Аугусте Гронер

Странная тень

Еженедельная газета города О., бывшего административным центром района, опубликовала следующее сообщение: «Загадочное убийство. В воскресенье, утром 10-ого октября, позавчера, комиссар полиции на пенсии, господин Антон Вернер, был найден в своей постели убитым. Причиной смерти стал точный удар, нанесённый неким предметом наподобие кинжала.

На момент выхода этого номера, то есть до сегодняшнего полудня, не удалось напасть на след убийцы; более того, даже не удалось обнаружить, что стало его причиной. Об ограблении нет речи. Врагов у добросердечной, всеми уважаемой жертвы этого преступления не было. Оно остается, таким образом, пока без объяснений. Не сумасшедший ли какой-нибудь совершил это злодеяние?

Загадки на этом не кончаются! Несмотря на всю проницательность наших опытных стражей порядка до сих пор не ясно даже, каким путем убийца вошёл в дом и каким вышел.

Каждый житель города уже побывал на Мариенгассе, месте этого ужасного преступления. Каждый спрашивает и выведывает и, наверняка, уже разузнал всё, что можно было; так что эту заметку мы публикуем, собственно, только для читателей, живущих за пределами города, и надеемся, что скоро сможем сообщить о поимке этого гнусного убийцы».

Так писала О…ская еженедельная газета.

Она продавалась нарасхват, несмотря на то что вышеприведенная информация была скупа и уже известна. Ведь Мариенгассе действительно успела стать местом самого настоящего паломничества, куда по-прежнему приходило много людей, так как убийство бывшего комиссара полиции Вернера, пользовавшегося всеобщей известностью и уважением, вызвало у многих сочувствие и возмущение.

Одним неприветливым, непогодным вечером поблизости от дома, где было совершено убийство, как и в предыдущие дни стояли группы людей. Среди присутствующих выделялся мужчина примечательной наружности: пожилой, с седыми волосами и строгим, даже угрюмым лицом, с плотно сжатыми губами и подозрительным взглядом; уже только его высокий рост делал его заметным, а его влиятельность самым разным людям внушала страх.

Этого человека звали Петер Клаус, он был управляющим О…ской тюрьмы; в городе его хоть и не любили, но тем не менее высоко ценили его заслуги, потому что Петер Клаус был с головы до ног воплощением чувства долга и доказал это на протяжении почти сорока лет своей службы.

Он был, как можно ожидать, окружён плотным кольцом любопытных: каждый хотел услышать одно из скупых, но как правило метких замечаний тюремного служащего, на своём долгом веку имевшего дело со многими преступниками.

«Говорят ведь, что у убитого не было врагов, а ещё, что не украли ни булавки», – сказал невысокий, оживлённый господин, который прямо-таки протиснулся к Клаусу и который, судя по его предыдущим высказываниям, работал на какую-то газету за пределами города.

Клаус посмотрел на него очень свысока. Он совсем не любил оживлённых людей, возможно, потому что сам был так молчалив и сдержан.

«Что знают господа, которые это пишут, – возразил он пренебрежительно. – Подумайте же. Есть ли хотя бы один полицейский чиновник, у которого не было бы врагов?»

Говоря это, Клаус не смотрел на того, с кем говорил, он глядел, казалось, рассеянно перед собой. Такова была его манера. Внезапно его выражение, его взгляд стали задумчивы, затем пристальны, заметно было, что его щеки слегка побледнели. Он весь обратился в слух.

Это продолжалось только четверть минуты. Потом он сильными руками бесцеремонно разомкнул кольцо окружавших его людей и зашагал, даже можно сказать заспешил к отдалённой группе, которая, идя навстречу ему, только что покинула своё место прямо перед домом, где случилось преступление.

«Чёрт возьми! – пробормотал господин Клаус. – Куда он делся?»

Тот, кого он видел в течение нескольких секунд, видел отчетливо, тот худощавый мужчина, чьё боязливое, тёмное лицо со впалыми щеками было к нему повернуто, чей горящий взгляд встретился с его взглядом, – тот человек исчез.

Петер Клаус подошёл к небольшой решётчатой калитке, которая преграждала доступ с улицы в плотно засаженный растениями палисадник дома Вернера: она была заперта. Он посмотрел направо и налево: нигде не было никакой ниши, никакого укрытия, где мог бы спрятаться тот человек, так внезапно исчезнувший из виду. Этот конец Мариенгассе был дальним от центра города. Улица, по обе стороны которой были сады за высокими заборами, представляла собой совершенно прямую линию, которая тянулась ещё на довольно большое расстояние – в любом случае, слишком большое, чтобы беглец мог преодолеть его за несколько секунд и добраться до укромного уголка.

Петер Клаус покачал головой, потом повернулся и пошёл, не заботясь больше ни о ком и ни о чём, в сторону центра города.

Миновав несколько безлюдных переулков, он внезапно остановился и хлопнул себя по лбу. Казалось, он хочет вернуться туда, откуда пришёл, однако он этого не сделал, а зашагал ещё быстрее вперёд, пока наконец не оказался перед зданием полиции.

Это здание очень соответствовало Петеру Клаусу, или скорее, он ему соответствовал. Высокое, массивное, тёмное, оно производило довольно угрюмое впечатление. Ступив внутрь, он, однако, не направился к себе. В ту сторону он только кинул острый взгляд, проходя в сгущавшихся сумерках, и быстро поднялся по широкой лестнице, которая вела к кабинетам комиссаров.

В один из них он вошёл, постучав.

Старый толстяк, больше похожий на прожигателя жизни, чем на служителя порядка, поднял взгляд от книги, которую читал. Он положил её перед собой, узнав вошедшего. Книга была библиотечная и должна была помочь этому приветливому господину скоротать время. Ведь в этот час дел было мало или и вовсе не было.

Поэтому комиссара устраивало, что Клаус пришёл, потому что он приходил только, когда хотел рассказать что-то действительно достойное услышанья.

«Добрый день, господин комиссар!» – сказал Клаус своим резким, громким голосом.

«Добрый вечер, Клаус, дружище, – ответил тот. – Что привело вас ко мне? Служба?»

Старый тюремщик задумался на секунду, потом сказал неуверенно: «Я не знаю, могу ли я сказать, что пришёл по службе, но одно я знаю, господин фон Лаутерн: я старею».

Господин фон Лаутерн посмотрел с удивлением, так жалобно, так трагично это прозвучало.

И это был исключительно неслужебный разговор, на это указывала предыдущая фраза педантичного тюремного надзирателя.

Дружелюбный комиссар почти растрогался. Он указал на ближайший стул, на который Клаус с достоинством опустился, в то время как господин фон Лаутерн, вздохнув, сказал: «Клаус, друг мой, все мы стареем, и каждый из нас это чувствует. Главное, чтобы служба от этого не страдала, а ваша-то уж точно не страдает от того, что вы стареете».

Это был заслуженный комплимент, но Клаус не обратил на него внимания.

«В тысяча восемьсот шестидесятом году вас здесь еще не было», – сказал он, снова с кажущейся рассеянностью, которая в действительности была задумчивостью.

Господин фон Лаутерн схватил карандаш и постучал им по левой ладони. Он был очень подвижным; слушать он мог только, если его руки были чем-то заняты.

«Нет, тогда я служил в Л.», – сказал он, а Клаус продолжил: «Но господин Вернер был здесь, и я, и ещё кое-кто, кого я сегодня снова увидел».

Господин фон Лаутерн по-прежнему играл с карандашом.

«Как пишет газета и как думают люди, у доброго господина Вернера не было врагов, а всё-таки как минимум один был. Благодаря старательности Вернера удалось напасть на след опасного взломщика, он сам, в одиночку, его арестовал и привел сюда с помощью нескольких случайно оказавшихся рядом людей. Того человека – его зовут Йозеф Холцер – приговорили к десяти годам тюрьмы. Он поклялся страшно отомстить Вернеру, я единственный, кто это слышал. Это было десять лет и три месяца тому назад. Йозеф Холцер опять на свободе, а сегодня я его видел перед домом Вернера».

Господин фон Лаутерн положил карандаш на стол.

«И вы не смогли его задержать?» – спросил он медленно, спокойно, дружелюбно. Ведь он знал, что перед ним был служащий, верный своему долгу.

«Нет, я не смог его задержать, я ведь сказал, что я старею. Как только я его заметил, я поспешил к нему. Вокруг него были люди. Дюжина других любопытствующих была между ним и мной, и внезапно он исчез, как будто земля его проглотила. Там некуда было спрятаться, некуда было уйти. Палисадник Вернера был заперт. Я поспешил сюда. На полпути мне пришло в голову, что Холцер запросто мог скрыться в саду, если калитка была открыта, что он сам, возможно, и закрыл её, а потом запер на засов. Возвращаться назад было бы, конечно, бессмысленно. Тогда я продолжил свой путь и сообщил теперь то, что имел сообщить».

Петер Клаус склонил голову. Ему было стыдно, это было заметно не только по всему его поведению, но и по тому, как багрово покраснело лицо старика во время признания.

Комиссар поднялся и положил изящную белую руку на плечо Клауса.

«Не придавайте этому значения, – сказал он добродушно, – подобное с каждым может случиться. Будем надеяться, что этот Холцер найдётся. То, что вы мне рассказали, останется служебной тайной. Я хочу сейчас же пойти к нашему начальнику. Уже сегодня будет предпринято всё, что в наших силах, чтобы поймать возможного преступника».

После этих слов господин фон Лаутерн схватил свою фуражку, и оба служащих покинули комнату, в которой за это время стало почти совсем темно.

«Возможного преступника!» – пробурчал Петер Клаус с издёвкой, шагая в сторону тюрьмы. За время своей работы он разучился хорошо думать о людях, а уж заключённых он и вовсе считал не способными ни на что, кроме как на самое худшее.

Дом убитого находился, как уже упоминалось, на одном из двух концов растянувшегося города. На Мариенгассе жили обеспеченные люди, ценившие покой. У каждого дома был свой сад. Перед домом отставного полицейского Вернера был ещё и палисадник, растения в котором были с заботой высажены вплотную друг к другу. Со всех сторон приветливого двухэтажного строения было свободное пространство, потому что и справа, и слева был сад, который за домом простирался не слишком далеко и упирался в мрачную аллею, по которой редко кто проходил.

С той стороны сад был огорожен высокой железной решёткой; такая же, но с небольшой калиткой, отделяла дом и сад от Мариенгассе. Слева имение Вернера граничило с большим, огороженным забором участком, на котором не было ничего, кроме сарая, окружённого зарослями кустарника: остаток сельской жизни, которая царила здесь кругом ещё всего лишь десятилетие тому назад.

Дом, в котором произошло убийство, был построен в форме подковы, к основной части с восьмью окнами на фасаде примыкали сзади два маленьких флигеля.

Когда господин Вернер оставил службу и купил этот дом, по его внутренней стороне вела красивая открытая галерея, которой по его заказу в каких-то местах добавили стены, а в каких-то – остекление. Теперь она представляла собой элегантную пристройку, похожую на эркер, где Вернер, увлекавшийся искусством холостяк, разместил большие объекты своей коллекции предметов искусства и старины.

Лестница вела наверх к коридору, куда выходила комната госпожи Терезе, экономки. Дальше по коридору была спальня Рудольфа Вернера, племянника убитого. К ней примыкала ещё одна, которая служила племяннику гостиной. За ней были ещё три комнаты, а следом две другие в противоположном флигеле. В них жил и работал ценивший покой отставной служащий.

На первом этаже располагались кухня и прочие подсобные помещения, а также комната, где жил садовник.

Садовник Никлас Палм был прилежным, но несколько туповатым человеком, у которого был изъян: он был почти глух.

Если мы ещё упомянем грациозного пинчера Ами, принадлежавшего госпоже Терезе, то перечислим всех живых существ, живших на попечении великодушного и доброжелательного старика, который ушёл из жизни таким ужасным образом.

Рудольф Вернер, служивший в одном из учреждений города, был отзывчивым, умным молодым человеком. Он осиротел ещё в раннем детстве и практически боготворил своего дядю, который как родной отец заботился о нём. Рудольфу было не больше двадцати; предрасположенный к мечтательности и обладавший мягким характером, он жил только своей скрипкой и теми идеалами, которые сам создал. После того как омерзительное, загадочное преступление, случившееся в доме, в одночасье заставило его вспомнить о самых уродливых сторонах жизни, он был близок безумию.

В то воскресенье около девяти часов утра Терезе сообщила, что хозяин, совершенно вопреки своим привычками, ещё не проснулся.

«Не могли бы вы сходить проверить, господин Рудольф? Мне так тревожно. Хозяину вчера немного нездоровилось, у него была одышка, я из-за этого всю ночь переживала. Я подошла к двери и послушала. Но нет: из спальни не доносится ни звука».

Так она сказала молодому человеку. Рудольф тоже забеспокоился, отложил скрипку и пошёл к комнате дяди, экономка за ним следом.

«Надеюсь, ваше опасение безосновательно», – сказал он при этом, однако в его голосе не было уверенности, в глазах же был страх, так что он вполне мог бы сказать и «наше опасение».

