Джеральд Даррелл

Праздники, звери и прочие несуразности

Gerald Durrell

FILLETS OF PLAICE

Copyright © Gerald Durrell, 1971

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

Серия «Большой роман»

Перевод с английского Сергея Таска

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© С. Э. Таск, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

* * *

Эта книга посвящается моему брату Ларри, который всегда поощрял мое сочинительство и больше других радовался моему успеху

«Сумасшедший мальчишка, набивает улитками карманы!»

Лоренс Даррелл, ок. 1931

«Сумасшедший мальчишка, держит скорпионов в спичечных коробках!»

Лоренс Даррелл, ок. 1935

«Сумасшедший мальчишка, устроился в зоомагазин!»

Лоренс Даррелл, ок. 1939

«Сумасшедший парень, хочет стать хранителем зоопарка!»

Лоренс Даррелл, ок. 1945

«Сумасшедший тип, рыскает по джунглям среди змей!»

Лоренс Даррелл, ок. 1952

«Сумасшедший тип, мечтает о собственном зоопарке!»

Лоренс Даррелл, ок. 1958

«Сумасшедший тип. Позовешь его в гости, а потом обнаружишь орла в своем винном погребе!»

Лоренс Даррелл, ок. 1967

«Сумасшедший тип».

Лоренс Даррелл, ок. 1972

1

Как рождается название

Это был один из тех безветренных ясных лазурных дней, какой может подарить только Греция. В кронах зудели цикады, а море было густо-синим колыхающимся отражением неба. Только что закончился обильный и неспешный обед под перекрученными дырчатыми оливами, подступавшими почти к воде на одном из самых красивых пляжей острова Корфу. Женщины пошли поплавать, оставив нас с Ларри наедине. Развалившись на песке, мы передавали друг другу здоровенную плетеную бутылку с рециной, по вкусу чем-то напоминавшей скипидар. Пили мы в тишине, думая каждый о своем. Кто считает, что, если два пишущих человека остались вдвоем, начинается обмен остротами и бойкими подколками, сильно заблуждается.

— Хорошая рецина, — прервал молчание Ларри, в задумчивости наполняя свой стакан. — Где ты ее раздобыл?

— У плюгавого торговца в одной из улочек, что расходятся от площади Святого Спиридона. Ничего, да?

— Очень даже. — Ларри подставил стакан солнечным лучам, и жидкость заиграла, как старое матовое золото. — Последняя рецина, которую я купил в городе, на свет и на вкус больше напоминала мочу мула. А может, это она и была.

— Завтра я буду в тех краях. Если хочешь, привезу тебе бутылек.

— Гм. Лучше два.

Утомленные этой интеллектуальной беседой, мы наполнили стаканы и снова погрузились в молчание. Среди остатков еды рыскали муравьи. Черные крохотные и крупные красные с задранными попками наподобие противовоздушных орудий. По стволу оливы, на которую я откинулся, ползала стая интересных личинок, такие ворсистые создания, похожие на миниатюрных полярных медведей, грязных и довольно уродливых.

— Над чем ты сейчас трудишься? — спросил Ларри.

Я удивленно на него посмотрел. У нас было неписаное и невысказанное правило никогда не обсуждать Наше Творчество во избежание раздоров и вульгарных взаимных оскорблений.

— Ни над чем я сейчас не тружусь, но есть у меня одна смутная идея. Между прочим, ее мне подсказал твой «Дух места».

Ларри фыркнул. Это была компиляция его писем к друзьям, методично собранная и изданная нашим общим приятелем Аланом Томасом.

— Уж не знаю, какие идеи мог этот дух тебе подсказать.

— Представь себе. Я тоже решил сделать своего рода компиляцию. У меня осталось много материалов, не вошедших ни в одну книгу. О праздниках, зверях и прочих несуразностях. Вот и решил собрать их вместе и издать.

— Отлично, — сказал Ларри, наливая себе очередной стакан рецины. — Хороший материал не должен пропадать.

Он снова поднял к свету стакан, чтобы полюбоваться цветом содержимого.

Потом он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул озорной огонек.

— Слушай, почему бы тебе не назвать эту книгу «Праздники, звери и прочие несуразности»?

Что я и сделал.

2

Вечеринка в честь дня рождения

Лето выдалось затяжным и жарким, даже по корфианским стандартам. Несколько месяцев подряд ни одного дождя, от восхода до заката из царства голубой мадонны солнце жарило остров. От нестерпимого зноя все выгорело и потрескалось. Для нас лето было по-своему изнуряющим. Ларри со свойственной ему широтой души наприглашал кучу друзей с артистическими способностями. Это был такой непрерывный поток, что матери пришлось дополнительно нанять двух служанок, а самой проводить большую часть времени в нашей просторной мрачноватой подвальной кухне, где она металась от плиты к плите, чтобы накормить и осчастливить целую армию драматургов, поэтов, писателей и художников. Но вот наконец все уехали, и семья отдыхала на веранде, попивая холодный чай и поглядывая на застывшее голубое море.

— Слава богу, это закончилось, — сказала мать, поправляя очки на носу. — Ларри, дорогой, ну зачем ты наприглашал всех этих людей? Я уже обессилела.

— Если бы все было правильно организовано, ты бы не обессилела, — заметил Ларри. — Между прочим, они все рвались тебе помочь.

Мать смерила его взглядом:

— Ты себе представляешь эту толпу в моей кухне? Я с трудом пережила наши застолья, только не хватало, чтобы они еще путались у меня под ногами. Хоть в конце лета немного отдохну. Ничего не хочется делать. Я совершенно измотана.

— Тебя никто и не просит что-то делать, — буркнул Ларри.

— Ты уверен, что никого больше не приглашал?

— Не помню, — ответил он беспечно.

— Если еще приедут, то они могут прекрасным образом остановиться в отеле. А с меня хватит.

— Я не понимаю этой воинственности, — обиделся Ларри. — По-моему, милейшие люди.

— Тебе не надо было для них готовить, — сказала мать. — Я уже эту кухню видеть не могу. Хочется куда-нибудь уехать и обо всем забыть.

— Отличная идея, — сказал он.

— Ты о чем?

— Куда-нибудь уехать.

— Это куда же? — насторожилась мать.

— Как насчет морского путешествия на материк?

— А что, здорово! — подхватил Лесли.

— Прекрасная мысль, — вступила Марго. — Давайте так и сделаем. О, я знаю! Мама, мы там отпразднуем твой день рождения.

— Даже не знаю, — засомневалась мать. — Это куда же на материк?

— Возьмем напрокат benzina[1] и будем останавливаться, где понравится, — беззаботно сказал Ларри. — Наберем еды на два-три дня, и вперед! Отдыхаем, развлекаемся.

— Ну что ж, замечательно, — согласилась мать. — А Спиро сможет достать катер?

— Конечно, — заверил ее Лесли. — Спиро все устроит.

— Да, это была бы неплохая передышка.

— Если ты подустала, нет ничего лучше морского воздуха, — сказал Ларри. — Сразу воскреснешь. А чтобы нам было нескучно, можно еще какой-то народ прихватить с собой.

— Вот только не надо никакого народа, — встрепенулась мать.

— Ты меня не так поняла. Я имел в виду, например, Теодора.

— Теодор не поедет, — сказала Марго. — Он страдает морской болезнью.

— Э, не говори, — не согласился Ларри. — А есть еще Дональд и Макс.

Мать пошла на попятный. К Дональду и Максу она питала нежные чувства.

— Ну, эти… пожалуй.

— И Свен к тому времени вернется, — продолжал Ларри. — Он наверняка захочет присоединиться.

— Против Свена я не возражаю, — сказала мать. — Свен мне нравится.

— А я могу позвать Мактавиша, — предложил Лесли.

— Только не этого жуткого типа, — скривился Ларри.

— Это он жуткий? — полез в бутылку Лесли. — Твоих дружков мы вынуждены терпеть, вот и ты моих потерпи.

— Ну все, дорогие, все, — умиротворяюще сказала мать. — Не спорьте. Лесли, если тебе так хочется, можем пригласить Мактавиша, хотя я не понимаю, что ты в нем нашел.

— Он отличный стрелок, — сказал Лесли, как будто это было исчерпывающее объяснение.

— А я приглашу Леонору, — обрадовалась Марго.

— Стоп! Замолчите, — сказала мать, — а то кончится тем, что мы все пойдем на дно. Мне казалось, идея заключалась в том, чтобы отдохнуть от людей.

— Но это же не просто люди, — возразил ей Ларри, — это друзья. Не чувствуешь разницу?

— Тогда давайте остановимся на этой цифре. Мне и так придется три дня готовить.

— Я поговорю со Спиро, когда он приедет, по поводу катера, — пообещал Лесли.

— Домашний ледник берем? — спросил Ларри.

Мать надела очки и внимательно на него посмотрела:

— Домашний ледник? Ты шутишь?

— Какие шутки, — сказал Ларри. — Нам нужны охлажденные напитки, масло, да много чего.

— Ларри, дорогой, но это же абсурд. — Мать попыталась его урезонить. — Мы в дом-то с трудом его внесли, а тут речь идет о лодке.

— Ничего. Что-нибудь придумаем, — успокоил ее Ларри.

— То есть ты придумаешь, а мы будем таскать, — разъяснил Лесли.

— Ерунда, не надо усложнять. В дом внесли, значит и из дома вынесем.

Домашний ледник был предметом материнской радости и гордости. В те дни ни одна отдаленная вилла не могла похвастаться электричеством, и если кто-то придумал холодильник, работающий на керосине, то до Корфу он пока не добрался. Решив, что жить без холодильника негигиенично, мать сделала весьма приблизительный набросок рефрижератора из тех, какими все пользовались в Индии, когда она была еще девочкой, и показала его Спиро. А нельзя ли здесь раздобыть нечто подобное?

Спиро похмурился, разглядывая ее рисунок, а затем сказал:

— Я разобраться, миссис Даррелл, — и с этими словами уехал в город.

Однажды утром, спустя две недели, к дому подъехала большая телега с впряженной четверкой лошадей. Впереди в телеге сидели шестеро мужчин, а на заднем сиденье стоял монструозный рефрижератор. Добрых шесть футов в длину, четыре в ширину и столько же в высоту. Обшитый доской толщиной в дюйм и футерованный цинком, а между ними проложенный опилками. У шестерых крепышей ушло целое утро на то, чтобы установить его в кладовке. Для этого даже пришлось разобрать высокое, до пола, окно в гостиной. Рядом с ним все выглядело карликовым. Спиро периодически привозил в своей машине здоровые подтаивающие глыбы льда, которые мы загружали в рефрижератор. Таким образом, у нас надолго сохранялись масло, молоко и яйца.

— Нет, — решительно возразила мать. — Переносить ледник я не позволю. Еще механизм, не дай бог, сломается.

— В нем нет никакого механизма, — заметил Ларри.

— Мы можем его повредить, — настаивала она на своем. — Ледник мы не трогаем, я так решила. Можно завернуть лед в мешки, и он прекрасно сохранится.

На это Ларри ничего не ответил, но я видел, как в его глазах мелькнул шальной огонек. Поскольку мы собирались как бы в океане отпраздновать мамин день рождения, все озаботились темой подарков. После некоторых раздумий я решил преподнести ей сачок, поскольку она проявляла неизменный интерес к моей коллекции бабочек. Марго купила ей отрез на платье, о каком сама мечтала. Ларри купил ей книгу, которую давно хотел прочесть, а Лесли — маленький дамский револьвер с инкрустированной жемчугом рукоятью. Как он мне объяснил, с ним она будет чувствовать себя в безопасности, оставаясь дома одна. Притом что его комната напоминала арсенал, заполненный всевозможным оружием, с которым мать не знала, как обращаться, я подумал, что это довольно странный подарок, но промолчал.

Между тем наши планы, связанные с большим путешествием, воплощались в жизнь. Заказывалась и готовилась еда. Оповестили Свена, Дональда и Макса, Леонору и Мактавиша. Теодор, как и ожидалось, сначала отказался, сославшись на морскую болезнь, но, узнав про необычные пруды и ручейки, которые нам предстоит увидеть, заколебался. Будучи страстным специалистом по пресноводной фауне, он подумал, что стоит рискнуть, и решил присоединиться.

Катер подгонят к пристани, чтобы мы там загрузились. Затем он направится в город, а мы поедем на машине, заберем остальных участников и стартуем уже оттуда.

В то утро, когда должен был прибыть катер, Спиро повез в город мать и Марго за последними покупками. Я у себя наверху погружал мертвую змею в спиртовой раствор, когда раздался странный шум. Я побежал вниз узнать, что происходит.

Шум доносился как будто из кладовки. Заглянув туда, я увидел шестерых крепких деревенских парней, которые под руководством Лесли и Ларри пытались вынести рефрижератор. Им удалось его передвинуть, отбив половину стенной штукатурки, при этом громадина отдавила ногу Яни, и он хромал с обвязанным вокруг пальцев окровавленным носовым платком.

— Что вы делаете? — воскликнул я. — Мать же запретила его вывозить.

— А ты заткнись и не мешай, — сказал Лесли. — У нас все под контролем.

— Проваливай и не мешай, — напустился на меня Ларри. — Лучше сходи к причалу и посмотри, не пришла ли «бензина».

Я оставил их обливаться по́том и возиться с необъятных размеров рефрижератором, а сам спустился с холма, пересек дорогу и вышел к причалу. Стоя у самого края, я с надеждой обратил взор в сторону города Корфу и обрадовался, увидев идущий вдоль берега катер. Он все приближался, но почему-то и не думал сворачивать к нашему причалу. Вот-вот пройдет мимо. Видимо, Спиро дал неправильные инструкции. Я стал подпрыгивать на месте, размахивать руками, громко кричать, и наконец мне удалось обратить на себя внимание мужчины.

Он лениво развернул катер, подплыл к причалу и бросил якорь; «бензина» мягко ткнулась носом в деревянный настил.

— Доброе утро. Вы Таки? — спросил я.

Это был смуглый приземистый толстяк с глазами цвета золотистой хризантемы. Он помотал головой:

— Я его кузен.

— Прекрасно, — говорю. — Надо немного подождать. Сейчас они притащат ледник.

— Ледник? — переспросил он.

— Ну да. Он довольно большой, но в лодку должен поместиться.

— Ладно, — безропотно согласился он.

В эту самую минуту на вершине холма показались потные, отдувающиеся, переругивающиеся парни с рефрижератором, а вокруг них суетились Ларри с Лесли. Вся эта компания напоминала пьяных навозных жуков, катящих свой огромный шар. Очень медленно, оступаясь, поскальзываясь и чуть не падая, они спустились с холма, один раз едва не выронив драгоценную ношу, сделали небольшую передышку посреди дороги и в конце концов добрались до причала.

Причал был из видавших виды досок, а стойки из кипариса. Сооружение было по-своему надежное, но старое и уж точно не рассчитанное на такой огромный рефрижератор, и, когда запыхавшиеся мокрые грузчики добрались до середины, настил с треском провалился, и эта махина полетела в воду вместе с грузчиками.

— Идиоты! — завопил Ларри. — Кретины! Вы себе под ноги смотрите?

— Они не виноваты, доски провалились, — объяснил Лесли.

Рефрижератор упал Яни на ноги, но, к счастью, дно здесь песчаное, поэтому ноги ему не расплющило, а просто вдавило в песок.

Приложив немалые усилия, с криками и руганью грузчики сумели вытащить ледник на причал. А затем, с помощью переломанных кипарисовых стоек в качестве роликовой дорожки, отдуваясь всей командой, его погрузили на катер.

— Видите, как все просто, — изрек Ларри. — Я же вам говорил. Джерри, ты побудь тут, а мы принесем остальное.

Торжествующие, смеющиеся деревенские парни отправились вместе с Ларри и Лесли на виллу за прочим скарбом. Я провожал их взглядом и, только услышав какие-то новые звуки, посмотрел вниз. Толстяк уже выбирал якорь.

— Эй! Что вы делаете? — закричал я ему.

— Выбираю якорь, — ответил он бесхитростно.

— Куда это вы?

— В Гувию. — С этими словами он запустил мотор.

— Какая Гувия?! Вы что! — взвыл я. — Вы должны везти нас на материк! И наш рефрижератор…

Но мотор уже вовсю тарахтел, и толстяк, даже если он меня расслышал, предпочел это проигнорировать. Он развернул «бензину» и направил ее прочь вдоль берега. Я с ужасом провожал его взглядом. Что теперь с нами будет?

Я перепрыгнул через дыру в причале и припустил в сторону дороги. Надо скорее все рассказать Ларри. И тут я их увидел на вершине холма, с корзинками для пикника и прочим скарбом. А буквально в следующую секунду вдали показался автомобиль Спиро — это из города возвращались мать и Марго.

Ларри и Лесли вместе с местными парнями подошли, как раз когда подъехал автомобиль.

— Дорогой, что тут у вас происходит? — спросила мать, выбираясь из машины.

— Несем вещи в «бензину», — ответил Ларри. Тут он остановил взгляд на причале. — Черт, да где ж она?

— С этим я к тебе и бежал, — сказал я. — Он уплыл.

— То есть как уплыл? — не понял Лесли. — Как он мог уплыть?

— Вот так, — говорю. — Видите, вон он?

Они проследили за моей рукой и увидели уплывающий катер.

— И куда же он плывет? — спросил Ларри.

— В Гувию.

— При чем тут Гувия? Он должен был отвезти нас на материк.

— Я ему так и сказал, но он пропустил это мимо ушей.

— Но у него наш ледник, — напомнил Лесли.

— Что у него? — переспросила мать.

— Ледник, — раздраженно повторил Ларри. — Мы погрузили его в лодку, а этот тип его увез.

— Я ведь тебе говорила, чтобы ты не трогал ледник. Оставил его в покое. Ларри, ты меня просто огорчаешь.

— Мать, не делай из мухи слона. Сейчас главное — как вернуть эту чертову махину. Спиро, что, по-вашему, на уме у этого придурка? Это ж вы его наняли.

— Это не его «бензина», — задумчиво нахмурился тот.

— Да, это был не Таки, а его кузен, — подтвердил я.

— Нам-то что теперь делать? — взволнованно спросила мать.

— Надо ехать за ним, — сказал Ларри.

— Я отводить вашу мать домой, а потом ехать в Гувия, — объявил Спиро.

— Но в ваш автомобиль эта махина не поместится, — заметил ему Ларри.

В этот момент послышалось тарахтение другого катера, все обернулись и увидели, что приближается какая-то лодка.

