно гудела.

Он с трудом встал на колени. Увидел прямо перед собой лицо Петра.

– Еще? – спросил его Петр.

Илья вяло плюнул ему в лицо. Вернее, думал, что плюет, жидкость выплеснулась на нижнюю губу и поползла по ней.

Максим, отстранив Петра, достал из кармана пакетик с бумажными платками, вынул один, вытер Илье подбородок, платок брезгливо выкинул.

– Терпеть не могу говорить с побитыми и изуродованными людьми. Жалко становится. А у вас все повреждения внутри, отмерла пара миллионов клеток, пустяки, у вас там их целые миллиарды. И главное дело, вскрытие показывает гематому, но внешних повреждений никаких. В крайнем случае – падение. Ребята из душа в раздевалку прибежали, наплескали, вы зашли сюда и поскользнулись. Зачем зашли? Да потому что педофил, как дружок ваш из дома глухих.

– Он не… И я тоже.

– А мы напишем, что тоже. Вместо некролога информация: на журналиста Немчинова посмертно заведено уголовное дело по обвинению в педофилии. Вот вам и посмертная репутация. Жене Людмиле и дочери Яне хоть из города уезжай. Они-то думали, что папа хороший человек, книгу о добром купце Постолыкине написал, а он вон кто, оказывается.

– Жену и дочь не трогайте, – проговорил Немчинов, все еще плохо соображая.

– Никто никого не тронет. Я же говорю: ты выкладываешь, кто тебе заказал, и мы прощаемся.

– Давай я его еще раз подбодрю, – сказал Петр.

– Не надо. А то он и свое имя забудет. Кстати, Илья Васильевич, такие случаи тоже бывали.

– Вы можете допустить мысль, что иногда человек пишет сам? Без заказа.

– Могу. Но не такие статьи.

– В том числе такие. Я начал писать книгу о вас… То есть собирался. Искал материалы… И я теперь ненавижу вас. Считайте, что это по личным причинам.

– Не буду считать. Не верю. Илья Васильевич, слушай внимательно. Никогда такого не бывает, чтобы страной или городом управляли все, правильно? Все думают, что управляет власть, но и это не так. Власть – слишком общее размытое понятие. Управляет, как правило, группа людей. Или одна, или другая. Сейчас управляем мы. Причем вы даже не представляете, как управляем. Вы оглянитесь, Илья Васильевич, почему вы не видите хорошего? Домов красивых в городе все больше, дороги какие-то появляются, медицина существует, дети в школы ходят, два садика открыто за прошлый год, пенсии повышаются. Вы не хотите видеть, насколько мы принимаем участие в вашей жизни, даже обидно. Мы, извините, в каждом куске хлеба, который вы съедаете, и каждом стакане вина, который вы пьете. Вы наше тело едите и кровь пьете, я не шучу. Мы работаем. Петр вон с детьми с утра до вечера – растит патриотов, смелых людей. Я тоже молодым поколением занимаюсь, послал группу ребят на Селигер практически на свои деньги, тут им тоже устроили научно-технический слет юных гениев. Две недели на Волге ребята делом занимались и отдыхали. Все входит в колею, все стабилизировалось, наша группа вкалывает. И тут появляется другая – я давно это чуял, и хочет устроить раздрай. Опять. Кому это надо?

– Я не об этом писал, – сказал Немчинов.

– А о чем?

– Меня политика, если хотите, вообще не интересует. Меня люди интересуют. Меня мучает вопрос: кто вы теперь?

– Не понял.

– Объясню. Вы бессовестно уродуете и корежите людей – после того, как их и без того веками корежили, хотя я про две палубы помню, сам про это написал, вы – тоже мы, но все-таки вы другие. Вот мне и интересно, у вас хоть капля чувства вины есть? Хоть тень осознания, что вы пришли к власти через кровь, через трупы, через обман, через, б… вашу жадность патологическую? Вы же бесы все, вы опять бесы! От коммунистов эстафету приняли, недаром они с вами сейчас явно замирились – своих почувствовали! Но вам этого мало, вы делитесь, вы каждому тоже беса в душу втюхиваете! А бесам перед бесами не стыдно! Так, что ли?

Петр слушал, напрягаясь и ничего не понимая.

Максим все понимал, но по-своему. Он понимал, что Немчинов наивен, глуп и ничего не разумеет в жизни и в новейшей истории.

– Какие бесы, Илья Васильевич, вы бредите? Мы все прошли через одно и то же, через ломку, но кому-то это надо было поднимать.

– Через одно и то же? – возмутился Немчинов. Так возмутился, что утратил осторожность. – Через одно и то же? Сидит, б… тут, тварь, нога на ногу: одно и то же! Ты в конце восьмидесятых, в девяностом, в девяносто первом или втором стоял в очереди за спичками и за мылом? В глаза, б… гляди мне и отвечай!

– Тюкнуть его? – спросил Петр.

– Погоди.

– Ну, не стоял. Потому что я…

– Потому что ты делом занимался? А талоны помнишь? Макаронные изделия – три кило на месяц, спички – пять коробок, соль – килограмм, сигареты – десять пачек, водка – две бутылки, крупа, масло растительное, мука и так далее – помнишь? Номер тысяча пятьсот пятый у тебя на рукаве мелом не был написан? А у меня был! А что сколько стоило – помнишь?

– Неужели спички по талонам? По пять коробок? – удивился Петр.

– Про цены ты помнишь, Максим Витальевич, ты должен помнить! Это в мою статью не вошло, туда многое не вошло. Одна из блистательных операций братьев Костяковых. Элементарно и мило, на талонах пишется не «мясо», а «мясопродукты». То есть кости. Хочешь – бери, хочешь нет, но тогда талоны пропадут. И брали! Или вместо водки – «вино-водочные изделия». На прилавке бурда местного завода, помнишь, как ее называли? Помнишь, ты же ее и закупал! Шафран ее называли!

– Почему? – спросил Петр.

И опять не получил ответа.

– «Жиры» вместо «масло», то есть – маргарин. И так далее. И вы поступали красиво: закупали оптом огромные партии товаров через государственно-частные конторы или прямо и нагло через государственные. Но шафран у вас шел в магазины, а водка – в спекулятивную продажу, мясо – на рынок, кости – в магазин, масло – опять на рынок, маргарин – опять в магазин. А отчетность в ажуре – разве кости не мясопродукты? Мясопродукты! Маргарин не жиры? Жиры! И вы, скоты, грабившие меня, нажившиеся на мне и таких, как я, сидите до сих пор в своих думах, в правительстве – и еще нас презираете, что мы такие лохи! И еще собой годитесь, суки рваные!

– Дай ему, чтобы матом не ругался, – сказал Максим.

Петр дал.

Через некоторое время Илья, приходя в себя, услышал далекий голос Максима.

– Вот за что не люблю вас, журналистов, на мелочи съезжаете. Я тебе сто раз объяснял, разница в том, что одни знают, что происходит, а другие нет. Мы сразу поняли. Мы добывали информацию и превращали ее в материальные вещи. Ты говоришь – кости продавали, а я говорю – выстраивали рынок. Мясо-то мы тоже людям продавали. У которых были деньги. А без денег рынка не построишь. Тьфу, даже говорить скучно, будто ты Маркс и Энгельс какой-нибудь.

– Знаю я эти ваши разговоры, – сказал Немчинов, сидя на полу, прислонившись к шкафу, слыша собственный голос, как сквозь вату. – Мы, типа того, оказались в нужное время в нужном месте. А ты представь: женщину насилуют. Группой.

– Какую женщину? – заинтересовался Петр.

– И каждый из этой группы потом говорит: я просто оказался в нужное время в нужном месте. А оказаться там и не насиловать – можно было? Попробовать честно жениться, если уж очень зачесалось, – можно было?

– А вы пробовали? Вы стояли и кричали: ай, как нехорошо!

– Неправда. Мы пытались что-то… Некоторые, наивные, за милицией побежали. А милиция прискакала и тут же расстегнула штаны, и присоединилась. Тоже хотелось удовольствие получить.

– Все, Илья Васильевич, хватит брехать. Вернемся к нашим баранам: кто тебе заказал статью? Или поставим вопрос иначе: кто посоветовал?

– Я сам решил. И могу сказать почему. Только никого не вмешивайте. Потому что это моя инициатива. Дочь, то есть падчерица моего друга, Даша, решила выйти за вашего брата, это вам известно?

– Само собой.

– Друг, конечно, в шоке.

– Почему?

– Сейчас скажу.

Немчинов замолчал – закружилась голова.

– Подними его, – сказал Максим Петру.

Тот поднял Илью, усадил на скамью, придерживая за плечи.

– Водички глотни.

Илья пошарил рукой. Максим любезно вложил ему в руку бутылку.

Напившись, Илья продолжил:

– Коля Иванчук, ее отчим, ни к каким группам не принадлежит. Это чтобы опять не было глупых вопросов. Но он считает, что Даша не должна выходить за вашего брата. Потому что он… Ну, сами понимаете. И я решил ему помочь. Сам, без его просьбы. Чтобы Даша поняла, с кем имеет дело.

– А до этого будто не знала?

– Может, не в такой степени.

– Хорошо придумал, – сказал Максим. – Достоверно. Прямо как в книжке, недаром ты писатель. Ты заранее такую версию приготовил?

– Это не версия.

– Ладно. Вы с другом почему-то решили навредить моему брату, отпугнуть от него девушку. И это, может, даже неплохо бы. Но нелогично, Илья Васильевич! Не проще было с ней поговорить, с братом пообщаться, Сторожева привлечь, они с моим братом приятели, разобраться, что Даша знает, что не знает, что хочет узнать? Она, может, любит Павла? Разве не так нормальные люди себя ведут? А вы – статью. Для девушки Даши? Не смешите, честное слово. Вам очень больно?

– Сволочи.

– Будет еще больнее. Не доводите до греха, перестаньте увиливать. Простой ответ на простой вопрос: кто вам заказал эту статью?

– Идиот, – промычал Немчинов, прикасаясь пальцами к виску, который страшно ломило, хотя били не по нему, а по темечку.

Петр вопросительно посмотрел на брата. Тот хотел кивнуть, но зазвонил телефон. Максим достал его, посмотрел, подумал – и решил ответить.

– Да, Паша? Кто? У нас, в общем-то. Мы что, совсем дураки? Никто его не трогает. Когда?

Отключившись, он сказал Петру:

– Павел звонил. Недоволен чем-то.

– Чем?

– Сейчас узнаем.

А Павлу позвонил Сторожев. Он и Коля сначала не могли прийти в себя, не знали, что делать. Потом Сторожев начал размышлять вслух:

– Ясно, что это из-за статьи. Но куда он его повез? К Максиму или к Павлу? Или к обоим – разбираться?

– Надо ехать!

– Сперва поймем куда. Зря мы все это затеяли, я чувствую…

У Сторожева были телефоны и Максима, и Павла. Максим не ответил, Павел тоже.

Сторожев с интервалами в две-три минуты перезванивал.

Так прошло около часа.

Наконец ответил Павел.

– Спал, что ли? – спросил Сторожев.

– Заседал. Я работаю иногда.

– Да? И как у вас там резонанс на статью? Шума много?

– С чего бы? Только спрашивают, кто этот Немчинов и что он против меня имеет. Если бы я сам знал, что он имеет. Может, объяснишь?

– Потом. А пока слушай. Илья был у нас, мы тут вместе ремонт делаем Коле Иванчуку. Приехал твой брат двоюродный, Петр. И увез Илью. Я подумал, может, к тебе? Для разговора.

– Нет. Наверно, к Максиму. Сейчас я ему позвоню. Не беспокойся, не обидят твоего друга. Хотя поступил он по-дурацки.

– Я тоже так считаю, – сказал Сторожев (не для собственной безопасности, а для конспирации).

Через минуту Павел перезвонил, сказал, что Илья у Максима, он сейчас туда отправится, выяснит заодно отношения с не в меру борзым журналистом – мирно, конечно, а потом привезет его обратно.

– Кстати, а Даша не у вас? В смысле – дома?

– Нет.

– Телефон не отвечает.

– Для нынешней молодежи одиннадцать часов утра – слишком рано. Спит.

– Да? А где спит?

– Откуда я знаю?

– И отчим не знает?

– Она ему не отчитывается.

Закончив разговор, Сторожев сказал Иванчуку:

– Коля, а ведь Даша ночью была не у Костякова.

– А у кого?

– Наверно, у своего парня.

– Так может, мы зря вообще? Может, она передумала?

– Или прощается. Это в ее стиле, – сказал Сторожев.

– Ты-то откуда знаешь, что в ее стиле?

Сторожев не знал, но угадал: Даша была в эту ночь у Володи.

Молча пришла, молча любили друг друга, утром Володя проснулся поздно, Даши уже не было. И записки нет. И телефон не отвечает.

52. ГЭНЬ. Сосредоточенность

__________

____ ____

____ ____

__________

____ ____

____ ____

Выше голову!

В отличие от Максима Павел не увидел за статьей Немчинова вражеских сил, которые, неизвестно откуда взявшись, решили повести борьбу таким образом. Он предположил: человек начал писать книгу, наткнулся на что-то этакое, зазудело в нем не писательское, а журналистское желание сегодняшней, сиюминутной славы – и вот результат.

Главное для Павла было, как отнесется Даша, на остальных плевать. Кому надо, и так все знал, а кто не знал – завтра забудет. Казалось бы, когда валили ВМФ, бывшего губернатора, такое про него писали, что человеку оставалось только повеситься или, в крайнем случае, выйти на центральную площадь Сарынска перед часовней (которую он же, ВМФ, и построил, и в которой возле входа его мозаичный портрет), пасть на колени и крикнуть: «Каюсь!» Ничего подобного, живет в столице, имеет в городе квартиру, а в Подмосковье дом и каяться не собирается.

И вообще, так движется время, что события текущего дня почти полностью перекрывают день вчерашний, а от позавчерашнего вообще нет уже следа. И цена тем фактам, о которых узнаёт общество, все меньше и меньше. Вот жили раньше в деревне люди. Было их, к примеру, душ пятьдесят, сто, триста. Каждое событие – свадьба, рождение ребенка, чья-то смерть – имело немалый вес. Похороны – раз в два года, ну в год, если не голод и не мор какой-нибудь. Смерть была заметной. А сейчас, залезь только в Интернет, каждый день кто-нибудь умер, а там стреляют, а кто-то выиграл миллион, а кто-то крупно проворовался. И человек привыкает, перестает это замечать. Все концентрируется на личной жизни: вижу только тех, кто вокруг меня, а что там в мире творится – наплевать, там каждый день что-нибудь да творится, на всякий чих не наздравствуешься. В одних авариях людей ежедневно гибнет больше, чем на войнах.

Что же касается самих фактов, упомянутых Немчиновым (наверное, разоблачителем себя чувствовал, героем), то Павел успел рассказать Даше гораздо больше. Выбирал случаи поинтересней, повеселее. Была, да и сейчас идет, гонка на выживание, говорил он ей, сильные и смекалистые побеждают, остальные завидуют и начинают толковать о социальной справедливости. Так жизнь устроена, так сам Бог устроил. Кто-то таланты зарывает, а кто-то приумножает. Без концентрации крупного капитала в одних руках большого дела не поднимешь. А концентрировать, конечно, приходилось по-разному.

Даша эти рассказы слушала с интересом, время от времени говоря:

– Ну и махинаторы вы были, ну и жулики!

– Веселое было время, – соглашался Павел. – Сейчас все даже масштабней, но скучно как-то стало, упорядоченно. А были – пираты, корсары, флибустьеры! На абордаж!

– А пришлось бы убить кого-нибудь, смог бы?

– Если бы на меня пистоль направили, смог бы. Но я слишком рано, Дашенька, ушел от черновой работы. Все эти ужасы про девяностые годы: перестрелки, уши отрезанные, закатывания в цемент – это все не про меня.

– Значит, ты вроде генерала? Сам не бегал по мелочам, а командовал?

– Пожалуй. Как Максим любит говорить: создавал прибавочную стоимость.

– Только не про это, я в этом ничего не понимаю!

– А тебе и не надо. Хотя ты со своим салоном сейчас занимаешься тем же самым.

– В смысле?

– В смысле прибавочной стоимости.

И все же, размышлял Павел, одно дело, когда говорится между собой, другое – публичность. Даша может расстроиться. Доброжелатели наговорят ей что-нибудь лишнее. Значит – что нужно сделать? Нужно сделать так, чтобы статья оказалась недоразумением.

Он приехал в спорткомплекс «Смена», где Максим и Петр дожидались его, переведя Немчинова из раздевалки в просторный и прохладный кабинет Петра, весь по стенам увешанный грамотами и уставленный кубками за достижения в развитии детско-юношеского спорта и успехи в усовершенствовании спортивно-патриотической работы.

……………………………………………………………………………………………

Тут я пропустил место, намереваясь потом вернуться и описать встречу братьев и Немчинова. Как Павел пожурил Максима и Петра. Как Немчинов в запале говорил Павлу нелицеприятные слова. Как Павел с ним соглашался, но убеждал, что к людям надо относиться добрее, дать им возможность делать дело, а не попрекать прошлым, что факты надо проверять, а то ведь вышло, что Немчинов в четырех местах, не зная деталей, прибегнул, если называть вещи своими именами, к прямой клевете. И Павел, загибая пальцы, перечислил эти места.

Предполагалось воспроизведение длинного разговора, в результате которого Илью убеждают, что всем будет лучше, если завтра появится газета с опровержением. Или даже не опровержением, а просто написать: из-за технического сбоя был напечатан непроверенный материал, присланный в газету анонимным автором, а подпись Немчинова появилась по ошибке, она стояла внизу, обозначая, что он выпускающий редактор. Просто кто-то в типографии продублировал, не подумав. Естественно, опровергать статью нет необходимости, так как она является просто набором слухов, собранным каким-то выжившим из ума оппозиционером. Поспорили о формулировках, сообща сочинили какой-то текст.

Рассказывая о дальнейших событиях, я помнил, что это пустое место зияет и требует заполнения. Не раз возвращался, пробовал что-то написать, нельзя же пропустить такой важный эпизод!

Но меня неизменно охватывало чувство непреодолимого омерзения, смертельной тоски. Я чувствовал себя униженным дурацкой необходимостью писать о том, о чем не хочу.

Но кто сказал, что это необходимость?

В результате пустое место осталось пустым.

И – так тому и быть.

Кому хочется, сам вообразит этот разговор, а кому не хочется – и не надо.

53. ЦЗЯНЬ. Течение

__________

__________

____ ____

__________

____ ____

____ ____

У черепахи не меньше шансов прийти к финишу первой, чем у зайца.

Жизнь всегда короче, чем хочется, но всегда длиннее, чем могла быть, скажу я вам, перефразируя какого-то мудреца, только вот не помню, кого именно. А может, я и сам это смудрил ненароком, но стесняюсь признаться. Стеснительность вообще моя природная черта – как сына или, вернее сказать, брата своего народа. (Именно брата, будь я поэт, я, в подражание Пастернаку, написал бы книгу стихов «Брат мой народ».)

Я вот соскочил, то есть не я, а роман, с истории про жизнь и про любовь на сплошную почти что публицистику, и стесняюсь. Я же с советских времени не люблю политики, злободневности, фельетонности – и вот, посмотрите, что со мной сделало время, не хочу, а постоянно съезжаю в это болото. Докачусь до того, что начну обличать властителей или считать, у кого сколько домов, автомобилей и миллионов рублей денег. Прямо стыдно, честное слово. О вечном надобно думать, о душе.

Но душа нигде и ни в чем не отдыхает, наоборот, во всем так или иначе присутствует. И вечное складывается в том числе из такой шелухи, что трудно вообразить. Мне сказал недавно умный человек, тоже писатель:

– Для меня, знаешь ли, то, что вчера меня обсчитали на рынке, а двадцать лет назад не хватало колбасы и водки, теперь не тема. Это – фактура. Фактура уйдет – что останется?

Я его понимаю. Его роман недавно перевели и издали в зарубежной стране, но книга расходится плохо, издатели списывают на то, что, дескать, Россия не в моде, а многие русские реалии их читателям непонятны. Вот он и решил, что фактура подвела. Страна подвела, если продолжить мысль.

Одно из двух: либо издатели врут, либо про реалии эти написано плохо.

Да, обсчитали на рынке – не тема. Мелкий бытовой случай. Но душа участвовала в этом случае или нет? Душа того, кто обсчитывал и кого обсчитывали?

То, что было продано, давно съедено или изношено, а душа помнит.

Та же водка, будь она неладна. Хватит уже вспоминать об этих очередях, как и о руководящей роли партии, о культе личности, о ГУЛАГе и прочем. Хватит, надоело. Вспомним лучше о Гагарине и о том, что народ в советское время получил какое-никакое жилье, автомат Калашникова и ядерный щит.

Вспомним, конечно.

Но все-таки о водке. Вот зимний вечер, очередь человек на двести, до закрытия час, до Нового года два дня, обледенелое крыльцо, я в первых рядах, ломлюсь, пихаюсь, и тут меня нагло кто-то хватает за шиворот и начинает оттаскивать. Я, не оглядываясь, через плечо сую кулаком назад и чувствую, что попадаю прямиком в наглое мурло, в зубы, поранив при этом кулак. Захват тут же ослабевает, я рвусь дальше, попадаю внутрь, достигаю прилавка по ногам, рукам и головам – и, о счастье!

Но.

Человек тот, быть может, упал от моего удара. Его, быть может, затоптали до смерти. И не знаю уж, как саднит моя душа от этого воспоминания, но на указательном пальце правой руки остался шрамик. И тоже не саднит, даже в плохою погоду, но вот она, тонкая светлая полоска, которую видно при любом загаре. Напоминает.

То есть, получается, я, благопристойный литератор, лет уж восемь как положивший за правило не брать наличных в конверте, а только через банк, только с уплатой налогов, и сразу же загордившийся собственной честностью, тем не менее, возможно, убийца?

Вот вам и злободневка, и мелочь. Про водку зарубежные читатели действительно могут не понять, а про шрамик понять должны – вещь общечеловеческого значения. Небось, им тоже есть где потолкаться и заехать, не глядя, в зубы ближнему с непредсказуемым результатом.

Я уже не раз говорил про это, я повторяюсь (сколько я вообще повторяюсь – отдельная тема). Я сам себе напоминаю директора школы, где я учился. Тот обязательно раз в неделю устраивал общешкольные линейки. Выстроив в каре полторы тысячи учеников в спортзале, он произносил свою державную речь не меньше часа, содержание ее всегда сводилось к следующему:

– Вы хоть ученики, но в школе должны быть хозяева́!

Ударение при этом ставил на последнем слоге, уже одно это давало мне повод его не любить. Затем он разворачивал этот тезис, подробно – на память! – рассказывая, кто что разбил, кто был пойман в туалете с сигаретой, кто пытался выкрасть школьный журнал из учительской, но был схвачен. Виновные поочередно выходили, директор каждому задавал вопрос:

– Ну? И что ты нам скажешь на это?

Ответом было молчание или шепот:

– Я случайно, я больше не буду.

– Ничего случайного не бывает! – вещал директор. – Сегодня ты хотел украсть журнал, завтра украдешь деньги, послезавтра сядешь в тюрьму!

В данном конкретном случае, с журналом, он, кстати, оказался не прав, я знал того, кто пытался украсть журнал, он сделал это из благородных побуждений – чтобы вырвать страницу, на которой его любимой девушке поставили несправедливую двойку. Этот человек потом поступил в МВТУ им. Баумана (вообще – светлая голова!), потом работал в Дубне, а когда штат научных сотрудников резко сократили, вынужден был перебраться в Тверь, где продает компьютерное оборудование, по вечерам одиноко читая любимого писателя Ивлина Во.

Вернемся к протяженности времени.

У Сторожева в последнее время было ощущение, что он прожил долгую-долгую жизнь и начал вторую – увы, не заново, а с накопившейся от первой жизни усталостью. Но тем не менее он продолжал упорно ее выстраивать, то есть налаживать отношения с Наташей. Он развлек себя помощью товарищам, но Иванчук закончил ремонт, а выпад Немчинова обернулся публичными путаными извинениями Ильи с упором на досадную оплошность и недосмотр, город даже не успел поговорить на соблазнительные темы.

Сторожеву удалось продать клинику, но не так, как хотелось, а только помещение. Оборудование и мебель перевезли на один из городских коммерческих складов. Но через неделю хозяин сообщил, что цены на складские площади возросли, поскольку возросла плата за электричество, канализацию, водопровод и теплоснабжение. Ни водопровода, ни канализации, ни теплоснабжения на складе не было (имелся только биотуалет во дворе), все это было явным враньем. Сторожев обзванивал клиники, предлагал взять оборудование и мебель, клиники отказывались: нет денег.

– Возьмите просто так!

– Не имеем права. Как будем оформлять?

– Ну, как дар! Дарят же вам что-нибудь.

Тут выяснилось, что, прежде чем что-то подарить, надо иметь на каждый даримый предмет кучу сертификатов и документов. Чтобы не возникало сомнений: а вдруг дарящий свой подарок предварительно украл, а теперь хочет хитроумным способом замести следы?

Наконец явился некий очень деловой человек лет двадцати двух, спросил:

– У вас проблемы со сбытом медтехники?

Сторожев признался: да, есть сложности.

И молодой человек в тот же день купил все чохом – в пять, а кое-что и в десять раз дешевле своей цены.

Освободившись от текущих дел (при этом практика не прекращалась, в день два-три вызова, редко меньше), Сторожев почувствовал, что свобода чревата опасностями. Либо он начнет спиваться, либо разленится, либо опять начнет тосковать о Даше – и неизвестно, чем это кончится. Он теперь стал спокойнее, он понял, что любовь его – недуг, беда. Состояние душевной абстиненции (правда, без принятого накануне алкоголя или наркотика), которое надо пережить, перетерпеть, иначе будет хуже.

Часть вырученных денег он вручил, всучил, впихнул Немчинову, чтобы тот вернул долг за ненаписанную книгу, и тот чуть не прослезился, но сказал, что берет не просто так, обязательно отдаст. Можно частями?

– Да как хочешь, мне они не нужны.

– Не обижай меня, Валера, не говори так.

– Чем я тебя обидел?

– Тем, что ты даешь мне понять, что я не способен отдать.

– Ну ты и мнительный!

– Какой есть!

В очередной раз Сторожев позвонил Наташе, попросил о встрече. Просто – посидеть в кафе каком-нибудь. Без душещипательных разговоров.

Та согласилась, Сторожев встретил ее, они поехали к Волге, к набережной, где причалены были несколько дебаркадеров, оборудованные под летние рестораны и кафе. Выбрали там, где была потише музыка.

Сторожев деликатно расспрашивал Наташу о работе, о семье. Она начала, но вдруг замолчала.

– Да ладно, тебе это все равно неинтересно. Давай, о чем хотел.

– Ни о чем я не хотел. Ну, хотел. Короче… В общем, вернись все-таки.

Наташа, судя по всему, была готова к разговору, потому что тут же ответила:

– Я вот все думала, зачем я тебе нужна? Любая из этих барышень, – она показала на окружающих девушек, среди которых было немало стройных и симпатичных, – тебя привлекает больше, чем я.

– У меня с ними нет ничего общего.

– Да. Я об этом тоже подумала. Это аргумент. Ничего общего или мало общего. Ты мне рассказываешь о своих больных, и я тебя слушаю, понимаю, а любая из них через минуту закричит: надоело слушать про твоих алкоголиков! Что я еще подумала? Ага, вот что. Я поняла, что тебе сейчас тяжело, что-то у тебя происходит. Навстречу своей любви идти у тебя не получается или ты не хочешь. Или сдерживаешься усилием воли. Но при этом ты не можешь жить один. Слушай, а тебе вообще жить хочется? – неожиданно спросила Наташа.

Сторожев даже вздрогнул.

Он сам себе не задавал этого вопроса. Боялся. А ведь в нем все и дело. Ему не нужна стала клиника, ему надоели больные, валяться и ничего не делать тоже не хочется. Ничего не хочется, ни в чем нет жизни, потому что все – там. Там, где Даша. Но там его быть не может. Значит – нигде. Даже «я-болезнь», которая не отпускала его всю жизнь, похоже, прошла: он перестал контролировать свои действия, перестал о себе думать, перестал быть себе интересен.

– Да, – сказал Валера.

– Что да?

– Уличила. Не хочется. Вообще сомневаюсь, что живу.

– Зачем тогда я тебе?

– Нужна.

– Ясно. Получается что? Когда ты в одиночку не живешь, то ты совсем не живешь, а когда с кем-то не живешь – все-таки какая-то жизнь. Отвлекает. Да? Причем на любимую женщину тебя уже не хватит, а на нелюбимую – вполне. Да? Эй, ты чего? Ты плачешь, что ли?

Сторожев, не поднимая головы, действительно плакал. Слезы текли сами собой, сползали по щекам, приятно холодя и щекоча щеки. Он был рад, что плачет. И получилось это само собой, не потому что «я» придумало: а не заплакать ли нам? Сторожев взял бумажную салфетку, вытер лицо. Посмотрел на Наташу с улыбкой:

– Ерунда, легкий психоз. Ну да, ты все правильно говоришь. Но ты меня любишь, Наташа, и мне это нужно. Я откровенно, как видишь. Ты же патронажем занимаешься, вот я – больной. Поухаживай за мной немножко.

– У меня своих трое на руках.

– Тебя на всех хватит.

– Ага. На героизме меня подлавливаешь?

– Пусть подлавливаю. Как хочешь, так и думай. Я пока знаю одно: хочу, чтобы ты вернулась. Это я точно знаю. Ставь любые условия.

– Ты глупый, что ли, совсем? Какие еще условия? Поехали отсюда, пока не отравились, я хоть ужин тебе нормальный приготовлю.

И они поехали к Сторожеву, Наташа приготовила ужин, а потом Валера обошелся с ней так нежно, как только мог, и был счастлив оттого, что не врет, что имеет именно ту женщину, которую хочет, и Наташа это чувствовала и тоже была счастлива, понимая, что за это счастье все равно придется расплатиться.

Что-то очень похожее – предчувствие расплаты за счастье – было и у Лили. Она чувствовала себя невероятно хорошо и даже начала понемногу садиться. И даже, пусть по стенке, один раз сумела дойти до туалета.