Из коридора можно было попасть только в мастерскую дяди, а уже оттуда в спальню. Рудольф постучал в дверь мастерской, которая на ночь всегда была закрыта, постучал несколько раз, всё чаще, всё громче, а одновременно стучало и разрывалось его сердце, его доброе, почти по-детски нежное сердце.

«Дядя, – кричал он, – дядя!»

Ничто не ответило ему, кроме пугающей тишины. Терезе, жизнерадостная, сильная женщина, побледнев и задрожав, прислонилась к стене, её колени тряслись.

«Господи! Господи!» – бормотала она время от времени. Рудольф повернулся к ней.

«Принесите топор», – сказал он спокойно – но при этом он был бледен, так бледен, что на него было жалко смотреть.

Он посмотрела на него и, перестав дрожать, вихрем побежала по коридору и вниз по лестнице, чтобы принести то, что он просил.

Но как бы она не торопилась, ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она вернулась.

С силой отчаявшегося он тряс дверь, она не поддавалась… Наконец, наконец пришла Терезе и протянула ему топор. В следующую секунду дверь треснула, щепки полетели в стороны, и они оба вошли в комнату.

В мастерской было только одно окно, ставни которого были наполовину закрыты; тем не менее света было достаточно, чтобы вошедшие могли что-то увидеть.

Они сразу поспешили в спальню. Там было темно, потому что единственным источником света была открытая дверь.

Рудольф отворил одну из ставен. В этот момент раздался со стороны двери приглушённый крик испуга. Рудольф также услышал, что госпожа Терезе опустилась на колени. Его колени тоже дрожали. Медленно, как будто против своей воли, он повернулся к кровати, на которой, он это чувствовал каждым нервом, было что-то ужасное. И вот его взгляд упал на кровать: на покойного – на убитого, чья кровь залила белую постель наводящим жуть багрянцем.

«Дядя!» – закричал с болью молодой человек и бросился к кровати. «Дядя!» – вздохнул он опять и упал в полуобмороке.

Обычно столь мужественная Терезе, конечно, ожидала увидеть нечто страшное, но то, с чем она столкнулась, оказалось гораздо более ужасным и едва не свело её с ума. Она задрожала, потом с трудом встала на ноги и выбежала из комнаты.

Её охватил неописуемый ужас, но вскоре её мысли прояснились. Нет, она не хочет уйти, не хочет оставить бедного молодого хозяина; но ей нужна помощь, она не хочет быть одна. Она поспешила к единственному окну в комнате, открыла его и криком позвала Палма, который в этот момент закутывал соломой кусты роз. Она кричала так пронзительно, с такой тревогой, что, даже несмотря на свою почти полную глухоту, он сразу услышал и взглянул на неё. Несколько минут спустя он уже знал, что произошло, и почти оцепенел от жутких новостей.

Через час судебная комиссия была на месте. Врач констатировал, что кто-то умертвил Вернера, с большой силой ударив его похожим на кинжал предметом, и что смерть наступила ещё несколько часов назад. Больше, собственно говоря, ничего не было констатировано.

Оставалось загадкой, как убийца попал в дом и как его покинул. В тот субботний вечер Терезе, как и всегда, заперла коридор изнутри, на следующее утро он был по-прежнему заперт. Кроме того, ключ ведь, которым убитый обычно запирал на ночь дверь от своих домочадцев (не из недоверия, а только по старой привычке), всё ещё торчал в замке с внутренней стороны разломанной двери.

Оба окна – то, что в спальне, и то, что в мастерской – были плотно закрыты, когда покойника обнаружили. Откуда же тогда пришёл злоумышленник? Каким путём он ушёл? И почему совершил убийство? Ничто из вещей убитого не пропало, а врагов у него не было!

Случившееся было загадкой.

Рудольфу грозило стать жертвой этой загадки. Нервная горячка чуть не свела его в могилу. Он был типичным современным молодым человеком: он был чувствителен как женщина. Утомляющая учёба, трудная канцелярская служба, эмоционально напряжённые занятия музыкой сделали его таким. Лишь несколько дней назад он пошёл на поправку. Дом на Мариенгассе был ещё тише, чем обычно. Только доктор покидал дом и возвращался туда.

Однажды вечером позвонили у решётчатой калитки. Уже смеркалось. Терезе спустилась к Палму и отправила его посмотреть, кто пришёл. Она стала пугливой после пережитого, пугливой и осторожной.

Палм вернулся к дому с толстым невысоким господином. Тот учтиво поздоровался. Особенно заметной чертой его внешности была светлая шевелюра. Из-за дымчато-серых очков его глаза нельзя было толком разглядеть, но они казались тёмными, даже чёрными; так подумала госпожа Терезе, когда она посветила фонарём в его лицо.

«Что вы хотели?» – спросила она.

«Могу ли я поговорить с господином Рудольфом Вернером?» – ответил он вопросом на вопрос.

«Он болен».

«Я знаю, но я также знаю, что он в ясном уме и что у него достаточно сил, чтобы поговорить о чём-то, исполнения чего он наверняка и сам желает».

«А именно?» – с удивлением спросила экономка.

«Это я хотел бы сказать ему лично».

«В любом случае я не могу проводить вас к больному», – решительно возразила госпожа Терезе, и незнакомцу пришла в голову идея.

«Могу ли я поговорить с вами наедине?» – сказал он, взглянув на садовника, стоявшего рядом.

Экономка начала терять терпение. «Он глух, вы можете говорить при нём», – быстро проговорила она.

«Речь идёт об обнаружении убийцы», – сказал он тем не менее тихим шёпотом. При этом он внимательно наблюдал за её реакцией. Не подозревает ли он её? Не ожидает ли он, что она испугается? Она только посмотрела на него удивлённо.

«Пойдёмте!» – сказала она после недолгого раздумья и пошла первой вверх по лестнице. Но на третьей ступеньке она обернулась к Палму и жестом велела ему идти за ней. Наверное, ей всё-таки было страшно одной идти наверх с незнакомцем. Тот незаметно улыбнулся. Он окидывал быстрым, но пронзительным взглядом каждый предмет, мимо которого он проходил и на который падал тусклый свет фонаря; ещё на лестнице он снял шляпу и теперь расчёсывал рукой густые волосы – или может быть, приглаживал их? Может, он только хотел убедиться, что его причёска в порядке?

«Подождите здесь», – попросила Терезе и указала незнакомцу на стул в коридоре. Палм нашёл себе занятие у стоявшего рядом столика с цветами. Он обрывал завядшие листья, которых на самом деле и не было, и выпрямлял стебли, которые и без того упруго тянулись вверх. Блондин заметил и это и горько улыбнулся. Если бы кто-то наблюдал за ним, то увидел бы это и кое-что другое. Как и прежде на лестнице, его внимательные глаза изучали сейчас в ярко освещённом коридоре каждый угол, каждый инструмент, каждый предмет декора.

Примерно через десять минут экономка вернулась.

«Заходите», – сказала она, и он вошёл. Он был около получаса наедине с больным, который только-только начал выздоравливать, потом раздался звонок, и госпожа Терезе, которая в это время, сдерживая наполнявшее её волнение, ходила взад и вперёд по коридору, вошла в комнату, где лежал господин Рудольф.

Светловолосый толстяк сидел, ярко освещённый лампой, в кресле, которое экономка поставила для него рядом с изножьем постели. Он выглядел абсолютно спокойным. Этого нельзя было сказать о Рудольфе, на чьём измождённом лице появился лёгкий румянец.

«Дорогая Терезе, проводите этого господина, куда он только захочет. Без боязни отвечайте на все его вопросы. Он хочет заняться нашим делом. Он агент тайной полиции по имени Шмид. Наша полиция не смогла ничего найти, может, ему удастся отмстить за нашего дорогого покойника. Но для этого прежде всего нужно будет держать всё в строгом секрете. Никто не должен догадаться, что господин Шмид взялся за расследование».

Молодой человек замолк в изнеможении. Поднявшись, господин Шмид медленно собрал лежавшие на одеяле перед Рудольфом бумаги, которые, возможно, подтверждали личность посетителя, сложил их бережно в бумажник и сказал: «Итак, могу ли я сразу приступить?»

«Прошу вас об этом», – ответил больной и протянул ему руку. Шмид пожал её – как показалось Терезе, после некоторого колебания, – поклонился и вышел из комнаты. Женщина не последовала за ним сразу. Она стала поправлять подушки на постели и шепнула Рудольфу: «Можно ли доверять этому человеку?»

«Конечно. Он берётся расследовать это дело из честолюбия».

«Но к чему же такая таинственность?»

«Потому что наша полиция уж точно не будет рада, если кто-то другой обнаружит то, что она не смогла, хотя она была на месте, где произошло преступление».

«Вы хотите сказать, ему бы не оказали поддержку?»

«Скорее бы даже помешали ему. Но сейчас сделайте же, как я вам сказал. Мы ведь оба только тогда сможем спокойно вздохнуть, когда злодеяние будет отмщено».

Она вышла. Снаружи в коридоре стоял господин Шмид и внимательно рассматривал украшавшие полки старинные часы, причудливые изделия прошлых веков.

«Я принесу лампу», – сказала экономка, проходя мимо него, и исчезла за поворотом коридора. Она сделала знак Палму, и он тоже пошёл. Было слышно, как он шумно спускается по лестнице, как хрустит песок садовых дорожек под его шагами, где-то открылась и закрылась дверь. Блондин глубоко вздохнул, и его глаза мрачно сверкнули, когда он пробормотал: «Только бы мне это удалось!»

Несколько секунд спустя вернулась Терезе с зажжённой лампой и ключом. За ней следовала изящная собачка, она бросилась с громким тявканьем к незнакомцу.

Он не обратил внимания на собаку.

Молча пошёл он за своей проводницей в другой конец коридора. Та остановилась перед выкрашенной белой краской, блестевшей новизной дверью.

«Отоприте, пожалуйста», – сказала она после короткой заминки.

Ей, наверное, было по-настоящему неприятно сейчас, в вечерней тиши, переступать через порог комнат, где произошло такое ужасное событие.

«Это новая дверь», – сказал господин Шмид.

«Да… Старую господин Рудольф разломал, когда вскрывал её, а мы, конечно, не могли оставить эти комнаты открытыми».

«Когда вы и он подошли к двери, она была заперта, я правильно понял?»

«Именно так».

«Заперта на засов?»

«Нет, ключ был повёрнут. У двери нет засова».

Шмид отпер дверь и отворил её. Они вошли. Госпожа Терезе поставила лампу на старый комод. Вся маленькая комната ярко осветилась.

«Это была мастерская господина Вернера?»

Господин Шмид мог бы и не спрашивать, потому что повсюду, куда ни взгляни, были свидетельства того, что в этой комнате отставной чиновник занимался своим хобби. У одной стены стояли небольшой токарный станок и ящичек, наполненный всевозможными инструментами. Банки с красками и кисточки свидетельствовали о том, что он сам ремонтировал там и сям в доме, а большой стол с линейками, весами, циркулями, бумагами, металлическими запчастями и лупами, стоявший вплотную к окну, под лампой, был доказательством того, что убитый явно много времени проводил за ним, погружённый в свои занятия.

«Господин Вернер любил старинные вещи!» – заметил блондин, оглядывая своими всё замечающими глазами два больших шкафа со стеклянными дверцами, в которых разные изделия прошедших культурных эпох были мирно выставлены друг рядом с другом.

«Да, весь дом полон подобным старьём».

Госпожа Терезе никогда не понимала увлечений своего нанимателя, что показывал сострадательно-пренебрежительный тон её ответа.

«А к часам у него была особенная страсть», – продолжил господин Шмид свои наблюдения вслух, глядя на одну из стен, на которой висели или были выставлены на постаментах самые различные хронометры.

Женщина только кивнула. Господин Шмид подошёл к окну. Для этого нужно было по-настоящему протискиваться: так много места занимал большой рабочий стол.

«А это окно было, как и все другие, закрыто?» – спросил он, внимательно осматривая большое, широкое окно.

«Почти закрыто. Его открыла я, когда звала Палма, потому что мне было страшно оставаться одной с мертвецом и с человеком без сознания».

«Так вы знали, что Палм – это ведь тот человек, которого я недавно видел, – что он внизу?»

«Конечно, ведь я видела его у роз, когда пошла вниз на кухню за топором».

«Топором?»

«Которым господин Рудольф взломал дверь».

«А, вот оно что. И Палм услышал вас? Ведь он глух?»

«Плохо слышит, но не полностью глух».

Экономка не обращала внимания, что он задавал вопросы так быстро, так резко – она, должно быть, совершенно невиновна в преступлении и, таким образом, совершенно безобидна.

«Значит, окно было закрыто, – вернулся господин Шмид к основному предмету расспросов, – вы это точно помните».

«Точно. То есть, внешние створки были закрыты, внутренние только прикрыты, и ставни тоже только прикрыты».

«Вот как! Ну, по сути это одно и то же. Убийца, получается, не мог здесь выбраться».