— А! Вот «бензина» Таки, — изрек Спиро.

— Надо отправить его в погоню, — сказал Ларри. — Как только пришвартуется, скажите ему, чтобы он отправился в погоню и вернул наш ледник. Уж не знаю, что за игру затеял этот тип.

— Слушай, — обратился ко мне Лесли. — Он не удивился, когда ему предложили взять на борт холодильник?

— Он как будто вообще ничего не понял, — ответил я.

— Ничего удивительного, — вступила мать. — В этих обстоятельствах я бы тоже ничего не поняла.

Но вот подъехал катер, и мы объяснили Таки сложившуюся ситуацию. Этот щуплый человечек дружелюбно улыбнулся, обнажив ряд золотых зубов.

— Парням лучше поехать вместе с ним. Иначе нам не перетащить ледник из одной лодки в другую, — сказал Ларри.

Деревенским парням очень понравилось предложение совершить морскую прогулку, и они, возбужденно хохоча и переговариваясь, расселись в катере.

— Лесли, тебе неплохо бы поехать с ними, — добавил Ларри.

— Пожалуй, — согласился тот.

Он сел в лодку, и она отправилась за похитителем вдогонку.

— Я ничего не понимаю, — сказала мать. — О чем думал этот человек?

— Мама, это же Корфу, — сказала Марго. — Здесь все сумасшедшие.

— Да, но не в такой же степени. Приплыть на катере, погрузить холодильник совершенно незнакомых тебе людей и уплыть, не говоря ни слова!

— Может, он из Занте, — предположил Спиро, как будто это все объясняло.

— Ни в какие ворота не лезет. Хорошее начало! Как же вы меня, дети, расстраиваете.

— Мама, ты несправедлива, — сказала Марго. — Откуда им было знать, что загрузили ледник не в ту лодку?

— Должны были спросить. А теперь мы можем никогда больше не увидеть наш ледник.

— Не волноваться, миссис Даррелл, — нахмурился Спиро. — Я его вернуть, а вы возвращаться домой.

Мы все вернулись на виллу и стали ждать. Через три с половиной часа нервы у матери совсем сдали.

— Они наверняка утопили его в море! Ларри, этого я тебе никогда не прощу. Я ведь тебе ясно сказала: «Ледник не трогать».

И в эту минуту послышалось отдаленное тарахтенье мотора. Я выбежал из дома с полевым биноклем и наставил его на морскую гладь. К причалу приближалась «бензина» Таки, в которой аккуратно стоял наш рефрижератор! Я прибежал с хорошей новостью.

— Ну слава богу, — сказала мать. — Теперь, пожалуй, можно отправляться в дорогу. У меня такое чувство, будто я на год состарилась, хотя еще даже не отпраздновала свой день рождения.

Мы снова вынесли вещи на причал и погрузили их на катер. Потом сели в машину и поехали в город.

Наши друзья попивали в тени колонн на эспланаде. Свен, почти лысый, с всклокоченными завитками седых волос, похожий на большого луноликого ребенка, прижимающий к себе драгоценный аккордеон, с которым он не расставался. Теодор в безукоризненном костюме и панаме, бородка и усы золотятся на солнце, а рядом со стулом трость с маленьким сачком на конце и дорожная сумка с бесценными пробирками и бутылочками. Бледный, аристократический Дональд. Высокий и нескладный Макс, кучерявый, с коричневыми усиками, словно бабочка, присевшая на верхнюю губу. Леонора, красивая цветущая блондинка. И наконец, Мактавиш, крепыш с загорелым морщинистым лицом и редеющими седыми волосами.

Мы извинились за опоздание, которого никто, похоже, не заметил, пропустили с ними по стаканчику, пока Спиро отнес в лодку скоропортящиеся продукты, и двинули к поджидавшей нас «бензине».

Все влезли на борт, последние продукты убрали в ледник, завелся мотор, и мы понеслись по водной глади.

— Я купил… э-э… таблетки от морской болезни, — пояснил Теодор, подозрительно поглядывая на море, казавшееся нарисованным. — Я подумал, что возможно легкое волнение, а так как моряк из меня никудышный, лучше перестраховаться.

— Если будет волнение, ваша таблетка мне пригодится, — сказала мать. — Я тоже тот еще моряк.

— У матер не будет морской болезни. — Макс успокаивающе потрепал ее по плечу. — Я не допущу.

— Интересно, как это вы не допустите, — сказала она.

— Чеснок, — пояснил он. — Верное австрийское средство. Отлично действует.

— Сырой чеснок? — вскинулась Марго. — Какая гадость.

— Нет, Марго, не гадость. Очень, очень полезно, — заверил ее Макс.

— Не выношу мужчин, от которых разит чесноком, — сказала она. — Они сбивают тебя этой волной.

— Но если сами съедите чеснок, тогда вы собьете их волной.

— Есть сырой чеснок — ну и привычки, — сказал Дональд. — Только на континенте на такое способны.

— Вообще-то, он… м-м… полезен, — заметил Теодор. — Это медицинский факт.

— Во время готовки я всегда добавляю в еду чеснок, — сказала мать. — Для аромата.

— Ох уж тот аромат, — промолвила Леонора, растянувшись на палубе, как персидская кошка. — Вчера я отправилась в Перему на автобусе и чуть не задохнулась. Там все жевали огромные зубцы чеснока и дышали на меня. Я приехала в предобморочном состоянии.

Свен расстегнул аккордеон и повесил на шею.

— Дорогая миссис Даррелл, что вам сыграть? — спросил он.

— О, Свен… даже не знаю, — замешкалась мать. — Что-нибудь веселое.

— Как насчет «Есть в городе таверна»? — предложил Теодор. Эту мелодию он был готов слушать бесконечно.

— Прекрасно, — сказал Свен и заиграл.

Лесли с Мактавишем уединились на носу. Последний периодически приседал и отжимался. Он, помимо прочего, был помешан на здоровом образе жизни. Когда-то он служил в королевской конной полиции Канады, о чем любил всем напоминать. Он всегда стремился быть в центре любой вечеринки и больше всего гордился своими отменными физическими кондициями. Похлопывая себя по животу, он говорил: «Глядите, глядите! Неплохо для сорокапятилетнего мужчины, а?» «Бензина» с пыхтением одолевала канал, отделявший остров от материка, под лихие распевы Теодора.

Морской переход показался мне на удивление коротким. Все привлекало мое внимание — летающие рыбы, чайки, — и я то и дело дергал Теодора, чтобы он дал экспертную оценку водорослям и другим предметам моего интереса за бортом.

Но вот показалась совершенно бурая и размытая полоса суши между Албанией и Корфу, уходившая в сторону Греции, и по мере приближения нас встречали торчащие скалы, похожие на сосочкообразные оплавленные свечи всевозможных оттенков. Поскольку надвигалась ночь, мы нашли бухточку в виде идеального полумесяца — ее как будто выгрызло в камне какое-то гигантское морское чудище — и решили высадиться на берег. Белый песочек, обступающие, сулящие защиту скалы. Катер тихо вкатился в бухту, и мы бросили якорь.

Тут-то ледник и напомнил о себе. Мать и Спиро достали из него невероятный ассортимент: ножки ягненка, начиненные чесноком, лобстеров, а еще чудесные штучки под названием «слойки с карри». Некоторые из них действительно соответствовали названию, в другие же мать положила самые разные деликатесы. Мы все разлеглись на палубе и набросились на еду.

В носовой части высилась пирамида из арбузов — такие хорошо накачанные зеленые футбольные мячи в белую полоску. То и дело какой-нибудь из них на время убирали в ледник, чтобы потом разрезать. Красивая розовая мякоть хрустела на зубах, как вафельный стаканчик мороженого, — мечта, да и только. Я получал удовольствие, выплевывая черные семечки за борт, где на них набрасывались рыбешки, заглатывали и тут же выплевывали. А вот рыбы побольше, удивительное дело, втягивали их в себя, как пылесосы.

После трапезы мы плавали, кроме матери, Теодора и Свена, увлеченных эзотерической беседой на тему колдовства, вампиров и домов с привидениями, а также Спиро и Таки, занятых мытьем посуды.

Это была фантастика — прыгать с бортика в темную воду, которая разлеталась фосфоресцирующим зеленоватым фейерверком. Такое впечатление, будто ты прыгнул в костер. Под водой мы тоже оставляли за собой фосфоресцирующий след из миллионов миниатюрных звезд. И когда Леонора, последней вылезавшая из воды, вскарабкалась на борт, на мгновение показалось, будто ее тело инкрустировано золотом.

— Господи, до чего ж хороша, — восхитился Ларри. — Но мои ухаживания игнорирует. Видимо, лесбиянка.

— Ларри, дорогой, ты не должен говорить о людях такие вещи, — упрекнула его мать.

— Да, хороша, — согласился с ним Свен. — Даже жаль, что я по другой части. Впрочем, в этом есть свои преимущества.

— Лучше всего быть бисексуалом, — сказал Ларри. — Тогда ты срываешь золотые плоды и в том саду, и в этом.

— Ларри, дорогой, мне, в отличие от тебя, эта тема не кажется интересной, особенно в присутствии Джерри.

В носовой части катера Мактавиш выполнял сложные физические упражнения.

— Как же он меня раздражает. — Ларри подлил себе вина. — Зачем столько тренироваться, если ты больше ничем не занимаешься?

— Дорогой, ты можешь без комментариев? — попросила его мать. — Лодка маленькая, он может тебя услышать.

— Я бы понял, если бы он не пропускал ни одной корфианки, но ведь ничего подобного.

Выполняя упражнения, Мактавиш в сотый раз рассказывал Лесли, валявшемуся рядом, про свою службу в королевской конной полиции. Истории были очень увлекательные и все заканчивались тем, что он прижимал к ногтю преступника.

— О-о-о-о-о-о! — заорала вдруг Марго, да так громко, что Ларри от неожиданности перевернул стакан с вином.

— А можно без этих внезапных криков чайки? — возмутился он.

— Я вдруг вспомнила, что завтра мамин день рождения.

— У матер день рождения? Почему же вы наз не предупредили? — спросил Макс.

— Ради этого мы все затеяли. Чтобы устроить ей праздник, — пояснила Марго.

— У матер день рождения, а у наз нет для нее подарка, — сокрушался Макс.

— На этот счет не надо волноваться, — успокоила его мать. — В моем возрасте уже нечего праздновать.

— Прийти на день рождения без подарка — это последнее дело, — заметил Дональд. — Да, последнее дело.

— Прошу вас, не надо. Вы меня ставите в неловкое положение.

— Я буду для вас играть весь день, дорогая миссис Даррелл, — пообещал Свен. — Музыка будет моим подарком.

Хотя Свен мог сыграть песню вроде «Есть в городе таверна», его коньком был Бах, и я видел, как мать содрогнулась при мысли, что ее весь день будут терзать Бахом.

— Нет, нет, — поспешила она его остановить. — Не беспокойтесь.

— Завтра мы узтроим назтоящее торжество, — сказал Макс. — Мы найдем озобое место и отпразднуем матер в континентальном стиле.

Через какое-то время мы расстелили привезенные матрасы и быстро провалились в сон, а луна, красная, как грудка малиновки, плыла над горами, постепенно делаясь лимонно-желтой, а потом серебряной.

На рассвете нас разбудил — и, соответственно, вывел из себя — Свен, заигравший на аккордеоне «Happy birthday to you». Он стоял перед матерью на коленях и восторженно следил за ее реакцией. Мать, не привыкшая к столь громким звукам над самым ухом, очнувшись, заблажила:

— Что такое? Что такое? Мы тонем?

— Свен, бога ради, пять утра! — воззвал к нему Ларри.

— У матер день рождения, — спросонья забормотал Макс. — Начинаем праздновать. Все поют. Свен, еще раз!

Он вскочил, ударился головой о мачту и принялся дирижировать своими длинными ручищами. Полусонные, мы неохотно затянули хором «Happy birthday», а мать сидела, отчаянно стараясь не уснуть.

— Я сделать чай, миссис Даррелл? — предложил Спиро.

— Прекрасная мысль, — ответила мать.

Состоялось вручение подарков, которые она принимала с благодарностью, включая инкрустированный жемчугом револьвер от Лесли, хотя и добавила, что лучше пусть он держит его у себя. Так будет спокойнее, сказала она, потому что, если она положит его под подушку, а он вдруг выстрелит посреди ночи, все может для нее плохо кончиться.

После чая и короткого купания все пришли в себя.

Взошло солнце, ночной туман клубился над водой мотками беловатой пряжи. Море казалось огромной синей овцой, которую аккуратно стрижет солнце. После завтрака из фруктов и сваренных вкрутую яиц был запущен мотор, и мы продолжили наше путешествие.

— Мы должны найти отличное мезто и устроить там обед для матер, — сказал Макс. — Это будет райский зад.

— Райский сад, — поправил его Дональд.

— Вот где я для вас поиграю, миссис Даррелл, — сказал Свен.

Мы обогнули мыс, будто сложенный из огромных кирпичей красного, белого и золотистого оттенка и украшенный, как зонтом, большой пинией, которая, прижавшись к самому краю, опасно нависла над водой. Как оказалось, пиния охраняла вход в бухточку, где на берегу раскинулась деревня в несколько десятков домов, а за ней, на склонах горы, виднелись развалины старого венецианского форта.

— Интересно. Почему бы нам не взглянуть на это поближе? — предложил Ларри.

— Я бы туда не ходить, господин Ларри, — нахмурился Спиро.

— Это почему же? Очень милая деревенька и интересный форт.

— Там практически турки.

— Что значит «практически»? — не понял Ларри. — Ты или турок, или не турок.

— Они себя вести как турки, не как греки, поэтому они турки, — объяснил Спиро.

Эта логика всех немного озадачила.

— Но даже если они турки, какая разница?

— Некоторые… м-м… отдаленные деревни испытали на себе сильное турецкое влияние, после того как турки вторглись в Грецию, — со знанием дела сказал Теодор. — Местные жители переняли турецкие обычаи, и потому, как верно указывает Спиро, они скорее турки, чем греки.

— Да не все ли нам равно? — теряя терпение, воскликнул Ларри.

— Они недолюбливают иностранцев, — пояснил Теодор.

— Не станут же они возражать против того, чтобы мы осмотрели форт. К тому же деревня крошечная. Я думаю, нас в три раза больше, чем жителей. А если они поведут себя воинственно, мы пошлем вперед мать с ее перламутровым револьвером. Это их сразу успокоит.

— Вы точно туда хочете? — спросил Спиро.

— Хочу, — подтвердил Ларри. — Вы что, боитесь горстки турок?

Спиро побагровел так, что я испугался, как бы с ним не случился удар.

— Господин Ларри, вы так не говорить. Я не бояться какие-то паршивые турки.

Он пошел на корму и велел Таки направить катер к причалу.

— Ларри, дорогой, зачем ты такое говоришь? — упрекнула его мать. — Обидел человека. Ты же знаешь об их отношении к туркам.

— Да никакие они не турки, они греки, — заспорил он.

— Строго говоря, они греки, но их от турок уже не отличить, — рассуждал Теодор. — Такой вот любопытный сплав.

Мы взяли курс на причал, а мальчишка, удивший там рыбу, подхватил удочку и помчался в деревню.

— Что, если он побежал всех предупредить? И они сейчас выскочат с ружьями? — занервничала Леонора.

— Глупости, — отрезал Ларри.

— Я схожу на разведку, — предложил Мактавиш. — Мне не привыкать. В Канаде, когда я гонялся за преступниками, меня частенько заносило в отдаленные поселения индейцев. Я умею находить общий язык с простыми людьми.

Ларри простонал и уже готов был отпустить ехидную реплику, но был остановлен испепеляющим взглядом матери.

— Главное, — продолжил Мактавиш, беря разработку операции в свои руки, — идти с таким видом, будто мы… э…

— Туристы? — простодушно спросил Ларри.

— Будто у нас и в мыслях нет совершить что-то нехорошее, — уточнил Мактавиш.

— О боже, — воскликнул Ларри. — Можно подумать, что мы оказались в африканских джунглях.

— Ларри, дорогой, помолчи, — попросила его мать. — Мистер Мактавиш знает, что говорит. И не забывай, чей сегодня день рождения.

Мы все высадились на причал и пару минут несли какую-то чушь, тыча пальцами в разные стороны.

— Ну вот, а теперь можно идти в деревню, — объявил Мактавиш.

Оставив Спиро и Таки охранять катер, мы двинули вперед.

Деревня насчитывала тридцать-сорок домов, маленьких, сверкающих побелкой, увитых виноградной лозой либо в богатой одежде из лиловой бугенвиллеи.

Впереди четко, по-военному вышагивал Мактавиш, этакий бесстрашный солдат французского Иностранного легиона, готовый усмирить взбунтовавшееся арабское поселение, а за ним следовали остальные.

В деревне была одна, так сказать, главная улица, а от нее расходились к домам узкие дорожки. Когда мы шли по одной из них, из дома выскочила женщина с закрытым лицом, в ужасе посмотрела на нас и быстро скрылась в боковой улочке. Я впервые увидел такой головной убор и был сильно заинтригован.

— Что у нее с лицом? — спросил я. — Она его забинтовала?

— Нет, нет. Это никаб, — объяснил Теодор. — Если здесь царят турецкие обычаи, то женщины покрывают свои лица.

— Я всегда считал это дурацкой идеей, — сказал Ларри. — Если у тебя красивое лицо, то его надо всем показывать. А вот если она много болтает, то я за кляп во рту.

Улица ожидаемо привела нас к маленькой площади, которую украшала прекрасная раскидистая пиния, а в ее тени были расставлены столики и стулья. Кафешка, как и паб в любой английской деревне, служила источником не только еды и вина, но также местных сплетен и поклепов. Меня удивило, что за все это время мы не встретили ни одной живой души, если не считать женщины в никабе. Если бы все происходило в корфианской деревне, нас бы уже окружала голосящая праздная толпа. Но, выйдя на площадь, мы поняли — по крайней мере, так нам показалось — истинную причину: за столиками сидели мужчины, в основном пожилые, с окладистыми седыми бородами, в шароварах, потертых рубахах и charukias, необычных красных кожаных туфлях с загнутыми носами, украшенными цветастыми помпонами. Нас они встретили гробовым молчанием. Просто уставились, и все.

— Ага! — радостно воскликнул Мактавиш. — Kalimera[2], kalimera, kalimera!