– Это что? – спрашивала она Аду. – Чудо какое-то?

– Ремиссия.

– То есть временное облегчение?

– Иногда растягивается на годы.

– А полное выздоровление бывает?

– Все бывает. Просто сейчас ты принимаешь другие лекарства. Я составляю список, а через день все тут – вот это действительно чудо. Из Швейцарии, Германии, Израиля. Богатый у тебя родственник.

– Пока еще не родственник. Хотя дочь, кажется, всерьез собралась за него замуж. Я думала – из-за меня. Говорит – нет. Влюбилась.

Даша действительно сказала об этом Лиле. Что пусть она не берет себе в голову, будто все это из-за нее. То есть сначала Даша сама думала, что из-за Лили, а теперь нет.

– Тридцать с лишним лет разницы, – с сомнением сказала ей Лиля.

– И что? Авантюра, да, но мне это и нравится. То есть раньше нравилось, что авантюра. А теперь у меня голову сносит, я серьезно. Я даже испугалась, сбежала к Володе на одну ночь.

– Развратница.

– Да нет. Просто – чтобы что-то понять. Володя замечательный человек, но он… Он маленький еще. Тебе не надоело здесь лежать? – переключилась вдруг Даша. – Ты вон уже какая хорошая стала, а это больница все-таки.

– Да, больница… И дорого, наверно?

– Недешево.

– Я посоветуюсь с врачом.

И Коля то же самое говорит: выписывайся. Скучает.

Но как Лиля будет теперь без Ады? Если бы она согласилась ее навещать дома, тогда хоть завтра выписаться можно, хоть сегодня. Как ей об этом сказать? Предложить денег? А почему бы и нет? И Лиля, переборов себя, завела этот разговор:

– Ада, а что если я попрошу приходить ко мне? Хотя бы через день? Ты для меня – лучшее лекарство, – Лиля старалась говорить с льстивой интонацией больного человека, а не любящей женщины. – Не бесплатно, конечно. Я понимаю, этим другой персонал занимается, не такого ранга.

Ада ответила:

– Лиля, нет проблем, я буду заходить. Но не через день. И без всяких денег, конечно. Раз-два в неделю – обещаю. Я к тебе привыкла.

И тут Лиля поняла, что она сказала ей это – как пациентке. По-доброму, участливо, дружески, но все-таки как пациентке. Не было никаких особых отношений. Просто Ада одинока, у нее есть время, вот и заходит к Лиле поболтать. Но одно дело – по месту работы (то есть тому месту, которое Ада любит больше всего), другое – куда-то ехать, идти, сидеть в чужой квартире, томиться необходимостью говорить, посматривать на часы, думать о клинике… Сначала будет приходить раз-два в неделю, потом раз в две недели, потом исчезнет навсегда. Если только Лиля опять не вернется в клинику с ухудшением.

Ухудшение началось в ту же ночь – начались страшные боли, потом слабость, потом был сердечный приступ, и два дня подряд у Лили было что-то вроде каскада симптомов и синдромов, с ней постоянно возились, ставили капельницы, Ада заглядывала, но Лиля почти не обращала на нее внимания, показывая этим, что ей ни до чего, она вся опять – в своей болезни.

Бедой была и любовь Яны. Она поняла это после того, как однажды вечером, блуждая, как обычно, в Интернете, вдруг набрала в поисковике слова «самые сильные яды» (мысли о прыжках с крыши или под машину, под поезд были ей почему-то противны, то есть понятно почему – все это обезображивает, о бритвах в ванной тоже не думала – ненавидела режущую боль). Тут же ей попалась страница с советами тем, кто хочет прибегнуть к суициду и списком ядов. В списке были синильная кислота, водка, метанол, крепкие щелочи и кислоты, бензин, кокаин, ЛСД, героин, морфий – и еще куча всего, включая воду (не менее 14 литров за короткое время), а также никотин и морковный сок. После такого чтения даже тот, кто точно решил покончить с собой, обязательно развеселится.

Яна не развеселилась, но охота читать советы неведомых доброжелателей пропала.

54. ГУЙ МЭЙ. Невеста

____ ____

____ ____

__________

____ ____

__________

__________

Исполнение желания затягивается.

Борис Бельский, знакомый врач Немчинова (в Сарынске к незнакомым врачам предпочитают не ходить), долго рассматривал томографические снимки – черные листки, где череп отразился во множестве ракурсов, потом не спеша тюкал по клавишам компьютера, из принтера вылезла бумажка, Бельский просмотрел ее и подписал.

– На, только не читай, – сказал он.

– Как это? – удивился Илья.

– Я обязан составить заключение, я составил. Но у нас термины, понимаешь? А термины пугают.

– Ну, после этого я точно прочту! – сказал Илья.

И пробежал глазами заключение. Ассиметрия боковых желудочков… сильвиевы щели и конвекситальные борозды с обеих сторон незначительно расширены… дополнительная петля кавернозной части правой внутренней сонной артерии… повышенная извитость экстракраниальной части позвоночных артерий… эпидуральная гематома…

Илья даже вспотел.

– И что это все значит?

– Ничего не значит. Просвети любому голову, и не то найдешь. Жить будешь, короче. Единственное – гематома, но небольшая. Холод к голове, если болит – анальгетик.

– И все?

– Если хочешь, трепанацию черепа могу сделать.

– Я серьезно!

– Да пройдет все. В обморок не падал?

– Нет.

– Спутанность сознания, амнезия?

– Спутанность сознания у нас у всех от рождения.

– Ну вот, шутишь, значит, все в порядке.

– Нет, туман в голове вообще-то клубится какой-то.

– Легкое сотрясение. Где ударился-то?

– Да так. То есть – все в пределах нормы?

– Именно. Но постарайся дня два-три полежать. Телевизор не смотри, книг не читай.

– А что делать?

– Думай.

Илья думал. Его никогда в жизни всерьез не били. Мальчишеские стычки – не в счет. А взрослого – ни разу. Как-то обошлось – не попадал в передряги, не встречал ночью хулиганов, а если и встречал, не трогали. И крайне редко почему-то спрашивали закурить.

– У тебя вид некурящего человека, – объяснил ему Сторожев. – И вдобавок непьющего и небогатого.

– Как будто им нужна причина напасть.

– Ну, какая-то все-таки нужна. Человек под любую подлость любит подвести основание. Не дал закурить – виноват. Косо посмотрел – виноват. А ты в землю смотришь, когда по улице идешь, я не раз видел, лоб в лоб с тобой встретишься, а ты не замечаешь.

Никогда не били Илью, да еще так унизительно, как это сделал Петр.

И Немчинов с удивлением обнаружил в себе желание отомстить. Сразу же, после первого удара, он подумал: бей, бей, тебе это даром не пройдет. Или, вернее, не тебе, а вам – второй тоже участвовал. Да и третий тоже, хоть потом и осудил братьев – но походя осудил, формально. Как заигравшихся детей.

Да, Илье пришлось дать что-то вроде опровержения: статья напечатана по ошибке и имеет множество непроверенных и не соответствующих действительности фактов.

Но это не все. Этим так не кончится.

Иванчук и Сторожев в два голоса советуют больше не поднимать пыль, не рисковать. Дело фактически сделано: Даша живет у Коли, о Костякове и о свадьбе не заговаривает. Правда, Иванчук эту тему и не затрагивает.

Илья со всем согласился. Он, кстати, друзьям о происшедшем, то есть о том, что его били, тоже не говорил, никому не говорил. Чувствовал себя плохо, голова позванивала, временами появлялось что-то вроде той самой спутанности, которую упоминал Бельский. Ничего, пройдет. Но он этого так не оставит. Потому что хватит уже.

Что хватит, Илья пока не понимал, но слово это в нем звучало часто: «хватит».

Дашу статья о Костяковых (не только о них, но остальное она просмотрела вскользь) не поразила, но заставила задуматься. Этот Немчинов, друг Коли, нашел неплохой образ – корабль с палубами. Не выйдет ли так, что Даша попадет на эту самую верхнюю палубу и ей не позволят спускаться? Она хочет свободно передвигаться – и вообще быть свободной. Ей нравится свое дело, и она не собирается его бросать. Она не хочет уподобиться тем молодым блондинкам, которых богатые возрастные мужья запирают в своих замках.

Все это Даша высказала Павлу Витальевичу, когда встретилась с ним, – это было после ночи с Володей и после посещения Лили.

– Я от тебя ничего не скрывал, – сказал Павел. – То, что там напечатано… Я в три раза больше тебе рассказывал.

– Да не про это я, ты не понял. Я боюсь. Это сейчас ты такой добрый и ласковый, а что будет потом?

– Не понравится – уйдешь.

– Это опять же ты сейчас говоришь.

– Ты меня обижаешь, Дашенька. Я двойных игр не веду.

– То есть ничего не изменится? Я буду работать, бывать, где хочу, и не отчитываться за каждую минуту?

Павел отреагировал болезненно:

– Девочка моя, ты что-то, я смотрю, резковато на меня давишь. Ты все-таки замуж выходишь, а это налагает… или накладывает?

– Наложивает.

– Все шутишь? Короче, это обязательства. Взаимные. Это естественно, что муж и жена чаще бывают вместе, чем до свадьбы, – один дом, одно хозяйство.

– Я ненавижу хозяйство. Готовить не буду, убирать не буду. То есть буду – когда захочется.

– Есть кому готовить и убирать. Ты хочешь работать – пожалуйста, если нравится. Но ты говоришь – бывать, где хочу, и не отчитываться, тут я не понял. То есть захотела – вечером уехала, утром уехала, ночью тоже?

– А если и так?

– Ты нарочно меня дразнишь?

– Да. Хочу увидеть реакцию.

– Реакция такая: я тебе голову отшибу, – улыбаясь, сказал Павел.

– Это ты сейчас в шутку говоришь, а ведь отшибешь.

– Нет, а как? Я, значит, тоже могу по девушкам бегать после свадьбы?

– Бегай. Если сил хватит.

– Ты серьезно?

– Да.

– И ты будешь по мальчикам бегать?

– Нет. Как ни странно, чувство долга у меня есть. Все-таки, когда замужем, это нехорошо. Понимаю, что предрассудок, но – в генах сидит.

– Спасибо генам. Кстати, ты почему вчера не отвечала, когда я звонил? Не по мальчикам бегала?

Даша могла бы все свалить на случайно отключившийся телефон, но не захотела:

– У Володи была. Можно сказать, прощались.

Павла будто кто-то дернул в сторону – его всего перекосило.

– И как прощались?

– Как обычно. Свадьбы еще не было, напоминаю. Это особый случай. Мы все-таки долго были с ним вместе.

О другой причине, той, о которой Даша сказала Лиле, она решила промолчать, хотя, возможно, Павлу было бы даже приятно узнать, что девушка испугалась слишком большой к нему любви. Или страсти. Или влечения. Нет, она скажет об этом потом, а пока не хочет играть в поддавки.

Павел после этих ее слов очень долго молчал.

Потом сказал:

– Вот что. Пока я чего-то не наговорил или не сделал, иди-ка ты… Езжай-ка ты домой. А я хочу подумать и понять, такой ли я конченый идиот, каким сам себе сейчас кажусь. О результатах сообщу. Не беспокойся, деньги на лечение твоей мамы я выделяю и буду выделять. Это независимо. Для тебя же это важно. Может, вообще все выдумки, ты все накрутила и навертела для того, чтобы я проплатил ее лечение? Ради мамы на что не пойдешь.

– Нелогично, – возразила Даша. – Я бы тогда паинькой себя вела.

– Ты умная, ты меня раскусила, ты знаешь, что меня можно взять на откровенность. Только не на такую. Я, в смысле, о твоем пацане. Это мне надо обдумать. Так что уходи, пожалуйста.

– Извини, если расстроила.

Это были лишние слова, и Даша знала, что лишние – и, может, именно поэтому их произнесла.

– Расстроила! – закричал Павел. – Хорошее слово нашла! Собирается замуж, сама идет к своему ё…рю, трахается с ним почем попало, а потом на голубом глазу об этом рассказывает! Ты что думаешь, я железный, что ли? Уходи, я сказал!

На этот раз Даша промолчала.

Павел, оставшись один, пошел в оранжерею – успокоиться.

Вошел и тут же услышал испуганный шорох, который моментально затих.

– Кто тут? – спросил Павел.

Молчание, тишина.

– Да ладно, никого не трону, никому ничего не скажу!

Почему Павел догадался сказать о соблюдении тайны, он и сам не знал, но не ошибся. В углу, где росли деревца гинкго билоба, что-то зашевелилось, и вышли двое – охранник, имени которого Павел не помнил, краснолицый, с седыми, сплошь белыми, волосами, неуклюжий, корявый, лет пятидесяти. А за ним, застегивая халат, глядя в сторону, смущенно выходила тетя Лида.

– Мы тут это… О, господи… – сказала тетя Лида и, закрывая лицо руками, выбежала.

– Почему не у ворот? – спросил Павел охранника – впрочем, не строго.

– Сменился, домой собираюсь… И вот… Задержался… Вы в самом деле, не говорите. Дело такое…

– Я уже обещал. Иди, не бойся.

Охранник ушел.

Вот ведь тоже, подумал Павел. Охранник – коряга корягой, тетя Лида вечно с грязью под ногтями, ни кожи, ни рожи, прости господи, одни морщины, а – понежничать захотелось, помиловаться. Может, у них даже и любовь?

Охраннику, между прочим, лет на пятнадцать меньше, чем тебе, просто старо выглядит. Да и тетя Лида, которую ты почему-то сразу начал звать именно так (и она не поправляет), намного ли старше тебя? Может, даже и ровесница, а не исключено, что и младше.

Одно из двух: либо ты хорошо сохранился, либо неадекватно себя воспринимаешь.

Второе вероятнее.

Ну и пусть.

54. ГУЙ МЭЙ. Невеста (продолжение)

Даша отрабатывала свадебные заказы, которые набрала на месяц вперед, хотя другие, более важные и серьезные дела, требовали ее участия. Надо будет кого-то еще нанять специально для свадеб, думала она.

Сегодня самая тупая и черновая работа, книга «лав-стори», где можно было пофантазировать, уже сделана, теперь снимается непосредственно процесс: подъезд кортежа, шествие по лестнице к дверям, регистрация, торжественный выход, невесту осыпают цветами, а потом наиболее тяжелое: массовый жор, пой и ор, то есть свадебное застолье.

Подъехал белый лимузин, вышли жених с невестой. Жених был пузат, толстощек, лет за сорок. Невесте, наверное, восемнадцать, но умелые сарынские визажисты состарили ее, как могли (не нарочно, а стараясь, чтобы красивше). Подъехали и другие машины, высыпали и засуетились, загомонили родственники и близкие. Жених был на полголовы ниже невесты – возможно, из-за ее каблуков. Да еще высокая прическа с маленькой короной из желтой фольги добавляла роста. Все топтались, переминались, поправляли одежду, ждали, когда позовут. Наконец из дверей вышла служительница в парчовом платье с кистями, кто им только придумывает эти фасоны в стиле портьер позапрошлого века, и махнула рукой. Жених поднатужился, подцепил невесту под спину и под коленки, поднял на руки и гордо оглядывался: взял вес!

– Нельзя! – закричала какая-то пожилая женщина. – Надо на руках выносить, а не вносить!

Жених на секунду замешкался, но представил, наверное, что опускать груз не менее тяжело, чем поднимать, ответил:

– А я и так, и так.

Он, пыхтя, стал подниматься по ступеням, Даша бегала вокруг, снимала десятки дублей, надеясь, что хоть один будет приличным. Невеста вдруг, расчувствовавшись, крепко обняла жениха за шею и поцеловала. Тот пошатнулся, все ахнули.

– Спокойно! – закричала Даша.

И жених словно послушался ее крика, выровнялся и благополучно внес невесту в двери.

Потом – зал регистрации, обмен кольцами, росписи, поздравление тетеньки с лентой через плечо (и тоже в парчовом платье с рюшами), торжественный выход, жених опять берет вес, осторожно сходит по ступенькам, групповые фотографии, цветы, шампанское.

Поездка к ресторану «Мираж». Ресторан считается шикарным и вмещает полторы сотни гостей. Столько примерно и было. Судя по машинам, подъехавшим к ресторану, народ разномастный, и респектабельные люди, и попроще.

Огромный стол буквой «п» гости заняли, разделившись инстинктивно на два клана – свои к своим. А во главе жених с невестой, их друзья и родители. Кланы заметно отличались: с одной стороны моложавые, ухоженные женщины в дорогих нарядах и с настоящими украшениями, мужчины в бутиковых рубашках и если не с «ролексами» на запястьях, то и не с часами «Полет», с другой – женщины с ранними излишками жира, в платьях невообразимых фасонов, с турецким золотишком на пальцах и в ушах, а на мощных шеях бусы с камнями величиной от фасолины до куриного яйца, причем яйца не диетического.

Напившись и наевшись, стали петь под караоке, потом плясать и танцевать.

– Ну, все, что можно, я сняла, – сказала Даша жениху и невесте. – Дальше будет сплошное безобразие, сами понимаете. Нужен последний красивый кадр: вы идете к двери, оглядываетесь. Я снимаю издали. Счастливые молодожены покидают свадьбу, которая им уже порядком надоела.

– Да я бы хоть сейчас, – сказала невеста.

– Ничего, потерпишь, – возразил жених. – А нельзя, когда мы будем в самом деле уходить?

– Все напьются, в кадр попадет много ненужного.

– Рас-суж-да-е-те ра-ци-о-наль-но! – воскликнул жених с хмельной раздельностью слов.

И они пошли с невестой к двери, а Даша снимала их. Но постоянно кто-то лез, мешал, заслонял. Какой-то мужичок-с-ноготок цеплялся к невесте и к жениху, чего-то требовал.

Даша подошла и сказала ему:

– Извините, никто никуда не уходит. Я сниму, и они вернутся.

Мужичок резко повернулся:

– А тебя вообще не спрашивают! – обдал он ее перегаром. – А ты, Евгений, – обратился он опять к жениху, – имей совесть! Завтра ты ее хоть в унитаз смой, а сегодня она мне еще дочь, а я ее отец! И она пока что меня обижать не смеет!

Мужичок вдруг бурно заплакал, но, высморкавшись, пришел в себя.

– Короче, давайте за стол к людям!

– Да не уходим мы никуда, папа! – закричала невеста. – Говорят тебе, снимают нас. Сейчас снимут и вернемся!

– Успеется! – не хотел понимать мужичок. – Пошли, я сказал!

И он цапнул дочь за руку.

– Ну, вы не очень-то, – жених потянул тестя за рукав.

Потянул неудачно – рукав, на живую нитку пришитый экономными китайскими трудящимися, оторвался начисто.

Мужичок глянул на это с таким ужасом, будто ему оторвали руку. И заорал:

– Глядите! Глядите, как отца за дочь бьют!

Тут же подскочили – не только глядеть, но и поучаствовать. Кто-то кого-то случайно задел, толкнул, кто-то упал, кто-то попал локтем по чужому уху – и началось.

Даша поняла, что делать ей тут нечего.

Уходя, щелкнула несколько раз – для собственной коллекции. Драка на свадьбе – это жанр.

Глава без номера. Вне очереди

Немчинову неожиданно позвонила Лаура Денисовна Едвельская и взволнованным голосом попросила о встрече.

– Только давайте не у меня и не у вас в редакции, а где-нибудь в нейтральном месте.

– Чтобы нас никто не видел?

– Вы, пожалуйста, не смейтесь, все очень серьезно. Я вообще удивляюсь, что вы еще живы после этой статьи!

Как ни было худо Немчинову, но он рассмеялся:

– Лаура, бросьте! Я еще вас переживу!

– Плохие шутки, у вас на это реальный шанс. Вы знаете, что у меня было плохо с сердцем?

– В последних новостях об этом ничего не сообщали.

– Что с вами сделали, Илья, у вас появился черный юмор! Извините, сейчас не разделяю. Мне пришлось вызвать скорую, а я, между прочим, в жизни ее не вызывала и вообще никогда не лежала в больнице. У меня никогда не болело сердце!

Эту тему она продолжила, когда встретились в городском парке, там, где когда-то была эстрада, накрытая традиционной раковиной, и стояли скамейки для зрителей. Помост эстрады еще остался, хоть и с проваленными досками, а лавок не было ни одной – половину вырвали местные группировки молодежи, воюя друг с другом подручными средствами, половину экспроприировали предприимчивые частники, латаные дома которых грудились за оградой парка, над зеленым затхлым прудом, куда неприхотливые жители сливали помои. Они же растащили на свои дома и сараи оцинкованную жесть с крыши. Поэтому торчали здесь одни столбики, а вокруг – непроходимые и непроглядные заросли. На такие два столбика и сели Немчинов с Лаурой.

– Никогда не болело сердце – и вот вам, – сказала Лаура. – И я теперь боюсь смерти. Вы когда-нибудь боялись смерти?

– Всю жизнь боюсь.

– Да нет, теоретически я тоже боюсь, а по-настоящему, когда боишься заснуть и умереть во сне?

– Тоже бывало.

– Ну, думаю, не так, как у меня. У меня просто психоз. Знаете, чем я занимаюсь? Я сижу и составляю завещание. Ну, с картинами отца я знаю, как поступить. Третьяковка, Русский музей, местный музей, кое-кому из частных лиц, все уже расписано. Помните, вам понравилась сосновая роща? Она достанется вам.

Немчинов не помнил, что ему понравилась какая-то сосновая роща, но сказал:

– Спасибо, конечно, надеюсь, в ближайшие двадцать лет я не стану счастливым обладателем.

– Нет, с вами точно что-то случилось. У вас не только черный юмор появился, вы еще становитесь и куртуазным. Итак, Илья, я могу умереть. Я заранее всё распределила. Но есть кое-что, чего я не могу никому передать, кроме вас. Больше некому. Только вы этим интересуетесь, только вы можете… Впрочем, я не знаю, что вы можете, просто – это должно быть у вас. После вашей статьи я поняла. И лучше я передам сейчас, потому что я ведь могу умереть внезапно, появятся чужие люди, начнут рыться. Короче – сейчас.

Лаура оглянулась и досталась из сумочки сверток. Полиэтиленовый пакет, заклеенный крест-накрест скотчем.

– Это письма. Письма Леонида.

– Вот это номер! – присвистнул Немчинов.

– Еще какой номер!

– Письма вам?

– Нет. Рассказываю все по порядку. Леонида, как вы правильно догадались, не утопили. И вообще не убивали. Но хотели убить. Самое интересное, что убить хотел больше Максим, а Павел даже удерживал. То, что они все были пьяные, это само собой, иначе это была бы не русская история, а французский роман. Они хотели убить Леонида за то, что Ирина его любила и хотела к нему уйти. Вместо этого Леонид предложил им – не из-за трусости, а потому, что не хотел доводить их до преступления, он предложил им: я уезжаю. Я уезжаю навсегда, и никто никогда обо мне не услышит. Это все равно, что смерть. Обещаю не делать никаких попыток связаться с Ириной. Все будут думать, что я умер. Утонул. И он уехал.

– Куда?

– Далеко. Обратный адрес станция Чебутново, я смотрела, это за Уралом, глушь полная. Причем он там даже не жил, а просто приезжал время от времени на эту станцию и там опускал письмо.

– Вам?

– Да не мне! Только адрес был мой, а письма – для Ирины. С условием: передать Ирине только в том случае, когда он умрет. Понимаете? Ему было важно, что она когда-нибудь их прочитает, пусть даже после его смерти. И вот Ирина погибла. А он продолжал писать. Я получала. Представляете, какой это был ужас: получать письма, когда адресата уже нет? Я терпела полгода, потом не выдержала и написала ему на эту станцию, что Ирины нет. И все, он замолчал. А еще через год с чем-то письмо от какой-то женщины: Леонид Витальевич просил сообщить вам, если он умрет, что он умер. Понимаете?

– В общих чертах.

– Естественно, в общих, тут любой с ума сойдет. Вот – я вам их передаю. Я их, конечно, не читала. А вы – как хотите. После этой статьи я знаю, что вы единственный порядочный человек в этом городе. Используйте эти письма, уничтожьте всех этих негодяев!

– Я уже попробовал…

– Но не говорите, что я вам их передала.

– А как я объясню их попадание ко мне?

– Сами взяли. Были у меня и взяли. Украли. Если на меня сейчас кто-то будет, как выражаются современные люди, наезжать, я не выдержу. Инфаркт, скоропостижная смерть. Я, конечно, и так умру, но не хочу раньше времени.

– Вы врачам показывались? Не скорой помощи, а – в больнице?

– Еще чего! Они найдут то, чего и нет. А я мнительная. Скажут, например, что у меня еще и язва, я поверю – и у меня точно появится язва. И вообще, я спрашивала у одной знакомой, такие боли, как у меня, бывают при остеохондрозе. Кажется, что сердце, а на самом деле позвоночник.

– Тогда успокойтесь.

– Не могу. У меня предчувствия. Да и не было у меня никогда никакого остеохондроза. С чего бы ему взяться? А вы лучше вот что сделайте, вы напишите по этим письмам роман. Там богатейший жизненный материал!

– Откуда вы знаете, вы же не читали?

– Догадываюсь. И кстати, я хочу устроить еще одну выставку. Отец, когда уже был очень болен, устроил выставку и назвал ее «Прощание». Даже те сволочи, которые его не любили, пришли – все-таки прощание. Очень, наверно, сожалели, что после этого прожил еще пять лет. Так вот, я хочу назвать выставку «Последнее прощание».

– А если тоже проживете пять лет? Или пятьдесят?

– Я уже об этом думала. Тогда через год я назову экспозицию «Прощание отменяется». Остроумно, да? А потом – «Едвельский навсегда». Не слишком пафосно?

– Вообще-то…

– Я тоже думаю, что отец заслужил. Творчество предполагает некоторую наглость. Я вам советую – пишите роман нагло. Не соблюдайте никаких правил, кроме художественности. Широкими мазками.

– На самом деле я уже задумал кое-что.

– Видите! Я угадываю мысли. Некоторые признаются, что со мной страшно говорить: они еще ничего не сказали, а я уже знаю, что они скажут. Все, извините, я боюсь переутомляться. Мне надо пережить этот период. Подруга, она гомеопат, она говорит: сон. Народ правильно сказал, сон – лучшее лекарство. Спать как можно дольше. Но организм сам догадывается, что делать, я в последнее время сплю по четырнадцать часов. А раньше не больше десяти. Тоже немало, но зато остальное время я полна энергии. Мой вам совет – никогда не вставайте по будильнику. Будильник – причина всех неврозов, это же стресс, это удар по психике. Просыпайтесь только сами. Все, до свидания.

Она ушла, исчезла в зарослях, и уже через минуту Немчинову казалось, что ее и не было, был какой-то бред наяву, какая-то нелепица.

Но вот – пакет.

Письма.

Илья отодрал скотч, надорвав при этом пакет, достал толстую пачку и не утерпел, вытащил верхнее письмо. Вынул из конверта. Четким, почти каллиграфическим почерком было написано:

Уважаемая Лаура Денисовна!

Обращаюсь к Вам так официально, чтобы дать Вам возможность прийти в себя. Вы ведь не утерпите, вскроете письмо сразу же, на почте, можете вскрикнуть, на вас кто-нибудь обратит внимание. А мне этого не нужно, я не имею права делать то, что делаю. Итак, поэтому настройтесь – не вскрикивайте. Это я, Леонид Костяков, твой Леня, Лаурик. Теперь вдохни и выдохни, сделай паузу.

Я жив. Но мертв одновременно. Мои братья, когда дело дошло до края, то есть когда они уже готовы были уничтожить меня физически, проще говоря убить, вывезли меня на реку. Я знал, что будет, и все же поехал. Я не боялся смерти. Может быть, я даже хотел ее, потому что ситуация была тупиковая. Отказаться от Ирины я не мог, ты это знаешь. И она не могла от меня отказаться. Кто-то должен был устраниться – и, естественно, не Павел. Само собой, и не Ирина. Только я.

Но в последний момент я понял, что поступаю нехорошо: я толкаю братьев на преступление. И у меня родилась идея. Я дал им обещание, что исчезну навсегда. Это все равно, что умереть. Исчезну – и никаких звонков или писем. Ничего. А они пусть скажут, что я утонул. Что и произошло.

И вот прошло четыре года. Я сходил с ума, тысячу раз хотел вернуться, чтобы пусть перед смертью, но еще раз увидеть Ирину. Еле сдержался. Я придумал, как сдержать слово, но все же не сойти с ума от невозможности общаться с ней. Я буду писать тебе, но на самом деле – ей. Пожалуйста, сохраняй эти письма. И, когда я умру, передашь ей. Тогда это уже не будет нарушением договора. Письма буду посылать тебе не заказные, как это, а до востребования. Ты уж, пожалуйста, заходи на почту раз-другой в месяц. Могут быть всякие случайности, неприятности для тебя, если все обнаружится, поэтому напиши, согласна ли ты на это. Попутно я буду писать тебе, но только в общих чертах, потому что не уверен, что я этим не нарушаю своего слова.

Напиши, как ты к этому относишься. На адрес, который указан, до востребования. Мне дадут по паспорту, хотя у меня еще прежняя прописка. Так все быстро получилось, что, кроме паспорта и некоторого количества денег, я ничего с собой не взял. Но, как выяснилось, мне ничего и не нужно. А то, что необходимо для жизни, заработал уже здесь, но это отдельный разговор. О себе много распространяться не буду, занимаюсь тяжелым физическим трудом, снимаю комнату у одного ветерана, который каждый вечер показывает мне свои медали. Он доволен, что есть кому похвастаться. Человеку для счастья вообще мало надо. Правда, смотря кому. Мне казалось, что надо много. Но это особый разговор. Твой Идус, как ты говорила. Леонидус, Идус. Так и буду подписывать тебе – для конспирации. Даже смешно. Если первое письмо обошлось без приключений, ответь. И тогда у меня появится «луч света в темном царстве». Твой Идус.

55. ФЫН. Изобилие

____ ____

____ ____

__________

__________

____ ____

__________

Сбор богатого урожая.

На свадьбу могли попасть только люди с пригласительными билетами, красиво отпечатанными на золотистом картоне и пронумерованными в типографии. Петр во избежание подделок предложил снабдить их водяными знаками, Максим поблагодарил его за фантазию, но сказал, что сквозь картон водяных знаков, пожалуй, не разглядишь.