«Совершенно невозможно».

Господин Шмид подошёл к большой кафельной печи, которая занимала угол между двумя дверьми.

Каминного портала в комнате не было.

Женщина поняла, о чём он подумал.

«О, этот путь ему тоже закрыт: ни в этой, ни в той комнате нет камина».

«Пойдёмте во вторую комнату», – потребовал детектив. Терезе взяла лампу и пошла вперёд. Он последовал за ней.

«В этой комнате я велела убрать, после того как здесь побывала комиссия и мне разрешили сделать уборку», – слегка вздрогнув, сказала женщина.

«Понимаю. Но не могли бы вы мне описать, как тут всё было в то утро?»

Она рассказала ему, что, войдя, они с первым лучом света, проникшим в комнаты через окно, ставни которого Рудольф незадолго до этого открыл, увидели убитого главу дома. Она рассказывала всё в мельчайших подробностях. Было слышно: ей больно говорить об этом, она большой неохотой вызывает в памяти произошедшее, но делает это в надежде, что её слушатель таким образом, возможно, нападёт на след убийцы, и тогда её несчастный хозяин будет отмщён.

Господин Шмид её внимательно выслушал, детально осмотрел комнату и всё, что в неё было, и потом снова вернулся вслед за экономкой в первую комнату.

Там он поставил два стула и попросил госпожу Терезе сесть напротив него.

Она с изумлением последовала его просьбе.

«А теперь расскажите мне всё, что вы знаете о вашем прежнем нанимателе», – обратился он к ней дружелюбно.

Со смущением она выполнила и эту просьбу, сказав, что ведёт хозяйство в доме Вернера вот уже больше десяти лет, с тех пор как он вышел на пенсию и купил этот дом; она описала, как он радовался ремонту дома и как он добр был ко всем, особенно же к своему племяннику и своим домочадцам, как щедр был к беднякам и приветлив в обращении со всеми, кто приходил в его дом или с кем он общался за его стенами.

«Он был очень общителен?» – прервал Шмид несколько многословный рассказ женщины.

«Не очень, особенно не в последнее время. У него были проблемы со здоровьем, он от этого стал немного нелюдим. Потерял интерес к путешествиям, что когда-то было его страстью».

«Далеко ли он путешествовал?»

«Нет. Он, как правило, ездил только один-два раза в год в столицу, чтобы посмотреть, нет ли там в продаже чего-нибудь интересного».

«Новые предметы для пополнения коллекции, вы хотите сказать?»

«Да, и купив что-нибудь особенно старое, он возвращался домой радостным и звал своих домочадцев, которые должны были вместе с ним любоваться покупкой, и если это были старинные часы или какая-то ещё механическая игрушка, он после долгого труда и многих попыток чинил эти, конечно, давно вышедшие из строя вещи и проводил ежедневно долгие часы за этим столом, тихо напевая или насвистывая, ведь он был не менее музыкален, чем молодой хозяин. А однажды, когда его работа застопорилась, он даже нанял на пару недель подмастерья часовщика из нашего города, чтобы тот ему помог».

«Так-так! – по-прежнему спокойно произнёс господин Шмид. – А в последнее время он, значит, общался только с немногими?»

«Почти ни с кем. Как я сказала, он был слаб здоровьем и потому предпочитал быть наедине, обычно мы его видели, только когда он выходил к столу. Надо сказать, ни у господина Рудольфа, ни у меня не было интереса к его древностям, а когда старики не могут поговорить о своих увлечениях, они предпочитают и вовсе не говорить. Но я сейчас вспомнила, после его смерти здесь был господин, который желал срочно побеседовать с господином Рудольфом. Речь была не то о покупке, не то о выкупе, не то о чём-то подобном; я тогда не запомнила, потому что как раз в то время молодой хозяин лежал в бреду, и все мои мысли и заботы были о нём».

«Имя того господина вы не помните?»

«Помню только, что он торговец редкостями».

«Из столицы?»

«Должно быть. Покойник был, наверное, его частым покупателем».

«С агентами, которые помогали с перестройкой дома, или ещё с кем-то никогда не было конфликтов? Я имею в виду ссоры, которые могли бы объяснить подобный акт мести?»

«Никогда! Хозяин был сущим ангелом».

«И ничего не украли?»

«Ничего. Ни булавки не пропало».

«Как звали того подмастерья, который здесь работал?» – спросил детектив, протянув руку за лежавшим на столе маленьким предметом, завёрнутым в бумагу. Это была катушка проволоки. То, во что она была завёрнута, возможно, и натолкнуло его на только что заданный вопрос: это была рекламная листовка, какие раздают на перекрёстках, изображение часов, а также название фирмы, напечатанные чёрно и жирно, выделялись на жёлтой бумаге. Между этим куском бумаги и катушкой было, однако, ещё что-то, что-то белое.

«Штайнер или Штайнигер, кажется. Но я точно не знаю, я это имя слышала только несколько раз, и уже прошло больше двух лет с тех пор, как он тут работал».

«В этом доме и, наверное, также и в этом городе?»

«Да, у механика Керблера.»

«Часовщик – у механика?»

«Но так и было, тот человек всё умел».

«Как выглядел незнакомец, который был здесь, когда господин Рудольф болел?»

«Это был старик с почти белой бородой. Ещё я помню, у него был шрам на правой щеке. Он был высокий и худой».

Господин Шмид сделал пометки, потом посмотрел на экономку пристальным взглядом и спросил: «Я прошу вас ещё раз вспомнить, не заметили ли вы в ночь убийства что-нибудь, хоть что-нибудь странное. Взять, например, вашу собачку, она совершенно спокойно себя вела?»

«Да, господин…» – она смущённо запнулась.

«Шмид», – дополнил он за неё.

«Шмид, – повторила она, – да, Ами всю ночь лежал тихо. Он даже не пошёл со мной, когда я отправилась послушать у двери хозяина».

«Послушать у двери?»

«Я так всегда делала, когда знала, что хозяину нездоровилось».

«Также и в ту субботу, перед его смертью?»

«Да, и той ночью я внезапно проснулась: мне приснился кошмар, и мне поэтому было тревожно и неспокойно. Я взяла чем посветить и пошла туда, я тихо позвала хозяина по имени – но он не отвечал мне, так что я предположила, что он спит, что боль его не беспокоит».

«И тогда вы вернулись к себе?»

«Нет, я этого не сделала», – сказала женщина, колеблясь и как будто погрузившись в раздумье.

На секунду в мастерской убитого стало тихо.

«Что же вы сделали?» – спросил тогда детектив, внимательно глядя на неё. Она глубоко вздохнула.

«Почему же я прежде об этом не подумала? Почему не сказала тем господам из суда?» – спросила она с неподдельным удивлением, обращаясь скорее к себе, чем к своему собеседнику.

«Что вы ещё могли бы сказать?» – спросил тот, и она продолжила:

«Нет, я не пошла к себе. Я нажала на дверную ручку, потому что мне не стало спокойнее только из-за того, что никто не ответил. Я знала, что хозяин всегда запирается, но всё-таки нажала на ручку, и при этом у меня было ощущение, что меня кто-то слышит. Мне казалось, что ещё кто-то, кроме меня, не спит в доме. Но – дверь не отворилась, и не было слышно ничего, только как ветер шумит среди деревьев, и тут что-то меня толкнуло посмотреть в замочную скважину».

«Там торчал ключ».

«Да, однако он был так повёрнут, что бородка не закрывала отверстие, и тогда я увидела…»

«Ну же, что вы увидели?»

Он наклонился к ней, полный ожидания.

«Я увидела – но только не смейтесь надо мной, – я увидела, как тень скользнула по портрету моего хозяина, а потом тень исчезла; тогда его лицо выглядело таким бледным и, казалось, было искажено болью – скорее всего, потому что луна на него светила, – и опять появилась тень, а потом картина опять была на свету, а потом опять в тени. Тут меня охватил страх, и я поспешила в свою комнату и заперлась».

«В котором часу вы тогда проснулись?»

«Этого я не знаю».

«А потом опять заснули?»

«Да – но далеко не сразу. Наверное, это были облака», – сказала Терезе задумчиво, продолжая вслух свои размышления. «Нет, это были не облака», – возразил ей господин Шмид.

«Откуда вы это знаете?» – с удивлением спросила женщина.

«Потому что ту ночь я провёл под открытым небом», – ответил он со странной горечью в голосе. Пережил ли он тогда какое-то несчастье, которое всё ещё не мог забыть? «Нет, это были не облака», – повторил он, после чего энергично поднялся и опять подошёл к окну. Глядя на лампу и на картину, висевшую на стене, наискосок позади лампы, он вдруг сказал: «Сударыня, выйдите из комнаты и посмотрите, как тогда, в замочную скважину».

Она сделала, как он просил.

И снова увидела, как по стене скользит тень, чёрная тень с резкими очертаниями, но она ни разу не упала на картину точно тем же образом, как в ту ночь другая, мягкая тень ложилась на портрет.

«Вернитесь в комнату», – попросил её какое-то время спустя господин Шмид.

Она вошла.

«Тогда это так же выглядело?» – спросил он.

«Нет. Совершенно непохоже», – ответила она, покачав головой.

Он спокойно улыбнулся.

«Послезавтра, шестого ноября, я приду в это же время. Будьте готовы часть ночи не спать. У меня есть кое-какие догадки. В любом случае не говорите никому не слова, если хотите, чтобы убийца был обнаружен. Так… А теперь оставьте меня ненадолго одного».

Она поклонилась и вышла из комнаты.

У этого человека ведь было удостоверение; как могла она ему не доверять?

Однако же она ему не совсем доверяла.

Скомандовав: «Сторожи!», – она велела Ами лечь перед дверью в комнату господина Рудольфа, зная, что пёс залает своим пронзительным голосом, если кто-то, кроме домочадцев, решит переступить через порог; потом она тихо спустилась по лестнице, открыла дверь, заперла её на ключ и вышла в сад.

Тут она увидела странное зрелище. На подоконнике стоял господин Шмид и рассматривал верхнюю часть окна. Его лицо было ярко освещено свечой. У него было изумленное выражение. Он, помимо этого, внимательно обследовал оконные задвижки и вентилятор, расположенный в оконной створке на самом верху, затем проворно спустился – гораздо расторопнее, чем можно было бы ожидать от человека такой солидной комплекции.

Госпожа Терезе быстро вернулась в дом и как раз застала его, когда он покидал мастерскую её хозяина.

«Кроме вас, никто больше за мной не наблюдал?» – спокойно спросил он.

Она покраснела. Значит, он видел, что она стоит там, внизу!

«Я только хотела… Я думала…» – запинаясь, проговорила она.

Но он дружелюбно её прервал: «Вы верны своему долгу, и вы не доверяли мне полностью; вам не за чем извиняться. А теперь скажите мне ещё кое-что. Когда ваш наниматель последний раз был в Вене?»

«В середине сентября».

«Привёз ли он с собой какие-нибудь редкости?»

«Этого я не знаю. Наверное, и господин Рудольф ничего не видел, иначе бы об этом, как и обычно, зашла бы речь. Хозяин ведь нам не всегда сообщал, когда покупал что-то, возможно, ему было неловко, что он так много денег тратит на свои увлечения».

Господин Шмид с пониманием кивнул и сказал: «Да, такое бывает».

«Ещё как, – оживлённо ответила она. – Время от времени мы внезапно замечали в разных местах дома предметы, которых раньше не было, какой-нибудь шлем, часы или коробочку, которые он тайком добавил к своей коллекции».

«Вот как. И что же он больше всего любил?»

«Часы или механические игрушки. Он всегда мечтал что-нибудь изобрести».

Господин Шмид ненадолго задумался, потом взял шляпу и сказал: «Послезавтра вечером я опять приду, не раньше половины десятого».

«Господин Рудольф об этом знает?»

«Вы ему скажете. Он не будет против, ведь он предоставил дом в моё распоряжение. Сейчас нет ничего важного, что я мог бы рассказать ему; кроме того, он, по-моему, выглядит ещё очень нездоровым, поэтому сегодня я не хочу его больше беспокоить».

Господин Шмид быстро поклонился и вышел из дома. Терезе едва за ним поспевала. Она заметила, что он, прежде чем ступить за ограду, внимательно прислушался, посмотрел в тот и в другой конец улицы и только тогда покинул палисадничек.

Он явно не хотел быть увиденным.

«Нет, никого тут нет!» – пробормотал он наконец и быстро шагнул на дорогу.

В следующую секунду он уже исчез. Его, по выражению доблестного Петера Клауса, как будто земля проглотила.

Из дома Вернера Шмид не взял ничего, кроме клочка бумаги, того самого белого клочка бумаги, в который была завёрнута катушка с проволокой.

Это был последний лист из какого-то письма.

Одна сторона была пуста, на другой было только несколько заключительных строк: «…очень большая редкость. Так что посмотрите сами на эти вещи.

С глубоким уважением,

Г. Акерманн

Вена, 9-ое сентября …-ого года».

Вот что было написано на скомканном листке, который господин Шмид, перед тем как выйти из комнаты, бережно положил в записную книжку.