Если бы дело происходило в греческой деревне, тотчас последовал бы ответ на это приветствие «С добрым утром!». Кто-то сказал бы: «Мы вам рады», другие Herete, то есть «будьте счастливы», третьи Kalimera. Здесь же не было никакой реакции, если не считать того, что один или два старика мрачно кивнули.

— Давайте займем пару столиков и выпьем, — предложил Мактавиш. — А когда они к нам привыкнут, мы все сплотимся.

— Что-то мне это не нравится, — занервничала мать. — Не лучше ли нам с Марго и Леонорой вернуться на катер? Здесь же одни мужчины.

— Глупости. Не заводись, — успокоил ее Ларри.

— Я понял, — начал Теодор, подняв глаза к раскидистой кроне, — я понял, почему этот мальчик побежал в деревню. Когда появляются иностранцы, местным женщинам предписывается сидеть дома. Вот он и побежал всех предупредить. И вообще, когда местные мужчины гуляют, появление дам… э-э… м-м… может им показаться… э-э… необычным.

Еще бы. Лица наших дам не прикрывал никаб, а Марго и Леонора к тому же были в открытых хлопчатобумажных платьях, выставлявших напоказ некоторые части анатомии.

Мы сдвинули несколько столиков, подвинули стулья и расселись. Деревенские, которые вопреки прогнозам Ларри превосходили нас числом раз в пять, продолжали молча глядеть на нас, бесстрастные, как ящерицы. После долгого ожидания, заполненного отрывочной беседой, из кафешки вышел пожилой мужчина и с явной неохотой подошел к нам. Сильно нервничая, мы встретили его дружным Kalimera, и, к нашему несказанному облегчению, он ответил тем же.

— Нам, пожалуйста, выпивку и meze, — сказал Мактавиш, гордившийся своим знанием греческого.

Последнее было излишним, так как meze, включающее в себя оливки, орешки, вареные яйца, огурчики, сыр и все такое, подается в Греции автоматически вместе с выпивкой. Даже бывший офицер королевской конной полиции, видимо, занервничал в этих обстоятельствах.

— Хорошо. — Хозяин кафе кивнул с серьезным видом. — Что вы будете пить?

Мактавиш собрал все пожелания, от имбирного пива и узо до бренди и рецины, и перевел на греческий.

— У меня есть только красное вино, — сказал хозяин.

Во взгляде Мактавиша промелькнула растерянность.

— Что ж, тогда принесите нам красного вина и meze.

Хозяин кивнул и прошаркал обратно в сумрачную кафешку.

— Зачем он меня спросил, что мы будем пить, отлично зная, что у него только красное вино? — риторически произнес Мактавиш.

Он очень любил греков и бойко говорил на их языке, но их логика его озадачивала.

— Все же так понятно, — с досадой ответил ему Ларри. — Он хотел узнать, что вы хотите пить, и если бы вы попросили красное, он бы вам его принес.

— Да, но почему сразу не сказать, что, кроме красного, больше ничего нет?

— В Греции это невозможно. Слишком логично, — терпеливо разъяснил ему Ларри.

Мы сидели за столом под недружелюбными взглядами и ощущали себя актерами на сцене, одновременно позабывшими все реплики. Наконец шаркающей походкой вышел хозяин со старым оловянным подносом, на котором по непонятной причине красовался портрет королевы Виктории. Он поставил на стол тарелочки с черными маслинами и порезанным на кусочки белым козьим сыром, а также два кувшина с вином и стаканы, хотя и чистые, но такие выщербленные и потертые, что с ними мог передаться целый букет редких болезней.

— Не сказать, чтобы мезные жители выглядели счазливыми, — заметил Макс.

— Чему ты удивляешься? — откликнулся Дональд. — Столько паршивых иностранцев свалилось на их бедные головы. Конечно, в Англии все было бы иначе.

— Ага, — саркастически подхватил Ларри. — Мы бы уже с ними отплясывали моррис[3].

Хотя мужской состав зрителей принципиально не изменился, в нашем нервном состоянии он стал казаться откровенно враждебным.

— Музыка действует успокаивающе даже на дикого зверя, — объявил Свен. — Я вам сейчас поиграю.

— Что-нибудь повеселее, — попросил Ларри. — Если это будет Бах, они сразу пойдут за своими дульнозарядными карамультуками.

Свен пристроил аккордеон на груди и сыграл чудную польку, которая бы растопила сердце любого грека. Но только не нашу аудиторию. Хотя напряженная атмосфера как будто несколько разрядилась.

— Я правда считаю, что нам троим лучше уйти на катер, — повторила мать.

— Нет-нет, дорогая миссис Даррелл, — запротестовал Мактавиш. — Уверяю вас, мне хорошо знакома подобная ситуация. Этим простым людям требуется время, чтобы привыкнуть к чужакам. Но поскольку музыка на них не действует, я думаю, пора попробовать магию.

— Магию? — Теодор подался вперед, с нескрываемым интересом заглядывая ему в глаза. — Это в каком же смысле?

— Фокусы, — пояснил Мактавиш. — Я увлекаюсь этим в свободное время.

— О господи, — вырвалось у Ларри. — Может, сразу раздать им бусы?

— Ларри, помолчи, — зашипела на него Марго. — Он знает, что говорит.

— Ну, если ты так считаешь…

Мактавиш направился в кафе и вынес оттуда тарелку с четырьмя яйцами. Он аккуратно положил их на стол и отступил на шаг, давая молчаливым жителям деревни пространство для обзора.

— Мой первый трюк — с яйцами! — Он произвел манипуляции руками, как профессиональный фокусник. — Могу я у кого-нибудь одолжить нечто, куда я их положу?

— Как насчет носового платка? — предложил Дональд.

— Нет, — он бросил взгляд в сторону деревенских, — что-то более зрелищное. Миссис Даррелл, не будете ли вы так любезны одолжить мне вашу шляпу?

В летние месяцы наша мать носила большую соломенную шляпу, в которой она, с учетом ее миниатюрности, была похожа на оживший гриб.

— Я бы не хотела, чтобы на ней остались пятна.

— Нет-нет, уверяю вас, ничего такого.

Мать неохотно сняла шляпу и отдала Мактавишу. Тот изящным движением опрокинул ее на стол и, убедившись, что деревенские за ним наблюдают, бережно уложил одно яйцо в шляпу, зажал в горсти поля и хлестко ударил шляпой по боковине стола.

— Из того, что нам удастся собрать, можно будет сделать омлет, — объявил Ларри.

Тут Мактавиш раскрыл шляпу и показал всем, включая деревенских, что она пуста. Потом он проделал тот же фокус со вторым яйцом и с третьим, а результат все тот же. Глаза наших соседей заметно оживились, а после повторения трюка с четвертым яйцом, они уже начали перешептываться. Мактавиш широким жестом продемонстрировал всем пустую шляпу. Затем еще раз положил ее на стол и сомкнул поля, а потом снова раскрыл, извлек из шляпы четыре целехоньких яйца и переложил их в тарелку.

Даже Ларри был под впечатлением. Разумеется, это был простой трюк, который сами фокусники называют пальмированием: ты как будто кладешь предмет в ту же шляпу, а на самом деле он остается у тебя в ладони, а затем ты его прячешь на себе. Я видел, как это проделывали с наручными часами и другими мелкими предметами, но с яйцами, да еще так ловко… Их и спрятать труднее, и легко разбить, тем самым все испортив.

Мактавиш поклонился под наши дружные аплодисменты, и, вот уж удивительно, послышались отдельные хлопки за соседними столиками, а кое-кто из стариков, страдающих близорукостью, даже поменялся местами с молодежью, чтобы оказаться к нам поближе.

— Ну, что я говорил! — с гордостью произнес Мактавиш. — Магия способна творить чудеса.

Тут он вынул из кармана колоду карт и стал проделывать обычные трюки: подбрасывал карты в воздух и снова собирал в горсти, расстилал по вытянутой руке, при этом ни одной не роняя. Деревенские, заинтересовавшись не на шутку, перебирались к нам поближе, а близорукие старики и вовсе придвинули стулья практически к нашему столику.

Мактавиш откровенно наслаждался своим успехом. Он засунул в рот яйцо, пожевал его и, продемонстрировав пустой рот, извлек яйцо из кармана рубашки. Деревенские наградили его дружными аплодисментами.

— Здорово, правда? — сказала Марго.

— Я же тебе говорил, что он в порядке, — сказал Лесли. — И еще неплохо стреляет.

— Надо будет узнать, как он проделывает эти… м-м… трюки, — сказал Теодор.

— Интересно, он умеет перепиливать женщину? — задумчиво произнес Ларри. — Так, чтобы можно было забрать себе действующую половину, которая при этом не разговаривает.

— Ларри, дорогой, пожалуйста, не при Джерри, — сказала мать.

И вот для Мактавиша настал звездный час. В первом ряду сидели седобородые старики, а за ними стояли молодые люди и вытягивали шеи, чтобы ничего не пропустить. Мактавиш подошел к самому почтенному старцу, по-видимому деревенскому старосте, ибо ему предложили наиболее почетное и выигрышное место за столом. Подняв вверх руки с растопыренными пальцами, Мактавиш обратился к нему по-гречески:

— Я вам покажу еще один фокус.

Из бороды старейшины он быстро выудил драхму и бросил серебряную монету на землю. У собравшихся вырвался возглас изумления. А иллюзионист, снова показав растопыренные пальцы, на этот раз извлек из длинной бороды монету в пять драхм, которую тоже швырнул на землю.

— Вы все видели, как я с помощью магии достал из бороды вашего старейшины эти монеты, — произнес он по-гречески.

— А еще можете? — дрожащим голосом попросил старейшина.

— Да-да, — подхватили остальные, — еще можете?

— Посмотрим, на что способна магия, — сказал Мактавиш, который уже не мог остановиться.

Одну за другой он выхватывал из бороды старейшины монеты по десять драхм и кидал их на землю, где образовалась уже целая кучка. В те дни Греция была такой бедной страной, что этот серебряный дождь из бороды воспринимался как настоящее богатство.

Мактавиш вконец зарвался. Когда он достал из бороды старика банкноту достоинством в пятьдесят драхм, вокруг все заголосили. Его это еще больше подстегнуло, и он извлек четыре такие же банкноты. Старик сидел как завороженный и шепотом воссылал хвалы тому или иному святому за сотворенные чудеса.

— Мне кажется, было бы разумно на этом остановиться, — осторожно посоветовал Теодор.

Но Мактавиш вошел в такой раж, что утратил чувство опасности. Он выхватил из бороды старейшины несколько банкнот достоинством в сто драхм. Аплодисменты были оглушительные.

— А теперь мой последний фокус!

Он снова продемонстрировал, что в руках у него ничего нет, нагнулся и выдернул из бороды целую пачку банкнот по пятьсот драхм.

В ногах у старейшины лежало в пересчете на наши деньги что-то около десяти или пятнадцати фунтов, что по меркам местного крестьянина было пределом мечты.

— Извольте. — Мактавиш поворачивался перед зрителями с самодовольной улыбкой. — Безотказный номер.

— Как же вы их порадовали, — сказала мать, окончательно расслабившись.

— Я же вам говорил: «Миссис Даррелл, не волнуйтесь», — напомнил он.

И тут он совершил фатальную ошибку. Он нагнулся, собрал все деньги и положил их себе в карман.

Толпа взвыла.

— Я… м-м… ждал чего-то такого, — сказал Теодор.

Старейшина не без труда поднялся и замахал кулаком перед носом у Мактавиша. Негодующие крики толпы напоминали растревоженный птичий базар.

— В чем дело? — не понял иллюзионист.

— Вы украли мои деньги! — возмутился старейшина.

— Вот сейчас, — обратился Ларри к матери, — вам троим лучше вернуться на катер.

Наши женщины выпорхнули из-за стола и с достоинством засеменили прочь по главной улице.

— Почему ваши деньги? — искренне недоумевал Мактавиш. — Это мои деньги.

— С какой стати они ваши, если вы их достали из моей бороды?

Мактавиша в очередной раз сразила греческая логика.

— Неужели вы не понимаете, — старательно принялся он объяснять, — что это всего лишь магия? На самом деле это мои деньги.

— НЕТ! — хором завопила вся деревня. — Если вы их достали из его бороды, то это его деньги!

— Вы что, не понимаете? Это же фокусы, — отчаянно защищался Мактавиш. — Я показывал фокусы.

— Вот именно. Фокус был в том, чтобы украсть мои деньги! — заявил старейшина.

— ДА! — согласилась с ним толпа.

— По-моему, старик выжил из ума, — обратился Мактавиш к Ларри. — Он не понимает самых простых вещей.

— Это вы сваляли дурака, — последовал ответ. — У него своя логика.

— Какая логика? Это мои деньги, — артачился Мактавиш. — Я их просто пальмировал.

— Это мы с вами знаем, дуралей, а они не знают.

Нас окружила толпа свирепых и негодующих жителей, требующих справедливости в отношении старейшины.

— Верните ему деньги, — кричали они, — или мы вашу «бензину» не выпустим отсюда!

— Мы вызовем афинскую полицию! — выкрикнул какой-то старик.

На одни переговоры с Афинами ушло бы несколько недель и еще столько же на судебные разбирательства (если, конечно, оттуда пришлют полицейского), так что ситуация становилась тревожной.

— Мне кажется… м-м… — заговорил Теодор, — что вам лучше отдать ему деньги.

— Я всегда говорю про иностранцев: необузданные и жадные, — заметил Дональд. — Как наш Макс. Постоянно одалживает у меня деньги и никогда не отдает.

— Злушай, не начинай, — отмахнулся Макс. — Нам бы з этими разобраться.

— Теодор дело говорит, — поддержал его Ларри. — Верните ему деньги, Мактавиш.

— Почти пятнадцать фунтов! — возмутился тот. — За невинные фокусы.

— Если не вернете, вы просто так не унесете отсюда ноги. Непременно побьют.

Мактавиш распрямился во весь рост:

— Я готов драться.

— Не валяйте дурака, — устало сказал Ларри. — Если все эти крепкие парни разом на вас набросятся, они вас растерзают.

— Тогда компромисс. — Мактавиш выгреб из кармана все драхмы. — Вот, — обратился он к старейшине по-гречески. — Хотя эти деньги не ваши, я отдаю вам половину, чтобы вы могли купить себе вина.

— НЕТ! — в один голос заорали деревенские. — Вы отдадите ему всё!

Проводив на катер Леонору и Марго, мать вернулась спасать меня, и вид разъяренной толпы привел ее в ужас.

— Ларри! Ларри! — закричала она. — Спасай Джерри!

— Глупости, — крикнул он ей в ответ. — Если кого-то из нас не побьют, так это его.

Тут он был абсолютно прав. Даже в такой ситуации грек может ударить ребенка разве что случайно.

— Надо отступить в угол и попробовать отбиться, — сказал Дональд. — С какой стати мы должны подчиняться этим иностранцам? В Итоне я неплохо боксировал.

— А вы… м-м… обратили внимание, что у большинства из них… э-э… есть ножи? — произнес Теодор так, словно он обсуждал музейные экспонаты.

— Я знаю, как дратьза на ножах, — сказал Макс.

— Только у тебя нет ножа, — заметил Дональд.

— Это правда, — задумчиво произнес Макс, — но езли ты одного из них звалишь, я заберу у него нож, и тогда мы им взем покажем.

— По-моему, это не очень хорошая идея, — сказал Теодор.

А толпа продолжала бушевать, пока Мактавиш пытался уговорить старейшину поделить доходы от его бороды пополам.

— Ты спасешь Джерри или нет? — крикнула мать из-за чужих спин.

— Мать, прекрати, — закричал в ответ Ларри. — Джерри в порядке, а ты только усугубляешь.

— Судя по тону и отдельным словам, будет лучше, если мы его уговорим отдать все деньги, — сказал Теодор. — В противном случае нас ждут большие неприятности.

— Так ты спасешь Джерри? — снова крикнула мать.

— О господи!

Ларри, потеряв всякое терпение, одной рукой схватил Мактавиша, а другой вынул из его кармана купюры и вручил их старейшине.

— Что вы делаете? Это мои деньги! — возмутился Мактавиш.

— А это моя жизнь, с которой вы играете, — отрезал Ларри. Он обратился к старейшине по-гречески: — Вот деньги, которые этот kyrios[4] с помощью магии достал из вашей бороды. — Развернувшись, он схватил Мактавиша за плечи и, глядя ему прямо в глаза, сказал: — Сейчас вы от меня кое-что услышите, а ваше дело согласно кивать, понятно?

— Хорошо, хорошо. — От такой воинственности со стороны Ларри Мактавиш даже оробел.

Ларри приложил ладонь к его сердцу и продекламировал:

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве,

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове[5].

Мактавиш, огорошенный неожиданным апломбом, с каким Ларри взял бразды правления в свои руки, а также непонятными стихами, которых он раньше никогда не слышал, вовсю кивал головой после каждой строчки. Ларри повернулся к старейшине:

— Kyrios, поскольку у него доброе сердце, согласился отдать вам все деньги, но с одним условием. Вы ведь слышали про тех, кто ищет воду с помощью лозы?

В толпе закивали.

— Этим людям платят за их работу.

— Да, — согласилась толпа.

— И когда они находят воду, она принадлежит всем, — продолжал Ларри.

Он заговорил на понятном им языке. Вода и хлеб — на этом стоит любая деревня.

— Иногда лозоискатели находят воду, иногда нет. Так и этот господин: иногда находит деньги в чьей-то бороде, иногда нет. Вам повезло, что у вас хороший старейшина, вот у него деньги и нашлись. Почти девять тысяч драхм. А так как, повторяю, kyrios человек добрый, он решил не брать своей обычной платы.

Толпа дружно выдохнула «А-а-а-а», в котором соединились радость и непонимание подобной щедрости.

— Но в ответ он просит вас о милости, — сказал Ларри. — Чтобы старейшина потратил эти деньги на благо всей деревни.

Тут старейшина сильно помрачнел, а толпа зааплодировала.

— Ибо, — как настоящий оратор, возгласил Ларри, который поглотил достаточно вина и вошел в раж, — с деньгами, — как с водой: они должны принадлежать всем.

Грянула такая овация, что слова, промямленные старейшиной, потонули в ней.

— Пожалуй, сейчас самое время откланяться, — встрял Теодор. — Так сказать, на высокой ноте.