Случайных людей не должно было быть, но всё же они попали в дом Павла Витальевича – приглашения были именными, однако на некоторых значилось: «на 2 лица». Дело в том, что те, кто оформлял билеты в соответствии со списком, составленным Павлом и Максимом, были предупреждены, что многие персоны прибудут с женами или подругами (а несколько самодостаточных, по выражению новейшего времени, персон женского пола – с мужьями или друзьями). Поименовать самих персон труда не составляло, а вот кто у них будут спутники, узнать было сложнее. Потребовалась бы уйма времени, а все и так делалось второпях, за четыре дня до свадьбы. И ведь надо еще развезти, такие вещи по почте не посылают! Поэтому просто добавили сопровождающих лиц анонимно, цифрой.

Этим обстоятельством некоторые и воспользовались: например, к Сергею Ногайцеву, пресс-секретарю губернатора, приехал его друг по учебе во ВГИКе Саша Сокольков. Сам Сергей, закончив это славное заведение, работал и третьим помощником второго режиссера, и рабочим на съемочной площадке, и вообще мотался без дела. Вернулся в Сарынск, сделал карьеру на административной почве – однако в области, не чуждой его гуманитарной жилке. Саша же в свою звезду верит, снимает рекламу и сериалы, но не оставляет надежды сделать Большое Кино. Он и в Сарынск приехал для осмотра натуры.

– Локейшен[12] колоритный требуется, – сказал Саша.

Жена Сергея приболела и вообще была не в настроении куда-либо идти, поэтому Сергей и взял друга:

– Посмотришь, каков наш провинциальный народ. А то что ты там видишь в своей столице?

– Да то же самое, – заверил Сокольков.

Поскольку голова его всегда работала над замыслами будущих гениальных фильмов, он и тут не просто сидел за столом, он сидел творчески.

Снимая рекламу и мыльные стосерийники, Сокольков считал себя режиссером авторского кино. На телевидении можно делать что угодно, в Большом же Кино необходимо дебютировать чем-то значимым. А дебютировать пора, хоть возраст у него для режиссера еще юношеский – тридцать восемь лет. По нашему времени многие свои первые фильмы и в пятьдесят снимают.

Вот было бы славно, думал Сокольков, снять фильм о свадьбе, но не так, как снимали раньше. Свадеб в кино – тысячи, но они являются частью сюжета, его кульминацией, финалом и тому подобное. Нет, свадьба – как самоценное действие, ничего, кроме свадьбы. Никаких выходов за пределы свадебного пространства, и даже, возможно, никакого монтажа. То есть монтаж будет, но чтобы никто не заметил. Свадьба субъективной камерой, глазами пьяного съемщика, которого пригласили из какого-нибудь бюро ритуальных услуг. Съемщик то слишком долго задерживается на чьем-то лице, то куда-то идет. Попадает в кухню, блуждает, не может выбраться, оказывается в спальне, а там кто-то кого-то уже наяривает. Не исключено, что невесту, но не жених.

Это будет чисто авторское, фестивальное кино. Никакой заманухи, все честно. Вон там какой-то гость то ли налимонился в течение нескольких минут, то ли уже пришел пьяным и пытается петь. Снимать так долго, как поет. В реальном времени.

Саша увлекся, начал мысленно разрабатывать структуру сценария. Гениально ведь то, что свадьба – метафора искусственного объединения совершенно разных людей. А вся жизнь, если задуматься, есть столкновение чужих и чуждых людей. Ты садишься в такси к чужому человеку, слушаешь его музыку, которая тебе неинтересна. Его треп, от которого тебя мутит… Просишь выключить музыку и заткнуться. Но во многих случаях этого сделать нельзя. Любой коллектив – дикое нагромождение не сочетаемых характеров. Любая супружеская пара – два антагонистических мира. К тому же свадьба – атавизм, в сущности, этот обряд мало чем отличается от ритуальных плясок у костра каких-нибудь диких племен, если они остались. Кстати, будет здорово время от времени в параллель показать такое действо. Здесь – европейцы в костюмах и платьях, все чинно, стол, фужеры, вилки, салфетки, а там – мясо антилопы на банановых листьях, на черных телах пальмовые юбочки, а выражения лиц – похожи! И смысл один: девичество (условное) приносится в жертву социуму. Так и назвать – «Жертвоприношение».

Почувствовав, что уцепил что-то прямо-таки эпохальное, Саша даже слегка взволновался и выпил водочки.

В фильме будет три части. Неправда, что авторское кино предполагает бесформенность, у хорошего режиссера все по делу, ничего случайного. Часть первая – съезд гостей, приглядывание друг к другу двух миров – мира невесты и мира жениха. Внутри этих миров есть еще и свои внутренние миры: два человека со стороны невесты могут первый раз видеть друг друга. Но то, что они все-таки с одной стороны, их уже объединяет. Истомившиеся гости начинают есть и пить. Сначала покажем, как это все приготавливается. Медленно, подробно. Пожалуй, все же придется выйти за пределы дома. Вот гуляет овца, вот ее хватают, ведут, режут, снимают шкуру, отделяют от костей мясо, обрабатывают мясо, добавляют специи, тушат или жарят, все подробно и долго, минут десять или даже пятнадцать. И вот блюдо из овчины, то есть, тьфу, из баранины, попадает на стол. Кадры ускоряются: три секунды – нет овечки. Три года паслась, три дня везли, три дня обрабатывали и готовили, за три секунды съели. Красиво. Процесс еды после эпизода с овечкой показать тоже подробно. Жрут, жрут, жрут, не могут нажраться. Чистая физиология. Ну, и еще разговоры вокруг еды и о еде. Чтобы до отвращения, чтобы кто-то сдох от обжорства.

Итак, жратва. Крупно рты, зубы, подбородки, испачканные жиром, слюни, потом анимация, сделанная максимально реалистичной: пережеванная пища попадает в желудок, в кипящий ад желудочного сока!

Это финал первой части. Прелюдия. Интродукция. В нее войдут и портреты гостей – так, чтобы зритель, если не дурак, догадался об их характерах и отношениях. По взглядам и репликам. Вот невеста (Саша имел в виду конкретную невесту – Дашу). Глупенькая смазливая блондинка. В данном действе у нее роль добровольной жертвы, счастливой тем, что она жертва. Но при этом уже сейчас знает, что будет изменять направо и налево при первой возможности. Она осматривает гостей. Взгляд ее задерживается на молодых людях приятной внешности. И тут же кадры – она в постели с тем, другим, третьим. За пару минут она успевает мысленно трахнуться со всеми. Дофантазировавшись, она тут же, за столом, заполучает офигительный оргазм. Прикусит губу, глаза заволокутся сытной пеленой удовлетворенной похоти. Жених спросит:

– Что с тобой, моя девочка?

– Ничего, – улыбнется она.

Крупно: стекающая по ноге жидкость.

Да, к сожалению, от безмонтажного кино придется отказаться. Но камера все равно будет субъективной. Мы видим глазами мальчика, залезшего под подол свадебного платья. Он вылезет и: «Тетя, ты описалась?» Это смешно.

Жених – пожилой дядя с неотесанной мордой. Кто он, интересно? Можно спросить у Сергея, но Саша, считая себя знатоком людей, предпочитает догадываться сам. Скорее всего, он из бывших бандитов, а теперь легальный коммерсант. Очень богатый. Вряд ли прочел после школы хоть одну книжку. Да и в школе тоже. Он доволен молодой красивой женой, тем, что много еды, гостей, всего много.

Рядом с невестой, как водится, подруга (на самом деле там сидела Рада). Подруга мрачна, ест и пьет неохотно, неодобрительно посматривает на невесту и жениха. Видимо, она сама хочет замуж, но пока не получается. Неплохой поворот: жених до этого не видел ее. А девушка тоже красивая.

– Почему ты нас раньше не знакомила? – спрашивает жених.

– Боялась, отобьет! – шутит невеста.

И жених вдруг понимает, что прогадал, что подруга нравится ему гораздо больше. Потом, улучив момент, он зажмет ее в узком коридоре и скажет:

– Одно твое слово – и свадьбы не будет. Или я сдеру платье с этой дурочки и надену на тебя. И ты будешь невеста. И никто не пикнет.

Так-так-так… Что дальше? А дальше именно так: он сдирает с невесты платье, надевает на подругу, но никто, НИКТО – не замечает. Гениально! Всем все равно, кого выдают, это лишь повод напиться и нажраться. Не чересчур? Нормально. Это сюр чистой воды. Гиперреализм надоел. Хотя можно и сюр выразить в гиперреалистической форме. Так. Переодел, другая невеста. Крики «Горько!». Жених целует новую невесту и вдруг отталкивает ее. И кричит:

– К дантисту сходи!

И обратно переодевает прежнюю невесту.

Жениху нужен товар идеального качества. Никакого кариеса и пародонтита.

Так. Камера движется: лица, лица, лица… Вот неподалеку от жениха и невесты сидит скромненький человечишко с серенькой женушкой, безвкусно одетой. Он задумчиво накладывает на бутерброд с маслом красную икру – горкой.

– Рискуешь, – говорит женушка.

– А что?

– Язва, – напоминает она.

– Что же теперь, не жить?

– Жить, но не рисковать!

Скорее всего, это забитый женой родственник со стороны невесты, какой-нибудь мелкий служащий, для которого красная икра вволю – уже праздник. А уж спиртное тем более – будет выжидать, когда жена отвернется, чтобы опрокинуть рюмку. Она поймает его за этим занятием и шлепнет по затылку.

– Имей совесть… При людях… – заноет он.

– А ты не свинячай!

(Таким образом Саша мысленно описывал одного из почетнейших гостей – Сезонтьева. Правда, почти угадал – язвы у Сезонтьева не было, а вот гастрит имелся. Но красную икру любил и имел возможность есть ее каждый день хоть ведрами, однако остерегался – сам, без советов жены; однако сегодня праздник, можно чуть-чуть расслабиться.)

Молодой человек с восточными чертами (Егор). Возможно, представитель кавказской криминальной диаспоры. Пришел из вежливости – пригласили. Но ему тут не нравится. Он уже поделил всех на своих и чужих. Кадр – реализация его подсознательных желаний: он стоит посреди зала, к нему движется поток гостей. Одних он посылает направо, где их встречают юные красавицы с голыми животами, других налево, где им тут же отрубают головы.

Рядом с одиноким джигитом девушка, на которую он время от времени посматривает, но девушка занята разговором со своим парнем, который внимательно ее слушает, похоже, он в нее крепко влюблен. (Девушкой была Яна, а парнем – Борис, старший сын Максима от первой жены; сама Олеся не смогла прийти, улетела со вторым мужем к морю, а младший сын Глеб уехал куда-то с какой-то компанией.)

А вот развеселый человек, который купается в происходящем как рыба в воде. Весело и охотно ест и выпивает, смеется на каждое слово рядом находящихся застольщиков, которое покажется ему смешным, рассказывает анекдоты соседке, миловидной женщине лет под тридцать, обращается иногда и к другой соседке, хмурой дебелой тете его возраста. Он, судя по всему, добродушный халявщик, любитель погулять на дармовщинку, дебелая тетя – его жена, поэтому он к ней меньше и обращается, жене анекдоты не рассказывают, она и так их все знает. Халявщик, веселясь и балагуря, успевает оглядеть стол, словно жалея, что не до всех может дотянуться своим весельем, а заодно прислушивается – не рассказывают ли в других местах чего-то интересного, не едят и не пьют ли того, что перед ним не поставлено?

(Так Саша описал Колю Иванчука, которого Лиля перед свадьбой напутствовала странными словами: «Ты присмотри там, чтобы все нормально». Коля изо всех сил старался показать, в первую очередь Даше, что ему тут очень хорошо. Миловидной девушкой была Ольга, жена Максима, а дебелой дамой – жена мэра Кублицына, женщина заносчивая, страдавшая оттого, что их с мужем посадили дальше от новобрачных, чем требуется по статусу, да еще ее коробило, что какой-то плебей-балагур смеет травить ей похабные анекдоты, причем то и дело касается рукой плеча. В следующий раз, ей-богу, так даст ему, что рука отсохнет – чтобы знал, с кем можно похабничать, а с кем нельзя!)

А вот человек с задумчивым интеллигентным лицом, которому здесь явно скучно, возможно, представитель творческой профессии – музыкант, художник. Пусть будет художник. Он смотрит на людей, и под его взглядом они застывают, превращаясь в большие полотна, холст, масло. (Это был Петр, а причина его задумчивости была в том, что у него в новенькой машине вдруг что-то застучало в моторе, он отогнал ее на сервис, наладили, перестало, два дня не стучало, а сегодня опять. Этих бездельников из сервиса он, конечно, накажет, но что стучит, вот вопрос! Петр терпеть не мог чего-то не понимать, потому что обычно он понимал в жизни абсолютно все.)

А вот мужчина, явно сбежавший от жены и троих детей, рядом с ним редкостно неказистая девица, но желание мужчины пофлиртовать, порезвиться на свободе столь велико, что он напропалую любезничает с девицей, а та регулярно хихикает, обрызгивая стол и галантного собеседника крошками пищи, потому что постоянно жует (мужчиной был Валера Сторожев, а болтал он с уродливой дочкой мэра, жалея ее, что она так не задалась внешностью.)

Рядом с ним еще один унылый муж. Он почти не ест, только пьет одну рюмку за другой и тупо смотрит перед собой. Его супруга не отстает в питье, вытирает губы рукой, закусывает мало – бережет фигуру, контуры которой превратились в очертания прибрежного валуна, заглаженного до плавных форм тысячелетним прибоем. Такие пары бывают, Саша встречал не раз: уже нет ничего общего, ни одной связующей нити, кроме совместного обиталища, и вот они приходят домой вечером, ужинают, муж наливает себе, спрашивает ее: «Будешь?» Она кивает. Так и сидят и выпивают весь вечер, глядя в телевизор – а что смотреть, все равно. (Так Саша охарактеризовал Немчинова и Скобееву, главного бухгалтера одного из коммерческих подразделений Павла Витальевича, женщину великую, умеющую в два дня составить годовой отчет в трех вариантах – для внутреннего пользования, для налоговой инспекции и – самый настоящий – для Павла Витальевича лично; одна печаль – овдовев, стала крепко зашибать, очень уж любила своего покойного мужа. Между прочим, Немчинов сам напросился пойти вместе со Сторожевым, зайдя к нему и узнав, что пригласительный билет на двоих. Он начал уговаривать Наташу, чтобы она, как он коряво пошутил, уступила ему свое лицо, ему обязательно надо там быть, он ведь друг Коли и Лили, его не пригласили по ошибке. «Тебя не пригласили не по ошибке, – сказал Сторожев. – И ты это знаешь. Огребу я с тобой неприятностей». Немчинов заверил, что никаких неприятностей не будет, Валера не поверил, но все же дал себя уговорить – иначе пришлось бы идти с Наташей, а он этого не хотел – из-за Даши. То есть она, чуткая женщина, начала бы отказываться, но он взялся бы уговаривать… А тут – само все решилось.)

А вот явно администратор, по ухваткам видно. Его назначили тамадой (или он сам вызвался), он регулярно встает и смело называет тех, кому предоставляет слово. Начинает, конечно, с крупных персон, с тузов, потом идет масть помельче. До шестерок вряд ли доберутся при самом долгом застолье. Чтобы иметь полномочия давать слово, надо быть чиновником довольно крупного масштаба. (Тут Саша попал в точку: это был Максим. Сокольков, правда, не угадал родства Максима с Павлом, но у всякой проницательности есть пределы.)

Вторая часть фильма – каждый встает и говорит. Парад характеров. Сочно, колоритно. А тамтамы в параллельных кадрах бьют все быстрее, черные люди в тростниковых юбочках топочут ногами, двигаясь по кругу, груди женщин подрагивают у молодых, трясутся у зрелых и болтаются у старух.

Странно, кстати, что нет нанятого тамады и нет сценария. Сейчас это модно. Чтобы не просто гости пили и ели, напиваясь и наедаясь, а – различные конкурсы, шутки, розыгрыши и т. п. Лет пять назад Саша, оказавшись временно без работы, сам сочинял такие сценарии, режиссировал их, был тамадой. Даже хотел снять фильм в духе американской легкой комедии: тамада заболел или ушел в запой, надо отработать аванс, он просит друга пойти и заменить его, начинается путаница, кавардак, зато лже-тамада нравится невесте, которая в результате с ним сбегает. Но нет, это попса, это дешево, Сокольков не стал на это размениваться.

Впрочем, общество тут хоть и провинциальное, но все же с признаками отесанности, такие люди не любят самодеятельности – или им подавай что-то качественное, а где ж его тут взять?

Но вот и самодеятельность: кто-то вместо тоста запел оперным голосом. Хотя, почему самодеятельность? Сережа говорил, что у них тут есть оперный театр. И драматический. И даже кукольный. Культурный город. Значит, кто-то из гостей – оперный певец. Хороший был бы кадр: тут же поднимается другой певец (или певица) – и исполняет фрагмент той же арии октавой выше. Творческое соревнование, творческая ревность. Все в восторге. Не выдержав, поднимается еще один певец – и берет еще одной октавой выше! Гениально!

И вот, по нарастающей, все торопятся высказаться, вот говорят уже одновременно. Рты, губы, зубы. Ничего не понять. Фильм можно сделать вообще немым или почти немым. Ни одного членораздельного слова, слова – враг кино. Все, что можно показать через действие, должно обходиться без слов!

Дикое племя пляшет все неистовей. Жених набрасывается на невесту и начинает обрабатывать ее на глазах у всех – таков обычай. Тамтамы звучат в такт. У этого племени считается доблестью, чтобы ритм был как можно чаще, но при этом чтобы жених держался как можно дольше.

А тут – крики «Горько!».

Крупно: лицо жениха. Пористая кожа, морщины. Еще крупнее. В каждую пору можно засунуть карандаш. И эта пористая масса, красно-бурая, начинает всасываться в чистое, нежное… Но нет! И тут не так просто! – при увеличении видно, что и кожа девушки не идеальна, красота обманчива, прыщики величиной с мухомор, поры поменьше, чем у жениха, но соломинка для коктейля тоже вполне войдет. Да, человек на самом деле стар уже в молодости и даже с детства. Ибо первый шаг из утробы матери есть первый шаг к смерти. Гениально.

Не хватает только финала.

Сокольков продумывал финал, а в это время встал еще один человек кавказской наружности, пожилой. Родственник жениха или невесты? Или, как и джигит, представитель местной экономическо-криминальной диаспоры? Держит в руках что-то длинное, говорит что-то цветистое, Сокольков прислушивается.

Тимур Саламович (а это был он) держал в руках замечательную хивинскую саблю в ножнах, изукрашенных серебром и бирюзовой эмалью (такая уже была у Тимура Саламовича, зачем ему две?). Он держал ее двумя руками, как бы вознося от земли, и говорил:

– Дорогой Павел и Даша! Я благодарен, что меня позвали на это торжество. Как искренний и честный человек я скажу, что в моей радости есть немного печали, причины понятны всем, кто помнит мою дочь… Пусть, Даша, ты будешь как бы младшей женой, в этом названии нет ничего плохого. А я желаю мира вашему очагу и внуков, которых буду считать как своих, потому что ты, Павел, был мне всегда как сын. А ты, Даша, будешь мне как дочь, которая…

Тут Тимур Саламович запнулся.

У многих, знающих в чем дело, защипало в глазах. Состояние разнеженности, вызванное алкоголем, тому способствовало.

– Которая… Я возвращаюсь к теме. Пусть будет у вас в доме мир, но я дарю эту реликвию, это грозное оружие потому, что каждый мужчина должен уметь защитить свою женщину и своих детей и иметь, чем их защитить. Она будет как символ того, что никто не сможет покуситься на покой и счастье этого дома!

Речь настолько понравилась, она была настолько в традиционном свадебном ключе и при этом задушевная, что все зааплодировали. И даже Сокольков на секунду призадумался: а нет ли все-таки в этих замшелых обрядах живого смысла? Да, обряды старые, но вот для нее, этой девушки, все это – впервые! Эту струйку обязательно надо подпустить в канву фильма.

Павел с благодарностью принял подарок, поцеловал бывшего тестя, потом выдвинул блеснувший клинок и поцеловал смертельную сталь. Это всем тоже очень понравилось, аплодисменты раздались вторично.

Павел положил саблю поперек стола.

А мысль Соколькова лихорадочно работала, его осенила новая идея. Присутствие джигита и появление старика с саблей навело его на мысль: это будет свадьба, когда выходцы с Кавказа выдают свою дочь за русского. Четкое разделение – на одной стороне кавказцы, на другой – русские. Напряженная обстановка. Ощущение – что-то будет. И вот какой-нибудь пьяненький родственник полезет целоваться с кавказцем:

– Ты теперь мой кунак!

– Да, да, – терпеливо будет говорить тот, легонько отталкивая пьяного.

Но тот хочет поцеловать и жену новоявленного кунака. Горец этого не может позволить, толкает пьяного сильнее, он падает, но тут же вскакивает и дает кунаку по морде. Горец выхватывает саблю и одним ударом сносит голову обидчику. Крики, свалка… Каждый удар – кровная месть! Все разбегаются по дому, у всех начинается охота – на всех. И никуда нельзя деться, вокруг пятиметровые заборы, обнесенные колючей проволокой под током. Название фильма: «Никто не уйдет живым». В комнатах, коридорах, в подвале дома, на чердаке – везде тотальная охота. Убивают чужих, убивают по ошибке своих. В результате выясняется, что жених специально собрал всех своих врагов, чтобы они уничтожили друг друга. Невеста ему была нужна только для приманки. Приходится ему убить и ее. Но, по правилам фильма ужасов, появляется тот, кто натолкнул жениха на эту идею… Конечно, попса, чисто коммерческий проект, но сколько можно кормить людей зарубежным продуктом? Надо создавать свой мейнстрим, увлекательное кино для всех. А авторское никуда не уйдет – да и какое оно авторское, если, приглядевшись, можно легко обнаружить, что все авторы похожи друг на друга в гораздо большей степени, чем попсовики?

Сокольков почти угадал, решив, что невеста думает не о свадьбе, а о чем-то постороннем.

Даше было сначала смешно, потом скучно. Она ловила себя на желании взять фотоаппарат, отойти в сторонку и снимать – как привыкла. Кстати, без ее ведома пригласили фотографов – сразу несколько. Почувствовав себя впервые объектом на свадьбе, Даша поняла, что это довольно противно. Хотелось подойти и глянуть, что у них там получается. Все-таки она, хоть и относилась к брачующимся иронически, старалась снять так, чтобы они выглядели по-человечески. А эти мастера фокуса и вспышки, видела она их в деле, видела их работы, будто нарочно оглупляют своих персонажей, придавая им единообразный вид. Надо потом посмотреть, что они нащелкали, и выбрать.

Нет, никогда больше не буду устраивать свадеб, неожиданно подумала Даша.

И еще одна мысль возникла: встать сейчас, будто бы в туалет, отойти, позвонить Володе и сказать:

– Приезжай, забери меня отсюда.

Но она не сделала этого. Хотя все же приоткрыла белую свадебную сумочку, лежавшую на столе, – и не увидела телефона. Пошарила в сумочке.

– Хочешь кому-нибудь позвонить? – спросил Павел.

– Да нет, просто… Куда-то телефон делся.

– Я оставил его у себя в кабинете. И свой тоже.

– Ты в мою сумочку залез?

– Нет, он рядом лежал.

– Это что, уже семейная жизнь?

Павел огорчился:

– Если бы я знал, что ты так расстроишься…

– Будь добр, принеси телефон.

– Кому ты хочешь позвонить? Маме?

– Я хочу его съесть с маслом, это неважно! Принеси телефон!

– Девочка моя, на тебя люди смотрят, успокойся.

– Принеси телефон!

– Если он тебе нужен, иди и возьми сама. На столе в кабинете.

– Я не хочу входить в чужой кабинет.

– Это теперь не чужой кабинет.

Тут закричали «Горько!», препираться было неудобно, Даша и Павел встали и исполнили ритуал.

А потом Тимур Саламович со своей саблей.

Растроганный Павел, поцеловав тестя и саблю, выждал небольшую паузу и вышел.

Через минуту принес телефон, положил перед нею.

– Спасибо, – сказала Даша. – Извини.

– Оба мы хороши.

– Да уж.

В это время с бокалом поднялся тот, кого Сокольков счел унылым мужем, то есть Немчинов. Его сосед, сбежавший, по предположению Соколькова, от жены и троих детей (то есть Сторожев), дергал его за рукав пиджака, но унылый муж не обращал внимания.

(Кстати, и Петр, и Максим слишком поздно обратили внимание на присутствие Немчинова, хотя некоторых, пусть и явившихся с приглашениями, отфильтровали при входе по разным причинам, но за всеми не уследишь, вот и дали промашку, увидели Немчинова, когда он был уже за столом, а из-за стола выдергивать неудобно.)

Немчинов встал и, начав речь, не спеша пошел вдоль стола в сторону жениха и невесты. Он был пьян, это было слышно по голосу, но не шатался, и глаза тоже казались трезвыми, только с легкой заволокой нарастающей сумасшедшинки.

– Дорогие молодые! – начал он. – От всей души разрешите вас – ну, сами понимаете. Поздравить и так далее. Вам все уже сказали.

– Папа! – негромко сказала Яна, когда он проходил мимо нее, но Илья только потрепал ее по плечу и продолжил.

– Тут некоторые говорят… что у девушки мама смертельно больная, а жених лечение оплатил, вот она и… В смысле благодарности. Не верьте! Это неправда! Это любовь!

Непонятно было, к чему клонит Немчинов – то ли обличение, то ли дифирамб, поэтому Петр, Максим да и Павел, равно как и прочие гости, пребывали в недоумении. Этим объясняется, что никто Немчинова не остановил, не попытался преградить ему путь.

– Даша! Ты дочь моего друга…

– Она не дочь, – тут же поправил Коля.

– Извини. Дочь моей… Женщины, которую я любил. Мы учились вместе и так далее. Даша! Ты ее дочь! И я тебе желаю счастья. Он, – Немчинов ткнул пальцем в Павла, – тебе его обеспечит. Но я предупреждаю: будь счастлива. Я тебя именно предупреждаю. Потому что если ты посмеешь быть несчастливой, он жизни тебе – не даст! Если ты посмеешь кого-то полюбить, он угробит тебя, как фактически угробил бывшую жену. Старшую, по вашей логике! – мимоходом обратился Немчинов к Тимуру Саламовичу. – Остроумно выразились, – хихикнул он. – И того, Даша, кого полюбишь, он тоже угробит. Он брата не пощадил. Не утопил, как некоторые думают. Он запретил ему жить. Абсолютно достоверно известно, что…

– Ну хватит! – вскочил Максим, и тут раздался мощный окрик Павла Витальевича – окрик такой громкости, такой приказной силы, что некоторые даже вздрогнули.

– Сядь! – крикнул Павел Максиму. – Пусть договорит! Ну? Что тебе достоверно известно?

– А-а-а! Я знаю, почему ты разрешаешь мне говорить! Потому что уверен, что я опять вытащу какую-нибудь сплетню. Версию. А я – чистую правду. Вы не утопили брата Леню. Вы приказали ему исчезнуть. И он исчез. С условием, что никаких контактов ни с кем. Чтобы все думали, будто он умер. А он жил – правда, далеко. Он нелегально жил. Вы понимаете, люди? Сослать брата в безвестность – это же почти пожизненное заключение! Но главное – они за все эти годы даже не поинтересовались, как он, что он! Они даже не знают, что брат пять лет назад умер!

Для Павла это было наверняка новостью – он выглядел неподдельно растерянным. Посмотрел на Максима. Максим отвел глаза.

– Ты знал? – спросил Павел.

– Да.

– Почему не сказал?

– А что изменило бы?

– Вот! – закричал Илья. – Роскошно сказано – что изменило бы! В их мире ничто не меняется. Только суммы прописью. Мы, идиоты, какие-то слова… Думаем, что подействует. А они слов уже не замечают! Проще надо, проще! Кулаком по голове – и все! Да, Петя? – спросил он человека, который имел, по мнению Соколькова, задумчивое интеллигентное лицо. – Тебе приятно, наверно, было бить меня по голове? Да? Кулаком, кулаком, по тыковке! – голос Немчинова стал окончательно пьяным. Будто держался, держался, и вот повело. – И правильно! По головам нас, дураков!

– Тебе мало? – не вытерпел и встал Петр. – Я добавлю!

Тут Немчинов как-то нелепо взвизгнул, швырнул свой стакан об стену, в два прыжка подскочил к Павлу, схватил со стола саблю, выхватил ее из ножен – со свистом, ухарски, будто всю жизнь этим занимался. И пошел к Петру, делая странный полукруг, отойдя от стола и вновь приближаясь.

Петр ничуть не испугался.

– Хорош дурить, – сказал он. – Дай сюда ножик, а то обрежешься.

Рядом с Немчиновым оказался антикварный столик на гнутых ножках, на столике большое фарфоровое блюдо, на блюде фрукты. Немчинов рубанул, блюдо с треском развалилось, фрукты рассыпались и покатились по полу.

– Следующий раз по тебе! – закричал Немчинов. – Подойди!

Петр, естественно, остался на месте, тогда Немчинов сам подскочил и, встав на цыпочки, держа саблю наотмашь, левой рукой стукнул кулаком по темечку Петра. И отскочил.

Ничего себе, подумал Сокольков. Такая чушь ни в какой жанр не влезет!

А Немчинов то ли совсем опьянел, то ли обезумел. Он бросился к Даше с криком:

– Девушка! Невеста! Даша! Возьми это – и покроши всех этих паразитов! Прошу тебя! А то я тебя сам убью, чтобы никому не досталась. Люблю тебя, Даша!

С занесенной саблей он быстро шел к Даше, но на его пути встал Павел Витальевич.

– Уйди, зарублю! – закричал Илья.

И тут появился Шура.

Он ненадолго отлучался, потому что во дворе вдруг разом включилась сигнализация нескольких машин. Он хотел узнать, в чем дело.