«Девятого сентября», – произнёс он и задумчиво добавил: «А десятого октября господина Вернера нашли убитым».

Наступило то самое «послезавтра».

До этого момента в доме покойника не видели светловолосого толстяка, который умел так проворно спрыгивать с окон и чьи тёмные брови так странно контрастировали со светлой шевелюрой.

Господин Рудольф волновался всё сильнее.

Терезе после визита того незнакомца не находила себе места. Палм, который ничего не слышал и ничего не понял, продолжал спокойно работать; только однажды госпожа Терезе заметила, как он в задумчивости стоит, опершись на грабли, которыми сгребал в кучу увядшую листву.

«О чём вы думаете?» – крикнула она ему в ухо.

Он вздрогнул. «Неужели так никогда и не раскроют?» – в его вопросе прозвучало что-то близкое к нетерпенью. Она знала, что он имел в виду. Ведь и ей было тяжело на душе оттого, что убийцу так и не нашли. Полиция, конечно, всё ещё прилежно искала преступника, но пока ничего не обнаружила, а в это время соседушки шёпотом судачили о жадных наследниках, и о неверных слугах, и о тёмных семейных секретах.

Хорошо хоть, что встревоженный молодой человек ничего об этом не знал. Палму и ей, так думала госпожа Терезе с искренней заботой, не страшна эта одновременно и пугающая, и глупая болтовня.

К сожалению, она не могла утешить Палма, рассказав ему о господине Шмиде, но именно на него была вся её надежда. Из честолюбия он хотел проникнуть в эту тайну – ну, и хорошо, всё равно, чем он движим, главное, чтобы он добился результата; тогда в этом доме снова станет светло, насколько, конечно, может стать светло в комнатах, где произошло нечто столь ужасное.

Палм уже ушёл к себе. Верная старушка стояла у постели Рудольфа.

Оба вслушивались в ночную тишину. Громко пробило десять.

В ту же секунду внизу позвонили.

«Он пришёл», – сказал молодой мужчина.

«Он пришёл», – вторила ему пожилая женщина, и оба затрепетали.

Минуту спустя она подвела господина Шмида к постели Рудольфа. Господин Шмид был, казалось, в хорошем настроении, но уставшим, очень уставшим.

«Удалось ли вам в прошедшие несколько дней что-то обнаружить?» – спросил Рудольф.

«Так мало, что не было смысла об этом сообщать. И мне не хотелось вас беспокоить. Вы казались таким измученным, когда я уходил. Но у меня, однако, есть вопрос. Не появились ли у вашего дяди в последние дни его жизни небольшие напольные часы с корпусом из латуни и слоновой кости?»

«Я не могу вспомнить, чтобы я когда бы то ни было видел такие часы», – ответил, покачав головой, молодой человек.

«Часы по форме напоминают небольшую церковь».

«Видели ли вы когда-нибудь подобные часы среди вещей моего дяди?» – обратился Рудольф ко внимательно слушавшей экономке.

«Нет», – уверенно сказала она.

«Как я упомянул, часы могли появиться у покойного не раньше, чем… Ну допустим, не раньше двенадцатого сентября», – повторил господин Шмид.

«Всё возможно. Он ведь не обязан был перед нами отчитываться в своих покупках», – сказал Рудольф. Что-то подобное говорила раньше и старушка-экономка. Господин Шмид обратил на это внимание, но он понимал слабости старика и не видел в этом совсем ничего удивительного. Тут Рудольф обратился к Терезе.

«Если господин Шмид посчитает это необходимым, отоприте для него все до единого ящики».

«Я считаю это необходимым».

«Вы предполагаете…»

«Я больше ничего не предполагаю, я… Но в любом случае, нужны ведь доказательства. Пожалуйста, достопочтенная сударыня, пойдёмте».

Больной с нетерпением смотрел им вслед. Он чувствовал мучительную горечь оттого, что был вынужден лежать в бездействии.

«Палм спит?» – спросил господин Шмид, когда они вышли.

«Он спит».

«Есть ли в саду приставная лестница?»

«Да».

«Пожалуйста, покажите мне её».

Они пошли в сад.

Им не нужен был фонарь, потому что луна уже поднялась над кронами деревьев и освещала узкую дорожку.

«Вот она», – сказала Терезе, когда они остановились перед лестницей.

Она висела горизонтально на двух крюках, вбитых в забор, который отделял сад Вернера от соседнего владения.

«Приставная лестница только одна?» – спросил господин Шмид.

«В том сарае есть ещё одна, она покороче».

«Помогите мне сначала отнести эту к дому», – сказал он, измерив лестницу взглядом.

Терезе больше ничему не удивлялась. Она молча делала, что он просил.

«А! – произнёс он, когда они подняли лестницу, – да она совсем лёгкая!»

Да, она была лёгкой, гораздо легче, чем казалась на вид, её запросто можно было перенести с места на место и в одиночку.

Он и отнёс её самостоятельно к дому, поблагодарив свою проводницу. Прежде чем взять лестницу оттуда, где она хранилась, он внимательно изучил её и всё, что было рядом – но не смог найти ничего, указывающего на то, что её использовали в ночь убийства.

Это было неудивительно, ведь с тех пор прошёл целый месяц, а дожди и непогода (без них не обошлось в тот месяц) – они смывают все следы.

Шмид об этом не беспокоился, ему было довольно и того, что лестница доставала до второго этажа, как будто её специально подогнали по размеру, и что при использовании она прочно и надёжно стояла на своём месте, потому что её нижние концы, заострённые и обитые железом, попадали в щели между плитками, которыми была выложена дорожка, идущая вокруг всего дома.

Прямо рядом с окном мастерской он приставил лестницу. Она заканчивалась немного над вентилятором, который находился в самой верхней части окна справа.

«Подходит», – спокойно сказал господин Шмид и добавил: «А теперь другая лестница».

Была принесена и вторая лестница. Она едва доставала до окна. Также и эта лестница с обитыми железом нижними концами сразу находила прочную опору.

«Подходит!» – сказал ещё раз господин Шмид и повернулся к Терезе, которая наблюдала за ним с некоторым удивлением.

«Была ли у вашего нанимателя привычка оставлять открытыми внутренние створки окна?» – спросил он, и женщина ответила оживлённо: «Да, потому что только во внешних есть вентилятор, а ему всегда нужно было немного свежего воздуха и немного света; поэтому внутренние створки и деревянная ставня всегда были только наполовину прикрыты».

«Они и сейчас тоже только прикрыты?» – спросил господин Шмид, после того как безрезультатно попытался посмотреть через блестевшие в лунном свете оконные стёкла.

«Они в том положении, в каком вы их оставили, сударь. Я с тех пор не заходила в комнату».

«Хорошо. Но теперь сделайте мне одолжение, зайдите туда, причём без света».

Экономка медлила.

«Вам страшно?» – спросил он немного насмешливо и дружелюбным тоном продолжил: «Это нужно, чтобы получить доказательство, которое может выдать нам многое, очень многое».

«Иду», – ответила она и ушла.

Чтобы попасть в мастерскую своего хозяина, ей нужно было взять из своей комнаты соответствующий ключ. Сделав это, она нерешительно пошла по коридору. Он был полон синеватого света, который падал из его многочисленных окон, и полон чёрных теней, отбрасываемых узкими простенками; в довершение всего блестели детали доспехов и стеклянные глаза в головах птичьих чучел.

Госпоже Терезе стало очень жутко на душе, но она по существу была всё-таки не робкого десятка – так что она прогнала подкравшееся чувство страха, быстро свернула за угол, шагнула к двери и вставила ключ в замок, а потом… Потом замерла на месте, дрожа и прислушиваясь: в комнате кто-то ходил.

«Ну же, заходите!» – прозвучал какое-то время спустя голос господина Шмида, и она взяла себя в руки. Конечно! Это же детектив забрался в комнату с помощью приставных лестниц. Однако она ведь не слышала звона стекла. Как он попал внутрь через закрытое окно?

Эти мысли пронеслись в её голове; тут Шмид повторил: «Заходите» – и тогда она зашла.

Он стоял посередине комнаты и казался довольным, очень довольным, и в нём было что-то странное: он выглядел совсем не так, как раньше. Дело, наверное, было в его глазах, горящих, чёрных как ночь глазах, которые так контрастировали с его бледным лицом и огонь в которых соответствовал, пожалуй, его оживлённости, но не его наружности. Очки он держал в руке; они были сломаны.

«Как же вы попали внутрь через неразбитое, закрытое окно?» – спросила она, робко глядя на него.

«Точно так же, как это сделал убийца, – сказал он, – подробнее я вам сейчас не могу объяснить».

«Так он что, тоже влез через это окно?»

«Влез и вылез».

Женщина посмотрела на окно с содроганием; затем приблизилась к агенту тайной полиции и взяла его за руку; его рука – худая, бледная, изящная – тоже не соответствовала внешности немолодого толстяка.

«Вы не такой, каким хотите казаться, но вы же показали удостоверения, и мы вам доверяем – так как вы прольёте свет на это тёмное дело. Но ответьте мне, ведь вы уже так много узнали: почему наш добрый старый хозяин стал жертвой этого убийства, этого немыслимого убийства?»

«Его убили с целью ограбления!» – сказал господин Шмид серьёзно и очень спокойно.

«Ограбления! – воскликнула она. – Ограбления? – повторила она скептически. – Но ведь ничего не пропало!»

«Так все думают!» – ответил по-прежнему спокойно господин Шмид.

Её затрясло, он пододвинул ей стул.

Они представляли собой странное зрелище, старая женщина и мужчина, друг рядом с другом в ярком свете луны.

«Могу ли я вас ещё кое о чём попросить?» – спросил он, заметив, что она успокоилась.

«О чём угодно», – ответила она, поднимаясь со стула.

«Выйдете за дверь и когда услышите мою команду, посмотрите в замочную скважину…»

«Как тогда!» – сказала она, колеблясь.

«Как тогда!» – он улыбнулся и добавил: «Я скоро выйду к вам».

Она вышла из комнаты; она ждала его команды. «Давайте, вот сейчас!» – крикнул он; тогда она послушно поглядела в замочную скважину и увидела с подступившим жутковатым чувством, как по портрету её умершего хозяина скользит такая же тень, какую она видела в ту самую ночь.

Как и тогда, лицо на картине выглядело бледным и имело болезненное выражение, когда тень пропадала, и как будто исчезало, когда странная, через равные промежутки появляющаяся и уходящая тень окутывала портрет.

Женщина дрожала, но не решилась покинуть свой наблюдательный пункт прежде, чем ей велят так сделать.

И снова, снова появлялась в комнате эта тень! Тут кто-то положил руку на плечо Терезе. Она вздрогнула. Тихий крик сорвался с её губ.

«О чём это вы думаете?» – прозвучал спокойный голос господина Шмида. Тогда она провела рукой по своему растерянному лицу, как будто только проснулась.

«Это – это вы!» – прошептала она со слабой улыбкой. Он тоже улыбнулся. Кто же ещё, хотелось ему спросить, но он сдерживает насмешливый ответ и говорит: «А теперь давайте зайдём в комнату».

Они вошли. Окно закрыто, не повреждено, одна из внутренних створок прикрыта, складная ставня наполовину закрывает окно. Но лампа, прямо рядом с ним свисавшая с потолка, всё ещё медленно раскачивается взад и вперёд, а лицо убитого то улыбается с портрета, искажённое в бледном лунном свете, то исчезает, то опять появляется. А господин Шмид, который до этого был в комнате и не покидал её через дверь, теперь входит именно через дверь.

«И тогда окно выглядело именно так, – проговорила старушка, – а тень, эта тень – она, получается, от лампы?»

«Так и есть. Когда убийца сбегал через окно, он неловко сдвинул деревянную ставню и задел лампу; отсюда та регулярно появляющаяся и исчезающая тень, о которой вы мне рассказали. Я уже тогда знал, что это был путь, который преступник выбрал, выбрал с большой ловкостью».

«Но как же… Как это ему только удалось, закрыть за собой окно?» – удивилась Терезе.

«Это я вам при случае покажу, – ответил господин Шмид, – в первую очередь, вы должны знать, что убийство произошло в половину одиннадцатого».

«Почему вы так думаете?»

«Луна и направление тени, которую отбрасывает освещённая луной лампа. Четвертью часом раньше и четвертью часом позже её тень не упала бы на портрет, было бы…»

Господин Шмид замолчал. Он прислушался и внезапно занервничал, он даже на секунду поглядел с тоской, почти с отчаянием на окно, за которым, он знал, всё ещё стоят лестницы, – потом сказал вполголоса, как будто обращаясь к самому себе, к глубине своей души: «Слишком поздно».

Госпожа Терезе посмотрела на него растерянно – а потом в одно мгновенье повернулась к двери, в которую падал луч фонаря, одного из тех фонарей, которыми пользуются ночные взломщики и их враги: полицейские. «Господи!» – вскрикнула Терезе и отшатнулась от своего собеседника, который был освещён мирным лунным светом и – одновременно – пугающим лучом фонаря и который с неестественным спокойствием смотрел на того, кто быстро подошёл к нему и громко, чётко сказал: «Йозеф Холцер, именем закона вы арестованы».