Мы шли по главной улице, а за нами следовала толпа, и каждый желал похлопать Мактавиша по спине или пожать ему руку. В общем, к тому моменту, когда мы дошли до причала, он чувствовал себя главным офицером королевской конной полиции и полагал, что такое поклонение вполне оправдывает потерю пятнадцати фунтов. Наше отплытие даже задержалось на несколько минут, потому что старейшина должен был его обнять и поцеловать в обе щеки, а затем его примеру последовали другие старики.

Наконец он присоединился к нам, порозовевший от всеобщей любви, и заявил с порога:

— Ну, что я вам говорил? Я умею находить общий язык с простыми людьми.

— Ноги моей больше не будет в этой деревне! И поскольку сегодня мой день рождения, я надеюсь, что мои пожелания будут учтены, — сказала мать.

— Конечно, матер, дорогая, — заверил ее Макс. — Мы найдем для ваз прекразное место, где можно поесть.

Мы подняли якорь, завели мотор, и громче его тарахтения звучали пожелания удачи и аплодисменты, сопровождавшие наш отъезд.

Когда подошло время обеда, мы облюбовали очаровательную полоску белого и мягкого песчаного пляжа. Накануне Таки поймал на удочку кефаль, и сейчас Спиро, разведя костер, зажарил этих вкусных рыб.

Свен, Дональд и Макс, до сих пор переживающие, что им нечего подарить матери, придумали развлечение. Скульптор Свен соорудил из мокрого песка большую обнаженную женщину, которой имениннице пришлось восхищаться, а затем сыграл ей на аккордеоне — к счастью, не Баха, а разудалые мелодии.

Дональд с Максом о чем-то тайно посовещались со Свеном, и тот с готовностью кивнул.

— Сейчас мы для вас исполним старый австрийский танец, — сказал Дональд матери.

Услышать такое от интроверта Дональда было настолько неожиданным, что даже Ларри потерял дар речи. Свен заиграл живую музыку, чем-то похожую на мазурку, долговязый нескладный Макс и невысокий бледнолицый Дональд, отвесив друг другу церемонные поклоны, взялись за руки и пустились в пляс. Делали они это на удивление хорошо: прыгали и вращались, похлопывали друг друга по коленкам и плечам, подскакивали и шлепали себя по ноге, совершали еще какие-то затейливые маневры. Мне они напоминали танцующих морскую кадриль Грифона и Черепаху Квази из «Алисы в Стране чудес». Когда они закончили, мы все, не сговариваясь, им захлопали, а они, сияя и обливаясь потом, под другую мелодию сплясали нам на бис.

После того как наш кордебалет охладился в морской воде, вся компания, развалившись на песке, ела вкуснющую, сочную, слегка обгорелую рыбу, отдававшую приятным запахом дымка и углей, а на десерт были разнообразные фрукты.

— Праздничный обед удался на славу, — сказала мать. — Мне все понравилось. А музыка Свена и танцы Дональда с Максом стали достойным завершением.

— Надо еще узтроить праздничный ужин, — сказал Макс. — Найдем другой пляж и узтроим праздник.

Мы снова погрузились на катер и двинули вдоль берега. День клонился к закату, и на небе появились яркие красные, зеленые и золотистые мазки, когда мы обнаружили идеальное место для стоянки. Круглая бухточка с небольшим пляжем, который обступили высокие скалы, переливающиеся, как кожа мандаринов, в лучах заходящего солнца.

— Как красиво, — сказала мать.

— Вот тут мы узтроим праздничный ужин, — обрадовался Макс.

От этой предзакатной красоты перехватывало дыхание.

Спиро объявил Таки, что здесь мы заночуем. Таки оказался тут впервые и потому, увы, ничего не знал о существовании песчаной отмели. На нее-то лодка и наскочила, к тому же на приличной скорости, и резко остановилась. Мать, стоявшая на корме и восхищавшаяся закатом, полетела за борт. Хотя она порой отваживалась в жару полежать на мелководье, плавать она не умела. И все, кроме Таки, об этом знали. Вот почему все разом попрыгали в воду ее спасать — включая Спиро, который обожал мать, но тоже не умел плавать. В результате спасательная операция превратилась в настоящий хаос.

Дональд и Макс, ныряя, столкнулись головами, а Леонора зацепилась за борт и разодрала ногу. Марго искала мать на дне, хотя та барахталась на поверхности с помощью Лесли и Мактавиша, и вынырнула, уже задыхаясь. А Ларри лишь с третьего раза удалось выловить тонущего Спиро.

Каждый раз, всплывая и отплевываясь, Спиро кричал матери:

— Не волноваться, миссис Даррелл, не волноваться!

Лесли с Мактавишем отбуксировали задыхающуюся, барахтающуюся мать на мелководье, где она могла сидеть и откашливаться, наглотавшись морской воды, а рядом то же самое проделывал Спиро, которого на песчаную отмель вытащил Ларри. Когда они немного отошли, мы усадили их в лодку и дали обоим по хорошему глотку бренди: матери — чтобы прийти в себя от падения в воду, а Спиро — чтобы оправиться от шока при виде тонущей матери.

— Боже правый, — воскликнул он. — Я подумал, миссис Даррелл, что вы утонуть.

— Я тоже так думала, — призналась она. — На такой глубине я еще никогда не плавала.

— Вот и я, — с серьезным видом сказал он.

Таки завел мотор и дал задний ход, а мы сообща толкали катер, и в конце концов наши общие усилия увенчались успехом. Обследовав песчаную отмель, Таки изменил курс, и на этот раз мы без проблем вошли в бухту.

Мы разожгли костер и полакомились осьминогом и мелкими каракатицами из нашего ледника, а дальше последовали холодная курица и фрукты.

— Теперь ты видишь, какая это была хорошая идея — взять с собой ледник, — проговорил Ларри с набитым ртом, отправив туда щупальце осьминога.

— Да, дорогой, — сказала мать. — Тогда мне так не показалось, но сейчас я с тобой полностью согласна. Правда, лед довольно быстро тает.

— Это нормально. На наш век хватит.

Луна была такая красивая, что мы любовались ею, лежа в теплой воде и попивая вино за разговором. Более безмятежный вечер трудно было себе представить. И вдруг раздались выстрелы, эхом отозвавшиеся среди окрестных скал.

Это Лесли и Мактавиш, ни слова никому не сказав, взяли материнский револьвер с перламутровой рукоятью и отправились в дальний конец бухты, и там Мактавиш демонстрировал, какой быстрой стрельбе учат в канадской королевской конной полиции.

— Какого черта! — воскликнул Ларри. — Они решили превратить тихую бухту во второй Бисли?[6]

— Боже правый, я подумать, что это мерзкий турки, — признался Спиро.

— Лесли, дорогой, прекрати, пожалуйста! — закричала ему мать.

— Мы практикуемся, — последовал ответ.

— Ты себе не представляешь, какое тут ужасное эхо. У меня разболится голова.

— Ладно, — проворчал Лесли.

— В чем его проблема, — сказал Ларри. — Он не эстет. Прекрасное теплое море, хорошее вино, полная луна — а чем занимается он? Палит из револьвера.

— Можно подумать, ты никогда нас не раздражаешь, — фыркнула Марго.

— Это чем же? — удивился Ларри. — Да я единственный разумный член этой семьи.

— У тебя разума не больше, чем у… чем у лунатика.

— Дорогие, не ссорьтесь, — вмешалась мать. — Сегодня как-никак мой день рождения.

— Я вам сыграю, — предложил Свен и исполнил несколько мелодий, нежных и красивых, что было трудно ожидать от аккордеона. Они прекрасно соответствовали пейзажу и вечерней атмосфере.

После чего мы выгрузили матрасы, расстелили их на песке и один за другим провалились в сон.

Утром, после завтрака, мы быстро поплавали и сели в лодку. Таки выбрал якорь и завел мотор, который кашлянул и тут же заглох.

— Только не говорите мне, что у нас проблемы с мотором, — всполошился Ларри.

Спиро, хмурясь, пошел выяснять отношения с Таки. Сначала они о чем-то тихо переговаривались, и вдруг Спиро взревел, как бык, и обрушил на его голову поток оскорблений.

— Что случилось? — спросил Ларри.

— Болваны, мерзавцы! — Спиро, красный от гнева, тыкал коротким пальцем в сторону Таки. — Извинить меня, миссис Даррелл… он забыть запас бензин.

— То есть как забыл? — спросили мы хором.

— Говорит, что хотел брать, но потом пошел за ваш ледник и совсем забыть.

— Вот! — закричала мать. — Так я и знала! Не надо было вытаскивать ледник!

— Хватит уже об этом, — одернул ее Ларри. — Ближайшее место, где можно достать бензин?

— Говорит, Металура, — объяснил Спиро.

— Нет ничего проще, — заявил Мактавиш. — Сплаваем туда на ялике.

— Я не знаю, заметили ли вы, но у нас нет ялика, — напомнил ему Дональд.

Очень странно, что никто из нас не обратил на это внимания: обычно «бензина», совершающая подобный переход, тащит за собой лодчонку.

— Ничего. — Мактавиш поиграл мускулатурой. — Я в отличной форме. Сплаваю и попрошу о помощи.

— Десять километров, — с мрачным видом изрек Спиро.

— Для отдыха можно выбираться на берег, — сказал Мактавиш. — За ночь прекрасно уложусь и утром вернусь обратно.

Спиро, глубокомысленно нахмурившись, перевел Таки суть предложения. Реакция была резко отрицательная. Здесь сплошные скалы, высаживаться практически негде.

— О боже, и что же мы будем делать? — спросила мать.

— Сидеть и ждать, — сказал Ларри. — Все очень просто.

— В каком смысле просто? — не поняла она.

— Рано или поздно появится какая-нибудь лодка, мы ей просигналим, и она привезет нам бензин. И что вы так переполошились?

— Господин Ларри правильно говорить, — печально подтвердил Спиро. — Больше мы ничего не уметь.

— Тут здорово, — продолжал Ларри. — Если уж надо было вляпаться, то лучше места не придумаешь.

Мы все устроились на берегу, а Таки, усевшись по-турецки на носу катера, внимательно выглядывал какую-нибудь рыбачью лодку, которая пришла бы нам на помощь.

День прошел достаточно приятно, но ни одна лодка так и не появилась, и к вечеру мать не на шутку разволновалась.

— Мать, не нервничай, — сказал Ларри. — Не сегодня, так завтра, а запасов продовольствия у нас предостаточно.

— То-то и оно, что недостаточно, — возразила мать. — Я не рассчитывала на подобную задержку. К тому же лед так быстро тает, что еда очень быстро испортится.

Один аспект нашего затруднительного положения мы точно недооценили. Эта бухточка с обступившими ее скалами не предоставила нам тех удобств, которые Робинзон Крузо обнаружил на своем острове. По скале стекал тонкий ручеек пресной воды, образовывая протухшую лужу; Теодор обнаружил в ней разнообразные формы жизни, но для питья, если наши запасы закончатся, она была явно непригодна.

— Матер, не волнуйтесь, — сказал Макс, беря ее под защиту своими ручищами. — В крайнем случае мы дотолкаем лодку до самого Корфу.

— Какая глупость, — сказал Дональд. — Только приезжий с континента мог предложить такое. Ты знаешь, сколько тонн весит такой катер? Его невозможно толкать.

— Боюсь, что Дональд прав, — сказал Мактавиш. — Даже всей командой, а я человек тренированный, мы его далеко не отбуксируем.

— Хватит уже болтать, — вышел из себя Ларри. — Вокруг полно рыбаков. Завтра кто-нибудь непременно проплывет мимо.

— Хочется верить, что ты прав, — сказала мать. — Иначе мы придется ввести рацион питания.

— Это, конечно, мелочь, но я обнаружил довольно редкие образцы, — вступил Теодор. — И если в ближайшее время не доставить их на Корфу, я боюсь, что они… вы же понимаете, они очень хрупкие… в общем, они… пропадут. — Вообще-то, ему свойственна наукообразная речь.

Спать мы легли расстроенные, а Таки и Спиро по очереди дежурили на носу катера с угольной лампой в надежде обнаружить проплывающую рыбачью лодку. Но до рассвета никто так и не появился. Беда не приходит одна: лед в рефрижераторе таял с такой пугающей быстротой, что нам пришлось выкопать ямку в песке и держать там самые скоропортящиеся продукты. Завтрак был весьма скудным.

— Боже мой, и зачем только мы отправились в это путешествие? — сокрушалась мать.

— Не волнуйтесь, матер, — успокаивал ее Макс. — Наз спазут, я чувствую затылком.

— Я думаю, Ларри прав, — сказал Дональд. — У этого побережья многие рыбачат. Рано или поздно какая-нибудь лодка появится.

— Лучше раньше, пока мы тут все не умерли от голода, — вздохнула мать.

— А все Ларри, — завелся голодный Лесли. — Это была его идея.

— Нечего все валить на меня, — огрызнулся Ларри. — Тебе тоже понравилась эта идея. Если бы все правильно подготовили, мы бы не попали в такой переплет.

— А я согласна с Лесли, — сказала Марго. — Это Ларри предложил.

— Я не предлагал, чтобы у нас закончился бензин в заброшенной бухте, окруженной скалами, в десяти километрах от ближайшего населенного пункта, — возразил ей Ларри.

— Все, все, не ссорьтесь, — вступила мать. — Дональд прав. Наверняка скоро появится рыбачья лодка.

— А пока, дорогая миссис Даррелл, я вам поиграю, и сразу станет легче, — сказал Свен.

Выбор оказался неудачным — Бах. Эта музыка Свена успокаивала, из чего он делал ошибочный вывод, что она так действует на всех.

Прошел еще один день, а рыбачья лодка так и не появилась. Лед таял на глазах, как и запасы еды. Нашего ужина не хватило бы даже Оливеру Твисту.

— Черт знает что, — возмущался Ларри. — Эти идиоты рыбачат где угодно, только не здесь.

— Может, ночью кто-то появится, — предположил Мактавиш.

Спиро и Таки не спускали глаз с устья бухты, но все впустую. На завтрак каждому досталось по одному вялому персику, а весь обед состоял из хлеба и арбуза.

— И какие у нас еще запасы? — спросил Ларри по окончании трапезы.

— К счастью, я малоежка, — сказал Теодор и поспешил добавить: — К счастью для меня.

— Я себе не представляю, что мы будем дальше делать, — сказала мать, дошедшая до отчаяния, несмотря на все наши попытки ее успокоить.

— Займемся каннибализмом, — сказал Ларри.

— Дорогой, не надо так шутить. Это не смешно.

— Я для вас буду жестковат! — рассмеялся Мактавиш.

— С вас и начнем. — Ларри смерил его злобным взглядом. — Это будет неудобоваримая закуска. Зато Леонора, медленно поджаренная на горячем песке, как это делают в Полинезии, наверняка придется всем по вкусу. Пальчики на ногах, ягодицы и грудка.

— Ларри, это отвратительно, — возмутилась Марго. — Как можно есть человечину!

— Да уж, — согласился с ней Дональд. — На такое способны только китайцы.

— Удивительно, на что способен человек в чрезвычайных обстоятельствах, — включился Теодор. — Кажется, в Боснии несколько деревень на несколько месяцев завалило снегом, и многие… м-м… перешли к каннибализму.

— Ну сколько можно! — не выдержала мать. — И без того тошно.

— Ты не ответила на мой вопрос, — напомнил Ларри. — Какие у нас запасы?

— Арбузы, три зеленых перца и две буханки хлеба. Таки пытается рыбачить, но в этой бухте, говорит он, с рыбой обстоит дело неважно.

— У нас же оставались ножки ягненка, — заметил ей Ларри.

— Да, дорогой, — сказала мать, — но они протухли, и мне пришлось их закопать.

— Господи. Остается только каннибализм.

Еще день прошел, и по-прежнему ни одной лодки. На ужин мы ели засохший хлеб, подвядшие зеленые перцы и арбуз.

Таки и Спиро заняли места дозорных на носу «бензины», а мы, голодные, улеглись спать.

За ночь мимо бухты никто так и не проплыл. Наше положение, поначалу несколько комичное, становилось все серьезнее. Мы устроили на борту военный совет. Мое предложение, что мы сможем продержаться несколько дней на моллюсках, было тут же отправлено в корзину.

— Мои образцы быстро разлагаются, — пожаловался Теодор.

— К черту ваши образцы! — взорвался Ларри. — Если бы вы умели собирать нечто более существенное, чем микроскопические создания, это нам сейчас помогло бы выжить.

— Не представляю, что нам дальше делать, — сказала мать. — Сегодня на завтрак мы съели по кусочку хлеба, и больше у нас ничего не осталось. Мы просто здесь умрем. А это не то место, где я бы хотела быть похороненной.

— Матер не умрет, — с нежностью промолвил Макс. — Езли понадобится, я зовершу замоубийство, и вы меня зъедите.

Она несколько оторопела от такого щедрого предложения:

— Макс, вы очень добры, но я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

И в эту самую минуту Спиро, дежуривший на носу «бензины», издал такой бычий рев, что, кажется, содрогнулись скалы.

— Сюда! Сюда! — кричал он по-гречески. — Давай сюда!

До того зычным был голос, вырывавшийся из мощной грудной клетки, да еще усиленный горным эхом, что рыбак в лодке его услышал и развернулся в нашу сторону. Мы все перебежали на нос и вовсю замахали руками. Рыбак заглушил мотор, а Спиро снова прокричал ему:

— Давай сюда! Давай сюда!

— Кто, я? — удивился мужчина.

— Ты, кто ж еще!

— Вы просите меня подплыть к вам? — Мужчина желал полной ясности.

Спиро призвал на помощь Спиридона и других святых.

— ТЕБЯ! — проревел он. — Или там есть еще кто-то?

Рыбак на всякий случай поглядел вокруг.

— Никого, — ответил он.

— Вот ты мне и нужен!

— Зачем? — заинтересовался мужчина.

— Подойдешь ближе — узнаешь, — рявкнул Спиро и тихо выругался: — Идиот!

— Ладно, — сказал мужчина.

Он снова завел мотор и зигзагами направился в нашу сторону.

— Слава богу, — дрожащим голосом выговорила мать. — Слава богу.

Должен сказать, что в эту минуту все мы испытывали такие же чувства. Маленькая моторка, метра четыре в длину, подплыла ближе, мужчина заглушил мотор, и лодка тихо ткнулась в наш борт. Мужчина был смуглый, как фундук, с черно-синими глазищами и вьющейся копной волос. С первой минуты стало ясно: если он и не идиот, то близко к этому.

Он заискивающе улыбнулся нашей честной компании:

— Kalimera!