(Причина на самом деле было простой: шли мимо поместья Костякова какие-то подростки, один сказал, что через такой забор и камень не перебросишь, второй возразил и доказал делом: нашел обломок кирпича, кинул. Кинул и второй, и третий. И убежали. Камни угодили в машины, вот те и завыли истерично электронными голосами.)

Шура, войдя и увидев, что происходит, что сабля уже занесена над головой хозяина, выхватил пистолет и направил его на Илью. Павел Витальевич увидел это, крикнул:

– Не надо! – одновременно отталкивая Немчинова.

Но Шура уже выстрелил. Пуля, задев касательно бок Немчинова, попала в сидевшую Дашу, которую Шура из-за Немчинова до этого не видел. Дашу отбросило в сторону, на Раду (выстрел был сбоку). Рада держала ее руками, чтобы совсем не упала (мимолетно подумала, упрекнув себя тут же в дурацких мыслях, что об этом даже в журнале не напишешь – не поверят, а если и поверят, комментариев будет немного, занимательные пустяки, как правило, вызывают жаркие споры, случаи же трагические остаются без внимания – спорить не о чем).

Немчинов уронил саблю.

Шура стоял, опустив руки, не понимая, что произошло.

Павел дотронулся до Даши, ему казалось, что она от страха упала в обморок, никаких повреждений не было видно. Он хотел усадить ее прямо или уложить, взял под мышки, и тут почувствовал – горячо. Он поднял руку Даши и увидел, как расползается сбоку, слева, где сердце, красное пятно, становясь на глазах все больше и больше. И Павел почему-то сразу понял – всё.

А Сокольков подумал: нет, это даже для мыльного сериала не годится, too much[13]. Разве только для индийского кино – если героиня оживет, споет красивую песню красивым голосом, с красивыми телодвижениями, и опять умрет.

56. ЛЮЙ. Странствие

__________

____ ____

__________

__________

____ ____

____ ____

Вы очень нервничаете по поводу некоего неприятного события.

О смерти невесты на свадьбе писали и все местные издания, и центральные, и, конечно, Интернет. Рада ошиблась: на волне любопытства ее свидетельства как участницы оказались востребованными, она наконец попала в кои-то веки не просто в топ, а в первые строки многих топов, составляемых по разным показателям и критериям. Триста комментариев и около пяти тысяч посетителей набралось только за первый день. Рада едва успевала отписываться (неизменно при этом добавляя, что сожалеет о гибели своей юной и красивой мачехи, которая любила ее отца и которую любил он); в отдельной ветви дискуссии бурно обсуждалась тема мезальянса. Что интересно, большинство юзеров мужского пола относились к неравным бракам (имея в виду разницу и в возрасте, и материальном положении) резко отрицательно, а юзеры женского пола резко положительно. Это понятно: мужской пол в Интернете преимущественно молод и беден (особенно в такого рода сообществах – не деловых, а так, потрендеть), он видит, что его тут всерьез не рассматривают, и злится, а женский пол по своему обыкновению – дразнит.

Все в Сарынске гадали – что будет, чем кончится?

Убил-то охранник жениха, убил, защищая Костякова, имел право (иначе зачем ему пистолет выдали?). Правда, попал в невесту, а не в нападавшего, но мало ли что в горячке бывает! Убийство по неосторожности, это даже юридически неграмотные люди знали, услышав эту и другие формулировки в многочисленных телевизионных судебных шоу. Если Костяков-старший упрячет охранника в тюрьму, будет логично: Шура его невесту убил. Если не упрячет, тоже логично: все-таки Шура его охранник, своих принято защищать.

Многие склонялись к мысли, что инцидент постараются затереть, замять, выставить как трагический, несчастный случай. Потому что все иное Костяковым – невыгодно.

Говорили и о Немчинове. Вот его, были все уверены, обязательно посадят. И за нападение с холодным оружием, и за недавнюю газетную статью, и за то, что раскрыл тайну Костяковых. В том, что все было именно так, что братья хотели убить Леонида, а потом передумали и приказали ему исчезнуть и раствориться, не сомневался теперь никто. За исключением тех, кто любил экзотику и досочинил: да, велели исчезнуть, а потом все-таки еще раз его настигли и окончательно убили.

Дашу для похорон на то кладбище, которое Сторожев в разговоре с Костяковым-старшим назвал «курятником», привезли рано утром из морга при УВД, а не из городского, хоронили почти тайно. Присутствовали всего несколько человек: Павел Витальевич, Максим, Коля Иванчук, Сторожев с Наташей, Егор, Рада, Тимур Саламович, несколько бывших одноклассниц Даши, еще кто-то… То есть люди безобидные и понимающие особость ситуации. Максим предварительно объяснил всем приглашенным (особо – Иванчуку, которого нельзя было не позвать), что еще один скандал совсем ни к чему, тем более на похоронах. Поэтому не было Володи, он узнал позже, не было многих других, кто хотел проводить Дашу в последний путь.

– Хороним, как прячем, – сказал Павел Витальевич, но понимал, что иначе нельзя.

Он накануне звонил отцу Михаилу, просил об отпевании – желательно на дому: в церковь наверняка набьется лишний народ, пронюхав о событии. Отец Михаил категорически отказал: церковь некрещеных не отпевает ни в храме, ни в каком ином месте.

– Хоть какую-нибудь молитву поминальную тогда можно заказать?

– Извините, нет.

– Что ж я, и свечки поставить не могу?

– Можете частным порядком. Мало ли кто ко мне в церковь приходит и свечи ставит. Я их не спрашиваю, крещеные или нет.

Павел Витальевич нашел выход: заказал панихиду в церкви при кладбище. Там о конфессиональной принадлежности усопшей никто не спросил. Перед погребением занесли гроб в церковь, поставили на табуретки, но служба не начиналась, будто чего-то ждали.

Тут в дверях показался еще один гроб, несомый скорбящими родственниками. Максим кинулся к ним:

– Куда? Не видите, тут занято!

Торопливо к нему подошел дьякон и шепотом просил не своевольничать: обрядом не возбраняется, будь тут хоть десять гробов. Перед смертию все равны.

И второй гроб внесли, поставили рядом, там лежал молодой человек (погиб в автомобильной аварии), родственники, стесняясь плакать в голос, зажимали рты, глухо рыдая, от этого казалось, что в храме как-то сдерживаемо шумно. Нищенка старуха, соскучившаяся сидеть на ступенях и не видя на подъезде новой процессии, втерлась, подошла ближе всех и сказала довольно громко:

– Какие красивые обои!

И многим показалось, что она своими глупыми словами объединила этих не знавших друг друга умерших, словно жениха и невесту. Павел Витальевич затрясся от слез, Максим подошел к старушке, дал ей тысячную купюру и вежливо порекомендовал вернуться на паперть. Та перекрестилась, покланялась и послушно вышла.

Поминки были быстрые и тоже как бы тайные: заехали в маленький ресторанчик, принадлежащий Павлу, молча поели кутьи и всего прочего, что полагается, выпили – очень мало: кто-то был за рулем, а подруги Даши не захотели водки. По сарынскому (и не только) обычаю, кроме водки, на поминках других спиртных напитков не полагается. Может, потому, что все остальное имеет хоть какую-то приятность вкуса, а приятность с горем не сочетается, водка же именно поминально горька… Менеджер ресторанчика, желая услужить хозяевам, пустил под сурдинку «Реквием» Моцарта. Подошел, осведомился:

– Извините, не мешает?

Максим посмотрел на каменное лицо брата и сказал:

– Убери.

И – редкий случай – не понял Павла.

Тот сказал:

– Сделай громко, как можешь.

Аппаратура здесь была хорошая, поэтому, пущенный на полную громкость, «Реквием» был слышен даже на улице.

Голоса хора забирались все выше, Павел опять затрясся, зарыдал, широко открывая рот и истекая слезами – будто все лицо плакало, а не глаза. Заплакали и девушки-подруги, и Наташа, и Сторожев, и Рада с Егором, и Максим, и даже официантки, и даже сам менеджер пустил слезу – так пробрала всех великая музыка.

Только Коля Иванчук не плакал.

И вдруг стукнул кулаком по столу.

– Хватит! Вы, суки, даже горевать с комфортом желаете! Выруби музыку!

Опытный менеджер понял, что, хотя этот человек не хозяин, его надо послушаться.

Стало необыкновенно тихо.

– Ты прав. Вы правы, – сказал Павел. – Подлецы мы вообще. Давайте вот что. Давайте… Я хочу сказать.

– Не надо! – твердо попросил Иванчук. – Не надо ничего говорить, очень прошу. Я, может, единственный тут, кто имеет право говорить. Но не буду. Помолчим, сделаем, что положено, и все.

– Не по правилам, – возразил Максим. – Нельзя людям рот затыкать. Не только у вас горе.

– Слушай, ты! – поднял на него глаза Коля. – Я дал слово – не тебе, а себе, я слово дал, что стерплю. Не доводи до греха.

– Он прав, – торопливо сказал Павел. – Не будем. И так все ясно.

Молча доели, выпили традиционный компот из сухофруктов.

И разошлись.

Сторожев садился с Наташей в свою машину, когда к нему подошел Павел.

Он обратился к Наташе:

– Вы разрешите мужу поехать ко мне?

Наташа посмотрела на Валеру.

– Ты будешь пить, а я буду опять рядом сидеть? – спросил Валера.

– Да. Как друга прошу.

– Никогда мы, Павел Витальевич, друзьями не были, сам знаешь.

– Слушайте, что вы все говорите со мной так, будто я ее убил?

– А не ты?

– Ну я, я, успокойся. Не хочешь как хочешь, один напьюсь.

Максим стоял неподалеку, наблюдал и слушал. Сказал:

– Может, не надо, Паша?

– Тебя не спросили!

Иванчук тоже находился рядом и тоже слышал разговор.

– Могу составить компанию, – предложил он.

– Спасибо! – обрадовался Павел. – Поехали!

– Только вместе со мной, – сказал Максим.

– Обойдешься!

– Не беспокойтесь, больше убийств не будет, – сказал Иванчук Максиму.

И поехал с Павлом в его поместье. Максим, опережая их, позвонил всем, кто был там (охранники и обслуга), и доходчиво объяснил: у хозяина горе, он приедет с неким человеком, на глаза не лезть, но без присмотра не оставлять, если что, немедленно звонить.

Павел и Коля выпили сразу по стакану, потом Павел попросил принести закуски: не хотел быстро опьянеть.

Коля начал с того, о чем не терпелось сказать:

– Надо было мне тебя не просто выгнать, когда ты появился, надо было Даше запретить с тобой общаться. Я сразу все почувствовал!

– А ты разве мог ей запретить?

– Мог. Ну, не запретить, а… Если бы как следует поговорил с ней, она бы…

– Не надо об этом, Николай. Человек погиб. Об этом надо. А ты отношения хочешь выяснить.

– Не хочу. Выясняют то, что не ясно. А мне ясно: из-за тебя моя дочь погибла. Все, других нюансов нет.

– Приемная дочь.

– Неважно.

– А что моя невеста – тоже неважно?

– Не была бы твоей невестой, не погибла бы.

– По твоей логике: не сел бы человек за руль, не попал бы в аварию. Что же, ездить нельзя, жить нельзя, замуж выходить нельзя? Чем я тебя так не устраиваю?

– Да тем уже…

– Погоди, я сам скажу! Я тебя тем не устраиваю, что Даша меня полюбила.

– Ну, это…

– Дай договорить! Со стороны – да, бедная девушка, мама больная, а я богатый. По расчету как бы. Но она все говорила открытым текстом. Ты знаешь, что она была такой откровенной, каких не бывает? Она всегда говорила правду. И мне говорила правду. И если сказала, что влюбилась, это была правда – она врать не умеет.

– Не обязательно врать. Просто человек не всегда знает, что правда, а что нет. А еще умеет себя убедить.

– Ну да, ну да, так и думал, что ты это скажешь! Постой, что-то я важное хотел… Не говори ничего!

Павел выпил, закусил квашеной капустой с клюквой (горстью в рот положил), морщился – и от кислого вкуса, и от усилия вспомнить, что хотел сказать. Вспомнил.

– Да! Вот что важно: вы все радуетесь! Вы же радуетесь все, я вижу! Не досталась этому старому подлецу, так ему и надо! А еще вы радуетесь, потому что вам теперь ее нельзя хотеть! То есть можно не хотеть. То есть можно и хотеть, только смысла нет. Поздно. Вы все ее хотели, я это тоже знаю!

– Не выдумывай.

– Она сама говорила! Говорила, что всегда чувствует, когда ее хотят. О тебе говорила, что уважает за то, что ты бы ее съел без соли, но выдерживаешь, не подаешь вида. Только иногда прорывается. Скажешь, нет?

– Не скажу. Она не врала, и я не буду. Тебе не понять! Я маму ее любил… И люблю. А она – как… Ну, как реинкарнация. Это не просто хотеть, это сложнее, я тебе даже объяснять не буду. Я этим жил. Лилей и Дашей.

– И ждал: Лиля умрет, останется одна Даша. И начал бы действовать.

Коля приподнял руку с вилкой, крепко зажатой в кулаке.

– Слушай, не дразни меня!

Тут где-то стукнула дверь. Коля оглянулся и положил вилку.

– Давай успокоимся. А то дойдем черт знает до чего.

– Вот именно, – согласился Павел. – Только ты знай: она меня всего переделала. Я другим человеком стал.

– Не верю. Никто никогда другим не становится. Хотя – бывает. Редко. Но это не про тебя.

Павел махнул рукой:

– Можешь не верить, мне все равно.

Выпили еще по одной, помолчали.

– А братика вы правда сослали? – спросил Коля.

– Вроде того. Так получилось.

– Прав Илья: если бы Даша в кого влюбилась после свадьбы, ты бы его тоже сослал. Или пристукнул бы.

– Нет. В этом и разница: сейчас не сослал бы, пальцем не тронул бы. Лишь бы она счастлива была. Я только одного хотел – чтобы она была счастлива. Говорю же, она меня переделала. То есть я сначала хотел просто, для себя, а потом понял – на все готов, лишь бы ей было хорошо. Потому что если такому человечку будет плохо, тогда вообще весь этот мир копейки не стоит! Я бы сам ее за руку отвел к тому, кого бы она полюбила! – говорил Павел и верил своим словам.

Опять выпили. Опять помолчали.

Павел начал плакать.

Плакал долго, молча, потом вытер лицо платком, выдохнул:

– Ф-фу, не могу, жуть какая-то. Жалко, Николай. Ты не представляешь, как жалко. Никого так не жалел. Двадцати лет не было девочке, ребенок. За что?

– Вечный вопрос. Нет ответа. Правда, священники умеют отвечать.

– А ты верующий?

– Да, – твердо ответил Коля.

– Священник, говоришь? – хмыкнул Павел. – Это мысль. Будет тебе священник!

Он позвонил отцу Михаилу и стал напрашиваться на встречу, готов был приехать хоть сейчас. Упирал на то, что батюшка не должен отказывать скорбящему. Отец Михаил согласился, но принять у себя не мог – приехала жена, хворает, ни к чему ее беспокоить. Павел послал за ним машину, и через полчаса отец Михаил уже входил в кабинет, где расположились Павел и Коля. Он был в цивильном – в рубашке, джинсах и кроссовках.

Иванчук тут же встал, хотел попросить благословения, приложиться к ручке.

Но отец Михаил протянул руку для обычного пожатия.

– Я без чина сегодня, частным порядком.

И Павлу тоже пожал руку.

– Не знакомы? – спросил его Павел. – Это отчим Даши. А это отец Михаил, человек большого природного ума. Присаживайтесь, отец Михаил, сделайте милость.

– Можно на «ты» сегодня, – сказал отец Михаил. – Вы водку пьете, чего мы будем церемониться?

– Что же вы тут, не священник? – спросил Иванчук.

– Я везде священник, но не всегда при службе.

– Вот я в епархию нажалуюсь, – пошутил Павел. – Выпьешь с нами?

– Не откажусь.

Павел налил ему стопку, отец Михаил, не садясь, произнес:

– Соболезную!

И выпил.

Только после этого сел, отщипнул кусок хлеба.

– Что же ты, отец Михаил, не сказал, как положено: за упокой души новопреставленной рабы божьей или как там? Не достойна, значит? – спросил Павел. – Ты, может, для этого и приоделся так? Чтобы тебя служить не упросили?

– Я и в облачении не стал бы служить. Я ведь объяснял уже, Павел Витальевич. Архимандрит Рафаил Карелин правильно высказался, помню близко к тексту: «Церковь в своих молитвах не поминает некрещеных из-за любви. Благодать церковной молитвы, которую не может воспринять некрещеный, только усугубляет его страдания. Невоспринятая благодать как бы обращается против человека: чувство потери становится для него особенно остро ощутимым».

– Не понял. Не поминает мертвых из-за любви к живым? А ее, Даши, значит, будто и на свете не было?

– Она была. Но мы же о метафизике говорим, правильно?

– Да? – удивился Павел. – Ладно, о метафизике. Про это твой архимандрит тоже что-то изрек?

– Изрек. Некрещеные в загробной жизни остаются под властью демона и в узах первородного греха как проклятия. Они – темное сокровище вавилонского царя, о котором говорится в Библии. Служить погребение над некрещеным и петь «со святыми упокой» – это значит лгать и ложью расширять власть демона над ними.

– То есть им же будет хуже?

– В какой-то мере.

– Да как же хуже, если хуже быть не может? Что хуже ада? Ты издеваешься, что ли, отец Михаил? Даша – темное сокровище вавилонского царя, дьявола то есть? Это же ни в какие ворота не лезет! Между прочим, извини, мы ее все-таки отпели. В церкви при кладбище. Там поп даже ничего не спросил.

– Я его знаю, он человек простой, доверчивый. Если люди решили отпеть, он верит, что у них есть на это право.

– А на самом деле права нет?

– Нет.

– Почему?

– Странный ты, Павел Витальевич. В Бога ведь не веришь, как я начинаю догадываться, а от Бога милости просишь. Противоречие.

– Да я хочу верить, но вы же мне и мешаете! Попы, в смысле.

– Эту песню я слышал. Давай не будем расширяться. Ты обижаешься – я не стал служить панихиду, заупокойные молитвы читать отказался. Но с таким же успехом ты мог бы обратиться и к раввину, и к мулле. Больше того, ты мог бы позвонить начальнику военного округа и потребовать, чтобы твою невесту похоронили на лафете и под салют. И что скажет начальник? Извините, не могу, она в армии не служила, присяги не давала и погибла не на поле боя. Ты ведь не удивишься?

– Браво, отец Михаил! – сказал Коля и даже немного похлопал в ладоши, одобряя.

Отец Михаил посмотрел на него укоризненно:

– Перестаньте, мы не в театре!

– Извините. Но я первый раз слышу, чтобы священник так доходчиво объяснял.

– А вы разве еще кого-то слышали?

– Нет. Читал кое-что. Журнал «Фома», еще что-то. Я интересуюсь этим. Ищу путь, можно сказать, – сказал Коля таким голосом, словно уверен был в одобрении батюшки. Но тот остался равнодушен.

– Да постойте вы со своими путями! – сказал Павел. – Еще вопрос, отец Михаил. Я-то вот – и крещеный, и все-таки верующий, хоть ты сомневаешься. Я хоть чем-то могу ей помочь? Меня-то Бог может услышать? Почему мне молиться нельзя?

– Я уже объяснил. Хуже сделаешь.

– То есть ничего нельзя сделать? Архимандрит на этот счет тоже молчит?

– Налейте-ка еще, – сказал отец Михаил.

Павел налил.

Отец Михаил выпил и сказал:

– Не молчит. Говорит следующее: для облегчения загробной участи некрещеных святые отцы рекомендуют подавать милостыню, раздавать духовную литературу, кормить бездомных животных и птиц.

– И это ты опять всерьез? Не издеваешься?

– Зачем мне это?

– Хорошо. Еще один вопрос. Самый простой и самый сложный. За что? Что архимандрит глаголет на этот счет?

– При чем тут архимандрит? Давно сказано: есть промысел божий и проникнуть в него никому не дано. Но причины всегда имеются.

– Точно и верно, отец Михаил! – не удержался Коля, который, похоже, просто влюбился в священника, умеющего говорить просто и ясно.

– А других объяснений никто еще не сочинил? – спросил Павел.

– Их не сочиняют, они есть.

– Все равно не понимаю. Почему я, сволочь, ворюга, сладострастник, душегуб – жив, а она погибла? Почему у меня шансы на рай есть, потому что, повторяю, ты ошибаешься, Михаил, я верую и я крещеный, а у нее нет? Ведь из ада в рай уже не переводят? После смерти не исправишься? Кстати, тоже почему? Жизнь ведь это что? Череда изменений. Значит, после смерти все-таки жизни нет, если измениться нельзя? Условно-досрочного освобождения из ада не предусмотрено? За хорошее поведение?

– Простите, отец Михаил, но теперь ему браво, – сказал Коля. – Я бы на такой вопрос не ответил.

– И я не отвечу, – сказал Михаил. – Да, душа некрещеная будет терзаться. Возможно облегчение участи? Думаю, да. Если те, кто остался, будут что-то делать. Естественно, не только птиц кормить, вы же понимаете. Будете что-то хорошее делать – будет меньше зла на земле хотя бы на каплю, сатане меньше радости, а душе вашей покойницы полегче будет.

– Два-один! – сказал Коля и тут же сложил ладони. – Отец Михаил, не сердитесь. От простоты душевной.

– Да нет, не от простоты, – сказал отец Михаил.

– Ты с ним поосторожней, – предупредил Павел, нехорошо усмехаясь. – Батюшка наш насквозь людей видит.

– Если вопросов нет, то я пошел бы, – сказал отец Михаил. – Жена болеет…

– Сейчас пойдете. На посошок! – налил Павел. – Выпей, Михаил, а я кратенько кое-что расскажу. Я об этом давно думал. Ты говоришь: есть промысел божий. Но он ведь касается и жизни на земле, а не только Царства небесного?

– Естественно.

– Хорошо. То есть от того, как ты тут живешь, зависит, что с тобой будет после смерти. Или не зависит?

– Зависит. Но еще и от того…

– Извини, перебью! От того, крепко ли веруешь, молишься ли, исповедуешься ли и так далее. Знаю. Но и просто от жизни, от того, кто как себя ведет, зависит?

– Да.

– Тогда слушай историю. Есть у меня знакомый, Владик зовут. Подлюга – живого места нет. Да еще и кокаинщик. И вот он однажды этого кокса нанюхался и поехал по городу. Вылетел на тротуар и сшиб женщину с девочкой. Насмерть обеих. Сразу. И скрылся. Но на его беду были свидетели. Нашли, началось разбирательство, следствие и тому подобное. Следователей, адвокатов, прокурора, судей – всех Владик, конечно, подмазал, кого прямо, кого через третьих лиц. Кто-то взял, кто-то не взял, но результат налицо: сочинили дело, по которому вышло, что женщина с девочкой вышли на проезжую часть, а Владик хотел свернуть, чтобы не сбить, а они растерялись и сами бросились ему под колеса. И ему не только условного срока не дали, у него права не отобрали, штрафа даже за превышение скорости не наложили. Ни-че-го! А месяца через два встречаю его в Успенском соборе. Говорю: чего, Владик, грехи замаливаешь? Да, говорит, недавно с сыном пособачился, не сдержался, матом его ругал. Нехорошо. Я говорю: нет, Владик, я про женщину и девочку. Так он весь засветился. Конечно, говорит, нехорошо получилось, но ты представляешь, говорит, я специально узнал, они чуть ли не вообще мусульманки, потому что мама полукровка, отец дагестанец, хотя в мечеть никто не ходит.

Павел в этом месте замолчал, налил половинку стопки и в одиночку выпил.

– И? – нетерпеливо спросил Коля.

– Всё. Вся история. Теперь вопрос, отец Михаил, все тот же самый вопрос: у Владика, убийцы, если разобраться, скота природного, я делал с ним дела, знаю, у него есть шанс быть прощенным и попасть в рай? Есть или нет? Просто и ясно, без комментариев? Я же помню: «Пусть слово ваше будет да да, нет нет».

– Да, – сказал отец Михаил.

– А у этих, которые наполовину мусульманки и даже хуже, если в мечеть не ходили, которых убил этот гад, есть шанс?

– Нет.

– Почему?

– Потому что не ими жизнь началась. Если проследить цепочку, обязательно будет логика.

– То есть они ответили за грехи предков?

– Мы все за первородный грех отвечаем.

– Что же, Бог хуже Сталина? Даже тот сказал, что сын за отца не отвечает!

– Павел Витальевич, будешь такие вещи говорить, я или уйду, или, вот те крест, не выдержу и в морду дам. Не юродствуй и не охальничай.

– Виноват, не буду. Но это еще не все. Этот Владик потом говорит: конечно, все равно, говорит, грех, но, говорит, мне какая-нибудь луковка зачтется. Грамотный, Достоевского читал!

– Это про то, как ангел грешницу за луковку из огня тащил? – спросил Коля.

– Именно. За то, что она когда-то эту луковку нищенке подала. Правда, грешница в огонь обратно упала, потому что других отпихивала. Ну, и про то, что если Бога нет, то все позволено, все тоже помнят.

– Известная фраза, – кивнул Коля. – А к чему ты это?

– К тому. Вроде бы – так и есть. Я людей знаю, когда над ними что-то не висит, они всякую совесть теряют. Но ведь для многих Бога нет, а они ничего, не подличают. Не каждый день по крайней мере. Я все думал, с чего этот Владик про луковку вспомнил? И пришла ко мне, мужики, страшная мысль. Я ее забыл, чтобы не мучиться, а сейчас опять вспомнил. Мысль такая, то есть она даже не моя мысль, но, мне кажется, очень многие тайно к ней пришли: если Бог есть, то все позволено!

– Ого! – воскликнул Коля. – Это почему?

– А потому, что, когда нет Бога, то неправда, что человек ничего не боится. Самый последний подлец боится – люди осудят, совесть заест. Да и просто – срок дадут, если перестараешься. А когда Бог есть, у самого последнего подлеца есть надежда.

– Чем это плохо? – спросил отец Михаил.

– А тем, что каждый преступник рассуждает так: если за одну луковку можно все грехи искупить, только при этом не надо жлобиться, других ногами не надо пихать, пусть и других вытянут, то, значит, грешить не страшно. Во-первых, покаюсь, во-вторых, какую-нибудь луковку обязательно найдут. Все позволено – потому что все может быть прощено! Если Бога нет, думает такой человек, то как-то страшновато, что сдохнешь и на этом все кончится, и на земле о тебе ничего хорошего, кроме плохого, не останется, люди на могилку плевать будут. А суда высшей инстанции при этом нет, апеллировать некому, приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Если же инстанция есть, думает он, может, скостят еще. Пару кило лука надо еще раздать – точно скостят. А пока можно и погрешить – раз есть надежда. И я начинаю думать, что все религии объединяет одна и та же ложь – вранье о загробном мире, которого никто никогда не видел и не увидит! Вы говорите, что это дает всем надежду на спасение где-то там, а я говорю, что эта надежда выбивает из-под людей почву здесь! Идет вор на дело и думает: да, нехорошо, опять украду, но я зато потом луковку кому-нибудь подам.

– Только очень глупые люди так думают. И что ты с этой луковкой…

– А то, что логики понять не могу! Или она у вас, в церкви, какая-то не Божья! Вот та же история христианства…

– Про крестовые походы начнешь рассказывать? – спросил отец Михаил.

– Не обязательно! Я люблю исторические книги о нашей великой Родине. И знаешь что, отец Михаил, у меня волосы дыбом встают, когда читаю, что творили наши святые! Александр Невский, красавец, братался с Батыем, тот ему помогал Русь делить, походом на брата ходил, сына сослал, вместе с татарами соотечественникам носы резал и глаза вырывал. И что? Как что – святой! За сколько луковок, интересно? Или это вопрос политической целесообразности? Ольга равноапостольная обиделась за мужа Игоря, которого древляне убили – за что, кстати? За грабеж убили. А потом хотели помириться, прислали послов, она, верная вдова, закопала их живьем. Попросила других прислать, прислали, она их в бане сожгла. Мало ей показалось, сама к древлянам отправилась, сколько смогла, людей пожгла и порезала. Результат? Святая! Канонизирована! За какие такие луковки? А Лев Толстой отечество в Севастополе защищал, великие книги написал, люди их читают и думают о душе. Это хорошо для Бога или нет? Если думать о душе? Зато он посмел что-то свое насчет религии сказать, пусть не очень умное, – анафема! Отец Михаил, ведь это ни одна голова не выдержит, чтобы понять!

– Особенно если голова пьяная, – заметил отец Михаил. – Церковь от Бога, но служат люди. А они от путаницы не застрахованы.

– То есть мухи отдельно, а котлеты отдельно? Имею право признавать хотя бы ошибки церкви? И на том спасибо! А теперь я тебе честно скажу. Знаешь, зачем я к вере хотел прибиться? Тоже надеялся на какую-нибудь луковку. Я же понимал и понимаю, что сам хорош гусь, наворовал столько – на десятерых хватит!

– А без этого нельзя было? – спросил Иванчук.

– Нельзя. Если те же луковки взять – я их десять украл, но зачем? Сожрать, что ли? Я украл, чтобы посадить и людям сотню вернуть!

– Продать, – уточнил Коля.

– Ну продать. И купить тысячу, и вырастить из них десять тысяч.

– Лук не картошка, из одной одна и вырастет, – заметил отец Михаил.

– Я же для примера!

– У тебя все для примера. А не красть луковки – никак?

– Никак! В нашей стране, вернее, в нашей системе – никак! Или надо десять жлобов прикормить, чтобы они десять бумажек подписали на покупку этих луковок! А прикормить – с каких шишей? Опять надо украсть. То же на то же получается.

– Ну все, спасибо за беседу, – поднялся отец Михаил. – Я пойду.

– Не хотите отвечать?

– Так нет вопроса, Павел Витальевич. Вернее, некорректный он. Как я могу объяснить вам про справедливость или несправедливость попадания в Царство небесное, про святость и прочее, если вы не верите в Царство небесное и святость? Я не понимаю, почему вас мучает вопрос попадания в то, чего нет.

– Три-один! – сказал Коля, на этот раз не извинившись, потому что уже довольно сильно опьянел.