Говоривший был комиссаром полиции фон Лаутерном – а рядом с ним стоял Петер Клаус с выражением триумфа на лице, а за ними были видны двое хорошо вооружённых полицейских.

Госпожа Терезе успела немного прийти в себя. Её доброе сердце побуждало её помочь тому, кому грозила опасность.

«Он ведь агент тайной полиции», – объяснила она.

Господин фон Лаутерн обратился к тому, кто до сих пор называл себя господином Шмидом.

«Вы действительно агент?»

«Нет!»

«Почему же эта сударыня считает, что вы агент?»

«Я выдавал себя за него».

«Этого всё-таки недостаточно, чтобы пустить незнакомого человека в дом».

«Я показал соответствующие документы. Подделанное мной письмо начальника М…ской тюрьмы».

«Вы сидели в той тюрьме?»

«Да, и известный мне, очень характерный почерк директора открыл мне дверь в этот дом. Племянник убитого знал, конечно, почерк дядиного друга».

«Для вас ни одна дверь не остаётся закрытой», – с досадой сказал господин фон Лаутерн, и лжедетектив улыбнулся своей особенной улыбкой.

«Ни одна», – ответил он с явной гордостью. «Почему вы меня арестовываете?» – спросил затем спокойно тот, кого теперь звали Йозеф Холцер.

«Почему? Потому что мы нашли вас, бывшего заключённого, человека, который при объявлении приговора грозил ныне убитому местью, нашли здесь, в доме вашей жертвы – в этом доме, вокруг которого вы шастали со дня преступления. И потому… Но хватит! Следуйте за мной!»

Господин Шмид – или Йозеф Холцер – опустил голову. Его лицо со смешанным выражением страха и страдания, уверенности и горечи, растянулось в непостижимой улыбке. Он поднял руки к голове, дёрнул – и парик, который был на нём, лежал теперь на полу; ещё одно быстрое движение – и подбитая ватой шинель, придававшая его телу фальшивую полноту, последовала за фальшивыми волосами.

И взору предстал ещё молодой, стройный мужчина, который медленно повернул к комиссару своё худое, бледное лицо.

«Пойдёмте?» – спросил о его спокойно, с мягкой улыбкой. Господин фон Лаутерн кивнул. Они вышли.

Терезе следовала за ними на дрожащих ногах. Она едва смогла закрыть за ними калитку. Справившись с ней, она поспешила, подгоняемая ужасом, обратно в дом. На первой ступеньке она упала в обморок. Её нашёл Палм, который – по какой-то причине не спавший – заметил резкий свет полицейских фонарей и потому встал с постели и покинул свою спальню.

Он принёс лежавшую без сил женщину в её комнату и сторожил до утра, как верный пёс, на пороге зловещего дома.

«Я знал, что этот мерзавец снова окажется на моём попечении», – на пути к полицейскому участку сказал Петер Клаус идущему перед ним жандарму.

Йозеф Холцер не мог не услышать эти язвительные слова. Он обернулся к Клаусу, хотел ему что-то ответить, но поборол себя и замолчал.

Он только нетерпеливо вздохнул и больше не смотрел по сторонам. Блестевшие рядом с ним стволы ружей были для него, наверное, отвратительным зрелищем.

Четверть часа спустя он оказался в комнате, где почти не было мебели, перед входом стояли на страже полицейские, а на окнах были решётки. Деревянная перегородка высотой в половину роста делила комнату на две части. За перегородкой сидел пожилой господин.

У него были седые с металлическим отливом волосы, черты его лица были строги, а окладистая борода доходила почти до самых его глаз. Этот старик был главным комиссаром полиции, он уже тридцать лет был на службе в О. и надёжно хранил в памяти каждый проступок, каждое преступление, которое здесь было обнаружено или совершено с момента его вступления в должность. Он знал также Йозефа Холцера и его историю, знал и о его поведении в М…ской тюрьме.

Господин фон Лаутерн подошёл к нему и быстро отчитался.

«Значит, старина Клаус всё-таки был прав», – задумчиво сказал тот, затем поднялся и подошёл к перегородке, чтобы рассмотреть арестованного.

Йозеф Холцер спокойно посмотрел ему в глаза.

«Так хорошо себя вёл в тюрьме», – обратился к нему главный комиссар, – «так хорошо себя вёл, что нас должно удивить то, как быстро ты опять опустился».

«Действительно ли я опустился? Сударь! Есть ли у вас доказательства?» – вспылил бывший заключённый.

«Те, что нам ещё нужны, найдутся. Для начала нам достаточно, что ты с момента преступления слонялся вокруг дома Вернера – что тебя сегодня там схватили, замаскированным под другого человека».

«Больше вам нечего мне предъявить, господин главный комиссар», – спокойно сказал задержанный.

Слушавшие его подумали, что он начинает хамить.

Как минимум так думал Петер Клаус, который стоял, прислонившись к двери. Он бросал на мужчину, в задержании которого он принял столь большое участие, пронзительные взгляды.

«Мерзавец!» – пробормотал он в очередной раз.

Это было самое презрительное, что он мог сказать.

«Пока что я не могу ничего больше предъявить, – ответил пожилой господин на последнее замечание Йозефа Холцера, – но, боюсь, твоё положение незавидное, доказательства найдутся одно за другим, и в этот раз для тебя всё кончится плохо, очень плохо, если гипотеза подтвердится, ты же знаешь, и поэтому я напоминаю: в твоих же интересах не чинить нам препятствий. Отрицание сделает всё только хуже!»

«Я только хочу сказать, как всё было на самом деле», – улыбаясь сказал Холцер.

Улыбаясь – да, так и было. Смотревшие на него покачали головой.

Главный комиссар полиции, человек старой школы и, что важнее, человек с яркой индивидуальностью, думал об осуждённых в первую очередь как о людях – запутавшихся, но всё-таки таких же, как он. Потому что несмотря на свою седину, а может, наоборот, как раз потому что он стал стар и мудр, он не считал, что тот, кто ещё вчера был «равным ему», сегодня перестаёт им быть только из-за того, что случайно поддался искушению, которое его – образованного человека с надёжным доходом и заметным положением в обществе – никогда не посещало.

Этого старика со строгим лицом и свободомыслящей душой называли идеалистом – но он был всего лишь умным и добрым человеком.

«Нам нужен протоколист», – сказал он Клаусу. Однако прежде чем тот двинулся с места, чтобы сходить за писцом, который сидел в соседней комнате, но, возможно, уснул, господин фон Лаутерн вызвался вести протокол.

Главный комиссар принял его предложение, он, конечно, видел, что фон Лаутерн интересуется этим делом.

Личные данные арестованного были записаны, были сделаны пометки о различных наложенных на него взысканиях, которые начальник полиции зачитывал из документов, присланных по его запросу из М…ской тюрьмы после того, как за бывшим заключённым установили наблюдение.

Из этих бумаг следовало, что Йозеф Холцер на протяжении десяти лет своего срока вёл себя безупречно и что четыре месяца назад он был отпущен из тюрьмы с заработанной им суммой в размере 240 гульденов.

Конечно, он должен был регулярно отмечаться в полиции.

Но с 10-ого октября полиция больше не знала, чем он занимается и где проживает.

А в ночь с 9-ого на 10-ое октября Вернера убили.

«Четвёртого августа тебя отпустили, семнадцатого августа ты заступил на работу к слесарю мастеру Хертигу в Л., второго сентября он тебя уволил. Почему?»

«Его жена узнала, что я сидел в тюрьме, и больше не хотела терпеть меня в доме. Я должен был покинуть его в течение часа».

Пожилой господин медленно пригладил бледной рукой свою торчащую в разные стороны бороду; пару минут он задумчиво смотрел перед собой, потом продолжил читать полицейский отчёт.

«Пятого сентября ты устроился к другому слесарю, на этот раз к мастеру Готтфриду Артнеру в Р., у него ты проработал только два дня. Почему?»

«Он пожалел, что взял кого-то, кто должен был отмечаться в полиции. Как и мой предыдущий мастер, он выплатил мне зарплату и деньги за питание за четырнадцать дней и велел мне уходить».

Йозеф Холцер горько улыбнулся, и двое его слушателей улыбнулись тоже; только Петер Клаус не улыбался, он выглядел ещё холоднее прежнего, с тех пор как заметил, как много церемонятся с вероломным убийцей, как почти дружелюбно к нему относятся.

«Итак, за четыре месяца после освобождения ты нашёл и потерял семь мест работы», – сказал пожилой господин.

«Семь мест», – грустно повторил Йозеф Холцер.

«А потом твой след теряется. Ты пропал после семи часов вечера девятого октября».

«Да… Тогда кузнец Хормайер в Г., последний, у кого я служил, выставил меня за дверь своей мастерской под улюлюкание всех домочадцев. У него пропала серебряная ложечка».

«А ты её не брал?»

Йозеф Холцер чуть не вышел из себя, но успел сдержаться.

«Я никогда не видел этой ложки, я никогда не был в жилище своего мастера – он ведь был очень недоверчив».

Главный комиссар полиции улыбнулся.

«Ты не был бы тем самым Холцером, если бы не мог войти туда, когда пожелаешь. Так что серебряную ложку ты не взял не по этой причине».

Услышав эти слова, в которых было так много правды, Йозеф Холцер улыбнулся почти с гордостью. Да уж: замками и запорами от него было не так-то и легко спастись! Но он оставил этот намёк без ответа, только сказал, облегчённо вздохнув: «Значит, вы верите, что я её не крал?»

«Я верю тебе. Тебе грозило бы наказание, ты не стал бы рисковать ради такой незначительной добычи».

«У меня была ещё одна причина оставаться честным человеком».

«Какая?»

«Именно то, что я хотел оставаться честным человеком».

«А потом наступила ночь с девятого на десятое октября», – быстро проговорил старик, серьёзно глядя на задержанного.

Той реакции на этот неожиданный выпад, которую он, вероятно, ожидал, не последовало. Йозеф Холцер не вздрогнул, не опустил глаза. Нет, он спокойно и едва сдерживая улыбку встретил пристальный взгляд комиссара и ответил так же быстро: «Да, потом наступила та ночь, когда, несмотря на сильный ветер, облака не закрывали луну. Ту ночь я, как и некоторые другие, провёл под открытым небом, изгнанный моими порядочными согражданами. Я тогда пришёл пешком в эти края. Пробило десять, когда я лёг спать в канаве за мельницей недалеко от этого города».

«Не ошибаешься ли ты? Бедняга Вернер был, судя по всему, ещё жив в десять часов».

«Да, он ещё был жив. Он был убит ровно в половину одиннадцатого».

«Кем-то, кто ровно десять лет и четыре месяца назад поклялся жестоко отмстить ему. Да, мы полагаем, что знаем это», – сказал пожилой господин и приветливо добавил: «Так что ты лежал в канаве не дольше четверти часа – ведь до дома Вернера идти пять минут, а чтобы совершить преступление… Сколько нужно, чтобы совершить подобное преступление?»

«Ещё не разу не пытался ничего такого сделать, господин главный комиссар, спросите кого-нибудь другого».

«Вечно у тебя кто-то другой! Но, Холцер, послушай, ты ведь обещал, что не будешь чинить нам препятствий».

«Вот именно – я хочу рассказать, как тот «другой» попал в дом и вышел оттуда».

«Тогда говори».

И Йозеф Холцер уверенно облокотился на перегородку и начал рассказывать медленно и так же приветливо, а в это время господин фон Лаутерн стенографическими символами дословно вносил услышанное в протокол.

«Я спал, пока не проснулся от утреннего холода», – начал бывший заключённый и не обратил внимания на трёхкратное «Вот как!», которое, как странное эхо, прозвучало после этих слов. Он продолжил по-прежнему непринуждённо: «Тем не менее я теперь знаю точно – так, как будто я видел это своими глазами, – когда и как убийца проник в дом.

Он осторожно прокрадывается в сад, при этом лунный свет причиняет ему много неудобств. Я думаю, он пришёл по старой аллее и через пустыри, которые расположены слева между домом Вернера и полями. Ему известно о приставных лестницах, он легко приносит их из сада и из сарая, ставит ту, что повыше, и ту, что пониже, под окном мастерской и прислушивается, нет ли здесь кого-то ещё, кроме него. Слабые звуки скрипки, на которой играет племянник, громкий храп Палма – они его не смущают. Один сходит с ума по музыке, другой глух – они ему не помешают.

Ами и Тереза спят глубоким сном в другом конце дома; они ему также не опасны. Он поднимается по более длинной лестнице, достаёт толстую проволоку, наподобие этой… – при этих словах Холцер вынул из брючного кармана кусок железа с петлёй, прочной и эластичной, – …и просовывает её между лопастями вентилятора, который размещён на окне. После нескольких попыток – он, конечно, заранее потренировался – ему удаётся поднять задвижки, – продолжил Холцер. – Окно открыто. Внутренние створки и деревянная ставня и так всегда открыты: старику, который спит в соседней комнате, нужно ведь немного воздуха и света. Так убийца проникает в комнату. Его жертва в его власти».