С несказанным облегчением мы тоже сказали kalimera.

— Послушай, — Спиро сразу взял ситуацию под контроль, — у нас…

— Вы грек? — Рыбак с интересом его разглядывал.

— А то кто же, — ответил он. — Понимаешь, мы…

— Вы все греки? — спросил рыбак.

— Нет. — Спиро начал терять терпение. — Они иностранцы. А дело в том…

— Я люблю иностранцев, — признался рыбак.

Он осторожно убрал ногу с мертвого осьминога, на которого наступил невзначай, перейдя с кормы на нос.

— Они хотят купить у меня рыбу? — спросил он.

— Да не собираемся мы покупать рыбу, — прорычал Спиро.

— Но иностранцы любят рыбу.

— Дурак! — сорвался Спиро. — Не нужна нам твоя рыба. Нам нужен бензин.

— Бензин? — удивился рыбак. — А зачем вам бензин?

— Для нашей «бензины»! — проревел Спиро.

— Для нее не хватит. — Рыбак бросил взгляд на маленькую канистру, лежащую в носовой части. — А откуда они приехали?

— Они англичане. Послушай, нам позарез нужен…

— Англичане хорошие люди, — сказал рыбак. — Вчера один такой купил у меня два кило рыбы. Я взял с него двойную цену, а он даже не заметил.

— Ты можешь меня послушать? Нам нужен бензин, и я хочу, чтобы ты…

— Это одна семья? — полюбопытствовал рыбак.

— Нет, это не одна семья, — ответил Спиро. — Я хочу, чтобы ты…

— А похоже на семью.

— Я же говорю, нет!

— Вот мама и папа, — рыбак показал пальцем на мать и Свена, — а это их дети. А тот, с бородой, наверно, дедушка. А где в Англии они живут?

Было уже ясно: если разговор продолжится в таком духе, Спиро просто разобьет пустую бутылку из-под вина о его голову.

— Может, мне перекинуться с ним парой слов? — предложил Мактавиш.

— Нет, — сказал Ларри. — Спиро, я с ним поговорю.

Ларри перегнулся через борт и медоточивым голосом заговорил по-гречески:

— Да, душа моя, мы одна английская семья.

— Добро пожаловать. — Рыбак одарил его широкой улыбкой.

— Мы приплыли сюда на этой лодке. — Ларри говорил медленно и отчетливо. — У нас закончился бензин и закончилась еда.

— Закончился бензин? — повторил рыбак. — Но если у вас закончился бензин, то вы не можете плыть дальше.

— Вот именно, — сказал Ларри. — Поэтому не будете ли вы так добры одолжить нам свою лодку, чтобы съездить в Металуру, купить там бензин и привезти сюда?

Рыбак переваривал эту информацию, шевеля смуглыми пальцами ног в месиве из барабулек, кальмаров и осьминога.

— Вы мне заплатите? — обеспокоенно спросил он.

— Мы вам заплатим пятьдесят драхм за то, чтобы отвезти одного из нас в Металуру, и еще пятьдесят драхм за то, чтобы привезти его обратно.

У мужчины округлились глаза от столь щедрого предложения.

— А по пятьдесят пять драхм не дадите? — спросил он без особенной надежды, понимая, что названная сумма несопоставима со столь простой задачей.

— Ну что вы, душа моя, — успокоил его Ларри. — Золотой мой, вы же знаете, что это справедливая цена и что я вас не обману. Разве вы могли бы нас обмануть? Вы, грек, приехавших в вашу страну иностранцев?

— Никогда! — У рыбака засверкали глаза, и он напрочь забыл про только что обманутого им англичанина. — Грек никогда не обманывает иностранцев.

— Вот. — Ларри достал из кармана две банкноты достоинством пятьдесят драхм. — Я их отдаю этому человеку, такому же греку, как вы, и, когда вы вернетесь с запасом бензина, я прослежу, чтобы он отдал их вам без обмана.

Рыбак был так тронут, что тут же согласился, и Ларри сунул банкноты нашему другу в карман рубашки.

— Спиро, Христа ради, забирайтесь в эту чертову лодчонку и привезите нам бензин, — сказал он ему, перейдя на английский.

Тот, будучи грузным мужчиной, не без труда перешагнул в рыбачью лодку, которая сразу осела на несколько дюймов.

— Вы хотите, чтобы я поехал вечером или сейчас? — спросил рыбак у Ларри.

— Сейчас! — хором закричали все, кто хоть немного знал греческий язык.

Рыбак запустил мотор, и лодка направилась к устью бухты. Спиро сидел на носу — этакая огромная оскаленная горгулья.

— Послушай, — обратился Дональд к Ларри, проводив взглядом скрывшуюся за мысом лодку. — А про нас-то ты совсем забыл!

— В каком смысле? — спросил тот.

— Если бы мы купили у него осьминога и рыбу, у нас был бы настоящий обед, — жалостно проговорил Дональд.

— Господи, ты прав. Мать, ты-то почему молчала?

— Дорогой, я не понимаю, почему обо всем должна думать я, — запротестовала она. — Мне казалось, что он захватит нас с собой.

— Мы можем пообедать моллюсками, — напомнил я им.

— Если ты еще хоть раз упомянешь эту мерзость, меня стошнит, — сказала Марго.

— Да уж, лучше помолчи, — поддержала ее Леонора. — У нас и без тебя проблем хватает.

Все старались как-то отвлечься от бурчания в пустых желудках. Мактавиш учил Лесли, как быстро выхватывать от бедра револьвер с перламутровой рукоятью. Леонора и Марго то загорали, то плавали. Ларри, Свен, Дональд и Макс вели бестолковый спор об искусстве и литературе. Мать заканчивала вязание, пропуская петель больше обычного. Теодор, вызвав общее раздражение очередным напоминанием о том, что он малоежка, ушел собирать новую живность в тухлой воде. А я, вооружившись складным ножом, с жадностью поглощал моллюсков в скалах.

Зато у нас оставался еще большой запас вина, и к вечеру все хорошо захмелели на голодный желудок. Дональд с Максом исполняли какой-то сложный среднеевропейский танец, а Ларри учил Свена играть на аккордеоне «Песню итонских гребцов». Мать, успокоенная мыслью, что теперь мы спасены, мирно уснула, несмотря на весь этот разгул. Между тем время шло, и у всех, хотя никто не говорил об этом вслух, зародились похожие мысли. Действительно ли Спиро вместе с сумасшедшим рыбаком достигли цели или, подобно нам, им пришлось высадиться в необитаемой бухте? Судя по его виду, знания навигации у рыбака были равны нулю. Дело клонилось к сумеркам, и даже хмель не поддержал общего веселья, мы сидели мрачные, изредка обмениваясь какими-то колкостями. Это было похоже на конец шумной вечеринки, когда хозяева хотят только одного — чтобы все поскорее разошлись по домам. Угли наслаждения дотлевали, и надвигающаяся ночь скоро превратит их в холодный пепел. Даже небо, напоминавшее отшлифованную медь с проблесками золота, не вызывало никакой ответной реакции.

И вдруг, совершенно неожиданно, в голубовато-золотистые воды бухты проскользнула рыбачья лодка. На корме сидел сумасшедший рыбак, а на носу огромным бульдогом восседал Спиро. И в ту же секунду сложносочиненная картина заката стала вдвойне прекрасна. Они вернулись! Мы спасены!

Мы возбужденной толпой выстроились у кромки воды, а лодка все приближалась. Но вот мотор заглох, и она по инерции заскользила к берегу.

И тут раздался зычный крик нашего Минотавра:

— Миссис Даррелл, не волноваться, я все решить.

Мы все с облегчением вздохнули. Если уж Спиро сказал, что он что-то решил, значит это так. Лодка мягко въехала в песок, и мы увидели на дне зажаренного барашка на вертеле и большую корзину с фруктами.

Спиро неуклюже выбрался на берег, этакое гигантское морское чудовище.

— Я привезти нам еду, — сказал он. — А бензин у них нет.

— К черту бензин. Скорей бы поесть! — воскликнул Ларри.

— Бензин нам не надо, господин Ларри, — обрадовал его Спиро.

— Но без бензина мы отсюда никогда не уедем, — всполошилась мать. — И льда у нас не осталось, а при такой жаре этот барашек долго не сохранится.

— Миссис Даррелл, не волноваться, — повторил Спиро. — Я же говорю, я все решить. Сюда приехать все рыбаки и нас увозить.

— Какие еще рыбаки? — не понял Ларри. — За все это время мы увидели одного-единственного, и тот сбежал из сумасшедшего дома.

— Господин Ларри, я говорю о рыбаки из Корфу. Которые ночью.

— Я не знаю, о чем вы, — пожал плечами Ларри.

— Сейчас тебе объясню. — Я вступил в разговор, горя желанием поделиться своими высшими познаниями. — По ночам в море выходит целая рыболовецкая флотилия с сетями и фонарями. Это от них мне достались лучшие образцы моей коллекции.

— И среди них удивительный Argonauta argus?[7] — сразу оживился Теодор.

— Да, — подтвердил я. — А еще лапчатая морская звезда.

— Надеюсь, на них можно положиться, — сказал Ларри.

— Я все решить. — В голосе Спиро прозвучала легкая досада. — Около два часа они быть здесь.

— После того, как они закончат рыбалку? — решил уточнить Теодор.

— Да.

— У них могут обнаружиться любопытные образцы.

— Вот и я об этом подумал, — говорю.

— Слушайте, хватит вам про эти образцы, — не выдержал Ларри. — Давайте уже вытащим еду из лодки. Не знаю, как вы, а я умираю от голода.

Мы бережно, чтобы не извалять в песке, перенесли в нашу «бензину» баранью тушку, слегка подгоревшую на огне и лоснящуюся, а также корзину с фруктами. Великолепный получился ужин.

А потом наступила ночь, и луна прочертила по воде оранжевые, желтые и белые полосы. Мы объелись и перепили. Свен без устали играл на аккордеоне, а мы исполняли на палубе польку, вальс и непростые австрийские танцы с подачи Макса. В результате Леонора упала за борт, подняв бесподобный фосфоресцирующий фонтан, похожий на распущенную хризантему.

А в два часа ночи появилась рыболовецкая флотилия с горящими фонарями, и устье бухты словно выложили переливающимся жемчужным ожерельем. Потом одна «бензина» отделилась и притарахтела к нам. После обычных греческих препирательств, от которых разносилось эхо и дрожали окрестные скалы, нас пересадили и увезли к остальным рыбакам.

Флотилия, вся в огнях, двинулась в сторону Корфу, и мы стали этаким хвостом кометы, летящей по темным водам.

Когда наша спасательная лодка тихо уткнулась в причал у подножия старинного форта, у матери вырвался вздох облегчения.

— Что ж, путешествие было по-своему приятным, но я рада, что оно закончилось.

В эту самую минуту шестнадцать пьяных рыбаков, загоревшиеся идеей, как это умеют только греки, под руководством Спиро выносили на причал рефрижератор из нашей «бензины». А поскольку в одну сторону у них ничего не получилось, посовещавшись, они его потащили в противоположную, и половина рыбаков вместе с рефрижератором полетели в воду глубиной в пару саженей.

— Ну, видите! — воскликнула мать. — Это конец! Я говорила, что не надо брать ледник с собой!

— Ерунда. Завтра утром вытащим его оттуда без проблем, — возразил Ларри.

— Но что я буду делать без ледника? — не унималась мать. — Мне придется перестраивать все домашнее хозяйство на ближайшие дни!

— Не блажи. Тебя послушать, так это вселенская катастрофа. Еду нам будет привозить Спиро.

— Это, по-твоему, не вселенская катастрофа, — холодно заметила ему мать. — А по-моему, именно так.

Обнявшись и распрощавшись с нашей компанией, мы сели в автомобиль Спиро, и он повез нас на виллу. До самого дома мать хранила ледяное молчание, хотя Ларри весело напевал, Лесли объяснял ей все красоты ее револьвера с перламутровой рукоятью, Марго пыталась убедить ее в том, что ей сам Бог велел купить длинное платье, а я старался поднять ей настроение рассказом о редкой бабочке, которую мне удалось поймать сачком, полученным ею на день рождения. Потеря бесценного ледника нанесла ей глубокую рану.

Первым делом она себе налила крепкого бренди и, сидя на диване, по-видимому, обдумывала, чем нас кормить в отсутствие бесценного ледника, пока он не будет извлечен из морских глубин, в чем все, включая Спиро, ее заверяли.

Ларри, вооружившись бокалом вина, с интересом разбирал свою почту.

— Отличная новость! — воскликнул он, раскрыв второе письмо. — Грубенстайны приезжают… и привозят с собой Гертруду.

Мать вышла из своего гастрономического транса:

— Грубенстайны? Этот ужасный сальный человечек, который, кажется, полтора месяца не мылся, и его цыганистая женушка?

— Большой талант, — заявил Ларри. — Из него получится прекрасный поэт. А жена здорово рисует. И Гертруда тоже очень интересная. Она тебе понравится.

— Чем меньше я их буду видеть, тем лучше, — с достоинством изрекла мать. — Про Гертруду ничего не знаю, но Грубенстайны — та еще парочка.

— Что значит «чем меньше я их буду видеть»? — удивился Ларри. — Они же остановятся у нас.

— Ты пригласил их сюда? — встрепенулась мать.

— Ну разумеется, — произнес он так, словно это было само собой очевидно. — У них нет денег на гостиницу.

Мать глотнула бренди, надела очки и придала своему лицу выражение ярости (в ее представлении).

— Послушай меня, Ларри, — сказала она твердым голосом. — Это должно прекратиться. Я не потерплю, чтобы ты приглашал людей, даже не поставив меня в известность. Когда они приезжают?

— Послезавтра.

— Это должно прекратиться. Мои нервы просто больше не выдержат.

— Я не понимаю, почему ты цепляешься, — раздраженно сказал Ларри. — Великолепное трио. А ты отлично отдохнула, разве нет?

3

Перевозка водяных черепах

В конце тридцать девятого года, когда война казалась неизбежной, моя семья покинула Корфу и вернулась в Англию. Мы временно поселились в лондонской квартире, и мать раз за разом совершала набеги в глубинку в поисках дома. А пока она этим занималась, я мог свободно обследовать столицу. Хотя я никогда не любил больших городов, тогдашний Лондон меня привлекал. Для меня ведь самой крупной метрополией до того являлся город Корфу, который был размером с британский ярмарочный городок, а потому столь огромный жилой массив скрывал для меня сотни неожиданных открытий. Конечно, Музей естествознания и неизбежные посещения зоопарка, где я довольно близко сошелся с некоторыми смотрителями. Это только подтвердило мое убеждение, что работа в зоопарке является единственным настоящим призванием, и укрепило меня в желании обзавестись собственным зоопарком.

В непосредственной близости от нашей квартиры находился магазин, неизменно привлекавший мое внимание. Назывался он «Аквариум», и в его витрине стояли огромные аквариумы с пестрыми рыбками и, что еще интереснее, ряды ящиков со стеклянной боковиной, сквозь которую можно было рассмотреть ужей, сосновых змей, крупных зеленых ящериц и лупоглазых жаб. Я с завистью разглядывал в витрине этих красавцев. Как же мне хотелось ими обладать! Но я уже держал в квартире целый птичник — двух сорок и мартышку — и понимал, что появление новых тварей любого вида и формы вызовет гнев всего семейства, поэтому мне оставалось только любоваться этими славными рептилиями в витрине.

Однажды утром, когда я проходил мимо магазина, мое внимание привлекло объявление возле аквариума: «Требуется молодой надежный помощник». Я пришел домой и какое-то время подумал.

— В зоомагазине недалеко от нас предлагают работу, — сказал я матери.

— Правда, дорогой? — откликнулась она, слушая меня вполуха.

— Им нужен молодой надежный помощник. Я… я решил подать заявку, — сказал я этаким беззаботным тоном.

— Отличная идея, — вступил Ларри. — Заодно отнесешь туда всю свою живность.

— Я сомневаюсь, дорогой, что они ему это позволят, — сказала мать.

— Как ты думаешь, сколько могут платить за такую работу? — спросил я.

— Я думаю, немного. И под категорию «надежных» ты вряд ли подходишь.

— Но что-то они ведь должны будут мне заплатить?

— А по возрасту ты годишься? — решил уточнить Ларри.

— Мне уже почти шестнадцать, — ответил я.

— Ну, тогда сходи, чем черт не шутит.

И вот на следующее утро я вошел в магазин. Ко мне пританцевал темнокожий стройный коротышка, сверкая огромными очками в роговой оправе.

— Доброе утро! Доброе утро, сэр! Чем могу быть полезен?

— Вам… ммм… нужен помощник, — сказал я.

Он склонил голову набок, и глаза за стеклами очков округлились.

— Вы хотите сказать, что вам нужна работа?

— Э-э… да.

— А какой-то опыт у вас есть? — засомневался он.

— У меня большой опыт, — говорю. — Я давно держу рептилий, рыб и так далее. У меня вся квартира забита домашними животными.

Коротышка пристально посмотрел на меня:

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать… почти семнадцать, — соврал я.

— Много платить мы не можем, — сказал он. — Накладные расходы огромные. Для начала могу вам предложить один фунт и десять шиллингов.

— Годится, — говорю. — Когда я могу приступить?

— Лучше всего с понедельника. Тогда я успею сделать вам визитки. А иначе мы тут запутаемся. Меня, кстати, зовут мистер Ромильи.

Я тоже представился, мы обменялись официальным рукопожатием и дальше молча разглядывали друг друга. Мне было ясно, что мистер Ромильи раньше никого не нанимал и потому плохо себя представлял процедуру. Я решил ему помочь.

— Может, вы мне все покажете и заодно обрисуете мои обязанности?

— Отличная мысль, — сказал он. — Просто отличная!

Пританцовывая и размахивая руками, как бабочка крыльями, он показал мне, как чистить аквариум, как скармливать лягушкам и жабам мучной хрущак и где стоят щетка и веник для уборки помещения. В большом подвале хранилась разнообразная еда для рыб, сачки и прочий инвентарь, а еще там из крана постоянно текла струйка воды в раковину, где, как мне показалось, лежало овечье сердце. Однако при ближайшем рассмотрении оно обернулось шаровидным сплетением трубочников. Эти ярко-красные черви являются любимой пищей рыб, а также некоторых амфибий и рептилий. Я узнал, что помимо чудесных существ в витрине существует еще всякая другая живность в специальных клетках: ящерицы, жабы, черепахи и блестящие, словно патокой намазанные, змеи, целые семейства влажных, все время переглатывающих лягушек, тритоны с бахромчатыми хвостами, похожими на развернутый флаг. После нескольких месяцев в высушенном, пыльном Лондоне этот магазин показался мне райским садом.