– До свидания, – сказал отец Михаил.

Но вдруг улыбнулся и сел.

– Эх, простит меня матушка, надеюсь! – сказал он и выпил еще стопку. – Я, знаете ли, в школе увлекался математикой…

– И сейчас математически докажешь существование бога? – спросил Павел.

– Нет. Попробую объяснить, почему мы так плохо понимаем друг друга. Вам нужна не вера, а доказательства. Теорема. Если «а» равно, к примеру, единице, то… Ну и так далее. А у меня не так. Мне повезло, мне открылось, что «а» есть единица. Вы говорите: если «а» равно единице – и строите на этом свои рассуждения. А я говорю: «а» равно единице. Без всяких «если». Это мое убеждение, заблуждение, как хотите назовите. Но я на этом стою. И у тебя, Павел Витальевич, кстати, есть такие же твердые убеждения. Стопроцентные.

– Например?

– Например, ты стопроцентно убежден, что через минуту не умрешь. Ведь так? Даже не думая об этом, просто убежден. Так?

– Не поспоришь. Умру-то – это ясно, но не сейчас. Убедил.

– Четыре-один, – мотнул головой Иванчук. – Но минуточку! А как же у мусульман, у евреев? Бог-то один, говорят?

– Конечно. У них так же: «а» равно единице. Не «если», а сразу. Но дальше начинаются разночтения, потому что идет вторая часть. У нас: «а» равно единице, то есть Бог существует, а «б» равно, ну, к примеру, двойке – то есть, Господи, прости меня, Христу. «А» равно единице, «б» равно двойке – получаем христианство. «Б» равно тройке, то есть Мухаммеду, получаем ислам. «Б» равно Будде – получаем буддизм. Но, повторяю, без всяких «если». И как нам спорить, когда я знаю, что «а» равно единице, а «б» двойке, а вы говорите: если «а» равно единице, а «б» двойке? У вас теорема, требующая доказательств, у меня утверждение, доказательств не требующее. Вот и все. Тем более что у вас сплошь и рядом «а» равно и пятерке, и семерке, а у меня всегда единица. Всегда, понимаете? И вы либо готовы принять, что «а» имеет только одно значение, – либо не готовы. Потому что не можете или не хотите.

– То есть ислам вам ближе, чем атеизм? – спросил Павел.

– Конечно. Потому что у нас «а» общее. А у атеистов оно или каждый день разное, или они доказывают, что такого понятия вообще нет. Вот так и живем: одни по вере, другие по математике. По математике смерть вашей невесты – частный случай теории вероятности, обусловленный тысячью сошедшихся парадигм. По вере – логичное, не сердитесь на меня, событие. Имеющее смысл не только частный, но и общий. А тебя, Павел Витальевич, на самом деле интересует одно – как оправдать себя. Ты же с этим ко мне уже приходил. Ты уже тогда знал, чем все кончится. Подсказывало тебе что-то, и я даже знаю что.

– Шесть-ноль! – сказал Коля, сбившийся со счета. – Но я про общий смысл частной смерти не понял. Может, все-таки растолкуете?

– Нет, простите. Уже не могу задерживаться. И вообще, у вас близкий человек умер, а вы, вместо того чтобы погоревать, начали какую-то байду разводить. Это даже для атеистов нехорошо. Впрочем, скорее всего ошибаюсь, вы как раз от горя. Простите меня.

И с этими словами отец Михаил вышел, стараясь не выглядеть торопливым, хотя его что-то словно выталкивало отсюда, хотелось бежать без оглядки. Но нельзя. Надо терпеть.

57. СУНЬ. Проникновение

__________

__________

____ ____

__________

__________

____ ____

Положение ваше запутано. Не позволяйте уговорить себя на такие действия, которые считаете неуместными и ошибочными.

Следователь районной прокуратуры Центрального района Герман (Гера) Рябинский был самым молодым, можно сказать, юным кадром, но именно ему поручили вести дело по факту инцидента на свадьбе, то есть убийства Дарьи Соломиной и сопутствующего злостного хулиганства Ильи Немчинова, получившего при этом касательное огнестрельное ранение в виде незначительного ожога кожи. Кому-то из более опытных и солидных повезло оказаться в отпуске, кто-то вдруг взял больничный, а кто-то сослался на страшную занятость. Гера догадался, что никому не охота связываться с историей, в которой замешаны Костяковы. С одной стороны, картина происшедшего простая и прозрачная, да и свидетелей куча, с другой – шут их знает, какой изнанкой захотят выворотить дело Костяковы, можешь попасть в двусмысленное положение.

Гера приступил к работе. Начал, как учили в юридическом институте, с опроса свидетелей – чтобы составить более или менее объективную картину. Узнать подробности, сравнить мнения и взгляды, а уж потом беседовать с главными фигурантами – во всеоружии фактов.

Все катилось более или менее гладко, учитывая, что опрашиваемые говорили практически одно и то же, пришла пора встретиться с Костяковыми, но вызвать их оказалось непросто. Все были перегружены срочными делами и в один голос советовали ему не торопиться.

– Есть установленные сроки, – сказал Гера Максиму Витальевичу.

– Есть сроки, а есть люди, – ответил Максим Витальевич.

– Мне придется вызвать вас повесткой.

– Какая еще повестка? Я же сказал тебе: не спеши!

После этого Максим позвонил прокурору Лаврентьеву. Лаврентьев по негласной табели о рангах был намного ниже, поэтому Максим с ним не церемонился:

– Олег Федорович, кто у тебя там ерундой занимается? Уже дело завели, свидетелей таскают! Вы куда гоните?

Лаврентьеву ссориться с Максимом не было расчета, поэтому он хоть и обиделся, но вежливо:

– Не надо, Максим Витальевич, извините, давить на следствие. Вы что, хотите, чтобы убийство обошлось без уголовного дела? Знаете ли, при всем к вам уважении…

– Но посоветоваться можно было? Мы что, совсем чужие люди? Почему охранника не выпустить под подписку или под залог? Павел Витальевич не понимает. Почему тот же придурок этот, Немчинов, у вас сидит? То же самое – подписка или залог, он же не бандит какой-нибудь. А ситуация простая, я с юристами консультировался: охранник даже не превысил меры обороны, стрелял в человека с холодным оружием в руках. Промахнулся не по своей вине, застрелил при этом девушку, то есть убийство по неосторожности, год-полтора условно максимум. Так ведь? А Немчинов был в состоянии аффекта, саблей махал, но никого убивать не собирался. Тоже условно годик-два. Или даже административное наказание. Мы, как видите, крови не жаждем. (На самом деле это Павел Витальевич крови не жаждал, а Максим не прочь бы упечь Немчинова лет на пять, а то и больше – уже за то, что болтает лишнее.)

– Грамотные у вас юристы, я смотрю, – сказал Лаврентьев.

– Тебе что, не нравится перспектива?

– Почему, предложение нормальное. Нам тоже статистика по тяжким уголовным ни к чему. Но формальности надо соблюсти. Я там пацанчика на это дело посадил, недавний выпускник, он все сделает, как надо.

– Какое же это надо, если он грозит нам с братом повестки прислать? И людей кучу перетаскал на допросы. И так шум по городу, а он добавляет!

– Не знал. Сам понимаешь, сколько работы.

– Есть, Олег Федорович, работа текучая, а есть приоритетные дела, связанные с дружескими обязанностями, – мягко упрекнул Максим.

Хорошо сказал, зараза, надо запомнить, подумал Лаврентьев.

И немедленно вызвал Геру, и потребовал отпустить Немчинова и Шуру. До суда, если суд будет.

– А разве суда по такому делу может не быть?

– Может, все может. Короче, выпускай.

– Хорошо, но побеседовать с ними перед тем, как выпустить, я должен или нет?

– А ты разве их еще не допросил?

– Я должен был сначала составить картину.

– Тогда быстренько допроси и отпусти под подписку. А Костяковых зря не дергай, сам можешь к ним прийти, не переломишься.

Гера решил, что пора показать характер – он не мальчик для битья, он пришел работать, а не бессловесно выполнять указания.

– Я не переломлюсь, – сказал он. – Но в любом случае обязан опросить всех, кто там присутствовал и кто может что-то сказать. Вы, Олег Федорович, тоже были на свадьбе, может, поделитесь впечатлениями, хотя бы в неофициальном порядке?

– Ты, Рябинин, с ума, что ли, сошел? – спросил Лаврентьев. – Я уехал еще до того, как это случилось. Понял меня?

Гере не привыкать, что Лаврентьев каждый раз называет его по-разному: Рябининым, Рябинцевым, Рябинкиным, Рябкиным и Рябовым. Ему объяснили, что на прокурора обижаться не надо, у него просто такая память: фамилии новых сотрудников запоминает месяца через три, а в лицо начинает узнавать при встрече не раньше, чем через полгода.

Он промолчал, а Лаврентьев добавил:

– Кстати, там, как я понял, вырисовывается убийство по неосторожности при выполнении служебных обязанностей. Плюс пьяное хулиганство, чистая бытовуха, на пятнадцать суток не тянет. Повезло тебе, легкое дело для начала.

Гера остался недоволен разговором. Ему не казалась очевидной простота, на которой настаивал Лаврентьев. Все думают – случайное убийство, а на самом деле, может, инсценировка? С одним договариваются, чтобы буянил, с другим, чтобы стрелял. За что? Изменила невеста, вот и мотив.

И Гера тут же устыдился своих несерьезных, мальчишеских фантазий. Подобные случаи можно увидеть только в каком-нибудь детективном сериале, в жизни все, как правило, намного проще.

Он вызвал Немчинова, который с первого взгляда показался ему странным. Гера не видел в его глазах ни страха, ни растерянности, ни даже озлобленности, на которую иногда нарочно настраивают себя некоторые, психологически помогая себе таким образом держать линию сопротивления. Немчинов же выглядел равнодушным, вялым, больным.

– Как себя чувствуете? – спросил Гера.

– Плохо.

– А что с вами?

– Голова. Пройдет.

– Тогда начнем.

И Гера попросил описать события злосчастного вечера.

– А что описывать? Пришел на свадьбу, напился, начал саблей размахивать. Охранник выстрелил.

– Но вы же не просто размахивали, вы против кого-то размахивали? Даже будто бы стукнули кого-то.

– Кого-то… Будто вы не знаете? Стукнул Петра Чуксина за то, что он… Слушайте, что вы тут комедию ломаете? – раздраженно спросил Немчинов. – У вас уже все решено, объявляйте, сколько и за что мне хотите впаять, отпускайте убийцу, делайте свое дело, не тяните из меня жилы!

– Я делаю свое дело. Исходя из следственной необходимости и требований закона.

– Да неужто? – усмехнулся Немчинов.

Гера насупился.

– Я знаю, у отдельных граждан существует предубеждение к органам исполнительной власти, но…

– Извините, не буду вам больше мешать, спрашивайте! – нетерпеливо перебил его Немчинов, явно не желавший слушать лекцию о предубеждении отдельных граждан к органам исполнительной власти.

– Спасибо. И впаивать не я буду, а суд, – все-таки вставил Гера. – Итак, вы схватили саблю и, угрожая ей, ударили кулаком по голове Петра Чуксина. Правильно?

– Правильно.

– За что ударили?

– Знал бы за что, вообще бы убил. Анекдот такой есть. За то, что он меня бил.

– А он вас бил? Когда?

– Господи, опять вы! Ну, бил не бил, что от этого изменится?

– Мотивы изменятся. Есть мотивы – одна квалификация. Нет мотивов – другая.

– Это вы всерьез?

– Конечно.

– Сомневаюсь. Ладно, могу рассказать.

И Немчинов скомкано, будто хотел поскорее отделаться, рассказал о своей обличительной статье, в которой он затронул Костяковых, о том, как братья рассердились, о том, как пытали его, чтобы узнать, кто ему поручил написать эту статью. А на самом деле никто не поручал.

– Прямо-таки пытали?

– А как это называть, если Петр меня лупил кулаком по голове со всей дури? Несколько раз. До сих пор чувствую.

– Действительно…

Гера записывал сказанное Ильей, а тот смотрел и вдруг спросил:

– Что это вы делаете?

– Пишу.

– Что?

– То, что вы мне рассказали.

– Зачем? Что изменится? Девушка погибла, дочь моего друга и моей подруги, я виноват, вот что главное! Ерундой тут занимаетесь! Я ведь на самом деле больше этого охранника виноват! Я спровоцировал! Сажать меня за это надо, я не против! Пусть радуются те, кто этого хочет, их желания совпадают с моими!

– Этого никто не хочет. Больше того, имею полномочия отпустить вас при условии подписки о невыезде.

– Не шутите?

– Нисколько.

Гере было приятно обрадовать человека.

Но Немчинов почему-то не слишком обрадовался.

– То есть все-таки на охранника свалят?

– Его тоже временно отпустят.

– Понимаю. Вот теперь понимаю, – задумчиво сказал Немчинов.

– Поделитесь вашим пониманием.

– А то вы сами не в курсе? Костяковы все хотят спустить на тормозах. В самом деле, зачем Павлу Витальевичу сажать собственного охранника? А я… Я, наверно, им на воле нужнее. Будут в награду за свободу опять меня заставлять книгу писать.

– Какую книгу?

– Неважно. А еще им нужно, особенно Максиму, узнать, что мне еще известно про их брата.

– Какого брата?

– Которого они уничтожили.

Вот тебе и простое дело, подумал Гера. Он, человек еще очень молодой, не знал многих сарынских баек, легенд и сплетен, поэтому начал расспрашивать Немчинова о подробностях.

Илья рассказывал – обо всем, что знал, а следователь разочаровывался: ничего серьезного не было. Попросить брата уехать – не преступление. И даже заставить – тоже не тянет на злостное деяние. Подстроить аварию, результатом которой стала гибель бывшей жены Костякова-старшего, – недоказуемо, да и сколько лет прошло.

– Я вижу, вам неинтересно, – сказал Немчинов.

– Почему? Но все-таки вернемся к нашему делу. Костяковы не ангелы, согласен, но не они убили Дарью Соломину, ведь так?

– А кто же?

– Вы их обвиняете? Мне это записать? Только что вы говорили, что сами виноваты.

– Да, виноват. Но началось все с них. Вот смотрите: Петр меня избивал. Я специально попал на свадьбу, причем обманом, меня не приглашали. Может, хотел отомстить, может, посмотреть на это безобразие. Но точно знал – я обязательно устрою скандал. То есть, когда шел, не знал, а теперь понимаю, что знал.

– Мне это записать? Что вы хотели устроить скандал?

– Да.

– Но ведь за саблю не собирались хвататься?

– Какая разница? Там ножи есть, вилки.

– Вы собирались ими воспользоваться? Против кого?

– Неважно, вы слушайте дальше. Петр и Максим, которые надо мной издевались, которые меня до этого довели, – виноваты? Да. Я считаю их соучастниками. Из-за них я взбесился. Павел Костяков, который вынудил красивую молодую девушку выйти за него замуж, виноват или нет? Ведь если бы не это, она осталась бы жива!

– А он разве вынудил? Вам это известно?

– Это понятно и так!

– Нужны доказательства.

– Вот и доказывайте, вы следователь! А я считаю, что Павел прямо соучастник и виновник. Меня толкнул, ее подставил! Ну и, конечно, его охранник. Случайно не случайно, но убил все-таки! Поэтому… Извините, как вас зовут?

– Я представлялся.

– У меня голова, говорю же…

– Герман Григорьевич.

– Спасибо. Герман Григорьевич, это же массовое убийство или коллективное, не знаю, как правильно с юридической стороны. Убийство группой лиц, так, кажется?

– Вы, Илья Васильевич, путаете моральную сторону дела с фактической. И давайте по порядку, потому что формально вам может быть инкриминировано покушение на убийство.

– Так я о том и говорю!

– Не совсем о том. Конечно, состояние аффекта налицо, мотивы налицо. А то, что вы махали саблей, когда стояли рядом с невестой, не значит же, что вы хотели именно ее убить?

– Значит. Я мог это сделать. В этом состоянии – мог. Так и запишите.

– А причина?

– Не знаю. Чтобы она ему не досталась. Чтобы не опозорилась. Чтобы… Я когда-то любил ее маму. А она на нее очень похожа. У меня было чувство, что я выдаю ее замуж.

– Это новый поворот. Вы зачем-то усложняете себе положение, Илья Васильевич.

– А вы зачем-то хотите его упростить. У вас указание такое? Повторяю – и требую записать: виновными в смерти Даши считаю себя, Петра Чуксина, Максима и Павла Костяковых. И охранника. Нет, охранника можно не считать. Он просто исполнитель.

– Если следовать вашей логике, – пошутил Гера, – то виноват и тот, кто пистолет производил, и кто саблю подарил…

– Да, да, точно! – горячо сказал Немчинов. – Этот самый… Тимур, не помню, как отчество, бывший тесть Костякова по жене, которую он угробил. Он же меня раздразнил этой саблей! И глупостями, которые говорил! Записывайте, записывайте!

Гера не записывал. Он смотрел в странные глаза Немчинова и думал, что, пожалуй, и предыдущие записи не имеют цены – подследственный явно неадекватен. И Гера в данной ситуации обязан назначить судебно-медицинскую экспертизу на предмет вменяемости. С одной стороны, ответственность, с другой – как он будет выглядеть, если окажется, что всерьез допрашивал психически больного человека? Немчинова, между прочим, по голове били, а Гера хорошо помнит о последствиях травм головы, которые описывались в учебниках.

Поэтому он посмотрел на часы, сказал, что, к сожалению, время беседы истекло.

– Вернетесь пока в… – он замешкался, не хотелось говорить слово «камера», – туда, где были. Ненадолго.

– Вы же хотели отпустить?

– Да, конечно. Просто кое-какие формальности.

– Какие еще формальности? По пять раз решение меняете! Вам позвонил кто-нибудь?

Точно, он не в себе, понял Гера.

– Кто мне мог позвонить, мы все время здесь с вами находимся. И вы же не хотели уходить.

– Почему? Отпускайте немедленно!

Гера с трудом уговорил Немчинова успокоиться и побыть «у нас в учреждении», как он выразился, еще некоторое время.

Потом, поколебавшись, позвонил Лаврентьеву.

– Извините, что отвлекаю, Олег Федорович, но, вы знаете, мне кажется, этот Немчинов явно с отклонениями. Я бы хотел назначить психиатрическую экспертизу.

Гера ждал недовольства, разноса: он ведь не выполнил приказа, не отпустил подследственного. Но Лаврентьев неожиданно одобрил:

– А ты соображаешь, Рябцев! Действительно, если он псих, то это всё объясняет. Псих, да еще напился, саблю схватил, в него стреляли, иначе бы он всех в капусту порубил, попали в девушку, роковая случайность. А главное, никто не виноват, разве что Немчинова подержать недельки две в психушке, если он в самом деле псих. Да если и не псих, пусть полежит, никому не помешает.

Одобрение начальства Гере, с одной стороны, понравилось. Но что-то и смущало. Он решил подумать об этом после, а пока вызвал Шору Каримовича Ахатова, непосредственного виновника смерти погибшей.

Тот находился в недоуменном состоянии человека, которого ни за что держат в заключении.

– Шора Каримович, – сказал ему Гера. – Я имею полномочия временно отпустить вас до суда, но сначала побеседуем. Вопрос первый: куда делся пистолет, из которого вы стреляли?

– Он у Павла Витальевича. Меня милиция увезла, а пистолет я ему отдал.

– Почему?

– Как почему? Его же пистолет.

– Минутку. То есть вы носили чужой пистолет?

– Почему чужой? Павла Витальевича.

– Он вам его вручил по каким-то документам?

– Какие документы, если я у него работаю? Просто дал и все.

Гера откинулся на стуле, удивленно глядя на Шуру.

– А разрешение на ношение оружия у вас есть?

– Нет, – безмятежно ответил Шура. – Наверно, у Павла Витальевича есть. А я при нем.

– Минутку. Вы при нем – кто?

– Водитель и охранник.

– Охранник – от какого ЧОПа? У вас есть свидетельство, удостоверение?

– Зачем?

– Затем, что охрана частных лиц разрешается в установленном порядке только работникам частных охранных предприятий. Ну, и милиции, если лицо государственное, но у нас не тот случай. А вы, получается, охраняли его, как бы это сказать, просто так. На основании того, что он ваш работодатель.

– Ну да.

– А зарплату вы получаете?

– Конечно.

– Как кто?

– Как водитель. Через кассу, по ведомости, все честно. И премию Павел Витальевич дает. Надбавку за охрану.

– Через кассу?

– Зачем?

– Шора Каримович, вы, кажется, не совсем понимаете суть проблемы. Налицо незаконное хранение и ношение оружия. Да еще и применение его. То есть вы стреляли как частный человек из чужого пистолета. Стреляли при этом тогда, когда на вас не нападали.

– На Павла Витальевича…

– А при чем тут Павел Витальевич? Он вам с юридической точки зрения – никто. Потому что вы – не охранник.

– Как это не охранник? Охранял всегда.

– На каком основании?

Шура пожал плечами. Он не понимал вопроса. Он не понимал, чего хочет от него следователь.

А Гера пребывал в затруднении: как отпустить Шуру после его чистосердечных (вот уж воистину от чистого сердца!) признаний? То есть отпустить-то формально можно, и не таких отпускали, но чутье подсказывает Гере – Шуре кто-нибудь может объяснить, что пахнет все гораздо хуже, чем он предполагает. Человек испугается и сбежит.

Он решился еще раз позвонить Лаврентьеву, чтобы посоветоваться, хотя его предупреждали, что Олег Федорович терпеть не может, когда кто-то из подчиненных звонит ему больше одного раза в день, это для него – свидетельство неумения работать. И все же позвонил, торопливо рассказал то, что узнал от Шуры. И Лаврентьев опять не рассердился.

– Ну дают! – сказал он весело. – Даже не ожидал от Павла Витальевича, серьезный человек, мог оформить, как полагается. Сунул пистолет – охраняй! А вот будет история, если и у него пистолет незарегистрированный!

– Минутку!

Гера прикрыл трубку и спросил Шуру:

– Пистолет зарегистрированный?

– А я знаю? Подарили. Табличка на рукоятке золотая.

– Дареный! – сообщил Гера Олегу Федоровичу.

– Тогда очень может быть, что незарегистрированный, то есть имеем налицо незаконное приобретение и хранение.

– А подарок приобретением считается?

– Учиться надо было лучше, фактически одно и то же. Купил, подарили, нашел – все едино.

– Да, я вспомнил. Что делать с подследственным?

– Подержи его пока еще немного, а я подумаю, как лучше поступить.

«Как лучше» – не для Шуры, не для следствия, а для Лаврентьева лично. Вопрос действительно непростой.

Дома, за ужином, Гера рассказывал своей маме подробно о своей работе – все-таки первое дело.

– Понимаешь, тут, в сущности, дел можно завести – хоть дюжину. Избиение человека – не шутка, между прочим, так обработали, что он заговаривается. Вообще сплошное сумасшествие. Девушка решила выйти замуж за человека на тридцать пять лет старше себя… Что-то тут не то.

– По нашему времени очень даже то. Чему ты радуешься? Первое дело, первое дело! И на каких сразу слонов нарвался! Нет, как мне не нравилось, что ты в юридический пошел, так и сейчас мне твоя работа не нравится. Стал бы врачом по семейной линии, дело спокойное. То есть тоже тяжелое, но…

– Мадам Рябинская, спокойно! – ответил Гера.

Это «мадам Рябинская» принесла в их дом соседка, парикмахерша Галя. Она за умеренную плату обслуживала весь подъезд – помимо основной работы – и, приходя, говорила:

– Ну что, мадам Рябинская, не пора ли нам пора?

Возможно, она и других так называла, но в маме Геры есть что-то действительно «мадамское»: осанка, манеры и упорное нежелание переходить на современный сленг, будто она дворянка потомственная (на самом деле папа был из колхозников), вечно обрывает Геру, когда он говорит «прикольно», «круто» и т. п.

После ужина Гера залег в своей комнате с ноутбуком.

Он уже рассматривал сайт Даши, ее журнал, но на этот раз все выглядело иначе – будто он теперь лучше знает ее. Хотя и в самом деле лучше.

Красивая девушка.

Очень красивая. Почти ровесница, могли быть знакомы.

И Гера все смотрел и смотрел на ее фотографии, читал ее записи, и ему все больше жаль становилось эту девушку. Интересно, что нет ни одной хмурой фотографии. Даже на серьезных – улыбается. Глазами, краешком губ. И записи веселые, вернее, с иронией, с умной усмешкой. Незаурядная девушка. Как это странно – человека нет, а его слова – вот они, написанные несколько дней назад, живые и без всяких предчувствий. Записи человека, живущего интересно и собирающегося продолжать в том же духе. И уверенного, что так и будет.

Была бы жива, влюбился бы. Впрочем, и сейчас уже влюбился, подумал Гера.

И даже слегка испугался: не хватало ему, как Немчинову, с ума сойти.

В эту ночь он долго не мог заснуть.

А когда заснул, почти сразу же (так показалось ему, спящему) приснился сон: стоит прокурор Лаврентьев у доски в седьмой аудитории юридического университета (которая амфитеатром), стоит абсолютно голый, но Геру это не смущает, он только удивляется, как попал сюда Лаврентьев, он же никогда не преподавал! А тот, не смущаясь, ходит, помахивая, и нудно долдонит:

– Данная статья исключает уголовную ответственность лишь в тех случаях, когда обстановка происшествия давала лицу, применившему средства защиты, достаточные основания полагать, что имело место реальное посягательство, и оно не сознавало ошибочности своего предположения. Записали? Идем дальше! Рабиновский, не отвлекаться!

– Я Рябинский!

– Молчать! Кем назвал, тем и будешь!

58. ДУЙ. Радость

____ ____

__________

__________

____ ____

__________

__________

Эта гексаграмма имеет отношение ко всему, что связано с органами речи.

Вот сидит человек и говорит, что кто-то умер. Где-то Лиля его видела.

Она не узнает людей, но ее это не беспокоит. Хорошо, будет узнавать, что изменится? Они станут другими? Она станет другой? Изменится ее состояние?

Нет.

И незачем. Такое состояние Лилю вполне устраивает.

Лиля не узнает людей, но еще помнит, что с ними происходит. То есть что они едят, говорят, передвигаются, живут, болеют, умирают. Она знает, что умирать плохо.

Поэтому Лиля делает печальное лицо.

– Какое несчастье, – говорит она.

Человек пугается. Человек этот – мужчина. Это Лиля тоже помнит.

Почему он так напуган? Надо его успокоить.

– Все хорошо, – шепчет Лиля.

– Да, – говорит мужчина.

Как легко успокоить людей. Надо им только сказать, что все хорошо. Ведь это на самом деле так. Белый потолок – хорошо. Окно – хорошо. Дерево за окном – хорошо. Но они почему-то не верят, что это хорошо. Или вот эта штука, что стоит у кровати. Тумбочка. Это не просто хорошо, это прекрасно. Она идеальной формы. Прямые линии. Дверка с металлической ручкой, ручка изогнута – это прекрасно. Верхний ящик. У нижней дверки ручка расположена вертикально, а у верхнего ящика горизонтально. Очень красиво. Между ящиком и дверкой небольшой зазор, щель. Щель неровная. Это начинает беспокоить Лилю. Она хочет поднять руку, не получается.

– Что? – спрашивает мужчина.

Лиля показывает глазами на верхний ящик.

Он выдвигает его, достает книгу. Прекрасная вещь: твердая прямоугольная обложка, одинаковые страницы. Но это сейчас не нужно. Как он не поймет? Лиля отрицательно качает головой. Больше в ящике ничего нет. Мужчина задвигает ящик с пустым грохотом. Она недовольна. Мужчина не понимает. Лиля раздражается. Не очень, слегка. Мужчина опять выдвигает и задвигает. Не может понять. Ящик грохочет. Мужчина, похоже, считает, что в этом дело. Он осторожно тянет ящик на себя, приподнимая верх. Вынимает. Там ролики, ящик двигается на них. Мужчина осматривает ролики, потом планки, по которым они катаются. Вставляет обратно. Осторожно, почти беззвучно вдвигает ящик. Неизвестно, как у него получилось, но теперь щель идеально ровная. Теперь все в порядке. Лиля не выносит асимметрии. Шторы висят по бокам окна ровно. Это правильно. Люстра висит посередине потолка – тоже правильно. Телевизор строго в центре противоположной стены. Был возле угла, Лиля потребовала переставить. Не сразу поняли.

Кстати, и мужчина не симметричен. Как она раньше не заметила? У него рубашка застегнута не на ту пуговицу сверху, от этого коробится.

– Пуговица, – шепчет Лиля.

Мужчина не понимает.

– Рубашка, – говорит Лиля.

Он смотрит вниз, видит неправильно застегнутую пуговицу, перезастегивает. Пальцы путаются, такой неловкий. Люди вообще неуклюжие, у них ничего не получается с первого раза.

Мужчина сидит, молчит. Ему нечего делать, но он стесняется уйти. Это тоже асимметрично. Находись там, где нужен, не будь там, где можно без тебя.

– До свидания, – говорит Лиля.

– Да, пойду.

– Приходите еще, – для симметрии говорит Лиля.

– Конечно.

Получилось очень красиво: вопрос – ответ. Гладко – как ящик вкатился в тумбочку. Даже захотелось продолжить разговор.

– Вы сейчас пойдете на улицу? – спросила Лиля.

– Да.

– Там тепло?

– Очень. Бабье лето. Золотая осень.

– Или лето, или осень, – поправляет Лиля.

– Да, осень, конечно, осень. Октябрь.

– Октябрь. Ноябрь. Декабрь, – говорит Лиля. Произносить эти порядковые правильные слова для нее – наслаждение. Теперь мужчина ей не нужен.

– До свидания.

Мужчина выходит.

Лиля начинает заново:

– Январь, февраль, март… – и так до конца.

Потом:

– Понедельник, вторник, среда…

Она улыбается, она счастлива. Все хорошо и правильно в этом мире.