«Да: жалкий бродяга может исполнить свою клятву мести», – прозвучало с враждебностью из угла, в котором стоял Петер Клаус. Йозеф Холцер покачал головой.

«Здесь дело было не в мести…»

«А в чём же?» – одновременно спросили двое из его слушателей.

«Это убийство было совершено ради ограбления», – сказал Йозеф Холцер тоном человека, полностью уверенного в своих словах.

«Ничего же не пропало», – вырвалось у господина фон Лаутерна.

«Это было убийство с целью ограбления, – настаивал бывший заключённый на своём, – и если бы экономка своим приходом не потревожила грабителя, то он, наверное, не ограничился бы тем немногим, с чем он в итоге ушёл. Но он был вынужден ретироваться раньше, чем планировал – тем же путём, каким пришёл: закрыть окно было так же легко, как и открыть, лестницы он отнёс на место, следы, если какие были, убрал и…»

«А теперь Йозеф Холцер стоит перед судом и рассказывает это всё так ясно и в таких подробностях, как будто сам там был», – закончил за него главный комиссар.

«Я ещё не всё рассказал».

«Ну, говори».

Йозеф Холцер продолжил свой рассказ.

Допрос перестал быть допросом. Хотя перо господина фон Лаутерна по-прежнему летало над листами протокола, хотя снаружи перед закрытой дверью стояли караульные с оружием наготове, но выражение лица чиновника, проводившего допрос, больше не было холодно и строго, он теперь стоял вплотную к перегородке, на которую с другой стороны опирался бывший заключённый, их дыхание смешивалось и их руки касались друг друга. Так близко стоял представитель закона перед подозреваемым, который говорил спокойным голосом, не прерываемый никем, потому что больше не звучало ни вопросов, ни замечаний. Он описывал всё так ясно и живо, как можно описать только что-то, что сам пережил. Его рассказ был складным и увлекательным – можно сказать, захватывающим – по крайней мере, такой эффект он оказывал на Петера Клауса, который стоял посреди комнаты – дальше пройти он не решался – и был неподвижен, как Лотова жена[1], которая имела несчастье оглянуться назад.

А когда недалеко в кафедральном соборе пробило двенадцать, Йозеф Холцер закончил своё повествование, взял шляпу, лежащую перед ним на перегородке, поклонился и произнёс: «Всё, господин главный комиссар, мне больше нечего сказать. Прикажите увести меня».

Господин фон Лаутерн поднялся. Он потянулся и расправил пальцы, которые уже почти сводило судорогой от долгого письма, но он не обращал внимания на боль. Теперь, когда его глаза больше не были прикованы к протоколу, он смотрел с явным удивлением на худое, бледное лицо задержанного.

Главный инспектор кивнул ему дружелюбно и серьёзно, потом сделал знак Клаусу, который вздрогнул, как будто пробудившись ото сна.

«Уведите арестованного», – спокойно сказал главный комиссар.

Йозефа Холцера увели.

Покачивая головой, старый господин смотрел ему вслед.

Также и господин фон Лаутерн покачал головой.

Йозефа Холцера повели солдаты, на его тонких губах была странная улыбка.

Клаус шёл первым. Дверь камеры, где содержатся подследственные, он отпер ещё раньше, когда задержанного только привели.

Йозеф Холцер, повторно заклеймённый преступник, медлил ступать через порог камеры; должно быть, это пробудило в нём неприятные воспоминания.

Но тут, пока он стоял в нерешительности, случилось что-то странное, что-то гротескное. Петер Клаус, человеконенавистник, тюремный деспот, шагнул вперёд с дружелюбной миной и гостеприимным жестом – выглядело это так, как будто он приглашал войти какую-то важную особу, – а когда Холцер, едва обращая на него внимание, зашёл в скудно обставленную комнату, Петер Клаус поклонился, шаркнув ногой.

После это ключ проскрежетал в замке.

Убийца Вернера был передан правосудию. Это читалось в строгих лицах полицейских, но их глаза выражали что-то другое, они спрашивали, не сошёл ли с ума Петер Клаус, жёсткий, грубый Петер Клаус, который вдруг сделал книксен перед заключённым, как перед придворной дамой.

Скоро в длинных коридорах здания полиции вновь воцарилось привычное тихое спокойствие.

В одном из кабинетов, однако, стучал телеграф, а внизу во дворе снаряжали карету. Она должна была доставить господина фон Лаутерна на вокзал. Ведь в столицу можно было отправить не только телеграммы.

Ближайший поезд в Вену отходил только примерно через два часа. Господин Лаутерн уехал среди ночи из О.

Но пока тот едет в ночном поезде, мы хотим услышать, что Йозеф Холцер рассказал господам из суда, хотим услышать, что он пережил и что сделал со времени своего первого визита к господину Рудольфу.

*

После его первого прихода Терезе едва только закрыла за ним садовую калитку, как он уже исчез из её поля зрения. Он, должно быть, поспешил вперёд с немыслимой скоростью.

Так и было.

В несколько прыжков он скрылся в глубокой тени, отбрасываемой расположенными напротив домами.

Оттуда он ещё раз оглядел длинную, прямую, как по линейке, улицу. На ней царила мертвенная тишина. Йозеф Холцер, мы знаем теперь, что его так зовут, невольно потянулся к своим часам, но не достал их. Ведь он не смог бы разглядеть, какое время показывали стрелки, потому что он всё ещё стоял в густой тени.

Но вот – он больше не стоит на месте: тихо ступая, он прячется в высоком дверном проёме.

Кто-то идёт по улице, шаги приближаются со стороны окраины города. Это шаги двух мужчин.

На башне ближайшей церкви пробило полдесятого.

Холцер испытывает нетерпение, он сложил ладони вместе и сжал их, однако не решается сдвинуться с места. Вдруг он вздрогнул от страха: те люди подошли почти вплотную. Они тоже по какой-то причине предпочитают оставаться в тени, потому что они прошли совсем близко от Холцера.

Он смотрит из своего укрытия и опять вздрагивает.

Он не ошибся. Один из мужчин Петер Клаус, его враг, который подстерегает его с тех пор, как заметил его перед домом среди зевак.

Клаус останавливается прямо перед Холцером и кладёт своему спутнику руку на плечо.

«Вы ничего не слышите? Кажется, вон там открывают и закрывают двери».

Тот тоже прислушался: «Да, там ещё не спят».

«В любом случае будет хорошо спрятаться здесь и подождать, – ответил Клаус, – кто знает, может, убийца ещё раз сюда наведается.»

«Так вы действительно твёрдо уверены, что это сделал Холцер?»

«Твёрдо уверен».

«Мне кажется, в таком случае он бы потом сюда не пришёл открыто».

«Чепуха. Именно угрызения совести и заставили его сюда прийти».

«Ну, в любом случае он должен предоставить железобетонное алиби – или, если убийца кто-то другой, его должны обнаружить, иначе в этот раз Холцера вздёрнут на виселице».

«Именно так», – сухо сказал управляющий тюрьмы, который, с тех пор как снова увидел Холцера, проводил все свободные от службы часы недалеко от дома Вернера.

Холцер вздохнул с облегчением, когда те двое пошли дальше. Он видел, как они перешли через дорогу, услышал, что один из них отпер калитку, ведущую в сад, граничащий с владением Вернера, и сразу после этого улица опустела.

«Чёрт возьми. Надеюсь, они не зайдут в дом садовника!» – прошептал Холцер, подождал ещё немного и пошёл украдкой, всегда держась в тени, в сторону полей.

Оказавшись за пределами города, он поспешил вперёд по прямой через поля и луга, через овраги и изгороди. Казалось, для него нет никаких препятствий.

«За мою жизнь!» – сказал он, перепрыгивая через колючий куст.

«За мою свободу!» – пробормотал он снова, перескочив с разбега через ручей.

Тяжело дыша, насквозь мокрый от пота он добрался до своей цели – здания вокзала, – как раз когда подъезжал к станции скорый поезд.

В большой спешке он купил билет, прыгнул в купе и опустился без сил на ближайшее место.

Господи, как странно, как подозрительно выглядит этот человек, подумала дама, единственная, кто кроме него был в этом купе, и отодвинулась как можно дальше от него в противоположенный угол.

От страха ей не спалось. Она не спускала глаз со светловолосого толстяка, который ворвался в вагон, будто спасался бегством, и с тревогой ожидала нападения.

Но – ничего не случилось. Мужчина совершенно спокойно спал до прибытия в Вену. Когда же поезд остановился, когда поднялся обычный в таких случаях шум, тут он внезапно открыл глаза и вскочил.

«Моя свобода – моя жизнь!» – невнятно проговорил он спросонья – его попутчица была уверена, что услышала именно эти слова, – после чего он, судя по всему, проснулся окончательно, потому что он одним прыжком выскочил на перрон и затерялся в толпе людей.

«Почему ты так встревожена?» – спросил даму ожидавший её супруг, и она ответила, содрогнувшись: «Я сидела в поезде не то с душевнобольным, не то с преступником».

Тот, о ком так отозвалась его соседка по купе, ехал в это время в фиакре по городу.

Он назвал кучеру одну кофейню, перед которой экипаж вскоре остановился. Заплатив кучеру, Холцер вошёл внутрь. Это была очень изысканная кофейня. Холцер выглядел весьма неуместно на фоне стоявших по стенам диванов, обитых красным бархатом.

Несмотря на это он вошёл без смущения, заказал завтрак и попросил принести ему адресную книгу.

И завтракая с отличным аппетитом, он листал справочник.

Он открыл его на букве «А».

«Акерманн». Людей с такой фамилией здесь было перечислено очень много.

Ганс, Гельмут, Герберт, Гумберт – эти имена Холцер заранее написал карандашом на кусочке бумаги, в который была завёрнута катушка.

В адресной книге нашёлся Ганс Акерманн – но вряд ли он владел какими бы то ни было редкими вещицами, потому что он был коптильщиком. Холцер поискал тогда, нет ли Акерманнов с именем, начинающимся на «Х».

Ага, вот: «Ханс Акерманн», – и он торговец антиквариатом. «Это тот, кто мне нужен», – подумал Холцер, доел булочку, записал адрес Х.Акерманна, расплатился и вышел.

Он явно хорошо знал Вену, потому что он прямым путём и не спрашивая дорогу добрался до улицы, где у Х.Акерманна была лавка.

Она была открыта. Внутри были только мальчик и старик.

Мальчик разбирал доспех, возможно, чтобы очистить его от ржавчины. Мужчина читал газету, стоя рядом с дверью.

Когда Холцер вошёл, тот вежливо отложил газету.

Он был высоким и худым. Его борода была почти белой, на правой щеке у него был шрам.

Холцер понял, что это тот, кого ему описала Терезе.

«Чем могу служить?» – спросил торговец древностями, вежливо отвечая на приветствие вошедшего.

«Пока что информацией».

«Пожалуйста!»

«Вы какое-то время назад были в О.».

«А! Вы приехали оттуда?»

«Как представитель господина Рудольфа Вернера, к которому вас не пустили, потому что он был тяжело болен».

«Я знаю».

«Вы знали ещё до своего прихода?»

«Да».

«И всё-таки пришли?»

«Я был как раз недалеко от О., и тут мне захотелось попробовать, не смогу ли я снова получить кое-что, что я ему продал».

«И что, похоже, представляет большую ценность».

«Ценность для коллекционера – да. Я подумал, уж на это-то дело наследнику хватит сил, и я не хотел упустить шанс».

«Хорошо понимаю. О каком предмете из коллекции Вернера вы говорите?»

«Это одни из самых старых часов мастера Петера Хеле. Настоящие нюрнбергские».

«Так называемое нюрнбергское яйцо[2]?»

«Нет, они побольше. Маленькие напольные часы, которые также показывают движение небесных тел и созвездий зодиака. Их сделали в первые годы пятнадцатого века, по форме как небольшая церковь, и у них очень необычный механизм».

«Из какого материала они изготовлены?»

«Из латуни с инкрустацией из слоновой кости».

«Хорошо, я тогда скажу господину Вернеру-младшему о вашем желании, как только закончу дела здесь и вернусь в О.».

«Вы оттуда? Тогда вы знаете подробности того ужасного, немыслимого убийства».

«Немыслимого! Вы правы!» – задумчиво сказал светловолосый господин и без перехода добавил: «Может быть, вы мне назовёте цену, за которую вы готовы были бы купить те самые часы, если Вернер-младший захочет вам их продать».

Господин Акерманн отпер один из ящиков, достал оттуда книгу, полистал и, найдя то, что искал, протянул её своему посетителю.

«Вот за сколько я продал эти часы: за триста гульденов. Я готов был бы отдать за них ту же сумму», – сказал он прямо.

«А! Вы просите ваших покупателей подтвердить покупку?»