— Значит, в понедельник? Ровно в девять? — напомнил мистер Ромильи, после того как все показал. — Пожалуйста, не опаздывайте.

Я уж не стал ему говорить, что только смерть может этому воспрепятствовать.

В понедельник, без десяти девять, я уже прогуливался перед магазином, и вот появился хозяин в долгополом черном пальто и черной фетровой шляпе, музыкально позвякивая связкой ключей на пальце.

— Доброе утро, доброе утро, — пропел он. — Рад, что вы пришли вовремя. Хорошее начало.

Мы вместе вошли в магазин, и я приступил к своим обязанностям. Сначала подмел и без того чистый пол, а затем накормил рыб извивающимися трубочниками.

Очень быстро я понял, что мистер Ромильи, при всей своей доброте, очень плохо разбирается в жизни своих подопечных. Внутреннее устройство клеток, как и аквариумов, не способствовало комфорту обитателей. А еще мистер Ромильи исходил из того, что если ты приучил живое существо к какой-то еде, то ничем другим его кормить не нужно. Я решил взять дело в свои руки, понимая, что с таким консерватором, как мой хозяин, следует проявлять осторожность.

— Мистер Ромильи, вам не кажется, что ящерицам, жабам и всем остальным можно предложить еще другую еду кроме мучного хрущака? — спросил я его однажды.

— Другую? — Его брови полезли вверх из-под очков. — Какую другую?

— Например, мокриц? Я своих рептилий постоянно кормлю мокрицами.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Им это не повредит? — обеспокоенно спросил он.

— Нисколько, — сказал я. — Они любят мокриц. И это разнообразит их диету.

— Но где мы их возьмем? — помрачнел он.

— Их наверняка много в парках, — говорю. — Я попробую собрать, вы не возражаете?

— Хорошо, — согласился он неохотно. — Если вы уверены, что это не нанесет им вреда.

И вот я провел полдня в парке и там набрал полную жестяную коробку мокриц, которую проложил прелыми листьями и поместил в погребе. Я решил так: когда моим подопечным надоест мучной хрущак, я им подкину смоляно-бурый хрущак, а когда и этот приестся, дам им мокриц. Поначалу мистер Ромильи заглядывал в клетки с заметным страхом, словно ожидал там увидеть хладные трупы. Когда же он убедился в том, что новый корм не только пошел им впрок, но они еще и радостно подают голоса, его энтузиазм не знал границ.

Мой следующий шаг касался двух крупных и кротких североафриканских пантеровых жаб. В представлении мистера Ромильи, Северная Африка — это одна сплошная пустыня, над которой не заходит солнце, а температура не опускается ниже ста девяноста градусов в тени по Фаренгейту[8], если там вообще можно найти тень. Вследствие чего он посадил несчастных жаб в маленькую коробку со стеклянной стенкой и парой мощных электролампочек на потолке. Они сидели на белом песке, никаких камней, где можно укрыться от яркого сияния, и температура опускалась только ночью, когда в магазине выключался свет. В результате глаза у жаб сделались мутные, словно покрытые катарактой, кожа сухой, шелушащейся, а подошвы лапок как будто ободранные.

Я понимал, что столь радикальное предложение — пересадить жаб в новую клетку с влажным мхом — приведет его в смертельный ужас, поэтому я стал по-тихому улучшать их жизнь. Для начала я отлил у нас на кухне немного оливкового масла и, когда мистер Ромильи ушел на обед, я втер обеим жабам масло в кожу. После чего она перестала шелушиться. Затем я купил у аптекаря мазь, объяснив (чем сильно его позабавил), для чего она мне нужна, и нанес ее бедняжкам на подошвы. Это помогло, но полностью проблемы не решило. Еще я приобрел глазную мазь, предназначенную в основном для собак, и результат превзошел все ожидания. Теперь я использовал обеденные перерывы мистера Ромильи, чтобы опрыскивать жаб теплым спреем, и им это очень понравилось. Они сидели неподвижно, добродушно сглатывая и моргая, но стоило мне слегка изменить направление струи, как они перемещались, чтобы снова под нее попасть. Однажды я положил в клетку кусок мха, и они тут же под него залезли.

— Мистер Ромильи, смотрите! — Я изобразил удивление. — Я по ошибке положил в клетку мох, и жабам, похоже, это понравилось.

— Мох? — переспросил он. — Мох? Но ведь они живут в пустыне.

— Мне кажется, там кое-где есть растительность, — сказал я.

— Я думал, там везде песок. До самого горизонта.

— Вообще-то… э… там растут кактусы, и не только, — намекнул я. — В любом случае им это нравится, правда?

— Очень похоже, — согласился он. — Думаете, этот мох следует оставить?

— Да, — говорю. — Может, еще добавим?

— А что, хуже не будет. Они ведь не станут его есть, а значит, не подавятся? — с тревогой в голосе спросил он.

— Нет, конечно, — заверил я его.

С этого дня моим чудным жабам было где прятаться, и, что еще важнее, у них появилась подстилка для сидения, и их лапки быстро пришли в порядок.

Дальше я обратил внимание на рыб. Хотя они обожали трубочников, я подумал, что им тоже неплохо бы разнообразить диету.

— Не предложить ли нашим рыбам дафний? — спросил я мистера Ромильи, как бы с ним советуясь.

Дафниями назывались водяные блохи. Их нам поставляла ферма вместе с другой продукцией: водорослями, водными улитками и пресноводными рыбами, которых мы продавали. Дафний в баночках покупали у нас любители разводить рыбок.

— Дафний? — переспросил мистер Ромильи. — Кормить их дафниями? Разве они станут их есть?

— Почему же не станут, если мы их продаем именно с этой целью? — в свою очередь, поинтересовался я.

Эта логика совершенно сразила мистера Ромильи.

— А ведь вы правы, — сказал он. — Вы правы. У нас в погребе кое-что осталось, а завтра привезут новую партию. Покормите их и проверьте на деле.

Я бросил в каждый аквариум по столовой ложке дафний, и рыбы набросились на них так, как жабы и лягушки набрасывались на мокриц.

А теперь мне захотелось, проявив максимум осторожности, украсить аквариумы, чтобы они выглядели более приглядно. Вообще-то, это была епархия мистера Ромильи, и он проявлял завидное рвение. Не думаю, что ему нравилось, просто как старший по званию он считал это своим долгом.

— Мистер Ромильи, — сказал я ему однажды. — У нас сейчас нет посетителей, и мне особенно нечем заняться. Вы не позволите мне украсить какой-нибудь аквариум? Я бы хотел научиться делать это так же хорошо, как делаете вы.

— Помилуйте, — он даже покраснел, — вы преувеличиваете…

— Нет, у вас это здорово получается. Я тоже хочу научиться.

— Тогда начните с маленького, а я вам буду подсказывать. Так… так… пожалуй, начните с моллинезий. Их аквариум пора почистить. Пересадите их в свободный аквариум, а из этого надо слить воду и хорошенько его отдраить, ну а затем можно приступить и к украшению.

С помощью маленького сачка я пересадил моллинезий, черных и блестящих, как маслины, спустил воду, почистил аквариум и позвал мистера Ромильи.

— Так, — сказал он. — Посыпьте дно песочком… положите пару камешков и, пожалуй, немного… ммм… валлиснерии… вот в этот угол, хорошо?

— А можно я сам? — попросил я. — Так я быстрее научусь. А когда закончу, вы мне скажете, что не так.

— Прекрасная мысль, — сказал он и оставил меня в покое, чтобы заняться финансовой мишурой.

Аквариум был маленький, но я серьезно взялся за дело. Устроил настоящие дюны из золотистого песка. Воздвиг скалы. Насадил валлиснерийские леса, сквозь которые стайками будут продираться моллинерии. Потом я осторожно налил воду и, добившись нужной температуры, запустил туда рыбок и позвал мистера Ромильи.

— О боже! — воскликнул он, разглядывая мою ручную работу. — О боже!

Судя по его взгляду, можно было подумать, что мой успех его огорчил. Ситуация выглядела тревожной.

— Вам… вам нравится? — робко спросил я.

— Это невероятно! Просто невероятно! Я не понимаю, как вам это удалось.

— Я просто внимательно наблюдал за вами, мистер Ромильи, — сказал я. — Если бы не ваши уроки, у меня бы ничего не получилось.

— Вот как… вот как. — Он порозовел. — Но вы, я вижу, добавили свои штрихи.

— Эти идеи пришли мне в голову, когда я наблюдал за вами, — признался я.

— Гм… Весьма, весьма похвально.

Когда на следующий день он попросил меня украсить еще один аквариум, я понял, что эту битву выиграл и при этом не задел его чувств.

Мне отчаянно хотелось что-нибудь сделать с огромным аквариумом в витрине — 4,5 фута длиной и 2,6 фута глубиной. В нем плавали самые разные пестрые рыбки. Но я знал, что еще не вправе наступать на права собственности. Поэтому я пока украсил несколько небольших аквариумов, и когда мистер Ромильи привык к этой процедуре, я заговорил с ним на главную тему:

— Мистер Ромильи, можно мне попробовать?

— Что? Наш выставочный экземпляр?

— Да. Он… его все равно пора чистить. А заодно, я подумал, можно было бы его поддекорировать.

— Даже не знаю, — засомневался мистер Ромильи. — Это ведь, как вам известно, очень ценная вещь. Главный экспонат в витрине. Он привлекает внимание покупателей.

Он был прав в том смысле, что внимание покупателей привлекали снующие стайки пестрых рыб, но уж точно не его попытки украсить аквариум, который больше походил на взорванный склеп.

— А можно мне попробовать? — попросил я. — Если ничего не получится, я восстановлю все, как было, даже если мне придется потратить на это полдня.

— Ну, это уже чересчур. — Мистер Ромильи даже обомлел. — Вы же не можете целыми днями торчать в магазине. В вашем возрасте надо иногда гулять… Ну хорошо, попробуйте, и посмотрим, что получится.

На это у меня ушла бо́льшая часть дня, так как в перерывах я должен был обслуживать клиентов, пришедших купить трубочников, или дафний, или древесную лягушку для своего пруда в саду, или еще что-то. Я трудился над огромным аквариумом с усердием, как такой Браун Возможностей[9] в морском варианте. Я строил подвижные дюны и высокие скалы из чудесного гранита. Среди скал разбил лес из валлиснерии и худосочных папоротников. А сверху у меня поплыли крошечные цветы, похожие на миниатюрные водяные лилии. Неприглядные на вид обогреватель, термостат и аэратор я спрятал в песке и под камнями. Когда я закончил и, выпустив в аквариум его обитателей — сверкающих алых меченосцев, и блестящих черных моллинезий, и серебристых рыб-топориков, и переливающихся, как вечерняя площадь Пиккадилли, голубых неонов, — отступил на шаг, чтобы оценить свою работу, я был впечатлен собственной гениальностью. К счастью, мистер Ромильи пришел в восторг.

— Восхитительно! Просто восхитительно! — повторял он.

— Мистер Ромильи, вы же знаете, как говорят. Хорошему ученику нужен хороший учитель, — скромно напомнил ему я.

— Вы мне льстите, вы мне льстите. — Он игриво погрозил мне пальчиком. — Это тот случай, когда ученик превзошел своего учителя.

— Я так не думаю. Но мне кажется, что я скоро выйду на ваш уровень.

После этого мне было позволено украшать все клетки и все аквариумы. Мне кажется, мистер Ромильи с облегчением вздохнул, что теперь ему не надо вкладывать свой отсутствующий артистический дар в столь трудоемкий процесс.

После экспериментов я всегда обедал в маленьком кафе неподалеку. Там я подружился с официанткой, которая в обмен на мою лесть приносила мне двойную порцию сосисок с картофельным пюре и предупреждала о том, что ни в коем случае не следует сейчас брать ирландское рагу. В один из таких дней я обнаружил короткий путь в кафе по узкой улочке с магазинчиками и вознесшимися жилыми домами. Улочка была вымощена булыжником, и мне сразу показалось, что я попал в диккенсовский Лондон. Сначала меня встретили ряды деревьев, а дальше лавчонки, лавчонки. Тут-то я и обнаружил, что мы не единственный зоомагазин в округе. Еще один принадлежал некоему Генри Беллоу.

Грязная витрина площадью около шести квадратных метров и пару футов в глубину была доверху заставлена маленькими клетками, и в каждой по одной, по две птицы: зяблики, зеленушки, коноплянки, канарейки, волнистые попугайчики. Пол в витрине совершенно погряз в шелухе от семечек и птичьих экскрементов, зато в клетках был образцовый порядок, в каждой лежали зеленые листики салата или крестовника, а на самой клетке красовалось объявление, сделанное неровными печатными буквами: «ПРОДАНО». Изнутри стеклянная дверь была занавешена пожелтевшей от времени ажурной занавеской, а между ней и стеклом висела картонка со словами «МИЛОСТИ ПРОСИМ», написанными готическим шрифтом. На обороте, о чем я узнал позже, так же вежливо вас извещали: «К СОЖАЛЕНИЮ, МЫ ЗАКРЫТЫ». За все дни, что я проходил мимо, спеша на обед, я ни разу не видел, чтобы кто-то зашел или вышел из этого магазина. Он казался безжизненным, если не считать редких полусонных прыжков в витрине с ветки на ветку какой-нибудь птички. Уже не первую неделю я задавался вопросом, почему этих птиц не забирают те, кто их купил. Не могли же все они одновременно передумать? А если бы даже такое маловероятное событие случилось, почему хозяин не снимает объявления «ПРОДАНО»? За ограниченное время, отпущенное на обед, я не успевал разрешить эту загадку. Но однажды мне представился такой шанс. Мистер Ромильи пританцовывал в нашем заведении, напевая «Я деловая пчелка», а потом спустился в подвал, и оттуда вдруг раздался фальцет, в котором сквозил ужас. Я заглянул в проем, пытаясь понять, в чем моя вина.

— Что случилось, мистер Ромильи? — осторожно поинтересовался я.

Он появился у подножия лестницы, в смятении держась за лоб.

— Болван, болван! Какой же я болван! — распевал он на все лады.

Заключив из этого, что моей вины тут нет, я осмелел.

— Что случилось? — спросил я уже другим, участливым тоном.

— Трубочники и дафнии! — трагически воскликнул он, снял очки и принялся их лихорадочно протирать.

— Закончились запасы?

— Да, — загробным голосом подтвердил он. — Болван! Какая невнимательность. Какая нерадивость. Я заслуживаю увольнения. Глупейший из смертных…

— А нельзя их взять в другом месте? — прервал я это словесное самобичевание.

— Мне же их присылают с фермы, — доходчиво объяснил мистер Ромильи, как будто я был иностранец. — Я заказываю, а они присылают мне на выходные. А в этот раз я, болван этакий, забыл заказать!

— А в другом месте нельзя заказать? — терпеливо повторил я свой вопрос.

— Гуппи, меченосцы, черные моллинарии — они же не могут жить без трубочника! — В своей жалости к себе он уже дошел до истерики. — Они обожают эту еду. Как я буду смотреть на их надутые мордочки, тычущиеся в стекло? Как я смогу есть ланч, когда эти голодающие существа…

— Мистер Ромильи, — перебил я его решительно. — Мы можем заказать трубочника еще где-то, кроме фермы?

— А? — Он на меня уставился. — Еще где-то? Но ведь это ферма посылает… Подождите. Кажется, я понял. Так…

Он не без труда одолел деревянную лестницу и вытер пот со лба. Единственный выживший после аварии на руднике. Он обвел магазин пустым трагическим взглядом:

— Еще где-то… Но где? Где?

Тут я решил взять дело в свои руки:

— Как насчет Беллоу?

— Беллоу? Беллоу? Разве это бизнесмен! Он продает птиц. Вряд ли у него есть трубочник.

— Но попробовать-то можно? Давайте я схожу и узнаю.

Мистер Ромильи секунду подумал.

— Ну хорошо. — Он отвел глаза от сомкнутых рыбьих рядов и всех этих порицающих взглядов. — Возьмите из шкатулки десять шиллингов и постарайтесь обернуться поскорее.

Он протянул мне ключ от шкатулки для мелочи, а сам уселся, устремив мрачный взор на свои до блеска начищенные туфли. Я открыл оловянную шкатулку, взял купюру в десять шиллингов, написал расписку «Я вам должен 10 ш. трубочники», положил ее внутрь, запер шкатулку и снова вложил ключ в вялую ладонь мистера Ромильи. Через минуту я уже шагал по широкой мостовой, петляя в толпе покупателей с пустыми глазами, а мимо с грохотом проносились высоченные красные автобусы, такси и частные автомобили. Но стоило мне только свернуть в узкую улочку, как наступили тишина и покой. Грохот автобусов, топот ног, скрежет шин и вопли клаксонов куда-то ушли, превратились в почти приятный для слуха шум вроде отдаленного рокота прибоя. По одну сторону тянулась черная от сажи стена, по другую — чугунная решетка, охранявшая драгоценную землю перед местной церквушкой. Какой-то достойный человек посадил здесь платаны. Нависая над решеткой, они накрывали улочку зеленой крышей, и на их пятнистых стволах личинки пяденицы устраивали затейливые чудесные переходы, упорно двигаясь к цели, им самим неведомой. Но вот ряд платанов закончился, и пошли лавчонки, числом не больше шести, крошечные, кое-как выживающие.

Там была «Клемистра», дамский магазин с шикарным боа в витрине в качестве pièce de resistance[10]; от вида этого пушного зверька со стеклянными глазками и засунутым в пасть хвостом сжалось бы сердце любого противника вивисекции. И «Салон эльфов», где предлагали легкий завтрак, чай и перекус. А рядом, подкрепившись, ты останавливался перед витриной «Табачной лавки А. Уоллета», предлагающей разнообразные сигареты и трубки, и в первую очередь рекламу дешевых сигарет «Уиллз», чем-то напоминающую объявление о розыске преступника. Я быстро проскочил мимо «Агентства по недвижимости Уильяма Дровера», демонстрирующего интересные светло-коричневые фотографии завлекательных домов, мимо конторы «М. и Р. Драмлин, сантехники», чей задрапированный портал неожиданно и как-то даже вызывающе украшал розовый унитаз, а замыкала ряд лавчонок линялая вывеска с простым, бесхитростным признанием: «Генри Беллоу, птицевод». Наконец-то, подумалось, у меня появился шанс проникнуть внутрь и раскрыть тайну пернатых, на клетках которых написано «ПРОДАНО». Но когда я уже подходил к магазину, произошло неожиданное. Меня обогнала высокая угловатая женщина в нелепой тирольской шляпе с пером, прямо передо мной рванула на себя дверь, открывшуюся с мелодическим звоном, и проскользнула в помещение. Я обомлел. Впервые на моих глазах кто-то вошел хотя бы в одну из этих лавок. Сгорая от любопытства, я успел проскочить за ней следом.