Коле было очень плохо. Ему казалось, что он накликал все это – своими тайными мыслями. Ведь ждал он, что Лиля умрет? Ждал. Делал все, чтобы прожила как можно дольше, но ждал. Мучился от своей любви к Даше? Мучился. Представил однажды – пусть только один раз, случайно, невольно, но ведь представил, – когда она позвонила и сказала, что едет домой с Володей, а он просил быть осторожней, ночь на дворе – представил ведь, что они сейчас могут попасть в аварию и перевернутся, Даша погибнет, и он перестанет страдать своей запретной страстью? Было, было.

А теперь один. И хоть сдохни. И надо придумывать, чем жить дальше. Странный, кстати, был звонок от Максима Костякова: какой-то московский телеканал открывает свой филиал в Сарынске, нужны опытные кадры, не хочет ли Иванчук вернуться на телевидение?

Да, хочет. Надо только понять, можно ли принимать предложение от Максима.

А тот не дурак, он сказал:

– Это не мое предложение, просто женщина, которая все организует, попросила меня о помощи, я вспомнил о вас, ничего личного. Решать будет она.

Ничего личного. Ни намека на то, что Максим пытается услугой замазать какую-то вину. Да и чувствует ли он ее? Да и виноват ли – если говорить о конкретном случае?

Коле очень хотелось поговорить, он напросился в гости к Сторожеву.

Тот встретил приветливо, угостил окрошкой, которую приготовила Наташа.

– Лето прошло, а она квас наконец научилась делать, – сказал Валера, с супружеской гордостью поглядев на Наташу.

Она улыбнулась.

– Я у Лили был, – сказал Коля, с жадностью хлебая прохладную окрошку.

– Извините, у меня там… Кое-что надо сделать… – Наташа вышла из столовой.

– Деликатничает, – сказал Сторожев. – На редкость чуткая женщина – с умной душой. Есть, знаешь, умные, а есть душевные. А у нее – умная душа. С такой женщиной можно жить до смерти. И очень откровенная. Невероятно. Я старался соответствовать – дурак. И ведь профессиональный психолог, а как сглупил!

– Почему?

– Потому что, если женщина с тобой откровенна, это не значит, что ты должен быть таким. Их откровенность – провокация. Неосознанная, даже невинная. Ни в коем случае нельзя отвечать тем же. Лирически и милосердно врать, вот наша задача. Они так устроены. Ты говоришь ей честно: я тебя не люблю – и она видит, что ты говоришь правду, и готова тебя убить. Ты ей врешь: я тебя люблю, и она видит, что ты врешь, ты явно врешь, и она верит, и даже если не верит – прощает.

– Ты что, не любишь Наташу?

– Нет. Но раньше я об этом ей говорил, а теперь не говорю. Поумнел. Я так устроен, Коля, я умею любить только невозможное. А с Наташей у меня больше чем любовь, у меня кровная привязанность. Я это понял наконец. Всю жизнь буду думать о других бабах, это я опять-таки так устроен, но жить буду с Наташей.

– Не знаю. Такая раздвоенность… Это несчастье.

– В общем, да. А кто сказал, что человек должен быть счастлив? Это несчастье, да. Которое украшает, я бы сказал, мою жизнь. А то напридумывали глупостей: если не можешь изменить положение вещей, измени свой взгляд на них! Да не буду я ничего менять! У каждого своя судьба. Моя судьба – быть недовольным, быть несчастным, но периодически чувствовать себя счастливей всех людей. Это только несчастные умеют. При этом, заметь, я постоянно занимаюсь делом. И даже его люблю. Деньги зарабатывать люблю. Дарить подарки любимой женщине. То есть Наташе.

– Не понял. Ты же ее не любишь?

– Ну и что? Любовь это ведь что, если упрощенно? Когда ты и хочешь женщину, и тебе с ней тепло до и после секса. Такое сочетание – одно на тысячу, не чаще. Это я имею в виду любовь в классическом понимании. Которой на самом деле фактически не бывает. А есть проще: я люблю мороженое, люблю кино, люблю читать. Я Наташу люблю, как мое кино, и понял, что готов его смотреть чаще, чем другие фильмы. Вот и все. Поэтому она – любимая женщина. Никакого противоречия. Я как-то с Ильей на эту тему говорил, мне просто интересно было, почему он ни разу не изменял жене. Так вот, у него как раз классическая любовь, ему повезло. То есть ему и тепло со своей Люсей, и он ее хочет. Я говорю: как это тебе удается? А он говорит: мы решили, что у нас это будет раз в месяц. Представляешь, какие мудрецы? Месяц терпят, а потом набрасываются друг на друга. Мудро! От Ильи я даже не ожидал. А мы, как идиоты, только и думаем, что от нас ждут ежедневного исполнения супружеского долга. И от одного этого впадаем в депрессию.

Валера был немного возбужден, Иванчуку даже показалось, что – выпил. Но нет, видимо, просто – нервы. Все себя в последнее время чувствуют на эмоциональном взводе.

– А Илью, кстати, выпустили? – спросил он.

– Нет. Его, представь себе, заставляют пройти психиатрическую экспертизу.

– Может, и лучше? Признают невменяемым.

– Не знаю. Я уже звонил Костякову, требовал, чтобы Илью отпустили. А он, сукин сын, в ответ потребовал, чтобы я приехал и с ним пил. А я не хочу.

– Он с того дня не прекращал?

– Нет. Говорит: пью, чтобы умереть.

– Поедешь?

– Поеду, но не пить. Ночью попробую ему систему поставить, а то сдохнет, в самом деле. Я тебя перебил, ты был у Лили?

– Да. Сказал ей. Но она под какими-то сильными наркотиками, ничего не понимает.

– Ее счастье. Может, выпьешь, Коля? Ты не запойный, тебе можно. И поедем к Костякову и скажем ему все, что о нем думаем.

– Я уже говорил, когда после похорон с ним были. И поп там был, тоже какие-то речи произносил… Глупости все это. А пить не хочу. Слушай, психолог, скажи, только между нами, вот у меня дикая, нелепая мысль. У меня мысль, что Даша это сделала… То есть погибла.

– Ее убили.

– Это да, но все получилось так, будто она предвидела. Будто сама. Может, она это для того, чтобы я… Не только я, но и я в том числе… Чтобы я перестал – ну…

– Понимаю. Никто не мог спокойно видеть, что она свободна и никому не принадлежит. То есть ты хочешь сказать, она своей смертью избавила тебя от нехороших мыслей?

– Примерно так.

– Ну и что? Ничего в этих мыслях подлого нет, Коля. Вернее, есть, но это подлость, как бы тебе сказать… Благородная, что ли. То есть ты рад, что теперь нет возможности совершить настоящую подлость?

– Я не рад. Просто – так оно есть.

Помолчали. Потом Сторожев задумчиво сказал:

– А я вот уже думаю: может Даши и не было? То есть такой необыкновенной, какой она нам казалась? Просто нам всем очень хочется любить. Любить чисто и красиво. Любить кого-то необыкновенного. Коля, как ты думаешь, мы свою жизнь проиграли окончательно или есть шанс?

– Все впереди, – ответил Иванчук. – Всегда все впереди.

Егор наблюдал, как вешают прожектора. Ремонт был почти закончен, все выглядело просто, уютно, красиво. Он был доволен. Рядом сидела Яна. Она пришла по делу: попросить Егора, чтобы он позвонил своему могущественному отцу, а тот посодействовал освобождению ее отца. Егор немедленно позвонил, что-то долго слушал, зажав трубку, объяснил Яне:

– Пьян в стельку.

И опять слушал. Наконец сумел вставить:

– Принимаю все твои претензии, я плохой сын, но у меня дело. Хорошие люди просят помочь освободить Немчинова. До суда, если будет суд. Под залог или как это делается. Потому что он на самом деле, как ты помнишь…

Костяков-старший перебил его, что-то говорил. Егор выслушал и сообщил Яне:

– Указание уже дано, просто, наверно, какие-то формальности.

– Спасибо.

– Не за что. Левее! Еще левее! – скомандовал Егор рабочим.

Потом, после паузы, произнес:

– Страшно это все. Очень страшно. И город этот – страшный.

– Отец твой, наверно, с ума сходит.

– Может быть. Я уезжаю и не хочу ничего этого знать.

– Куда? В Москву?

– Да.

– Не понимаю. А театр? Зачем тогда ремонтировать?

– В Сарынске есть талантливые люди, отдам им. Дар городу. Нет, не городу, кому-то конкретному, кому я доверяю.

– Это хорошо. А я беременна, – сказала Яна.

Она сидела, как и Егор, вытянув ноги, сунув их под кресла переднего ряда, не смотрела на него, но чувствовала, что его лицо ничуть не изменилось.

– Я что-то должен сказать? – спросил Егор.

– А нет?

– Не знаю. Ты беременна, что дальше?

– От тебя.

– Возможно. Что дальше? Ты прекрасно знала, что у нас ничего не будет. Кстати, как у тебя это получилось, мы же береглись?

– Неважно. Я беременна от тебя, это твой ребенок.

– Ясно. Ты хочешь, чтобы я взял на себя ответственность и решил судьбу этого ребенка? Срок ведь, наверно, небольшой, можно аборт сделать?

– Ты мне предлагаешь сделать аборт?

– Я ничего не предлагаю. Решаешь ты.

– А ты ни при чем? Тебе все равно?

– В общем-то да.

– Это твой ребенок!

– Не ребенок пока, зародыш.

– Значит, ты хочешь, чтобы я сделала аборт?

– Нет. Ты не дождешься, чтобы я решал за тебя. Можешь рожать. Я буду платить тебе ежемесячно какую-то сумму, если это действительно мой ребенок. Сейчас это легко установить.

– И все?

– Что?

– Платить деньги – и все? И не захочешь его увидеть?

– Вряд ли. Я не люблю детей в принципе.

– Ты урод.

– Может быть. Повторяю: все, что будет нужно, я сделаю. За исключением, извини, одного: не смогу на тебе жениться.

– Ты думаешь, я за тебя вышла бы? За такого…

Яна выругалась, встала, ожидая, что сиденье кресла хлопнет. И этот звук поставит точку. Но Егор все продумал: сиденья после того, как зритель вставал, не хлопали, а мягко поднимались.

Яна пошла между рядов, где ей показалось очень тесно.

Быстрее отсюда.

И больше никогда его не видеть.

А Егор постепенно обретал привычное равновесие. Да, совершил ошибку, придется расплачиваться – в прямом смысле слова, деньгами. Но вряд ли это будет обременительная сумма. А с ребенком можно потом и подружиться, когда вырастет. Главное, что оценил в себе Егор, – он меняется. Всю жизнь он старался нравиться – всем. И только недавно понял, как это глупо и опасно. Надо уметь не нравиться, надо этому учиться, если не дала сама природа. Вот сейчас эта девушка ушла в злобе на него, она его ненавидит и презирает. И это правильно, это хорошо.

И то, что Даша погибла, тоже хорошо, если не лицемерить. То есть это плохо, и даже очень, но самое страшное событие для кого-то оказывается благодеянием. Теперь он полностью свободен – и в Москву, в Москву! И больше не повторять глупых ошибок, на которые провоцирует этот город, который сам кажется большой ошибкой на теле страны – грязный, разваливающийся, воровской, умирающий, хамский.

Это называется – не повезло с родиной.

59. ХУАНЬ. Раздробление

__________

__________

____ ____

____ ____

__________

____ ____

Вновь восходит солнце успеха.

Володя каждое утро выходил из дома и шел в ближайший магазин, прямиком в винный отдел. Там он покупал бутылку дешевой водки и несколько бутылок дешевого пива. С объемистым пакетом возвращался домой. Сосед Замир, встретив его вчера в коридоре, сказал:

– Вова, я понимаю, горе, но зачем себя убивать?

Володя не ответил, пошел, звякая бутылками, в свою комнату.

Там он ставил все в угол, а через некоторое время сливал в большую пластиковую бутыль, которую ночью тайком опорожнял в унитаз. В кухне почти не появлялся, а если выходил, то взять кусок хлеба и колбасы или сыра, при этом шатался и задевал за столы.

Если кто наблюдает за ним, он уверен, что Володя пьет с горя.

Володя был почти уверен, что за ним наблюдают. Костяковы и те, кто их окружает, знают, какие у него и у Даши были отношения, это теперь все знают. Легко догадаться, что Володя захочет отомстить. Значит, надо сделать так, чтобы эти догадки отпали. Поэтому он изображает, что беспробудно пьет, а сам составляет план.

Уже много вариантов он отбросил, в том числе фантастические, нелепые. Например: продать всю фотоаппаратуру (это приличные деньги), купить самую дешевую машину вместо своей, разбитой, достать где-то гранатомет и несколько зарядов, подъехать к поместью Костякова, выбить ворота выстрелом из гранатомета, въехать, стрелять по окнам.

Володя отбросил этот план не потому, что он показался нереальным, он опасался – Костяков останется жив, а другие в доме пострадают. По этой же причине отпал план нанять вертолет и разбомбить дом с воздуха. Причем ничего невероятного в найме вертолета нет: на аэродроме под Сарынском стоит дюжина геликоптеров, принадлежащих МЧС, санавиации, сельхозникам (для опыления) и т. п., договориться можно; договорился же один из женихов, устроил своей невесте после загса полет до своего родного села, правда, невеста обтошнила все свое платье. Володя при сем присутствовал, снимал.

Нужно что-то очень простое. Никаких бомб, гранатометов, снайперских винтовок и подкарауливания на чердаках. Купить пистолет. Усыпить бдительность – будто он все забыл. Потом оказаться там, где Костяков, а он человек публичный, должен бывать среди людей. Спокойно подойти, чтобы не заподозрила никакая охрана. Выхватить пистолет и несколько выстрелов в упор. Возможно, он успеет прохрипеть:

– За что?

И Володя скажет:

– Сам знаешь.

И бросит пистолет, который уже не нужен.

Дальше два варианта – либо его пристреливают охранники, либо забирает милиция. Об этом думать уже неинтересно.

Где достать пистолет, вот что главное.

Интернет не помог: там предлагалось оружие охотничье, травматическое и т. д. – легально, но с предварительной волокитой. Те, кто торгует боевым оружием подпольно, конечно, тут не светятся. Вычислят – даже если подставные адреса и телефоны.

Он долго шарил по оружейным сайтам, поэтому и рекламные баннеры стали выскакивать соответствующие: предложения пистолетов, карабинов, гладкоствольного и нарезного оружия. Кстати, предлагались и гранатометы, и даже ракеты «земля-земля» с припиской: «для производства земляных работ и подрыва устаревших сооружений». Чего только не придумают в наше время.

Володя ради хохмы позвонил по одному из телефонов, спросил, не найдется ли у них пистолет Макарова, например, для производства земляных работ?

– Мы перезвоним, – ответил голос.

Володя ждал.

Это явный крючок, говорил он себе. Какие-нибудь специальные люди создали этот сайт для того, чтобы вылавливать людей, нуждающихся в оружии. А потом хватать их и… А за что хватать? Он скажет, что пошутил. Он не купит пистолет, если поймет, что это провокация. А если купит, скажет, что член секты «мир без оружия» – скупаем все, что стреляет, и уничтожаем. В общем, вывернется. Только вряд ли позвонят. Слишком просто.

Но позвонили. Спросили:

– Вам нужно устройство для земляных работ?

– Если вы имеете в виду…

– Нужно или нет?

– Да!

– Полторы тысячи долларов.

– Я согласен, – сказал Володя, удивившись, что так дешево: некоторые из его объективов стоили дороже, когда были новыми. Но полторы тысячи он собрать реально может: половину найдет наличными и что-то продаст из аппаратуры.

– Мы вам перезвоним, – сказали в телефоне.

Не звонили долго, до вечера. Володя в это время успел связаться с одним из коллег-фотографов и предложил ему на выбор то, что он захочет из его техники. Дескать, завязывает он с этим делом, распродает все. Коллега с характерной фамилией Жукич знал о его горе, посочувствовал. Но, как истинный фотограф, когда учуял возможность уцепить что-то ценное задешево, впал в профессиональную алчность и отбросил все моральные препоны.

И мигом явился, и уже через полчаса выходил нагруженный и счастливый, а Володя имел необходимую сумму.

Позвонили, когда стемнело.

– Насчет устройства. Не передумал?

– Нет.

– Деньги готовы?

– Да. В рублях или долларах?

– Хоть в юанях.

Володе назначили место и время: площадь у драмтеатра, час ночи.

В час он там был. Стоял торчком на пустой площади, видный со всех сторон.

Позвонили:

– Иди на Лермонтова, свернешь на Железнодорожную, стой там и жди.

Володя пошел к Лермонтова, свернул на Железнодорожную.

Здесь тоже пустынное место – с одной стороны забор стройки, с другой – длинный заводской корпус.

Он ждал и думал: вот дурак, сейчас подъедут, тюкнут по голове, возьмут деньги, и все. С другой стороны – за такие деньги тюкать по голове? (Володе казалось, что тюканье должно стоить гораздо дороже.)

Подъехала машина, открылась дверца. Володя подошел, сел. В машине сидел мужчина лет за сорок, в темных очках. Где-то он, кажется, его видел.

Поехали.

– Куда-то едем? – спросил Володя.

– Ты догадливый, – ответил мужчина. – Думаешь, у меня такие вещи в бардачке, как жвачка?

Приехали в глухое место, на пустырь с поваленным забором, котлованом и сваями: когда-то здесь начиналось строительство, но было брошено. Мужчина достал телефон, набрал номер, спросил:

– И что дальше?

Услышав ответ, передал трубку Володе.

Володя услышал неспешный разъяснительный голос:

– Значит, так, Вова. То, что ты придумал, это глупость. В кого хочешь стрелять, дурачок? А еще интеллигентный парень. Нехорошо. Ты разве не понимаешь, что произошел несчастный случай? Тебя убьют, дурака, еще до того, как ты сунешь руку в карман. Мы уже сейчас тебя можем убить. Ты представь, как Даше будет неприятно видеть из другого мира, что тебя тоже убили. Она тебе спасибо не скажет.

С Володей никогда так не говорили. Вроде по-доброму, на самом деле – издевательски. Или наоборот, вроде издевательски, на самом деле – по-доброму. Он растерялся, молчал.

– Мне кажется, ты все понял, – сказал голос. – То, что ты хотел сделать, никому не нужно. Повторяю, мы могли бы уже сейчас тебя обезвредить. Навсегда. Но зачем? У тебя впереди вся жизнь. Даша тебе дело оставила, самое лучшее – его продолжить.

А он ведь прав, подумал Володя. Почему я сам этого не сообразил? Она так хотела, чтобы все раскрутилось…

– Кто вы? – спросил он.

– Неважно. Значит, теперь резюме: если ты еще раз попробуешь купить пистолет, или гранаты, или танк, не знаю, что ты там придумаешь, второго разговора уже не будет. Пресечем сразу. Есть вопросы?

Володя промолчал.

– Вот и хорошо, – одобрил голос. – До свидания.

Володя отдал мужчине трубку. Тот спросил:

– Пешком дойдешь или подвезти?

– Пешком. Нет, подвезите.

И тут Володя узнал его. Это родственник Костяковых. Володя видел его на фуршете после спектакля – в доме Павла Витальевича. Глаз не видно, но Володя фотографировал и помнит эти скулы: линии щек идут абсолютно параллельно и ровно, будто очерченные линейкой, а потом сворачивают на угол в сорок пять градусов и кончаются почти остро, соединяясь в подбородке, с ямочкой – будто кожу в этом месте точечно пришили к челюсти.

Мужчина ехал по пустому городу с большой скоростью – видно было, что привык к лихой езде. Он резко, почти не снижая скорости, сворачивал к улице, где дом Володи, выкручивая руль влево, и тут Володя прыгнул на него и стал крутить руль еще левее. Машина приподнялась на два колеса, стала заваливаться, но мужчина, двинув локтем Володю в лицо, сумел вернуть руль в прежнее положение, не снижая скорости, машина, косо летя вперед, выровнялась, грохнулась об асфальт, подпрыгнула, только после этого мужчина начал притормаживать и остановился в нескольких сантиметрах от грузовика, стоявшего возле тротуара.

Володя сидел, закрыв лицо руками – от удара локтем сразу пошла кровь.

– Добавить? – спросил мужчина.

Володя промолчал.

– Выходи. Моя бы воля, придушил тебя на месте. Иди отсюда, пока я добрый.

Володя вышел.

Пошел к своему дому.

Оглянулся: мужчина говорил с кем-то по телефону.

Докладывает, сволочь.

Вернувшись домой, Володя выпил сразу два стакана водки.

Достал фотографии Даши, стал рассматривать.

Был весь мокрый – жара, наверное?

Понял, что плачет. Никогда не знал, что можно так плакать – не переставая, будто слезная жидкость не кончается в организме.

Он пил, плакал, ему становилось все тяжелее, но эта тяжесть уже не была мертвой, безысходной. Он понимал, что сможет теперь с этим жить.

60. ЦЗЕ. Ограничение

____ ____

__________

____ ____

____ ____

__________

__________

Активно принимайтесь за дело, но, разумеется, помня о необходимой предусмотрительности.

Степан Никитович Угольщиков, председатель комиссии по судебно-психиатрической экспертизе, человек опытный и осторожный, позвонил следователю Рябинскому:

– Вы тут нам человека прислали, Немчинова, что нужно-то?

– Экспертиза нужна.

– Это ясно, а что нужно-то?

– Нужны результаты экспертизы.

Странный какой, подумал Угольщиков.

Спросил:

– А в чем обвиняется?

– Не обвиняется, а подозревается. Идет расследование.

– Нет, но что он сделал, убил кого-то или что?

– Вообще-то вы не имеете права задавать такие вопросы и вообще звонить мне. Ваша цель – определить степень вменяемости, правильно?

Совсем чудак, подумал Угольщиков.

– Вы новенький, наверно? – поинтересовался он.

– Это имеет значение?

– Да нет, я так.

Комиссия – это только так звучит. На самом деле весьма часто проводит обследование один человек, а остальные подписывают. Нехватка кадров, не так просто всех собрать, у каждого своя работа.

Угольщиков в присутствии милиционера, который привез Немчинова, сначала попросил его ответить на вопросы стандартного теста, потом показывал пятна Роршаха, ему довольно быстро стало ясно, что обследуемый – человек вполне здравый.

– Вы что сделали-то? – спросил он.

– На свадьбе напился, буянил, саблей махал.

– Саблей? Откуда взяли?

– Жениху подарили.

– Вы всегда такой буйный, когда выпьете?

– Нет. Просто… Вообще-то у меня бывает в последнее время – как затмение какое-то. Наверно, после того, как по голове настучали.

– Вас били по голове? Когда взяли в милицию?

– Нет, раньше. Я даже к знакомому врачу ходил, томографию делал магнитно-резонансную. Гематома небольшая, а так все в порядке.

– Следователю результаты томографии предоставили?

– Нет.

– Зря. Обязательно предоставьте и проследите, чтобы подшили в дело и пронумеровали. То есть на вас после этого как бы находит?

– Да.

– Типичный посттравматический синдром. Скажите своему адвокату, пусть на этот синдром все и валит. Состояние аффекта. То есть, будучи вменяемым, в определенных ситуациях вы свои действия не контролируете.

– Только не надо этого писать. Я не хочу, чтобы считали, будто мне кровь в голову ударила. Я все делал сознательно.

А человек-то, пожалуй, все-таки со странностями, подумал Угольщиков. Ему явно подсказывают, как избежать ответственности, а он говорит: сознательно.

За эту ниточку можно было бы ухватиться и обнаружить какой-то тайный невроз, но Угольщикову не хотелось возиться.

Он взял бланк и стал его заполнять. Обследуемый психическим заболеванием не страдает, душевнобольным не является, патологической склонности к фантазированию не обнаруживает – и т. п., а потому участвовать в проведении судебно-следственных действий может.

Походив по кабинетам, поставив подписи других членов комиссии и печать, Угольщиков вручил бумажку милиционеру и отправил его и Немчинова обратно в изолятор.

Через час он был отпущен Рябинским на основании подписки о невыезде, а Шуру еще до этого отпустили по распоряжению прокурора, которое Гера не мог, да и не хотел оспаривать. Он подумал, что, пожалуй, его опасения напрасны: Шура, чувствуя сильную защиту, не догадается скрыться.

Петр Чуксин, как и ожидалось, на допрос не явился.

Пришлось Гере, взяв служебную машину, самому наведаться к нему на стадион «Смена», где Петр занимался с подростками.

Он нашел его на футбольном поле, где ребята выполняли довольно экзотическое, на взгляд Геры, упражнение: их уложили на землю, потом накрыли большой сетью и они должны были выбраться. Вроде бы не так уж сложно, но ведь суть в том, кто быстрее. Все начинают лихорадочно барахтаться, запутывая при этом товарищей – сплошная куча мала. Петр наблюдал с секундомером в руках. Гера подошел, представился.

– Сейчас, – сказал Петр.

Это «сейчас» длилось не менее получаса. Мальчишки окончательно запутались, но вот один из них, юркий, невысокий, каким-то образом продрался не с краю, а в середине сети, выполз – но тут же раздались возмущенные крики:

– Он ножиком! У него нож!

Петр и его помощница, девушка легкоатлетического вида, выпутали остальных. Построили.

– Так нечестно! – продолжали вопить подростки.

– Тихо! – поднял руку Петр. – Я сказал – выпутаться, вылезти. Я что-нибудь еще сказал? Нет. Могли зубами грызть, зажигалкой прожечь, если у кого зажигалка есть, если кто курит – только выгоню за это сразу. А у пацана оказался нож, и он догадался, что сделать. Молодец. Есть вопросы? Теперь кросс четыре круга. Последний моет полы в раздевалке.

Подростки побежали по дорожкам вокруг стадиона, сопровождаемые длинноногой помощницей Петра, а тот наконец подошел к Гере, сел на скамью трибуны – здесь она была небольшая, как обычно на учебных стадионах, рядов шесть-восемь – и только с одной стороны.

– Слушаю, – сказал он. – Хотя и так все ясно, я ничего нового не скажу.

Гера раскрыл блокнот.

Петру это не понравилось.

– Под запись, что ли?

– Черновик. Потом перепишу в протокол. Согласитесь – подпишете. Не согласитесь – не подпишете. За что вы избили Илью Васильевича Немчинова?

– А что, он теперь на это все сливает? – удивился Петр.

– Вопросы я задаю, Петр Петрович. За что вы избили Немчинова?

– Я его вообще не трогал.

– Есть его показания, есть результаты медицинского обследования.

– Какие еще результаты?

– Томограмма. Внутреннее кровоизлияние.

– Да ладно вам. Может, он ночью с койки упал? Или оно у него с детства вообще?

– Не с койки упал, и не с детства. Он написал статью, которая не понравилась братьям Костяковым и вам. Вы его избивали в присутствии Максима Костякова.

– Правда, что ли? Вот зверь, – покачал головой Петр. – Какие жестокие люди бывают, я прямо удивляюсь.

– Это вы о себе?

– Почему? Ты про кого-то там рассказываешь, – вдруг перешел на «ты» Петр, – а я возмущаюсь.

Есть совершенно особое остроумие недалеких людей, Гера с этим уже сталкивался и его этим не собьешь.

– Я про вас рассказываю, – сказал он.

– Да? Ну-ка, ну-ка, интересно. Может, я чего не знаю.

– Вы избили Немчинова. Били его кулаком по голове. В присутствии и, возможно, по указанию брата. И это имеет непосредственное отношение к тому, что произошло дальше.

– Ты стажер, что ли? – спросил Петр.

– Мы не об этом.

– А я об этом. Купи мороженое, охладись. Жарко что-то опять стало, будто лето. Денег подкинуть на мороженое?

– Прекратите хамить.

– Я еще не начинал, – весело сказал Петр. – А теперь, короче, слушай меня. Можешь записать, если память слабая. Никто никого не бил. Никакого Максима не было при том, что никто никого не бил. Вообще ничего не было, понял?

И Петр пошел к беговым дорожкам.

– Я еще не закончил! – должностным голосом окрикнул его Гера.

– Да пошел ты на х..! – ответил Петр. – Видишь, до чего довел, при детях ругаюсь, а мне нельзя, я воспитатель! Я им тоже запрещаю, за слово «жопа» заставляю двадцать раз отжаться. В общем, не мешай воспитательному процессу, будь здоров!

Гера ехал в машине, насуплено глядя перед собой.

Ничего, он еще встретится с Петром в другой обстановке, он еще поговорит с ним.

Но надо быть спокойнее.

В Доме правительства он полтора часа ждал, когда Максим соизволит принять его.

Тот принял радушно, извинился, сослался на кучу дел.

– Вам с курьером дважды присылали повестки, – не позволил себе смягчиться Гера.

– В самом деле? Надо в секретариате узнать. Ничего, зато здесь уютней, чем в вашем, извините, клоповнике. Полы у вас там ходуном ходят, стены зеленой краской вымазаны. Надо вам помочь с ремонтом.

– Давайте начнем.

– Конечно. Минут пятнадцать хватит?

– Нам потребуется столько времени, сколько нужно, – сказал Гера, без приглашения садясь в мягкое кресло перед столом Максима и сразу поняв, насколько оно неудобно: низкое, сидишь так, что из-за стола высовывается одна голова. А Максим, естественно, на высоте, откуда ему сподручнее разговаривать с подчиненными, посетителями, просителями и иной сволочью.

Гера пересел на стул возле застекленного шкафа, положил папку на колено, достал бумагу, ручку.

Максим наблюдал за его действиями и решал, выкинуть сразу этого наглеца или сначала проучить.

Решил проучить.

– А я думаю, нам и пятнадцати минут много, – сказал он. – Вас что интересует? Кто виноват? Отвечаю: никто, несчастный случай. И сколько вы ни вертитесь, другого ответа не будет, и дело закроют за отсутствием состава преступления. В самом худшем случае – дадут охраннику Павла минимальный срок условно. Все. Больше говорить не о чем, до свидания.

И Максим взялся за свои бумаги, не обращая больше внимания на Рябинского.

Тот сказал:

– Хорошо. Я понимаю, что организовать принудительный привод не могу, у вас, наверное, статус неприкосновенности.

– Чего? Привод? Ты совсем, что ли, охренел?

– В таком случае, – гнул свое Гера, – показания придется давать в суде. В частности, про избиение при вашем участии и скорее всего по вашему приказу Ильи Васильевича Немчинова.

– Какое избиение? Это тут при чем вообще?