«Эта привычка меня уже много раз спасала от неприятностей. Как вы понимаете, мне важно знать, где находятся вещи, которые я продал, в случае если об этом спросят полиция или частные клиенты, для которых эти предметы могут иметь не измеримую деньгами эмоциональную ценность».

«Но вы ведь не можете никого заставить указать здесь своё имя и адрес?»

«Заставить? Нет. Но большинству моих клиентов незачем скрывать ни то, ни другое».

«И господин Вернер тоже записал здесь свои данные?»

«Да».

«Значит, двенадцатого сентября он был здесь?» – сказал Холцер, обращаясь скорее к себе, чем к окружающим, и добавил: «Он очень быстро откликнулся на ваше приглашение».

«Значит, вы знаете, что я позвал его посмотреть часы?» – удивлённо спросил антиквар.

«Конечно, я зна…», – его собеседник внезапно замер. С волнением он протягивает руку к книге, которая лежала перед ним на прилавке, идёт с ней к выходу и останавливается, уставившись на страницу, на которой была записана не одна только покупка и не один единственный покупатель оставил свои данные.

Прямо под Вернером записался ещё кто-то.

Вот что там было: «Куплены женевские карманные часы (обозначение «Фацио»), оплачено 25 гульденов. 12-ое сентября …-ого года; Людвиг Штайнинг, Вена, улица …-гассе, 7».

Холцер быстро взял себя снова в руки. Невозмутимо вернулся он к очень удивлённому лавочнику.

Мальчик тоже прервал свою работу и глядел на незнакомца.

«Что это вас так удивило?» – спросил улыбаясь старик.

«Я здесь совершенно неожиданно наткнулся на имя одного друга юности», – очень удачно соврал Холцер и добавил оживлённо, как будто его сердце было тронуто радостными воспоминаниями: «Значит, Людвиг Штайнинг тоже ваш покупатель?»

«Вот как? Вы с ним дружили?» – немного прохладно сказал тот.

«Вы мне позволите, я запишу себе его адрес?»

«О… Пожалуйста!» – натянуто прозвучало в ответ. Холцер взглянул с кажущимся изумлением и обидой.

«Что вы имеете против Людвига?» – спросил он.

«Да как вам сказать. У меня такое ощущение, что у него, с его нездоровыми странностями и безграничной жаждой признания, и у вас, такого дружелюбного господина, очень мало общего. Вы, наверное, очень давно потеряли его из виду?»

«Я не видел его с тех пор, как мы были мальчишками», – сочинял Холцер спокойно и беззастенчиво.

«Он тогда ещё был здоров?»

«Что вы имеете в виду?»

«Ну, сейчас он эпилептик. Его ангельски терпелива жена ушла от него, потому что начала опасаться за свою жизнь. Но помимо телесной болезни его изводит абсолютно нездоровая одержимость коллекционированием и ещё идея фикс: он мнит себя изобретателем. Это стоит ему всех его денег и того, что осталось от его здоровья. Он вызывает отвращение у всех механиков и всех антикваров Вены. От него ничего не утаить. Он разбирает на части всё, что только можно, и с большими лишениями скупает самые бестолковые безделушки».

Старик становился всё сердитее по мере своей речи и под конец почти вышел из себя. Но вот он остановился. Ему стало стыдно.

«Это было не очень красиво с моей стороны, что я представил вам друга вашего детства в таких чёрных красках, зато теперь вы хотя бы знаете, каков он и что вам стоит пожалеть его; потому что одно бесспорно: этот человек в гораздо большей степени несчастен, чем плох. Так и господин Вернер считал».

«Вот как! Значит, вы говорили с ним о… о Людвиге».

«Да. Господин Штайнинг иногда сопровождал его. Я думаю, господин Вернер из сострадания время от времени давал ему подработать, несколько лет назад он даже ненадолго взял его в свой дом на работу».

«Я знаю. Но тогда меня не было в О.», – сказал Холцер со странной улыбкой.

«Штайнинг очень привязался к господину Вернеру, – продолжил разговорчивый старик, – и если он узнавал, что Вернер собирается ко мне, чтобы что-то посмотреть, он довольно часто к нему присоединялся».

«А в последний раз Людвиг был здесь тоже с господином Вернером?»

«Да, именно так. Он не мог насмотреться на этот хронометр и, несмотря на всю свою самоуверенность, был вынужден признать, что для него этот механизм по сути остаётся загадкой».

«Так-так!» – отреагировал Холцер с кажущейся рассеянностью, потом поблагодарил пожилого господина за всё, что тот рассказал, ещё раз упомянул возможную сделку и откланялся.

Только когда он был далеко, очень далеко от магазина, он решился глубоко вздохнуть. При этом он сжал руки, как это иногда делают испытывающие радость люди, которым не с кем ею поделиться и чьё сердце почти разрывается от счастья.

Не прошло и получаса с тех пор, как он покинул антикварную лавку, когда он остановился перед маленькой часовой мастерской.

Это была убогая лавчонка. На узкой витрине было выставлено несколько предметов, ни один из которых не представлял ценности: часы, какие-то из томпака[3], какие-то из пожелтевшего от времени серебра, две или три цепочки из металла, имитирующего драгоценный, и неглубокая картонная коробка, полная часовых ключей, украшенных фальшивыми камнями и тронутых ржавчиной. Из всего этого было, правда, мало что видно, так грязны были оконные стёкла. Магазин производил жалкое впечатление.

Отталкивающей была не столько бедность, сколько запущенность этой лавки; она отпугивала любого покупателя, оказавшегося рядом с её облепленным грязью порогом.

Да, господин Акерманн ведь сказал, что Людвиг Штайнинг лишился женской помощи и что те немногие деньги, что у него есть, он тратит на свои нездоровые идеи. Тогда у него, наверное, и нет никого, кто поддерживал бы порядок в его магазине. Йозеф Холцер уже ступил было в лавку со сводчатым потолком, но тут ему пришло в голову: было бы неплохо навести справки в округе.

С равнодушным видом он отошёл и снова зашагал по узкому петляющему переулку.

Это был переулок, какие встречаются ещё только на окраине Вены: переулок с двухэтажными домами, в которых были маленькие окошки и скромные магазинчики, переулок, по которому было видно, что его обитатели живут как одна большая семья.

Прямо рядом со штайнингской лавкой находился маленький трактир. Холцер вошёл туда.

Несмотря на ранний час, он был не единственным посетителем.

Немолодой мужчина в приталенном пиджаке из бумазеи и белом фартуке вошёл вскоре после Холцера и заказал «пфиф гшприцн»[4].

Ему принесли его напиток. В тот же момент официант поставил перед Холцером бокал вина.

Тот, конечно, заметил любопытные взгляды пришедшего вслед за ним посетителя и многого ожидал от него.

«Симпатичное у вас какое вино», – сказал Холцер, обращаясь одновременно к официанту и к старику, как раз подносившему бокал к губам.

«И хорошее на вкус тоже, сударь! Вам надо его попробовать. Вы, похоже, не местный. По крайней мере, здесь в «Груше» я вас ещё никогда не видел».

«У груши»: так назывался скромный трактир.

Холцер был рад, что разговор завязался так быстро, и, доверившись наконец улыбнувшейся ему судьбе, сразу перешёл к делу.

«Да, я не отсюда и вообще не из Вены; но я хочу сюда переехать, а эта тихая улочка мне как раз очень нравится, я тогда хотел бы вас обоих спросить про квартиру, которая тут рядом сдаётся, какая она?»

«Да, в нашем переулке много квартир сдаётся», – дружелюбно ответил официант, который в хорошо упитанном господине уже видел будущего посетителя и источник чаевых.

«Я имею в виду ту, что в одном доме с часовой лавкой».

«А, это как раз наш дом! – воскликнул мужчина в фартуке, оживившись. – Да, очень неплохая квартирка, и недорого. Две комнаты и кухня…»

«А аренда сколько?» – прервал его Холцер.

«Этого я точно не знаю».

«А! Я подумал, вы владелец.»

Старик гордо расправил плечи; ему явно было приятно, что кто-то его, пусть и ненадолго, принял за домовладельца.

«Нет, – сказал он, – нет, хозяин не я, я только снимаю комнату от управляющей дома».

«Можно ли посмотреть квартиру?»

«Конечно. Я сам вас с удовольствием отведу».

При этих словах он с энтузиазмом поднялся, но Холцер сказал, что он никуда особо не спешит и вообще, прежде чем переехать в дом, хотел бы узнать, что за люди там живут.

«Ну, тут вам не на что будет жаловаться, – ответил старик. – Сейчас там никто не живёт, кроме владельца, часовщика и управляющей с дочкой. Помимо господина Штайнинга вы будете единственным квартиросъёмщиком».

«А каков он, этот господин Штайнинг?»

«Ну, он, конечно, довольно отталкивающий тип, но почти всегда либо дома, либо в своей лавке».

«Он ещё каждый день приходит к нам, один раз в день. Пообедать или поужинать, но всегда только на четверть часа», – добавил официант.

«Штайнинг, Штайнинг, имя кажется мне знакомым, – проговорил тут Холцер в кажущейся задумчивости. – Он, случайно, не из О. родом?»

«Очень может быть. Его жена что-то такое один раз упомянула».

«И мне кажется, я его ещё в октябре видел в О. Высокий такой, выглядит нездоровым».

«Он самый. И весьма возможно, что он тогда был в О. Девятого октября, в день моих именин, он уехал в полдень. А на следующий день ещё до полудня уже снова был дома».

«Почему вы это с такой точностью запомнили?» – спросил Холцер, внешне улыбаясь, внутри чувствуя предельное волнение.

«Потому что, как только он вернулся, мне пришлось принести ему пластырь, а тут как раз Кати, дочка нашей управляющей, вернулась с мессы».

«Значит, он уехал девятого октября в полдень, а десятого октября в районе полудня уже был здесь. Был ли при нём какой-то багаж?»

«Небольшая дорожная сумка».

«Что же он поранил?»

«Правую руку».

«Сильно?»

«Да нет, он сказал, что его кто-то поцарапал».

Невинная беседа потихоньку превратилась в допрос. Прежде чем это станет заметно, Холцер перевёл её в прежнее русло.

«Этот господин Штайнинг, значит, не очень-то приятный сосед».

«Нет. Но он и не трогает никого».

У Йозефа Холцера на этот счёт было другое мнение, но он не стал возражать.

«С ним всё ещё случаются припадки?»

«Вы знаете о припадках?»

«Я исхожу из того, что это тот самый Штайнинг, с которым я был немного знаком в О.».

«Да, – ответил тогда старик, – он очень серьёзно болен, наверное, поэтому он так нелюдим».

«Справляется ли он один? Не требуется ли ему уход?»

«Он не хочет, чтобы с ним кто-то был, с тех пор как его жена от него ушла».

«Чем же он занимается весь день?»

Старик провёл рукой по волосам, он, очевидно, не знал, что Штайнинг весь день делает.

«Он изучает и изобретает что-то», – сказал он наконец.

«Что изобретает?»

«Мне кажется, он изучает, как сделать часы, которые показывали бы всё».

Больше у этого доброго малого ничего не удалось выведать; он не вполне был уверен, что именно должны были показывать часы Штайнинга.

Йозеф Холцер узнал достаточно. Он заплатил за себя и за старика и, кроме того, дал официанту щедрые чаевые. Потом поднялся и спросил: «Господин Штайнинг дома?»

Старик ответил утвердительно, Холцер вышел, перекинувшись с ним ещё парой слов. Минуту спустя он стоял перед часовой лавкой. Колокольчик тонким звоном оповестил о его приходе, магазин был пуст, почти в буквальном смысле слова пуст; в небольшом шкафу со стеклянными дверцами, расположенном за прилавком, было выставлено так же мало часов, как и на витрине.

Маленький, покрытый слоем пыли верстак с неиспользуемыми инструментами, кресло, потёртое зеркало – это всё, что здесь можно было увидеть. И вот наконец послышалась шаркающая походка. Дверь в квартиру часовщика открылась. На пороге стоял Людвиг Штайнинг.

Он был высоким и тощим человеком примерно тридцати лет. Он выглядел пожелтевшим и увядшим, и в его вялых движениях, его бледном, постоянно дёргающемся лице не было и намёка на молодость или моложавость. Самой уродливой – нервные люди сказали бы «жуткой» – чертой его, несмотря на тик, одеревеневшего лица были глаза: они казались голубовато-серыми и остекленевшими, как глаза мертвеца.

«Его жене стало невыносимо находиться рядом с ним». Что-то подобное сказал господин Акерманн. Холцер понял, что он имел в виду, с первого же взгляда, брошенного на Штайнинга. Холцер как-то читал про вампиров; ему показалось, один из них сейчас стоит перед ним.

«Что вам нужно?» – резко, почти грубо спросил Штайнинг. Он держал в руке маленький напильник: его явно оторвали от работы. Напильник был в правой руке, желтоватой и жилистой, на тыльную сторону которой случайно упал луч яркого света. Холцер увидел четыре бледно-красные линии. Они могли быть следами ногтей, которые расцарапали эту руку в отчаянной попытке самообороны.