В почти темном помещении я и женщина в тирольской шляпе были, как два мотылька, попавшие в тусклую паутину. Казалось бы, на звон дверных колокольчиков должен прибежать кто-то из персонала. Но стояла тишина, если не считать тихого попискивания птиц в витрине да неожиданного треска в углу: это какаду вспомнил о своем оперении, а со стороны можно было подумать, что кто-то растягивает мокрое белье. Расправив перья в свое удовольствие, он склонил головку набок и произнес: «Привет, привет, привет» — тихо и безо всякого интереса.

Наше ожидание затянулось, хотя, возможно, оно продолжалось лишь несколько секунд. Мои глаза понемногу привыкли к полутьме. Я разглядел небольшую стойку и полки с птичьим кормом, каракатицами и прочей атрибутикой птицевода, а ближе к нам стояли мешки с конопляным семенем, рапсом и просом. На одном из мешков сидела белая мышка и поглощала семена с лихорадочной скоростью, как какой-нибудь нервный тип на вечеринке, отправляющий в рот одну за другой сырные палочки. Я уже подумал, не открыть ли мне еще раз дверь, чтобы прозвенели колокольчики, но тут из глубины, помахивая хвостом, торжественно вышел старый ретривер, а за ним мужчина, видимо Генри Беллоу собственной персоной. Высокий, полный, с копной курчавых седых волос и великолепными щетинистыми усами, похожими на дикий дрок, в них запросто могло бы свить себе гнездо большое птичье семейство. Из-под кустистых бровей на нас уставились голубые глазки, блестящие как барвинки, спрятавшиеся за очками в золотой оправе. Он двигался вальяжно, как такой ленивый тюлень. Подойдя ближе, он отвесил короткий поклон.

— Мадам, — заговорил он с сильным сомерсетским акцентом, — чему могу служить?

Тирольскую шляпу такое обращение несколько встревожило.

— О, э… добрый день.

— Что я могу вам предложить? — спросил мистер Беллоу.

— Вообще-то, я к вам пришла за советом, — сказала она. — Э… речь идет о моем юном племяннике. Скоро ему исполнится четырнадцать, и я хочу подарить ему на день рождения птицу… Он очень увлекается пернатыми.

— Птицу, — повторил мистер Беллоу. — А какую птицу? Какой породы, мадам?

— Я, э… не знаю. Может быть, канарейку?

— Канареек в это время года лучше не трогать. — Мистер Беллоу печально покачал головой. — Таково мое мнение, и я бы посчитал себя бесчестным человеком, если бы продал вам сейчас канарейку, мадам.

— Почему именно в это время года? — удивилась тирольская шляпа, явно под впечатлением от услышанного.

— В несезон у них возникают проблемы с бронхами, — объяснил мистер Беллоу.

— Вот как. Тогда волнистый попугайчик?

— Тоже не советую, мадам. Сейчас распространен пситтакоз.

— Распространен… кто?

— Пситтакоз. Попугайная болезнь, мадам. Волнистые попугайчики ей подвержены, а для человека она смертельно опасна. Вчера как раз ко мне заходил с проверкой инспектор из министерства здравоохранения. Он сказал, что ожидается эпидемия, поэтому я никак не могу вам продать волнистого попугайчика.

— Но тогда кого вы можете предложить? — Женщиной уже овладевало отчаяние.

— Сказать по правде, мадам, сейчас несезон для продажи пернатых. У них линька.

— Значит, вы мне не советуете брать никаких птиц? Тогда, может быть… белую мышку или еще что-то в этом роде?

— Мадам, боюсь, что тогда вам надо обратиться в другой магазин, — сказал мистер Беллоу. — Я ничего такого не продаю.

— Понятно. Пожалуй, я обращусь в «Хэрродс».

— Прекрасный универмаг, мадам. Прекрасный. Я уверен, что они удовлетворят ваши желания.

— Большое вам спасибо, — сказала женщина. — Вы были очень любезны.

Когда она вышла из лавки, мистер Беллоу повернулся ко мне.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый день, сэр. Чем могу вам услужить?

— Мне нужен трубочник, — сказал я. — Я работаю в «Аквариуме», и у нас кончились запасы.

— В «Аквариуме», говорите? У Ромильи?

— Совершенно верно.

— Так, так. А почему вы решили, что у меня есть трубочник? Я ведь торгую птицами.

— Вот и мистер Ромильи сказал так же. Но я подумал: а вдруг? Вот я и пришел на всякий случай.

— И вы оказались правы, — сказал мистер Беллоу. — Пойдемте со мной.

Он провел меня в неприбранную, но довольно уютную маленькую гостиную. Сиденья стульев и покрывало на диване говорили о том, что собака их облюбовала, как и мистер Беллоу. Через заднюю дверь он вывел меня в мощеный дворик, над ним высились церковные платаны, а еще там был прудик, в который из крана тонкой струйкой лилась вода, а в центре на горке из камней стоял пластмассовый Купидон. В пруду плавали золотые рыбки, а на бортике я увидел большой кувшин, заполненный трубочником. Мистер Беллоу взял кувшин поменьше, перекинул в него часть запасов и протянул кувшин мне.

— Вы очень добры, — сказал я. — Сколько я вам должен?

— Ничего. Ровным счетом ничего, — сказал он. — Считайте это подарком.

— Но… он же такой дорогой. — Я даже растерялся.

— Подарок, мой мальчик. Это мой подарок.

Мы вернулись в магазин.

— Скажите, мистер Беллоу, почему на всех клетках в витрине написано «Продано»? — спросил я его.

Его голубые глаза выхватили меня из полутьмы.

— Потому что все птицы проданы.

— Но они уже сто лет как проданы. Я месяца два хожу мимо. За ними что, никто не приходит?

— Нет. Вот я их и держу… пока не придут новые хозяева. Кто-то строит птичник, кто-то сооружает клетки.

— А вы продали этих птиц в сезон? — спросил я.

По лицу мистера Беллоу скользнула улыбка.

— А как же, — подтвердил он.

— У вас есть еще пернатые?

— На втором этаже.

— Если я еще приду в свободное время, я могу на них взглянуть?

Мистер Беллоу задумчиво на меня посмотрел и погладил подбородок.

— Почему бы нет, — сказал он. — А когда бы вы хотели зайти?

— В субботу я работаю полдня. Если я зайду потом? После обеда?

— Обычно по субботам я закрыт. Но если вы трижды позвоните в дверной колокольчик, я вам открою.

— Я вам очень признателен. И большое спасибо за трубочника. Мистер Ромильи будет вам весьма благодарен.

— Не за что, — сказал мистер Беллоу. — Удачного вам дня.

Я покинул магазин и двинулся в обратный путь.

Два дня я только и думал, что о мистере Беллоу. Я абсолютно не верил в то, что выставленные в витрине птицы были проданы, но не мог взять в толк, зачем понадобились эти объявления. Еще меня озадачил его отказ продать птиц женщине в тирольской шляпе. И я решил, что в субботу сделаю все, чтобы получить от него ответы на эти тайны.

В субботу, ровно в два часа, я стоял на пороге. На двери висела табличка «К сожалению, мы закрыты». Однако я трижды позвонил в колокольчик и стал с надеждой ждать. Наконец мистер Беллоу открыл дверь:

— А, день добрый!

— Добрый день, мистер Беллоу, — приветствовал я его.

— Заходите, — радушно предложил он.

Я вошел, и он тщательно запер за мной дверь.

— Итак, вы желали посмотреть птиц? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

Он провел меня через гостиную, и мы поднялись по узкой шаткой лесенке. Второй этаж, насколько я мог судить, состоял из крошечной ванной, спальни и еще одной комнаты, куда мистер Беллоу меня проводил. От пола до потолка она была уставлена клетками с пернатыми всех мыслимых размеров, расцветок и видов. Шустрые канареечные вьюрки из Африки и Азии. Парочка австралийских красавцев-щеглов. Ярко-зеленые, как весенние листочки, длиннохвостые попугаи и ярко-красные, как королевские мантии, виргинские кардиналы. Я смотрел как зачарованный. Мистер Беллоу оказался куда более сведущим, чем мистер Ромильи, он знал название каждой птицы, по-английски и по-латыни, из каких она краев и какую еду предпочитает, сколько яиц откладывает. Это был кладезь знаний.

— Эти птицы на продажу? — спросил я, пожирая взглядом красного кардинала.

— Конечно, — подтвердил мистер Беллоу. — Но только в сезон.

— Что значит «в сезон»? — спросил я, заинтригованный. — Разве птиц продают не в любое время года?

— Да, некоторые люди так поступают, — ответил он. — Но я взял за правило продавать птиц только в сезон.

Я заметил в его глазах особый блеск.

— И когда же бывает сезон? — поинтересовался я.

— По мне, так никогда.

— То есть… вы их вообще не продаете?

— Очень редко, — признался мистер Беллоу. — Разве что другу.

— Так вот почему вы отказали этой даме?

— Да.

— А все эти птицы в витрине с пометкой «Продано» — они, значит, не проданы?

Мистер Беллоу испытующе поглядел на меня, словно проверяя, можно ли мне доверить секрет.

— Между нами говоря, нет, — признался он.

— Но как тогда вы зарабатываете? — удивился я.

— В этом-то все и дело. Я не зарабатываю, — сказал он.

Наверно, вид у меня был такой растерянный, что мистер Беллоу издал горловой смешок.

— Давайте спустимся, выпьем чаю, и я вам все объясню, — предложил он. — Но вы должны мне обещать, что информация не выйдет за пределы этих стен. Обещаете?

— Я обещаю! Конечно обещаю.

— Ну хорошо. Вы любите крампеты?[11]

— Э… да, люблю. — Я был несколько обескуражен сменой темы.

— Я тоже, — сказал он. — Горячие крампеты с маслом и чай. Пойдемте. Спустимся.

Мы спустились в гостиную, где ретривер, которого, как выяснилось, зовут Олдрич, царственно возлежал на диване. Мистер Беллоу зажег газовую конфорку, поджарил на ней пышки и намазал их маслом, после чего принес шаткую сочащуюся горку на тарелке. Тут как раз закипел чайник, и он заварил чай и поставил на столик между нами чашки из тонкого китайского фарфора.

— Вы с молоком? — спросил он.

— Да, пожалуйста, — попросил я.

— Сахар?

— Нет, спасибо.

Мы пригубили чай, а затем он протянул мне пышку и с радостным выдохом вонзил зубы в свою.

— Вы… вы хотели мне рассказать о том, что вы ничего не зарабатываете, — напомнил я ему.

— Ну что ж… — Он взял носовой платок и тщательно вытер руки, рот и усы. — История длинная и запутанная. Вся эта улица — а называется она, кстати, Поттс-лейн — когда-то принадлежала эксцентричному миллионеру по фамилии Поттс. Он был, как сказали бы сегодня, социалистом. Построив все эти магазины, он ввел для них особые правила. Желающие их приобрести получали бессрочную аренду, которая пересматривалась каждые четыре года. Если дела у них шли хорошо, аренда пропорционально возрастала; если плохо, она, наоборот, снижалась. Я въехал в этот магазин в двадцать первом году и с тех пор плачу за аренду пять шиллингов в неделю.

Я смотрел на него и не верил своим ушам.

— Пять шиллингов в неделю? За такой магазин? Но это же абсурд! Отсюда до Кенсингтон-Хай-стрит рукой подать.

— Вот именно. В этом-то все и дело, — сказал мистер Беллоу. — А я плачу всего один фунт в месяц.

— Но почему такая низкая аренда? — Я отказывался его понимать.

— Потому что я ничего не зарабатываю, — объяснил он. — Как только я прочел данный пункт в договоре, сразу понял, что это удобная лазейка. У меня были небольшие сбережения, прожиточный минимум. Не хватало как раз жилья, где бы я мог держать своих птиц. И вот она, идеальная возможность. Я обошел других обитателей Поттс-лейн и объяснил им суть этого пункта договора аренды, и выяснилось, что у них похожие проблемы: деньги есть только на жизнь, и нужно дешевое жилье. В результате мы основали Поттслейнскую ассоциацию и скинулись на хорошего бухгалтера. Когда я говорю «хорошего», я не имею в виду слабака из тех, кто всегда стоит на стороне закона. От таких нет пользы ни вам, ни мне. Нет, это был очень умный и хваткий молодой человек. И с тех пор мы встречаемся с ним раз в полгода, он проверяет наши бухгалтерские книги и говорит, как вести дела с убытками. Так мы и поступаем, и когда приходит время пересмотра платы за аренду, она оказывается на нуле или даже чуть ниже.

— Но разве новые владельцы не могут пересмотреть договора? — удивился я.

— Не могут, — ответил мистер Беллоу. — В этом вся прелесть. Оказывается, мистер Поттс оставил завещание, и все его условия должны неукоснительно соблюдаться.

— Но они наверняка в ярости, что вы им платите всего один фунт в неделю.

— Не то слово. Они сделали все, чтобы меня выселить, но у них ничего не вышло. Я нанял хорошего адвоката, опять же не слабака, который думает больше о законе, чем о клиенте. Он быстро поставил их на место. Они столкнулись с единым фронтом, мы все были заодно, и им пришлось отступить.

Я решил оставить свое мнение при себе, дабы не задеть его чувств, но лично я не сомневался, что все это враки. Однажды у меня был репетитор, который жил в выдуманном мире и рассказывал мне длинные и запутанные истории о своих приключениях, а на самом деле он о них просто мечтал. Так что я научился уходить от прямого ответа.

— Да, это интересно, — сказал я. — Вы нашли очень хитрый ход.

— Всегда читайте текст, набранный петитом, — мистер Беллоу сопроводил это поучительным движением указательного пальца. — Извините, я должен сходить за Мейбл.

Он ушел в зал и вернулся с волнистым попугайчиком на запястье. Он сел и пристроил птичку у себя на ладони. Она лежала на спине, с закрытыми глазами, неподвижно, словно вырезанная из слоновой кости, и только повторяла: «Привет, привет, привет». Он нежно погладил ее перышки, потом переложил к себе на колени и стал кончиками пальцев щекотать ей брюшко. Тут она впала в экстаз окончательного забвения.

— Когда я долго держу ее в клетке, ей становится одиноко, — пояснил он. — Как насчет второго крампета, мой мальчик?

Мы сидели, болтали и ели крампеты. Мистер Беллоу был замечательным собеседником. В молодости он объездил многие страны, где я мечтал побывать. В дальнейшем я заглядывал к нему на чай раз в две недели, и это были счастливые часы.

По-прежнему не веря в рассказ о Поттс-лейн, я решил провести эксперимент и со временем посетил все соседние магазины. В «Клемистре» я хотел купить шляпу ко дню рождения матери. Нам очень жаль, сказали мне две милые пожилые дамы, вы зашли в такое неудачное время, ужасно жаль. У них как раз закончились шляпы. А нет ли у вас чего-то другого, спросил я. Например, мехов? Представьте себе, нет, сокрушались они. Все товары разошлись, теперь вот ждут нового завоза. А когда у вашей матери день рождения? В пятницу, сказал я. Ну, к тому времени, наверное, что-то появится, даже наверняка. Непременно заходите.

Мистер Уоллет, табачник, заявил, что нужных мне сигарет он не держит. У него также нет никаких сигар и курительных трубок. Он неохотно продал мне коробок спичек.

После чего я заглянул к сантехникам. Я объяснил, что меня послала мама, у нас проблемы с бачком. Не пришлют ли они к нам мастера?

— Насколько это срочно? — спросил мистер Драмлин.

— Очень срочно, — сказал я. — В туалете вообще нет воды.

— Видите ли, у нас только один сантехник, и он сейчас занят… довольно сложная работа. Даже не знаю, сколько времени это у него займет… День, а то и два.

— Может, он заглянет к нам после рабочего дня?

— Вряд ли он согласится, — сказал мистер Драмлин. — Знаете, на Хай-стрит есть хороший магазин сантехники. Вы можете туда обратиться. Может, у них кто-то сейчас свободен. А я, к сожалению, не могу вам ничего гарантировать… в ближайшие два-три дня… если не больше.

Я поблагодарил его и покинул помещение. Следующим стал Уильям Дровер, агент по недвижимости. Это был потрепанный человечек в очках, с редкими волосами, напоминавшими пушок семян чертополоха. Я объяснил ему, что моя тетушка собирается переехать в этот район Лондона и попросила меня, поскольку я живу здесь, зайти к агенту и поговорить о подходящих вариантах.

— Варианты… варианты… — Мистер Дровер пожевал губами. Потом снял и протер очки, снова надел и окинул взглядом помещение, словно где-то здесь могла прятаться свободная квартира. — Сейчас для покупки квартир плохое время… очень плохое. В этот район такой наплыв желающих. Квартиры расхватывают у тебя из-под носа.

— Значит, у вас нет никаких вариантов? Ничего, что я мог бы показать тетушке? — спросил я.

— Ничего, — подтвердил он. — Совершенно ничего. Увы.

— А как насчет небольшого дома?

— Такая же ситуация. Боюсь, что я не смогу вам предложить ничего подходящего. Ну разве что дом на десять комнат в Хэмпстеде, если ее это устроит?

— Нет, это слишком большой для нее, — сказал я. — Но она хотела бы сюда переехать.

— Все хотят. Абсолютно все. Нам грозит перенаселенность. Скоро мы будем здесь как сельдь в бочке.

— Но ведь это же хорошо для бизнеса? — сказал я.

— Как посмотреть, как посмотреть. При перенаселенности общая атмосфера страдает.

— В любом случае спасибо вам за разъяснения.

— Не за что. Не за что. Мне жаль, что я не смог ничем вам помочь, — сказал он.

Далее я заглянул в «Салон эльфов». При впечатляющем меню мне смогли предложить только чай. Они ужасно извинялись: оказывается, их фургон, доставляющий продукты, сломался где-то в северном Лондоне, и в результате у них нет никакой еды.