– При том, что это событие явилось исходным. Человек был унижен, он был не в себе, схватился за саблю, все остальное – следствие этого.

– А я тебе сейчас докажу, что у нас в Торцевом переулке дом упал, потому что три года назад где-нибудь в Индонезии был какой-нибудь тайфун. Ты соображаешь вообще, что лепишь? Кто тебя в следователи взял? Лаврентьев знает вообще, чем ты занимаешься?

– Вы били Немчинова или нет? Отдавали приказ? Чего вы боитесь? Вы же уверены, что вам ничего не будет. Или не уверены? То есть на самом деле вы чего-то все-таки боитесь?

– Пошел вон, я сказал, – огрызнулся Максим.

– Этот вопрос вам на суде тоже будут задавать. И что ответите? Что ни в чем не замешаны? А люди будут смотреть и думать: а Максим Витальевич, оказывается, трус! Уважаемый человек, заместитель председателя правительства, а трус!

– Ты чего говоришь вообще? Ты соображаешь?

Максиму настолько невероятным казалось происходящее – никто с ним тут так не смел говорить, что он даже растерялся.

Гера встал.

– Больше вопросов не имею.

– А я имею. Ты чего так наглеешь, интересно? За тобой, что ли, стоит кто?

– Вечно вам призраки чудятся. Кто за кем стоит, один у вас вопрос. Скучно с вами, Максим Витальевич. Со всеми с вами – скучно. Извините.

И Гера вышел, очень осторожно и аккуратно прикрыв дверь.

Рука Максима потянулась к телефону.

А Гера поехал к Костякову-старшему, согласие на встречу с которым получил заранее – причем довольно легко.

В дороге несколько раз звонил Лаврентьев, Гера видел это, но не брал трубку. Еще были какие-то неопознанные звонки. Гера решил не отвечать никому.

Павел Витальевич был не один, с ним находился Сторожев, с которым Рябинский накануне уже имел беседу.

Похоже, толка не будет, подумал Гера, увидев, что стол заставлен напитками и едой. Они пьют. Или пьет один Костяков, что дела не облегчает.

Павел Витальевич был преувеличенно гостеприимен:

– Извините, Герман, как вас?

– Григорьевич.

– Извините, что вынудил вас приехать ко мне, обнаружив не столько пренебрежение к следственным органам, сколько… Сколько…

– Состояние здоровья не позволяло, – мрачно подсказал Сторожев.

– Да. То есть – пью.

– В таком случае я не имею права задавать вопросы.

– Почему? Вот – свидетель, если что, он подтвердит.

– Я подтвержу только, что ты был пьян, как сапожник, – возразил Сторожев.

– Неправда! Я с утра отлично выспался и в форме!

– Тебе бы прекратить сейчас, – сказал Сторожев. – Хороший момент – пока опять не набрался.

– Не хочу! Пью не на живот, а на смерть! – хвастался Павел Витальевич.

Похоже, он в самом деле не был так уж пьян, скорее немного наигрывал, чтобы казаться пьяным – чтобы не стыдиться. Так подумал Гера. И тут же себе возразил: будет тебе этот человек кого-то стыдиться!

– Тем не менее, – сказал он, – вы должны понимать, что…

– Что каждое мое слово будет обращено против меня? А я только этого и хочу. Мне уже Максим звонил, чем это вы его так напугали? Гони, говорит, его, не говори с ним ни о чем! Вы что, следователь новой формации? Тонкий психолог? Нам давно нужны люди новой формации. Герман Григорьевич, как мне эта старая формация надоела! Мне противно! Уже в душу не лезет! Я уже заранее знаю, кто что скажет, кто сколько даст и кто сколько попросит. Люди, Герман Григорьевич, это вам для будущей работы полезно, люди, Герман Григорьевич, в своих, как бы это сказать, низменных порывах очень предсказуемы! И вообще все низменное имеет мало вариантов. Это даже как-то оптимизирует. В смысле – вселяет оптимизм. Полюбить человека можно миллионом способов. А изнасиловать только одним.

– Ошибаешься, – заметил Сторожев.

– Я не имею в виду грубо физиологические способы. Я имею в виду – подходы! Насильник, он в любом случае кончает тем, что схватил, придушил, изнасиловал. Все. А в любви все намного разнообразнее. Вы согласны, Герман Григорьевич?

– Согласен.

– А почему Максим говорит, что вас не устраивает версия, что это был несчастный случай? То есть не версия, это же правда. Мы не хотим больше никому причинять горя. У Шуры, моего охранника, трое детей, мне надо его сажать? У Немчинова, он друг Валеры, кстати, знакомьтесь, Валерий Сторожев, нарколог…

– Мы уже беседовали.

– Да? Тем лучше. И что ты ему сказал? – спросил Павел Витальевич Сторожева.

– Что было, то и сказал.

– Так вот, у Немчинова, он друг Валеры и Николая, отчима Даши, он тоже любил ее маму, хотя вы этой истории не знаете, у Немчинова тоже дочь, жена, мы не собираемся ломать ему жизнь. Трагический случай, понимаете? Если кто виноват, то я. Я оттолкнул Немчинова, поэтому пуля попала в Дашу. Но если бы не оттолкнул, пуля попала бы в Немчинова, а он тоже человек. Врать не буду, мне было бы его не так жалко, но мы сейчас не об этом говорим, а о том, что было. Согласны?

– Да, но…

– Тогда у вас рабочий день закончен, поэтому выпьем.

– Нет. Есть вопросы. У вашего охранника был ваш пистолет, правильно?

– Да.

– Он зарегистрирован?

– Не помню. А что, играет роль? Ну, пусть оштрафуют за незаконное хранение, я согласен.

– А где он?

– Сейчас.

Гера не ожидал, что получится так просто: Павел Витальевич встал, вышел из гостиной и через минуту вернулся с пистолетом. Это был подарочный пистолет, штучная модель с резной рукояткой, с золотым напылением, красовалось число пятьдесят и две лавровые ветки под этим числом.

– К юбилею подарили.

Гера достал целлофановый пакетик, надел перчатки, вынул сначала из пистолета обойму, поместил все это в пакет, аккуратно свернул.

– Надо было раньше нам это отдать, – сказал он.

– А какая разница?

– Вы понимаете, что Шора Каримович Ахатов стрелял из оружия, ему не принадлежащего, и что это осложняет дело?

– Так уж и осложняет! Я ему сунул пистолет в карман, напишите так. Это все решаемо, Герман Григорьевич, я вас уверяю. У вас просто опыта нет, а я знаю – это мелочи, пустяки. Главное – мы не хотим, чтобы еще кто-то пострадал. Можно сказать, мы этого не хотим в честь… Или как сказать… В память Даши. Она бы одобрила.

После этого Павел Витальевич выпил и вытер глаза.

– Простите, пожалуйста, – сказал Гера с подчеркнутой вежливостью (помня, что при разговоре присутствует третий человек – хотя он и без него вел бы себя так же), – но я не понимаю вот этих ваших формулировок: «мы хотим, мы не хотим». Это суд будет решать, что он хочет или не хочет. Вернее, что он должен сделать.

– Но мы-то с вами понимаем, что суду тоже лишний раз никого сажать не хочется.

– Первый раз слышу, чтобы нашим судам не хотелось никого сажать.

– А, вы либерал, да? Валера, ты посмотри, я не ошибся: он человек новой формации. Он до сути хочет докопаться.

– Просто вы все сводите к убийству. И к инциденту с Немчиновым. А я вижу моменты, которые позволяют мне выделить новое уголовное дело. И даже не одно. Несколько дел.

– Это какие?

– А такие.

И Гера неожиданно для себя (он не собирался этого делать) пересказал статью Немчинова – не всю, а те пункты, которые касались Костяковых.

– Газетная публикация, как вам известно, может служить поводом для возбуждения уголовного дела. По фактам мошенничества, использования служебного положения, шантажа, прямого грабежа, исчезновения людей, незаконного захвата предприятий, ухода от налогов, то есть по всему тому, из-за чего вы, ваш брат, да и другие тоже, должны давным-давно сидеть в тюрьме.

– В точку! – восхитился Павел Витальевич. – А если я тебе скажу, что у нас весь губернский аппарат в полном составе должен сидеть в тюрьме? А если я скажу тебе, что у нас вся страна в полном составе, исключая грудных младенцев, должна сидеть в тюрьме? Вот сейчас ты присутствуешь, например, при незаконном деянии: данный товарищ, мой лучший друг, являясь наркологом, в частном порядке находится здесь, лечит меня, я ему денег дам, а налогов он с них не заплатит. Ведь не заплатишь, Валера?

– Это другое дело, – сказал Гера.

– Да все то же! Поздно, ребята! Раньше надо было сажать, а теперь – мест не хватит! И кстати, не забивайте себе голову, Герман Григорьевич, статья вам основанием служить не может, было напечатано опровержение.

– Ваши братья его выбили из Немчинова. Насколько я понял, Максим руководил, а Петр воздействовал физически. Бил по голове. Кулаком.

– Да я его сам чуть не убил за это! В смысле – Петра. Неандерталец какой-то! Валера, честное слово, я когда узнал, у меня шок был! Я говорю, вы что, с ума сошли? Это же друг моих друзей, вы не могли по-человечески договориться? А вы его отпустили, кстати? – спросил он Геру.

– Да. И охранника вашего.

– Вот и правильно. Ну что, есть еще вопросы?

У Геры, может, еще и были вопросы, но ему расхотелось их задавать. Возникло ощущение бессмысленности всего, что он делает. Чего он хочет, если вдуматься? Кого-то обвинить? В чем? Зачем?

Гера отказался от очередного предложения выпить и ушел.

Вечером мама за ужином расспрашивала о работе, Гера отвечал неохотно:

– Да заурядное дело.

– Это хорошо, что заурядное. Успеешь еще прославиться. А сейчас тебе хватит того, что ты покажешь умение выполнять свою работу.

Наскоро доев, Гера скрылся в своей комнате, достал одну из фотографий Даши, лег на диван, смотрел. Это фотография стала его любимой: Даша глядит в объектив, то есть, кажется, на тебя, слегка улыбается и как будто что-то хочет сказать.

Гера пытался угадать – что?

Могла ли она сказать это ему, Гере?

Почему нет? Просто не успели встретиться.

Эти ни в чем не виноватые люди, Костяковы, сделали все – всей своей жизнью, – чтобы он не сумел, не успел встретиться с Дашей. То есть на самом деле они, конечно, виноваты, но не чувствуют за собой никакой вины, потому что не умеют этого. Это особая порода людей, существовавшая, наверное, всегда, но сейчас особо процветающая – люди, у которых чувство вины отсутствует напрочь, и Гере, взрослому человеку, давно бы понять, что это данность, но он злится, негодует, он готов обвинить и осудить их всех – но это, увы, не в его силах.

И все же это они ее убили.

61. ЧЖУН ФУ. Внутренняя правда

__________

__________

____ ____

____ ____

__________

__________

Начальство оценит вас по достоинству.

В то время, когда происходили все эти события, город навестил большой человек – Виктор Викторович Шестаков, у которого, как у языческого бога, было несколько тайных имен, самые ходовые – Земляк и Сват. Земляк – потому что выходец из Сарынска, бывший вице-губернатор, лет пятнадцать назад переместившийся в поднебесную Москву и занимающий там ключевые должности (сразу несколько). Сват – за то, что периодически выдвигал в Первопрестольную сарынцев, заслуживших его доверие и симпатию, чтобы иметь под рукой своих людей. Если кто из Сарынска попадал в высшие государственные сферы, можно было к гадалке не ходить, уверенно зная – это Сват хлопотал, рекомендовал, продвинул. То есть – сосватал.

Повестку дня знали все: утром Земляк прилетает, в одиннадцать часов в здании Правительства Сарынской области будет совещание с местной политической и экономической элитой, которое плавно перейдет во встречу с местным активом партии «Единая Россия», для чего не требовалось менять ни зал, ни присутствующих: это были одни и те же люди.

Потом, естественно, обед, а потом до вечернего возвратного самолета был прогал, который тревожил местных гостеприимных начальников: они не знали планов Земляка на эти несколько часов. Кто говорил, что он навестит родственников (и это бы хорошо), кто предполагал, что Земляк захочет заглянуть на какое-нибудь предприятие (не дай бог!) или решит проехаться по Сарынским дорогам, на ремонт которых в прошлом году были выделены основательные бюджетные средства (это совсем плохо), или пожелает искупаться на одном из сарынских пригородных пляжей (вообще катастрофа). Тут министр культуры вспомнил, что недавно закончили ремонт краеведческого музея, куда теперь никого не стыдно повести, надо Земляка туда аккуратно направить. На том и порешили.

Встреча партийно-хозяйственного актива, как говаривали в советскую старину, прошла довольно мирно: Земляк выслушал короткий доклад Сезонтьева, кого-то покритиковал, кого-то слегка похвалил, задал несколько нелицеприятных вопросов, но довольно мягко, с интонацией «смотрите тут у меня!». Потом рассказал, какие задачи ставят перед всеми президент и премьер-министр, перешел к насущным задачам партии, обмолвился о необходимости укрепления губернского аппарата новыми кадрами – тут все насторожились, это-то и было главным. Раз будут укреплять губернский аппарат, значит, кого-то из прежних передвинут. Кого в отставку, а кого и в Москву. Но кого? Все знали, что Земляк в приятельских отношениях и с Сезонтьевым, и с братьями Костяковыми, и вот тут-то возможны рокировки: Сезонтьева, к примеру, в Москву, а Павла или Максима в губернаторы. Или Сезонтьева оставят, а эмиссаром в Москву возьмут Павла. Или Максима, что даже вернее по многим соображениям, да у него и пост выше, хотя ясно, что Павел на своем скромном месте имеет больший реальный вес – в областном, однако, масштабе.

Потом обед, на который была приглашена по списку от силы пятая часть присутствовавших, а потом кто-то подкинул Земляку идею насчет краеведческого музея.

И Земляк, к общей радости, согласился посетить его.

В музей отправилась треть от тех, кто был в застолье, – чтобы не создавать в его довольно тесных залах ненужной толчеи. Самые главные лица, то есть: губернатор (он же председатель правительства), вице-губернатор (он же первый заместитель председателя), еще шесть заместителей председателя правительства области (включая Максима Витальевича), семнадцать министров, восемь начальников управлений, двенадцать председателей комитетов, десять начальников думских отделов, четырнадцать руководителей думских аппаратов (включая Павла Витальевича), да еще представители силовых ведомств, да городское начальство – в общем, больше уже некуда, но и меньше нельзя.

И так оказалось, что Максим был все время рядом с Шестаковым, шел, элегантно хромая (некоторые впервые с удивлением обнаружили эту хромоту, ранее не замечаемую), отвечал на вопросы, комментировал, смеялся шуткам Земляка и сам шутил.

Земляк, едва войдя в музей, умилился: справа от двери стояло чучело огромного бурого медведя, слева, на подставке, чтобы не казался слишком маленьким, средневековый рыцарь подростковых габаритов в доспехах и с мечом. Ни медведи, ни рыцари в сарынских краях не водились, это были давнишние подарки каких-то центральных музейных фондов, но стоят вот уже полвека и вызывают неизменную радость детей.

– Надо же, как сорок лет назад! – улыбнулся Земляк и ласково дотронулся до лапы медведя.

Присутствующие тоже улыбнулись, будто дотронулись до них.

– А вот тут еще один рыцарь был, на коне, – показал Земляк на место возле широкой лестницы с лепными перилами.

Все переглянулись. Ясно было, что рыцаря на коне в ближайшее время вернут.

Земляка встретила сама директор музея, заслуженный работник культуры Мария Константиновна Синякова, которой было то ли восемьдесят, то ли девяносто лет: все присутствовавшие помнили ее уже старушкой.

Она растроганно обнялась с Земляком и сказала, что сама будет экскурсоводом, если где что нужно объяснить, хотя многое и так понятно: стараниями работников музея информация размещена так, что все можно увидеть и прочесть без устных пояснений.

Земляк чувствовал, что путешествует в детство. Первые залы были о природе – за стеклом, среди искусно сделанных веток и травы, были волки, лисы, зайцы, косули, бобры, орлы, всякая мелкая птичность, змеи, страшные даже будучи неживыми, и прочие представители фауны и флоры.

Земляк вспомнил: когда школьником попадал сюда, ему казалось, что вот сейчас экскурсия уйдет, зал опустеет и животные оживут. Однажды он отстал, быстро вбежал в пустой зал – нет, все было на своих местах. Хотя ему показалось, что волк все же немного сдвинулся. Сейчас, уходя из зала, он оглянулся, усмехнулся и пошел дальше.

И зря: как только люди убрались, волк зевнул, потянулся, припадая к земле лапами и мордой, слегка щелкнул зубами, лиса закрутилась на месте, готовая и юлить рядом, и сбежать. Убедившись, что волк не намеревается нападать, она повернулась к зайцу и оскалилась. Упитанный белый заяц ничуть не испугался, он был не настолько дурак, чтобы не понимать, что мертвый и лисе от него не будет никакого удовольствия.

Но тут вошел кто-то из служителей музея, и звери опять замерли.

Мария Константиновна вела дальше по залам флоры и фауны и оправдывалась:

– Мы, конечно, обновляем эти отделы, но, знаете, некоторых животных уже просто нет, а если их найти, то где отыскать приличного таксидермиста? Вымершая профессия!

– Если надо, найдем, – сказал Земляк. – Только, знаете, ничего не меняйте. Ведь это как приятно: прийти через двадцать, тридцать лет – и окунуться опять в детство, увидеть то же самое, что ты видел, но другими глазами. Понимаете?

Мудро, отметили сопровождающие. Не дурак Земляк, оказывается, не зря его в Москву взяли.

Потом был зал палеонтологии. Кости мамонтов, трилобиты, фрагменты скелета ихтиозавра.

– Сто сорок миллионов лет, – прочел Земляк подпись. – Это даже представить невозможно.

Окружающие покачали головами: действительно, представить невозможно.

– Если поделить на мой возраст, на сорок пять лет, это сколько будет, интересно?

Все посмотрели на министра финансов. Тот вспотел, хотел достать из кармана телефон с калькулятором, но поднапрягся и сосчитал в уме:

– Примерно три миллиона сто тысяч.

– Ого! То есть моих прожитых жизней, представляете, поместилось бы три миллиона сто тысяч! Масштаб!

В зале древних народов, населявших когда-то сарынские земли, были фрагменты захоронений скифов и сарматов. Ничего интересного, косточки и черепушки. У стены стояли два манекена, изображавшие мужчину и женщину сарматского племени. Женщина в длинном, расшитом золотом и цветными бусами халате, а мужчина в кожаной куртке с воротом на ремешках и коротких штанах, с саблей. Земляк с любопытством глянул на мужчину, который был слегка скуласт, как и он сам, и отправился дальше.

Когда зал опустел, мужчина сказал жене:

– Большой человек.

– Да, – сказала жена.

– Ничего не изменилось, он впереди, а они сзади ему пятки лижут. Как было, так осталось.

– Да, – сказала жена.

– Только оружия у них нет.

– Да, – сказала жена. – Но у меня тоже нет. А мы воевали не хуже мужчин. Они нарушили правду истории.

– Напиши в комитет по историческому наследию, – пошутил мужчина, нахватавшийся от экскурсантов за множество лет разных современных слов и понятий.

– Пока они рассмотрят и примут решение, я вся истлею. И ты разве забыл, что у нас не было письменности?

– Упущение, – вздохнул мужчина. – Теперь никто не узнает о нас правды.

– С письменностью еще хуже, – возразила жена. – Вот нам написали, что мы сарматы, а это все равно, что написать – европейцы. Неконкретно. Мы – аланы! Так что не завидуй, о них тоже потом такого понапишут, что сами себя не узнают!

Последними на этом этаже были залы недавнего прошлого: девятнадцатый век, дворяне, крестьяне, их мебель, посуда, одежда. С любопытством все осмотрели курную избу в разрезе: крохотное оконце, закопченные бревна, на полатях лежит дед – аккуратно одетый, в новеньких лаптях, за прялкой бабка, за столом над пустыми глиняными мисками мужик с женой, за ними люлька с дитенком, подвязанная к матице.

– Жили же люди в такой тесноте, – заметил Земляк, – а по десять детей имели. А мы, если будем и дальше придерживаться такой демографической политики, обнулимся за сто лет.

Окружающие, понимая, что это не просто слова, а высказывание на государственную тему, сделали озабоченные лица.

Все пошли наверх – к экспозициям двадцатого века и современным.

Мужик хмуро сказал вслед уходящим:

– Кургузые какие. Я, чай, немцы? Димигрифическая, говорит.

– Продали, что ль, бы нас кому, – запричитала жена. – Никакой подмоги нету, сидим тут натощак, дитё, слышь, даже не орет уже. Не померло ли? Встань-ка, глянь.

– Тебе надо, ты и встань, – ответил муж.

– И не надоест? – простонал спросонья старик. – Лет семисят про одно и тоё же собачитеся!

– А тебе какое дело? – тут же встряла старуха. – Лежи да попёрдавай!

И она не звонко рассмеялась.

– Я бы пёрднул, было б чем! – ответил старик.

Он даже нарочно поднатужился, но ничего не вышло, даже пустоты в животе нет, кишка к кишке присохла…

– Видно стать помирать нам, – пожаловался он.

– Кто мертвый, тому не страшно, – весело ответила бабка, ловко крутя колесо и протягивая готовую нить к веретену, а потом наматывая ее и начиная сызнова. Дело ладилось.

Залы двадцатого века на третьем этаже были Земляку, как и в детстве, не так интересны. Слишком много скучной полиграфии: листовки, прокламации, старые газеты. Был отдел с вывеской поверху: «Наши знаменитые земляки». Среди государственных деятелей, артистов, художников и писателей, прославивших Сарынск, красовался портрет Земляка, он прошел мимо, усмехнувшись и показывая, что относится к этому иронически.

Завершал экспозицию отдел о современном Сарынске, гордостью которого являлся макет города, над которым кропотливо трудилась группа работников два с лишним года, зато видны были и каждая улочка, и каждый дом.

Земляк рассматривал с интересом.

– Надо же, – сказал он. – Красота какая. Прямо как с высоты птичьего полета. Не узнаю, где тут что, кто расскажет?

Окружающие чиновники были не дураки, они понимали, что самовольно на этот призыв никто не должен откликаться, даже сам губернатор. Вот он, момент сватовства, вот сейчас будет сделан намек, кому лететь к звездам.

Они молчали.

– Давай ты, что ли, Максим Витальевич, – предложил Земляк, то есть в данный момент Сват.

Максим подошел к огромному столу с макетом, взял указку.

Но тут решительным жестом указку у него перехватил брат, Павел Витальевич.

У всех мгновенно появилось предчувствие скандала. Кто-то из задних благоразумно вышел на цыпочках, чтобы при сем не присутствовать.

Проморгал Максим, не устерег Павла. Узнав о приезде Виктора Викторовича и понимая, что Павлу не присутствовать на встрече нельзя ни под каким предлогом (включая трагическую гибель невесты), Максим прислал в помощь Сторожеву еще двух специалистов-наркологов, приехал сам, выслушал от брата много неприятного, отвечая одним и тем же:

– Павел, надо прийти в себя! Сам понимаешь, что надо! Для дела, для семьи, для города, в конце концов!

И добился своего: через день Павел бросил питье, еще два дня лежал пластом, и вот сегодня восстал и появился – бледный, осунувшийся, но это-то как раз можно объяснить Земляку, если спросит, – горе у человека.

Павел Витальевич взял указку, что, конечно, вызвало легкое удивление в глазах Земляка, но он тут же кивком головы выразил согласие: ну что ж, Павел Витальевич, так Павел Витальевич.

И Костяков-старший начал:

– Где тут что, Виктор Викторович? Это, сами видите, центр, тут у нас появилось много домиков бизнес-класса, каждая квартирка по двести метров, есть двухэтажные. А вот видите, на окраине коробочки, это для народа. Метров так по семьдесят максимум, а чаще по сорок-пятьдесят. Что еще? Вот комбинат мясопродуктов, который по профилю занятий принадлежит нашему министру сельского хозяйства Михалюку, то есть не министерству, а именно министру. А вот частный пансионат на берегу Волги, рядом с городом, который, пансионат то есть, принадлежит, тоже по профилю, министру здравоохранения Галине Максудовне Зариповой, она же Гюльчатай, как мы ее любовно называем. А вот эти пятьдесят гектаров нашего лесопарка, где строятся коттеджи, видите, какие красавцы, принадлежат эти гектары министру лесного хозяйства, уважаемому Дмитрию Ивановичу Постникову, напополам с вами, Виктор Викторович. Но это мелочи! Главного тут не видно, Виктор Викторович! Главное – бюджетные деньги из центра, которые зарыты в канализацию, водопровод и прочие коммуникации! А дороги! Смотрите, какие они тут все ровные, красивые, хотя на самом деле во всем Сарынске не найдешь ни одного километра приличного асфальта, кроме как перед Домом Правительства. А ведь деньги выделялись огромные, Виктор Викторович! Федеральные деньги! Вы же помогали их выделить, благодетель, спасибо, миллиарды рублей спустили нам сверху! Но министру дорожного строительства семью содержать надо? Надо. Вот он пару миллионов себе и взял. А у него замы и вообще целый аппарат. Остальное разворовали низовые звенья. Да еще вам, Виктор Викторович, надо вернуть законные шесть процентов на развитие партийной деятельности и для вашего личного пользования. Надо? Надо. Иначе откуда у вас триста миллионов долларов состояния, о чем вся страна знает, притом, что вы никогда в жизни не занимались предпринимательской деятельностью? А? Если бы вы были ихтиозавр, тогда бы успели честно накопить с зарплаты за миллионы лет, но вы ведь не ихтиозавр, Виктор Викторович! В том-то и ужас, что вы не ископаемый, вы не истлели, вы живее всех живых или, если хотите, мертвее всех мертвых, как вам больше нравится?

Все окаменели. Один только Виктор Викторович приятно улыбался, будто ему говорили сладкие вещи. И, улучив момент, когда Павел Витальевич запнулся, переводя дух, Земляк вставил:

– И охота вам сплетнями пробавляться?

Павел Витальевич швырнул указку на макет, сломав несколько красивых домиков, и закричал:

– Да б… вы железные, что ли, все? Сплетни? Все тут знают, что это правда! И я знаю, я что, не тем же, б… повидлом мазан? Но хоть бы, твари, глаза опустили, когда вам это говорят, нет, б… улыбаются! Вот ты смотришь на меня, Виктор Викторович, сука, и у тебя же, б… ни одна жилочка не дернулась! Тебя где-то так выучили или сам научился? А эти тоже – макетик состряпали! Стоят, любуются, и каждый ведь здесь видит место, из которого он хапнул, за исключением честных людей, которые тоже есть и которых я прошу выйди отсюда, из этого поганого места! Честные, уйдите, не марайтесь! А?

Никто не шевельнулся.

Павел Витальевич захохотал.

– До чего дошло, Виктор Викторович, смотрите, никто не вышел, честные боятся признаться честными, потому что страшно оторваться от коллектива! Нет, я все понимаю. Можно жульничать, обманывать людей, воровать явно и тайно, все можно, то есть нельзя, но вы понимаете, о чем я. Можно! Меня другое мучает – как вы терпите собственную подлость, как вы живете со своим сучьим лицемерием каждый божий день? Как у вас глаза не лопнут от вранья, как вас паралич не е…т, как вы спите, суки, вот чего я не понимаю! Вы же сейчас даже молча врете – молчите, значит, врете!

Павел Витальевич выбился из сил, вытер пот со лба.

И в этой паузе ясно послышался голос Максима Витальевича:

– Да, в краеведческий музей. Посталкогольный синдром, белая горячка, попросту говоря. Ждем!

Все повернулись и увидели Максима с телефоном в руке, стоявшего в сторонке, у окна.

И всем тут же стало легче: каждому известно, что Павел Витальевич подвержен запоям. Вот оно, оказывается, в чем дело! То, что Костяков-старший выдавал тут за правду, их действительно не волновало, их волновал скандал, им неловко было перед Виктором Викторовичем. И вот все разъяснилось – просто и легко.

Максим подошел к брату и спросил:

– Как ты, Паша?

– Нашел выход, молодец? – ответил Павел. – Умный, весь в меня. Ладно, пусть будет так. Все равно ничего не изменишь. Эх, суки вы, суки.

– Пойдемте, – вежливо скомандовал всем Виктор Викторович. – Человеку плохо, а мы тут… Ему воздуха не хватает. Мария Александровна, что же у вас в такую жару окна все закрыты?

– Температурный режим, – ответила директорша. – Это спасибо, кстати, вам, кондиционеры поставили, а до этого большие трудности испытывали.

Скорая помощь прибыла с невероятной быстротой, будто стояла на соседней улице. Врачи прибежали, стали хлопотать вокруг обмякшего и ставшего серым Павла Витальевича. Максим дал врачам кое-какие указания и через несколько минут очутился опять возле Виктора Викторовича. До самолета было еще время, поэтому Максим предложил посетить Холм Славы, недавно насыпанный в честь очередного юбилея Победы в Великой Отечественной войне; недавно там школьники по собственной инициативе высадили аллеи и клумбы. Мероприятие достойное, патриотичное и, главное, прикрывающее собой тот скабрезный инцидент, что произошел в музее. Все оценили находчивость Максима Витальевича, Виктор Викторович тоже отнесся доброжелательно.

Посетили холм, постояли в скорбном молчании. Возвращаясь, многие отметили, что Земляк и Максим Костяков, отойдя в сторонку, несколько шагов сделали вместе, о чем-то говоря.

Сватает, думали они. Ох, сватает!

И по-доброму завидовали. При этом никто не сомневался, что монолог больного Павла Витальевича не окажет ни малейшего влияния на отношения между Виктором Викторовичем и Максимом Витальевичем. Известно: если Сват что решил, это твердо, он своих решений не меняет.

62. СЯО ГО. Переразвитие малого

____ ____

____ ____

__________

__________

____ ____

____ ____

Не воспринимайте все слишком трагично.