«Я слышал, вы очень хорошо умеете чинить часы», – начал Холцер.

Штайнинг нахмурился.

«Это древние пружинные часы, французская работа, они достались мне в наследство, и я хотел бы привести их в порядок», – поспешил добавить Холцер, и тут уже Штайнинг заинтересовался.

«У вас часы с собой?»

Как загорелись его глаза! Как он внезапно ожил!

«Нет. Я могу их вам потом принести. Но кто мне гарантирует, что вы будете правильно обращаться в этим редким хронометром. Приходилось ли вам когда-то встречаться с чем-то подобным?»

Штайнинг высокомерно улыбнулся.

«Пойдёмте!» – бросил он и шагнул обратно в комнату. Холцер последовал за ним, причём очень быстро и успел увидеть, что Штайнинг внезапно остановился, чтобы потом сделать несколько быстрых шагов к старому комоду, на который был самый разный хлам.

Среди всего, что там находилось, на мгновение перед глазами Холцера сверкнуло что-то: что-то золотое? Что-то из латуни? Одно было ясно: это был вытянутый предмет с башенками и острыми верхушками, на котором теперь лежал брошенный Штанингом пёстрый носовой платок.

Сердце Холцера бешено забилось. Эта приветливая комната скрывала, теперь он был в этом твёрдо уверен, таинственную причину убийства в О.

«Вот убедитесь, что я в состоянии распознать любой часовой механизм, а также и починить его», – сказал Штайнинг.

Холцер кивнул и рассмотрел, умело имитируя интерес, содержимое узкого, неглубокого ящика, который Штайнинг несколько торопливо выдвинул из шкафчика. Там было примерно двадцать карманных часов самых разных размеров и форм, но все старинные, и у всех, должно быть, была своя история, потому что под каждыми лежали листочки, на которых было много пометок убористым почерком.

«Это очень ценная коллекция, – заявил её владелец с гордой, даже счастливой улыбкой, – и я собрал её с большими лишениями вовсе не только ради простого обладания, но и для того, чтобы изучить каждый из этих предметов. Вы можете доверить мне ваши часы и ни о чём не беспокоиться».

«Так я и сделаю», – ответил Холцер, поворачиваясь к столу, за которым Штайнинг явно ещё недавно работал, потому что на него он положил напильник, вернувшись в комнату с посетителем. «Да вы настоящий учёный! – сказал Холцер тоном, полным восхищения. – Это всё работы о часовом искусстве?»

При этих словах он указал на стопки книг, лежавшие на столе и рядом.

Штайнингу это польстило, и он заговорил о своём искусстве, высокопарно, возбуждённо, неясно – короче говоря, как кто-то, чей ум слегка тронулся на увлечении, ставшем всепожирающей страстью.

И пока он ораторствовал и молол чепуху об изобретениях, которые думал совершить, Холцер, который, казалось, слушал, но в действительности не обращал внимания ни на одно слово Штайнинга, склонился над старым фолиантом, который лежал открытым на столе и страницы которого были придавлены маленькой тяжёлой пластинкой.

Открытые страницы книги показывали огромную подпись и портрет старика в костюме прошедшей эпохи, под изображением витиеватым шрифтом было написано: «Петер Хеле».

Больше Холцер ничего не прочёл, он глядел как заворожённый на круглую латунную пластинку, которая лежала на книге вместо пресс-папье.

Это было что-то циферблата, по краям которого были изображения зодиака; они были инкрустированы слоновой костью.

Кровь прилила к голове Холцера. Он распрямился и провёл рукой по горящему лицу.

«Видите, мне совсем нельзя наклоняться», – сказал он часовщику, улыбаясь с досадой.

Тот тоже улыбнулся.

«Да, при такой-то полноте!» – сказал он.

Холцер взял шляпу.

«Вы ведь принесёте мне часы? Вы ведь ещё вернётесь?» – спросил Штайнинг почти жадно.

«Конечно, я ещё вернусь», – прозвучало в ответ, а потом Холцер вышел.

Он направился прямо на вокзал. Скоро в полдень должен был отправиться поезд. Придя на станцию, Холцер посмотрел расписание. Из него следовало, что Штайнинг тогда мог приехать только на одном из двух ночных поездов, которые курсировали между О. и Веной: на скором, который проезжал через О. примерно в десять вечера, или на почтовом, который отправлялся из О. в два часа ночи.

«Теперь всё зависит от часа, когда было совершено убийство», – сказал Холцер, обращаясь к самому себе.

Прозвенел третий звонок. Бывший заключённый спокойно сел в вагон. Два часа спустя он покинул поезд на последней перед О. станции, поел там с большим аппетитом и пошёл неторопливо к своей цели. Только незадолго до десяти вечера он пришёл в О.

Сейчас он был, однако, далеко не так осторожен, как во время своего первого визита в дом Вернера, иначе заметил бы подосланного тюремным управляющим человека, который ещё с наступлением темноты спрятался в том самом высоком дверном проёме, где Холцер нашёл укрытие предыдущим вечером.

Едва его впустили в сад Вернера и едва он с госпожой Терезе скрылся в доме, как следивший за ним агент поспешил со всех ног в центр города.

А вскоре после этого, как мы уже знаем, господина Шмида – точнее, Йозефа Холцера – задержали.

*

Спустя двенадцать часов Петер Клаус ступил в камеру, где немало подследственных в своё время со страхом ждали допроса.

Как и вчера, он очень уважительно поприветствовал Холцера.

«Ну что?» – спросил тот.

Он лежал на нарах полураздетый, явно только что проснувшись.

«Я должен вас отвести к господину главному комиссару».

Холцер поднялся и начал приводить себя в порядок.

Петер Клаус взялся ему помогать, ведя себя почти как услужливый камердинер.

Он был очень смущён и – сгорал от любопытства.

«Как, как вам пришла в голову эта идея?» – вырвалось у него наконец.

«Какая идея?»

«Изобразить из себя агента тайной полиции».

«Я не хотел попасть на виселицу».

«Но ведь вы невиновны!»

«Да. Но кто бы мне поверил! Вы точно нет, и никто другой тоже».

«Ваше алиби…»

«Я в ту ночь мирно спал в канаве за мельницей; но у меня нет свидетелей, которые могли бы это подтвердить».

«Конечно, конечно, а ещё эта ваша клятва мести…»

«О которой вы проболтались…»

«Это ужасно, как легко можно попасть впросак…»

«… и на виселицу».

«Вы сердитесь на меня?»

«Вовсе нет. Вы выполняли свой долг. Но всё-таки вы могли бы и получше думать о людях».

«О людях – конечно, но…»

«Заключённые тоже люди, люди, которые нередко всеми силами хотят стать лучше, но всё вокруг опять толкает их к преступной жизни».

«Господи, вы правы! Это так. А я – во многом по моей вине столько людей, бывших под моим надзором, ещё сильнее ожесточились».

«Вы сожалеете об этом?»

«Я сожалею об этом».

«Значит, так и есть, ведь вы не бросаетесь словами, у вас за словом идёт дело».

«Однако же почти все думают, как я», – сказал, оправдываясь, Петер Клаус.

Холцер горько улыбнулся: «Почти все? Говорите же прямо: все. За три недели я сменил семь нанимателей. Каждый из них прогнал меня. Не потому, что я работал хуже или меньше, чем другие. Вовсе нет! Никто не мог сказать про меня ничего плохого, кроме того, что я отпущенный на свободу заключённый. А последний, он и вовсе выгнал меня из дома и спустил на меня собак. Это было как раз в ту ночь. Тогда бы ещё чуть-чуть, и я убил бы первого встречного – потому что ведь все, все были моими врагами. Ведь никто не хотел дать мне возможности остаться порядочным человеком».

«Но теперь… Ээ.... Это вам расскажет господин главный комиссар». Старик казался смущённым.

Глядя на Петера Клауса, с приветливой стороной которого он сегодня впервые столкнулся, Холцер не выглядел слишком уж удивлённым; он только радостно улыбнулся и глубоко вздохнул; он мог примерно предположить, что ему собирался сказать главный комиссар полиции.

«Пойдёмте. Я готов», – сказал он.

Они пришли. Приветливо махнув рукой, строгий на вид пожилой господин ответил на глубокий поклон Йозефа Холцера.

Клаус вышел. Те двое остались одни.

«Все ваши показания подтвердились, так что мне жаль, что вы пару лишних часов оставались под арестом».

«Ничего страшного!»

«Сядьте же, Холцер, дружище», – продолжил главный комиссар. В это мгновение бывший заключённый густо покраснел.

Им овладело несказанное чувство счастья: он себя чувствовал, как будто с его души свалился камень размером с целую гору, как будто только сейчас кандалы, которые он когда-то носил, наконец были сняты.

«Прежде всего я хотел бы сказать вам, что меня уполномочили, даже велели мне пригласить вас на службу агентом тайной полиции в нашей столице. Согласны ли вы на это?»

«Это в самом деле…», – Холцер хотел сказать: «Это в самом деле единственный путь для меня», – но закончил фразу иначе: «Это в самом деле большое счастье для меня», – сказал он радостно.

«Я хотел бы ещё кое-что у вас спросить, в частном порядке, – нерешительно продолжил пожилой господин, с усердием перебирая листы в папках. – Что навело вас на мысль, что убийца влез через окно мастерской?»

«Тень, которую та женщина видела в замочную скважину, о чём она вспомнила, только когда я её расспросил. Я сразу понял, что эту тень наверняка отбросила лампа, которую преступник задел, когда, скрываясь с места преступления, неосторожно закрыл за собой ставню».

Главный комиссар полиции задумчиво кивнул и какое-то время спустя задал ещё один вопрос.

«Где… Где же вы, собственно, жили с десятого октября до вчерашнего дня?»

Многое на своём веку повидавший старый комиссар покраснел, задавая этот вопрос.

А Холцер? В этот раз Холцер не смог подавить лёгкую улыбку.

«Я жил в заброшенном доме садовника, в саду рядом с имением Вернера», – вежливо ответил он.

«Тот же самый сад использовали, чтобы наблюдать за вами», – смущённо заметил старый господин.

«Я знаю, Клаус и другие провели там много часов».

«А где вы доставали еду?»

«Я… Господин комиссар, надеюсь, вы меня простите, я обедал и ужинал рядом с вами: в «Золотом ягнёнке».»

Пожилой господин вскочил на ноги.

«Вы?! Вы были тем толстым чужаком, который выдавал себя за служащего в отставке, который хотел бы купить тут дом?!» – воскликнул он и от изумления сделал один шаг назад.

Холцер тоже поднялся.

«Это был я. Мне ведь нужна была любая информация, которая могла бы помочь мне напасть на след убийцы. Речь шла о моей жизни, о моей свободе».

«Значит, вас искали по всему городу, по всей округе, а я вам каждый день жал руку!»

Главный комиссар полиции всё ещё был потрясён.

«Да, вы жали мне руку, – улыбнулся Холцер, – однако…» Он запнулся.

«Однако не от меня вы узнали что-то, что навело вас на след», – сказал с самоиронией верный служака. Потом добавил: «Теперь я по своей воле и осознанно пожму вам руку».

*

За два часа до того, как Холцера окончательно отпустили на свободу, Людвиг Штайнинг признался перед судом, что он украл часы, чтобы их изучить, что старик Вернер его застал за кражей и что поэтому из вора, одержимого страстью, он превратился в убийцу.

Странное, взбудораженное поведение несчастного ещё на первом допросе вызвало предположение, что этот человек душевно болен.

Действительно ли это так, осталось навсегда неизвестным, потому что в тот же день Людвиг Штайнинг был найден повесившимся на ручке двери в камеру.

Рудольф Вернер, вступив в наследство своего дяди, щедро вознаградил Холцера, а госпожа Терезе, безгранично уважавшая его за его интеллект и нрав, была очень к нему привязана.

Он их часто навещает, он ведь знает, что в них он, одинокий в этом мире, нашёл верных друзей, и он любит этот дом, где он смог переломить свою судьбу и где его счастье началось со странной тени. Но у него есть и другие друзья, или по крайней мере много знакомых, которые ценят его за его необычное усердие, а он сам, как бы парадоксально это не звучало, он – и страшнейший враг, и вернейший друг всех преступников.

«Настоящая находка», – говорит о нём его начальство, и он этим гордится – но гораздо больше он гордится тем, что теперь он снова порядочный человек. Холцер один из лучших детективов столицы. Но лишь немногие знают, как он на самом деле выглядит: светлые у него волосы или тёмные, толст он или худ – даже его рост не известен точно никому.

Примечания

1

Жена Лота (жена Лотова), согласно Ветхому Завету Библии, превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнём нечестивые города Содом и Гоморру (Быт. 19:15—30). – Прим. пер.

2

Округлые портативные часы, изобретённые в городе Нюрнберге (Германия) в эпоху Возрождения. – Прим. пер.

3

Разновидность латуни с содержанием меди и цинка. Часто используется для имитации золота. – Прим. пер.

4

Одна восьмая литра вина с содовой. – Прим. автора.

Content

Аугусте Гронер
Странная тень

Примечания