Пришла настоящая поздняя осень – с дождями, со слякотью, с опавшими листьями, прилипшими к грязному асфальту; дворники их не убирают, ждут, когда все подсохнет. А там, глядишь, ветер налетит и разнесет листву по закоулкам, в кучки, где ее легче собрать, или по чахлым газонам и скверикам, где ее убирать вовсе не надо – выглядит природно, естественно, как так и было. В Сарынске эта мудрость – подождать – преобладает во всех видах деятельности. И часто оправдывает себя. Вот, например, постоянной газетной критической темой в течение двух, а то и трех десятилетий было отсутствие телефонов-автоматов в огромном, длинном поселке Приовражный. На несколько тысяч домов приходилось две будки, и те никогда не работали: местные хулиганы отрывали трубки, разбивали стекла. Районное начальство обещало принять меры, но ничего не делало: то не дают новых будок, то нет свободных средств, то нет свободных рабочих, нет стекол, нет трубок… На самом деле все это можно было найти, но начальники понимали: на другой же день стекла побьют, трубки оторвут. А две будки покурочить или пять – разница небольшая. Казалось бы, они ленивые нерадивцы. Но смотрите, что произошло? Произошло то, что у каждого жителя теперь есть мобильный телефон и необходимость в телефонах-автоматах просто отпала, будки ржавеют, никому не нужные, лишенные стекол, трубок и самих аппаратов.

Мудрость?

Мудрость.

Пусть мелкая, бытовая – но характерная.

Или вот мудрость покрупнее, но тоже из городского быта: десятилетиями велись споры о реставрации исторического центра, менялись проекты, архитекторы, начальники – и что же? Когда утвердили, наконец, план (в общих чертах) и начали обследование объектов, чтобы прикинуть смету, выяснилось, что фактически все здания ни реставрации, ни ремонту не подлежат, а реконструировать нет смысла – небось, не Растрелли строил. И поэтому их на вполне законных основаниях снесли, чтобы построить те самые бизнес-здания, о которых упоминал в своей сумбурной речи Павел Витальевич.

Он говорил еще о дорогах, в которые якобы закопаны миллиарды (оставшиеся от уворованных). Пафос понятен, но те, кто вместо капитального ремонта занимался так называемым ямочным или вовсе ничем не занимался, в своей ожидательности оказались тоже правы: канализационные сети, теплотрасса и водопровод в Сарынске традиционно прокладывались именно под дорогами – иные в послевоенный период, а иные и до войны. Они почти одновременно начали катастрофически рваться, рушиться, пришлось повсеместно вскрывать дорожное полотно, и как было бы обидно, если бы оно было ровное, новое, а по старому – и не жаль, и намного экономней.

Лиле становилось все хуже.

Был у нее момент просветления, когда она торопливо позвала Аду и сказала ей:

– Вы должны знать, это я виновата. Мне всю жизнь Бог не давал никакой радости. А потом вдруг дал, я вас полюбила. И он тут же за это у меня отнял дочь.

– Бог ни при чем…

– Не перебивайте, я сейчас опять… как это сказать… Затуманюсь. Не перебивайте. Я вас ненавижу, Ада. Но вы тут ни при чем. Вы не виноваты, что мне встретились.

– Значит, вы понимали, что вам говорили?

– Нет. Потом вспомнила и поняла. Это было ночью. Я поняла и потеряла сознание. И обрадовалась, думала, что умираю. Не умерла. А теперь хочу, потому что с этим жить нельзя. Вы можете сделать так, чтобы поскорее? Я очень прошу. С этим жить нельзя, я думала, что любую боль могу стерпеть, а эту терпеть не могу. У меня ничего не болит, все бесчувственное стало, а это – болит. Я не представляла, что бывает такая боль. Если правда есть ад и если правда есть душевные муки вне тела, я как-то этого не понимала, не представляла, ну, психофизика все-таки, отдельно ничего не бывает, как может какая-то… ну, субстанция, то есть душа… Как она может болеть, если болеть нечему? Вы же сами понимаете – рецепторы. Даже психические болезни, вы говорили, это все равно химия и обмен веществ. Иначе почему какая-то паршивая таблетка может помочь, это же только химическое вещество? Так вот, чтобы вы знали: может болеть то, в чем нет никакой химии. И никакие таблетки не помогут. Это так болит, это такая тоска, что… Дайте, пожалуйста, что-нибудь. Зачем мы будем врать, мы обе понимаем, что все равно конец.

– Не могу, – сказала Ада.

– Вы гадина. Вы-то останетесь, будете красивой еще долго, и душа спокойная, а я… Или так надо? Чтобы вот такая мука? За все, что Даша от меня не получила? Тогда ладно, я буду терпеть. Это я схитрила, понимаете? Человек вытерпит любую боль, если найдет в ней смысл. Все, я нашла. Уже легче. И я вас все-таки люблю. Спасибо вам. Знаете, некоторые играют в дурацкие вопросы: если бы вы прожили заново жизнь, то так же или иначе? Я прожила очень скучную и противную жизнь, но всегда отвечала – так же. Знаете почему? Потому что любая другая жизнь была бы враньем. Это была бы не моя жизнь. Но сейчас бы я ответила: лучше всего – никак. Тогда бы я не родила Дашу и ничего бы этого не было.

– Что-то лучше, чем ничего, – заметила Ада.

– Убедили. С этим меня и оставьте. Только вколите что-нибудь, чтобы я спала.

– Хорошо.

Через несколько дней Лиля умерла во сне.

Хоронили ее Коля Иванчук, Сторожев с Наташей, Немчинов с Люсей и Яной, обязательная Маша Нестеренко, которая обзвонила всех бывших одноклассников, но никто, увы, не пришел. Павел Витальевич находился в психиатрической лечебнице. Была только еще от больницы Ада – не по службе, а по собственному желанию. Смотрела на лицо Лили, блистающее последней смертной красотой, и о чем-то думала, ни с кем не заговаривая. Был Володя, от кого-то узнавший о похоронах.

Поминки устроили в квартире Коли. Очень скромно и традиционно: кутья, щи, гречка с кусочками говядины, компот из сухофруктов – это женщины, Люся и Наташа, приготовили заранее.

О Лиле не вспоминали – как-то не получалось. Тихо вели разговор о своих делах, что на похоронах не возбраняется. Немчинов сказал, что, похоже, его могут сделать редактором «Свободного времени», а он и не рад, затеял написать роман. На этот раз не на документальной основе, а художественный.

– Их сейчас столько пишут, – заметил Сторожев. – Я без обид, Илья.

– Пусть пишут. И я напишу. Это мне нужно.

– Тогда – вперед!

Коля рассказал, что начал работу в только что открывшемся филиале московского телеканала. Упор будет на репортажи, новости, без ангажированности. Придумали несколько пристойных развлекательных шоу. Пошла реклама. Дело движется.

Люся и Наташа, которые и раньше чувствовали симпатию друг к другу, говорили о чем-то совсем простом: как гречку варить, чтобы не слипалась, в какие сарынские магазины ходить, а каких чураться, но на самом деле им было просто приятно слушать друг друга и чувствовать какую-то внутреннюю схожесть – очень редкую среди людей. Люсе даже захотелось что-то сказать сверх простого, обнаружить свою симпатию, и она сказала негромко:

– Валере повезло, что он вас нашел.

– Это я его нашла.

– Неважно.

– Только он человек тяжелый, путаный.

– Я знаю.

Люся была уверена в таком ответе, иначе не говорила бы так откровенно о Сторожеве.

Володя сидел рядом с Яной, почти ничего не ел, она тоже, только грызла соленые огурцы.

– Ты прямо как беременная, – сказал Володя, теоретически знавший, что беременные женщины любят соленое.

– Угадал, – ответила Яна. И неожиданно добавила: – Это от Егора, который к твоей Даше подъезжал.

– К ней все подъезжали, – ответил Володя со странным равнодушием. Ему теперь действительно стало все равно, кто к ней подъезжал, – ее ведь нет.

Но говорить о Даше хотелось.

– А ты с ней была знакома?

– Как с тобой – мимоходом. Хотя я, конечно, была готова ее убить.

– Это понятно.

– А ты Егора не хотел убить?

– Нет.

– И правильно. Ну их всех вообще.

– Я его отца убить хотел.

– Всерьез?

– Ну да. Перехватили. А потом он с ума сошел. Или симулирует.

– Такие люди ничего просто так не делают. Если он в психушке, значит, ему для чего-то это надо.

Яна ошибалась: Павел Витальевич находился в психушке не по своей надобности, а по указанию брата Максима. Отделение было для буйных шизофреников, строгое, с зарешеченными окнами, двери без ручек, в туалет можно только в сопровождении санитара, который открывает дверь железнодорожным трехгранным ключом и стоит в двери, пока не управишься. По тому, как с ним тут обращаются, Павел Витальевич понимает, что выйдет не скоро, если вообще выйдет. Лекарства заставляют пить насильно, откажешься – привяжут к койке и сделают инъекцию.

Посетителей к нему не пускают. Павел Витальевич все чаще замечает за собой, что ему ничего не хочется. Когда вывели на прогулку под присмотром двух санитаров, он заволновался, занервничал, попросился обратно. Одно ему не нравится – койка, как и у других больных, стоит не у стены и не у окна, а так, чтобы к ней с любой стороны был возможен подход санитара. Павел Витальевич понимает рациональность такого расположения кровати и даже остатками разума одобряет его, но ему страшно хочется иногда свернуться калачиком и лечь лицом к стене, чтобы никого не видеть. Он пытался это сделать на полу, но его поднимали пинками.

Вячик вернул неистраченный аванс Максиму Витальевичу, сослался на занятость, посылает свою поэму в различные журналы и издательства. Большинство не отвечают и не возвращают рукопись (впрочем, Дубков пользуется и электронной почтой, а там и возвращать нечего), некоторые отделываются двумя-тремя строками, Вячик коллекционирует эти ответы и у него вызревает план сатирической книги «Они отвечают!», в которой он с цитатами, наглядно, предъявит миру образчики безмерной тупости редакторов. Он читает эти тексты вслух жене Татьяне, а та размышляет, что, пожалуй, пора уходить от этого странного человека, а то сама станешь такой странной, что никогда уже больше не выйдешь замуж.

Максим переместился в Москву – мгновенно, как комета, оставив пока семью, но собираясь всех перевезти в ближайшее время. Вся сарынская элита, включая губернатора, довольна: еще один наш человек в высших эшелонах власти.

Лаура Денисовна Едвельская оправилась, больше не жалуется на сердце, устраивает очередную экспозицию отца. Приходила к Немчинову, сказала, что совершила ошибку, просила вернуть письма, Илья сказал:

– А вдруг с вами все-таки что-то случится? У меня надежнее.

Лаура обиделась, но, впрочем, не настаивала. Немчинов не сомневался, что она и так знает все письма наизусть, хотя клялась, что не читала ни одного, кроме первого, адресованного ей.

Егор, не открывая сезона, уехал ставить спектакль в Магнитогорский театр – и репутация неплохая у коллектива, и предложение достойное. А уж оттуда можно двинуть и в Москву. У него завязалась интрижка с самой, естественно, красивой женщиной города, но Егор стал осторожнее – в плане чисто практическом, контрацептивном. Пока ничего, обходится.

Равиль Ахтямов строит дом в крепком, надежном месте, и он опять уже подведен под крышу, еще месяц – и новоселье.

Шура ждет суда (как и прочие) и пока занимается домашними делами.

Тимур Саламович в считаные месяцы одряхлел и, главное, потерял интерес к своей коллекции. Раньше он часами мог рассматривать кинжалы, сабли, палаши и ятаганы, а теперь неделями не открывает заветную комнату. Иногда все-таки отомкнет, зажжет свет, посмотрит издали, поморщится и уходит.

Леонард Петрович Шмитов, самоотверженный зампред общества ВОГ, торжествует: здание им оставили и дали твердую гарантию больше никогда не покушаться. Лично Максим Витальевич пообещал и сказал, что, если кто сунется, обратиться к нему. Славный он все-таки человек, дай бог ему здоровья.

Рада становится одной из самых популярных блогерш рунета, она постепенно разорвала связи с сообществом childfree – слишком все-таки маргинально, нашла свою тему: жизнь одинокой, но счастливой красавицы, коллекционерши мужчин в большом городе. Встречу и секс с каждым из них она описывает подробно, с деталями, заодно учит неопытных, как и что нужно делать. В реальности последний секс у нее был полгода назад, но это не играет никакой роли.

Гера Рябинский уволился по собственному желанию (то есть по предложению Лаврентьева), не дожидаясь суда. Но он не во всем разочаровался. Просто понял, что зря выбрал такую специальность и, главное, зря полез в государственную структуру. Он решил переучиться на адвоката. Там, рассуждал он, ты сам себе хозяин. Ну, и закон над тобой, конечно. Трудности будут, Гера реалист, но он о них знает и готов к ним. Мама, однако, недовольна еще больше и твердит, что надо было, как она советовала, учиться на зубного протезиста. Гера отговаривается тем, что ему с детства отвратителен вид зубов, включая собственные.

Отец Михаил служит и об оградке тужит.

Ада Николаевна лечит.

Продольнов продолжает собирать досье на изменников Родины.

Режиссер Саша Сокольков пытается пробить фильм о свадьбе с убийством. Продюсеры коммерческие говорят – артхаус, продюсеры артхаусные говорят – попса. Саша злится, а пока вынужден снимать очередной сериал.

В краеведческом музее появился рыцарь на коне.

63. ЦЗИ ЦЗИ. Уже конец

____ ____

__________

____ ____

__________

____ ____

__________

Если поссорились с кем-либо, срочно обратитесь к третьему лицу с просьбой выступить посредником между вами.

Суд состоялся перед Новым годом. Ввиду очевидности и простоты дела слушание длилось не больше пятнадцати минут. Дело Немчинова было закрыто на основании экспертизы, результаты которой свидетельствовали о состоянии шока в момент инцидента (Угольщикова попросили переписать заключение, и он пошел навстречу), Шуру освободили в зале суда из-за отсутствия состава преступления: он выполнял служебные обязанности, будучи работником частного охранного предприятия «Гарант», стрелял из пистолета, подаренного ему хозяином и оформленного по всем правилам. Само собой, оформление Шуры и пистолета было сделано задним числом, но это никого уже не волновало. Неожиданно выступил Немчинов, заявив, что, хотя тут наплели кучу вранья, но суть не в этом. Суть в том, каялся Илья, что, если бы не он, ничего бы не случилось, поэтому на самом деле он и есть единственный настоящий убийца. Это было принято к сведению, но даже не запротоколировано, а в публике послышались одобрительные шепотки. Немчинов разозлился:

– Считаете, я из благородства на себя валю? А вы подумайте, как следуйте, и поймете, кто в этой ситуации главный подлец! Без всяких шуток!

– За подлость не судят, – сказал молодой судья, человек с юмором.

– Ну и зря! – отозвался Немчинов и безнадежно сел на место с таким видом, будто его приговорили к пожизненному наказанию.

64. ВЭЙ ЦЗИ. Еще не конец!

__________

____ ____

__________

____ ____

__________

____ ____

На подходе счастливый период вашей жизни, ждать которого остается совсем недолго.

Милая Ирина! Очень трудно в письме нащупать тот голос, каким ты говоришь в жизни.

Но мне легче – у меня в определенном смысле не было своего голоса, был придуманный. Каждый раз другой.

Я не знаю, с чего начать.

С правды, хотя я – лживый сын лживого времени. С детства я придумывал себя, я придумывал себе мысли и даже чувства.

И во всем сомневался.

Но еще Декарт сказал: «Я сомневаюсь, следовательно, существую». Все знают другую версию этого выражения: «думаю». Думать и дурак умеет. Если бы не осторожность сомневающихся, бойкое человечество давно бы кончилось.

Но я увлекся, тебя интересуют не теоретические рассуждения, а то, что случилось, потому что ты, может быть, до сих пор этого не понимаешь.

А случилась простая и сложная вещь: когда я увидел тебя вместе с Павлом, во мне поднялось все плохое и хорошее, что было. А проще говоря – зависть. Я просто заболел, но мне показалось, что это любовь. Все, что я тогда делал, то есть успехи на публичном поприще и т. п., на самом деле было для тебя. Я использовал любой момент, чтобы понравиться тебе.

Постепенно я убеждался, что приближаюсь к цели. Я видел, что тебе нравится Павел, но многое тебя в нем не устраивает. И выставлял напоказ как раз то, что было противоположно Павлу, чтобы это нравилось тебе. Я долго кружил вокруг и около, пока не убедился, что ты испытываешь ко мне симпатию. Потому что мне надо было бить наверняка. И, когда мне показалось, что наступил решающий момент, я признался тебе в любви. Я сам не ожидал такого быстрого отклика.

Любил ли я тебя тогда на самом деле? Мне казалось, что нет. Я купался в своей удаче, в том, что ты тоже меня любишь. Я вообще в тот период осмелел, действовал решительно на всех фронтах, писал статьи для всех газет, выступал на всех трибунах – такое было время.

Я помню тот вечер, когда ты сказала, что хочешь во всем признаться Павлу. Конечно, я сказал, что сам возьму это на себя. И взял, как ты помнишь, был тот разговор на балконе с мордобитием. Но теперь я могу признаться, что именно такой реакции и ждал от Павла. Я все предвидел. Я знал, что недостоин тебя, что очень скоро ты обнаружишь мои чувства фальшивыми и проклянешь меня. И я своим поступком сделал наши дальнейшие отношения невозможными, а тебе сказал, что не могу пойти против брата.

В итоге ты все-таки сделала выбор в его пользу. Конечно, это была ошибка, лучше бы, если бы был кто-то третий, Павел ведь не мог забыть твоей «измены». Но потом я понял: нет, не ошибка, его ты тоже любила, хоть и по-другому. Такое в жизни бывает. Тем более что Павла (как и Максима) любили все, они умели возбуждать к себе симпатию.

Мне же для возбуждения любви к себе, а я этого тоже хотел, приходилось прилагать неимоверные усилия. Я работал на контрасте – если Максим и Павел избрали стезю откровенных дельцов, то я взялся за роль спасителя народа, если можно так выразиться. Парадокс в том, что я действительно видел, что многое надо спасать и многое можно сделать. Я был, можно сказать, готов на подвиги. В это время развернулись политические баталии, я принимал активное участие, не поняв еще, что мы, кто сшибались лбами напрямую, были игрушками в тех руках, о которых мы даже не подозревали, что умные наблюдают за войной придурков, а сами в это время таскают из наших складов боеприпасы и продают враждующим армиям. Извини за батальные метафоры, не близкие женщинам.

А потом наступил период апатии, когда вокруг не оказалось никого, кроме одной женщины, о которой здесь неуместно говорить.

Но жить было как-то надо, я решил, что самое лучшее – плыть по воле волн, то есть жить маргинально, как большинство провинциальных интеллектуалов: работать, где придется, выпивать, с кем придется, балаболить, балагурить, мечтать о каком-то неожиданном крупном заработке, чтобы с деньгами уехать в какую-нибудь глушь, слушать птиц и думать мысли.

А потом мы опять встретились, и ты спросила, что бы я сказал на то, если бы ты ушла от мужа с детьми ко мне. После добровольного одиночества у меня возникла полная иллюзия, что я тосковал по тебе, люблю тебя и готов ради тебя на все. Поэтому мой ответ был: да.

И были два счастливых месяца. Правда, мы жили не полноценной семьей, только встречались, но будущее казалось не за горами.

Приступаю к самому страшному моменту, который я вынужден честно объяснить.

Когда братья позвали меня на рыбалку, я понял, что состоится серьезный разговор. Я не был готов к нему. Я знал, какие мне будут задавать вопросы, но не знал, что буду отвечать.

При разговоре Павел сказал, что я коверкаю его с тобой жизнь. Что у вас сложные отношения, но это отношения мужа и жены. А я веду себя подло уже потому, что за попытки отбить жену брата можно и убить. О том, что я тебя почти отбил, он не знал (меня, кстати, меньше мучило то, что я вру и не говорю об этом, чем то, что вынуждаю тебя врать). И вот тут настал момент истины. Я мог бы признаться Павлу, что на самом деле наша любовь односторонняя, что я люблю тебя не так, как ты меня. Он бы обрадовался, но как бы это подействовало на тебя? Он требовал одного: чтобы я не встречался с тобой ни под каким видом. Он не требовал, чтобы я уехал. Но я представлял, насколько сложно будет жить в одном городе и не встречаться. То есть для меня переносимо (прости!), а как будешь жить ты?

Вот тогда я вдруг и предложил вариант, который, как мне казалось, все решит окончательно. Я сказал, что лучше всего мне исчезнуть. Пусть они скажут, что я утонул – и все. И нет никаких проблем. А я исчезну и клянусь больше никогда не напоминать о себе. Павел и Максим сказали, что их могут заподозрить в моем убийстве, я рассмеялся и ответил: это слишком невероятно. И потом, нет трупа – нет убийства. Унесло течением, вот и все.

Они (и Павел, и Максим, и Петр) согласились не сразу. Им казалось, что я иду на жертву. Они не подозревали, что в моем поступке было на самом деле много позерства и гусарства – я ведь тогда не представлял, на что я иду.

И вот наступила моя смерть.

Я не могу представить, как на тебя это подействовало, и никогда об этом не узнаю, потому что ты получишь это письмо, как и другие, только тогда, когда меня окончательно не будет (а я при своих болячках в этом уверен, то есть в том, что умру намного раньше тебя). У меня, правда, есть источник информации, но я не хочу им пользоваться, я хочу честно соблюсти правила игры.

Но я буду писать тебе, хоть ты и не будешь получать этих писем.

Мне это необходимо.

Во-первых, для того, чтобы сказать тебе, Ириша, что после многих лет изломанности, сомнений, преследований самого себя в самом себе, я понял простую вещь: что я Люблю Тебя – и только тебя, по-настоящему, теперь на всю оставшуюся жизнь. Любви двух людей могут помешать только они сами, следовательно, любовь не встречающихся мужчины и женщины не имеет предела – некому мешать.

Я хочу попросить у тебя прощения. Я мог изменить твою жизнь, но мне не хватило мужества и, главное, понимания, что я действительно хочу это сделать.

Четыре года я не решался написать тебе это письмо. За эти четыре года произошло многое. В рабочем поселке, где я живу, то есть почти в селе, срез общества такой же, как во всей стране. Я много наблюдал, думал.

Был страшный период прострации, когда я был бомжем, без всякой метафоры, я был бомжем, я отринул все социальное, я не хотел ни кем быть.

Но человек, если он остается человеком, ищет опору, а помойка – слишком зыбкая субстанция. Да и пахнущий мочой матрас, на котором лежишь ночью, полупьяный, тоже устойчив лишь до тех пор, пока не попытаешься встать.

Я встал. Встряхнулся. Окольными путями попросил Максима оформить мою выписку из Сарынска, чтобы иметь тут нормальные документы. С его связями это вышло легко. Я устроился преподавателем в техникум, мне дали комнатку в общежитии, а потом я встретил женщину с двумя детьми, которая мне очень напомнила тебя. Мы стали жить вместе, но тут явился бывший муж, началась дурацкая криминально-бытовая история из-за квартиры, из-за детей, которая заставила меня окунуться в гнилую пучину отношений, где, когда доходит до дележки чего-либо, каждый становится друг другу если не волк, то собака. Очень бывает трудно сохранить человеческое достоинство в этих условиях. Да что там достоинство, мне угрожали физической расправой. Но мне удалось сохранить и свою жизнь, и свое достоинство, и свою семью.

Это теперь мои самые родные люди. Я, Ириша, только теперь понял, что такое тепло родства, живительное семейное беспокойство – понял то, чего не понимал в семье отца и матери и не успел понять с тобой, ясно почему. Мы живем вместе, я, моя жена, ее сын и дочь, у нас все статично, но на самом деле мне удается заразить всех энергией движения, так мне кажется, – сын стал читать книги, дочь бросила курить (извини за мелочи и тривиальность). Потому что движение – это жизнь.

Я сам себе напоминаю какого-то проповедника, а это смешно, учитывая, сколько зла я тебе причинил. Утешает, как ни странно, то, что все эти проповеди ты прочтешь, когда я буду мертвым. А покойники могут себе позволить порассуждать на банальные темы.

Надеюсь, тебе не покажется парадоксом, что я продолжаю любить тебя, хоть и недостижимо. Я рассказываю об этом своей жене Галине, и, ты не поверишь, она это понимает. Она понимает, что это другая любовь (потому что я ее тоже люблю), в этой любви все мое прошлое, а настоящее – здесь.

То, что я пережил, на самом деле не представляет собой ничего выдающегося. Но я вижу сейчас какой-то новый смысл в том, что уже было. И в том, что есть. Хотя бы уже тот, что я изменился и, надеюсь, не в худшую сторону. Но не мне судить.

Извини, ничего не написал конкретного, но оставлю для других писем.

Мне нужно их писать.

Наверное, человеку мало одного мира и одного себя. Не надо только считать это раздвоением, это как раз и есть норма. Так мне кажется.

В общем, жить тяжело, но интересно. И в этом, может, мой ответ на собственный вопрос, который меня всегда преследовал и преследует: если жить так тяжело, почему так не хочется умирать?

Люблю, прости.

Счастья тебе, моя навсегда утраченная и навсегда обретенная радость!

Саратов – Москва – Саратов – Москва…

2007–2011 гг.

Примечания

1

Названиями глав служат отрывки из древнекитайской «Книги Перемен» («Чжоу И»), которые удивительным образом отразили из прошлого будущее, совпали с изложенными событиями – и именно в последовательном порядке. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Чтобы не вынуждать читателей вторично наслаждаться текстом Дубкова, приводим только места, прокомментированные Максимом. Орфография и пунктуация М. Костякова сохранены.

3

ИП – для несведущих: индивидуальный предприниматель, мельчайшая ячейка мелкого бизнеса.

4

Автор – Лев Озеров.

5

Неточная цитата из «Моцарта и Сальери» Пушкина: «Быть может, новый Гайден сотворит / Великое – и наслажуся им…»

6

ИТР – инженерно-технические работники. Эти слова уже почти забылись: итээры, мэнээсы (младшие научные сотрудники), равно как и широко известные по журналу «Крокодил» товароведы, снабженцы и завскладами. Все стали менеджерами и маркетологами.

7

Имеются в виду исполнительные комитеты Советов народных депутатов.

8

ПТС – передвижная телевизионная студия, под синхроном имелись в виду съемки телекамерой с голосами: интервью и т. п. Это давало возможность показать хоть какую-то движущуюся картинку, разбавлявшую торчание на экране говорящих голов на протяжении часа, а то и более.

9

Неосведомленность молодежи понятна: в описываемое время прямые губернаторские выборы были упразднены, а с Белым домом, то есть зданием Дома Советов Российской Федерации (потом – Дом Правительства РФ), и вовсе путаница: старшеклассники, изучающие новейшую историю, никак не могут запомнить, что в 91-м году такие фигуры, как Руцкой и Хасбулатов, по каким-то причинам защищали Белый дом вместе с Ельциным от путчистов, а в 93-м они же защищали тот же Белый дом уже по другим причинам от Ельцина. Все это кажется школьникам лишними и запутанными подробностями.

10

Речь идет о старом советском фильме «Девчата», где героиня после поцелуя произносит эту фразу.

11

Подскажем: из творчества поэтессы В. Полозковой. Полностью строки звучат так: «Вместо того, чтоб пот промокать рубахой, / Врать, лебезить, заискивать и смущаться, / Я предлагаю всем отправляться в жопу / И никогда оттуда не возвращаться».

12

От англ. location – заимствованный в Голливуде термин, обозначающий место натурных съемок. Занятно, что это слово имеет 24 значения, одно из которых – «районы, отведенные для туземцев».

13

Too much (англ.) – здесь: чересчур. Киношники очень любят это выражение.

Content

Алексей Слаповский
Большая книга перемен

1. ЦЯНЬ. Творчество

2. КУНЬ. Исполнение

3. ЧЖУНЬ. Начальная трудность

4. МЭН. Недоразвитость

5. СЮЙ. Необходимость ждать

6. СУН. Суд

7. ШИ. Войско

8. БИ. Приближение

9. СЯО ЧУ. Воспитание малым

10. ЛИ. Наступление

11. ТАЙ. Расцвет

12. ПИ. Упадок

13. ТУН ЖЭНЬ. Единомышленники (Родня)

14. ДА Ю. Обладание великим

15. ЦЯНЬ. Смирение

16. ЮЙ. Вольность

17. СУЙ. Последование

18. ГУ. Исправление

19. ЛИНЬ. Посещение

20. ГУАНЬ. Созерцание

21. ШИ ХО. Стиснутые зубы

22. БИ. Убранство

23. БО. Разрушение

24. ФУ. Возврат

25. У ВАН. Беспорочность

26. ДА ЧУ. Воспитание великим

27. И. Питание

28. ДА ГО. Переразвитие великого

29. СИ КАНЬ. Повторная опасность

30. ЛИ. Сияние

31. СЯНЬ. Взаимодействие

32. ХЭН. Постоянство

33. ДУНЬ. Бегство

34. ДА ЧЖУАНЬ. Мощь великого

35. ЦЗИНЬ. Восход

36. МИН И. Поражение света

37. ЦЗЯ ЖЭНЬ. Домашние

38. КУЙ. Разлад

39. ЦЗЯНЬ. Препятствие

40. ЦЗЕ. Разрешение

41. СУНЬ. Убыль

42. И. Приумножение

43. ГУАЙ. Выход

44. ГОУ. Перечение

45. ЦУЙ. Воссоединение

46. ШЭН. Подъем

47. КУНЬ. Истощение

48. ЦЗИН. Колодец

49. ГЭ. Смена

50. ДИН. Жертвенник

51. ЧЖЭНЬ. Возбуждение (Молния)

52. ГЭНЬ. Сосредоточенность

53. ЦЗЯНЬ. Течение

54. ГУЙ МЭЙ. Невеста

54. ГУЙ МЭЙ. Невеста (продолжение)

Глава без номера. Вне очереди

55. ФЫН. Изобилие

56. ЛЮЙ. Странствие

57. СУНЬ. Проникновение

58. ДУЙ. Радость

59. ХУАНЬ. Раздробление

60. ЦЗЕ. Ограничение

61. ЧЖУН ФУ. Внутренняя правда

62. СЯО ГО. Переразвитие малого

63. ЦЗИ ЦЗИ. Уже конец

64. ВЭЙ ЦЗИ. Еще не конец!

Примечания