После всего этого я поверил в рассказ мистера Беллоу касательно Поттс-лейн.

Примерно тогда же в моей жизни появился еще один необычный персонаж. Мистер Ромильи, со временем проникшийся ко мне полным доверием, периодически посылал меня в Ист-Энд за рептилиями, амфибиями и тропическими рыбами. Их продавали оптовики, а ферма (в сущности, наш босс), как я уже объяснял, поставляла нам пресноводных обитателей. Я любил эти прогулки, так как в мрачноватых пещеристых лавчонках, расположенных в боковых улочках, я обнаруживал ящики с ящерицами, корзины с черепахами и позеленевшие от водорослей резервуары с тритонами, лягушками и саламандрами. В одну из таких вылазок я познакомился с полковником Анструтером.

Мистер Ромильи послал меня к Ван ден Готу, крупному оптовику, импортирующему рептилий и амфибий из Северной Америки, с заданием приобрести полторы сотни пятнистых водяных черепашек, этих чудесных пресноводных с зеленым панцирем и желто-красными вкраплениями на коже. Каждая размером с полкроны. Они у нас хорошо расходились, поскольку это был простой и хороший подарок любому подростку. Меня встретил Ван ден Гот собственной персоной, крупный кряжистый мужчина, похожий на орангутанга, вырезанного из куска сала. Когда он сложил всех черепашек в проложенную мхом картонную коробку, я спросил, нельзя ли мне осмотреть его магазин.

— Да пожалуйста.

Он развалился на стуле, снова раскрыл голландскую газету, сунул в рот сигару и забыл про меня. Я походил вокруг, понаблюдал за красивыми змеями и застыл от восторга перед ящиком с ярко-зелеными игуанами, украшенными оборками, с подгрудком, — такие сказочные драконы. Тут я посмотрел на часы и с ужасом понял, что должен был уйти по крайней мере полчаса назад. Я схватил коробку с черепашками, быстро попрощался с мистером Ван ден Готом и поспешил на автобус.

Чего я не заметил — мое упущение! — так это того, что и мох, и черепашки, которых мистер Ван ден Гот сложил в мою коробку, были совершенно мокрыми. Пока я бродил по магазину, картонная коробка насквозь промокла, и, когда я поднялся по ступенькам в верхний салон двухэтажного автобуса и уже собирался сесть, дно отвалилось, и водяные черепашки каскадом обрушились на пол.

Мое счастье, что в салоне был еще только один пассажир — подтянутый, военного вида, с седыми усами и моноклем, в сшитом по фигуре твидовом костюме и мягкой шляпе с загнутыми полями. В петличке у него красовалась гвоздика, а в руке он держал коричневую трость с серебряным набалдашником. Я побежал на карачках за черепашками, но эти пигалицы способны перемещаться с невероятной скоростью, и они сильно превосходили меня числом. Неожиданно одна из них, промчавшись по проходу, свернула к ноге военного. Почувствовав, что кто-то хватает его за хорошо начищенный ботинок, мужчина опустил взгляд. Ну все, подумал я, мне конец! Он получше вставил в глаз монокль и вперился в черепашку, которая пыталась вскарабкаться на его ботинок.

— Бог мой! — воскликнул он. — Пятнистая водяная черепашка! Chrysemys Picta! Сто лет их не видел!

Он стал озираться, желая понять, откуда взялась эта маленькая рептилия, и увидел меня, красного как рак, на четвереньках, гоняющегося за бегущими врассыпную детенышами.

— Ха! Это не ваш ли красавчик?

— Да, сэр, — признался я. — Вы уж меня простите… дно коробки отвалилось…

— Бог мой, да вы, кажется, попали в передрягу?

— Э… да… можно и так сказать.

Он взял в руки черепашку, сумевшую-таки забраться на его ботинок, и направился ко мне.

— Давайте-ка я вам помогу, — предложил он. — Перекроем им пути.

— Вы очень добры.

Он тоже опустился на четвереньки, и мы вдвоем ползали по всему салону, отлавливая беглецов.

— Эгей! — то и дело вскрикивал он. — А эта забралась под сиденье.

Когда одна кроха побежала прямо на него, он наставил на нее трость со словами:

— Пиф-паф! Назад или я стреляю!

У нас ушло минут пятнадцать на то, чтобы вернуть всех черепашек обратно в коробку, после чего я временно заделал дно с помощью носового платка.

— Вы были так добры, сэр, — сказал я. — Но у вас теперь испачканы колени.

— Оно того стоило, оно того стоило. Давненько я так не упражнялся.

Он вставил в глаз монокль и пригляделся ко мне.

— А почему вообще вы оказались с коробкой, полной водяных черепах? — спросил он.

— Я… я работаю в зоомагазине и ездил за ними к оптовику.

— Вот оно что. Не возражаете, если я подсяду к вам и мы немного поболтаем?

— Конечно, сэр.

Он уселся напротив и, положив подбородок на набалдашник трости, в задумчивости воззрился на меня:

— Зоомагазин, говорите? Хм. Вы любите животных?

— Да, очень. Больше всего на свете.

— Хм. А кто еще у вас там есть?

Он проявил живой интерес, и я ему рассказал про наших обитателей и про мистера Ромильи. Я подумал, не рассказать ли про мистера Беллоу, но, поскольку тот взял с меня клятву о неразглашении, я промолчал. Когда мы подъезжали к моей остановке, я поднялся.

— Извините, сэр, — сказал я, — мне надо выходить.

— Вот как! Надо же. И мне тоже, представляете?

Было совершенно очевидно, что это не его остановка, просто он хотел продолжить разговор. Мы вышли из автобуса. С учетом моего либерального и довольно эксцентричного образования, я был в курсе хитростей и уловок педерастов. Я знал, что даже джентльмен военной наружности с моноклем может иметь такие наклонности, и сам факт, что он вышел не на своей остановке, как бы намекал на интерес ко мне, и потенциально нездоровый. Поэтому я включил бдительность.

— И где же ваш магазин? — спросил он, выбрасывая перед собой трость, зажатую между большим и указательным пальцем.

— Вон там, сэр, — показал я.

— Тогда я с вами пройдусь.

Он шел, с интересом поглядывая на витрины.

— Скажите, чем вы занимаетесь в свободное время? — спросил он.

— Хожу в зоопарк, в кино, в музеи.

— А как насчет Музея науки? Вас интересуют разные модели?

— Да, очень, — признался я.

— Вот как? Вот как? — Он наставил на меня свой монокль. — Вы любите игры?

— Наверно, можно и так сказать.

— Ага.

Мы остановились перед «Аквариумом».

— Простите, сэр, но я, — говорю, — уже сильно опаздываю.

— Понимаю, понимаю.

Он вытащил портмоне и достал оттуда визитную карточку.

— Вот мое имя и адрес. Если надумаете поиграть, загляните как-нибудь вечерком.

— Вы… вы очень любезны, — сказал я, прижимаясь к стене.

— Пустяки. Надеюсь вас увидеть. Можете не звонить, просто заходите. Я всегда на месте. В любое время после шести.

Он удалялся от меня почти строевым шагом. В нем не было никакой жеманности или женственности, но я был не столь наивен, чтобы не знать: это не главные проявления гомосексуальности. Я сунул в карман визитку и вошел в магазин.

— Где вы, озорник, пропадали? — спросил меня мистер Ромильи.

— Извините, что опоздал, — сказал я. — Я… у меня в автобусе случилась небольшая неприятность. У коробки вывалилось дно, и все черепашки оказались на полу. Ехавший со мной полковник помог мне их снова собрать, но на это ушло время. Извините, мистер Ромильи.

— Ничего страшного. День прошел тихо. Очень тихо. Я подготовил аквариум, так что вы можете их туда выпустить.

Что я и сделал. Понаблюдав за тем, как черепашки плавают в воде, я вынул визитку, на которой было написано: «Полковник Анструтер, Белл-Мьюз 47, Южный Кенсингтон» и ниже телефон. Я призадумался.

— Мистер Ромильи, вы, случайно, не знаете такого? Полковник Анструтер, — сказал я.

— Анструтер… Анструтер… — Лицо мистера Ромильи сделалось озабоченным. — Как будто нет. Постойте… Где он живет?

— Белл-Мьюз.

— Точно! Это он! — радостно воскликнул мистер Ромильи. — Да, да, да. Он, точно. Настоящий солдат. И замечательный человек. Это он вам помог собрать черепашек?

— Да.

— Его почерк. Всегда помогает человеку в беде. Сейчас таких уже нет. Нет сейчас таких.

— Так он… э… человек известный и уважаемый? — спросил я.

— О да. В этом районе все знают и любят старого полковника.

Какое-то время поразмышляв, я решил, что, пожалуй, приму приглашение полковника. В худшем случае закричу «на помощь». Хотя меня предупредили, что звонить необязательно, через несколько дней я набрал его номер.

— Полковник Анструтер?

— Да, да. Кто это? Кто это?

— Это… меня зовут Даррелл. Мы познакомились в автобусе недавно. Вы мне помогли отловить черепашек.

— Ах да. Да. И как поживают малыши?

— Хорошо, — ответил я. — С ними все в порядке. Я решил… воспользоваться вашим любезным приглашением, если вы не возражаете?

— Ну конечно, дружище. Конечно! Я буду рад! Я буду рад! Какое время вы предпочитаете?

— А когда вам удобно?

— Приходите около шести тридцати. На ужин.

— Большое спасибо, — говорю. — Я приду.

Белл-Мьюз оказалась мощеным тупиком, по четыре дома слева и справа. Меня сразу ждала загадка. Оказывается, полковнику принадлежали все четыре дома в цепочке, и он умудрился превратить их в один; вот он, блестящий ум военного: на каждой двери красовалась табличка 47. После некоторой растерянности я постучал в ближайшую дверь. В ожидании я раздумывал над этой глупостью: зачем нужно было вешать одинаковую табличку на четыре дома, отстоящие друг от друга на сотню футов, и куда делись остальные таблички? Вероятно, пригодились в таких же окрестных тупичках. Еще я подумал о незавидной участи лондонского почтальона.

Тут дверь под номером 47 распахнулась, на пороге стоял полковник. Я замер. На нем был бутылочного цвета бархатный смокинг с муаровыми шелковыми лацканами, и он помахивал разделочным ножом впечатляющего размера. Кажется, мой приход был несколько опрометчивым.

— Даррелл? — вопросил он, вставляя в глаз монокль. — Какая пунктуальность!

— Я не сразу сообразил, — начал я оправдываться.

— Ага! Вас сбил с толку номер сорок семь? Не вы первый. Имею же я право на частную жизнь? Входите же! Входите!

Я вошел бочком, и он закрыл за мной дверь.

— Рад вас видеть, — сказал он. — Идите за мной.

Он шел впереди бойким шагом, держа перед собой разделочный нож, словно ведя в атаку кавалерийский взвод. Я успел заметить стоячую вешалку красного дерева и эстампы на стене, и вот мы уже в просторной гостиной, меблированной просто, но со вкусом, всюду книги, на стенах цветные репродукции военного обмундирования. Он провел меня в большую кухню.

— Извините за спешку, — сказал он, запыхавшись. — У меня в духовке печется пирог, и я не хочу, чтобы он сгорел.

Он открыл духовку и заглянул внутрь.

— Нет, все нормально. Хорошо… очень хорошо.

Он разогнулся и посмотрел на меня:

— Вы любите пирог с мясом и почками?

— Д-да. Очень.

— Отлично, — сказал он. — Вот-вот будет готов. А пока садитесь и что-нибудь выпейте.

Мы вернулись в гостиную.

— Садитесь, садитесь. Что желаете? Шерри? Виски? Джин?

— А… вина у вас нет? — спросил я.

— Вина? Конечно, конечно.

Он достал из буфета бутылку, вынул пробку и налил мне полный бокал рубиново-красного вина, сухого и терпкого. Минут десять мы поговорили, в основном о водяных черепахах, а потом полковник взглянул на часы:

— Должен быть готов, должен быть готов. Поедим в кухне, не возражаете? Чтобы не ходить туда-сюда.

— Нисколько не возражаю, — сказал я.

Мы перешли в кухню, полковник накрыл на стол, сделал картофельное пюре, сверху вывалил большой кусок пирога с мясом и почками и поставил передо мной тарелку.

— Выпейте еще вина, — предложил он.

Пирог был отменным. Я поинтересовался, сам ли он все это приготовил.

— Да, — сказал он. — Пришлось научиться, когда умерла моя жена. Ничего сложного, если разобраться. Чего только нельзя сделать с помощью щепотки пряностей и прочих хитростей. А вы готовите?

— В каком-то смысле, — сказал я. — Моя мать кое-чему меня научила, но серьезно я этим не занимался. Хотя мне нравится.

— И мне. И мне тоже. Освобождает голову.

Когда мы разделались с пирогом, он достал из холодильника мороженое, и с ним мы тоже расправились.

— А-а-а. — Полковник откинулся на спинку стула и погладил себя по животу. — Хорошо. Хорошо. Я ем один раз в день, зато сытно. Как насчет стаканчика портвейна? У меня припасена бутылочка.

Мы выпили по два стаканчика, и полковник закурил манильскую сигару. Покончив с портвейном и с сигарой, он получше закрепил в глазу монокль и посмотрел на меня:

— Как насчет того, чтобы подняться наверх и сыграть в игру?

— В какую… игру? — осторожно спросил я, чувствуя, что если речь идет об этой игре, то сейчас полковник начнет меня охмурять.

— Кто сильнее. Битва умов. Модели. Вы же это любите?

— Ну… да.

— Тогда вперед. Вперед!

Мы вернулись в прихожую, поднялись по лестнице, прошли через небольшую комнатку, своего рода мастерскую. У стены скамейка, на полках банки с краской, паяльники и более загадочные инструменты. Очевидно, полковник в свободное время был мастером на все руки. Он распахнул дверь, и передо мной открылось удивительное зрелище. Уходящая, с паркетным полом комната метров тридцать в длину. Как выяснилось, он соединил верхние этажи всех четырех принадлежащих ему домов. Но меня поразили даже не столько размеры, сколько интерьер. В противоположных концах были сооружены большие крепости из папье-маше около полутора метров в высоту и двух в ширину. А вокруг них, в окружении танков, противовоздушных орудий и другой техники, расположились сотни солдат в ярких сверкающих мундирах. Можно сказать, война во всей красе.

— А-а, удивились! — Полковник радостно потер ладони.

— О боже! — вырвалось у меня. — Я никогда не видел такого количества игрушечных солдатиков.

— У меня на это ушли годы. Годы. Я получаю их с фабрики и сам раскрашиваю. Так гораздо лучше получается. Чистая работа. И куда более реалистичная.

Я наклонился и поднял одного солдатика. Полковник был прав. Обычно оловянные солдатики раскрашены кое-как, а эти выглядели безукоризненно. Даже лица по-своему выразительные.

— Ну-ка, ну-ка, — подбодрил меня полковник. — Сыграем по-быстрому. Так сказать, боевая репетиция. А когда немного освоитесь, мы это дело усложним. Сейчас я вам объясню правила игры.

Правила оказались простыми и понятными. У каждого своя армия. Игроки бросают кости. У кого больше выпадет, тот агрессор и начинает первым. Он снова бросает кости и, в зависимости от очков, совершает количество разных действий: по своему усмотрению передвигает солдат, стреляет из пушек или противовоздушных минометов. Все они с пружинными механизмами и стреляют спичками. Пружины были такие мощные, что спичка стрелой перелетала через всю комнату. В радиусе четырех дюймов вокруг ее приземления все считалось уничтоженным. Если тебе удавалось прямое попадание в воинскую колонну, то ты наносил серьезный ущерб армии противника. Каждый игрок держал в кармане пружинную рулетку, чтобы замерять расстояние вокруг упавшей спички.

Я пришел в восторг, и главным образом потому, что это напомнило мне игру, придуманную нами в Греции. Мой брат Лесли, помешанный на огнестрельном оружии и морских судах, собрал целый флот из игрушечных линкоров, крейсеров и подводных лодок. Мы расставляли их на полу и устраивали бой наподобие этого, только вместо спичек у нас были стеклянные шарики. Катнуть по неровному полу шарик так, чтобы он попал в миноносец длиной в полтора дюйма, — тут нужен острый глаз. Мы бросили кости, и мне выпало начинать.

— Ха! — воскликнул полковник. — Мерзкий гунн!

Это он так себя настраивал на боевой лад.

— Цель игры состоит в том, чтобы захватить чужую крепость? — спросил я.

— Захватить или уничтожить, если у вас получится.

Довольно скоро я сообразил, как играть против полковника. Надо отвлечь его внимание от фланга и совершить быстрый и незаметный маневр. Поэтому я безостановочно обстреливал спичками его войска, а тем временем по-тихому перебросил парочку батальонов к его передовой линии.

— Вот свинья! — возмущался полковник всякий раз, когда ему приходилось измерять радиус поражения от упавшей спички. — Грязная свинья! Подлый гунн!

Лицо его раскраснелось, а глаза увлажнились, и он периодически вынимал из глаза монокль, чтобы его протереть.

— Надо же так точно попадать! — кричал он.

— Сами виноваты, — кричал я в ответ. — Стянули войска в одну кучу и сделали их легкой мишенью.

— Это моя стратегия! Вы подвергаете сомнению мою стратегию? Я старше вас и выше по званию!

— Как вы можете быть выше меня по званию, если я командую армией?

— Придержите язык, самонадеянный мальчишка!

Игра продолжалась еще пару часов, пока я не уничтожил почти все его войска и не закрепился у стен его крепости.

— Ну что, сдаетесь? — крикнул я.

— Никогда! — рявкнул он. — Сдаться проклятому гунну? Никогда!

— Тогда я выдвигаю своих саперов.

— Это еще зачем?

— Они взорвут вашу крепость, — сказал я.

— Вы не смеете. Это против правил ведения войны, — возмутился он.

— Глупости! — сказал я. — Немцы плевать хотели на ваши правила.

— Это грязный прием! — рявкнул он, в то время как я успешно заложил мины под стены крепости.

— Теперь вы сдаетесь?

— Нет. Я буду сражаться до последнего, чертов гунн!

Он метался на четвереньках, судорожно переставляя своих солдат. Но все его усилия были впустую — я загнал его в угол и расстрелял в упор.

— Боже праведный! — выдохнул полковник, когда все закончилось, и вытер лоб носовым платком. — Первый раз такое вижу. Как это у вас получилось, если вы никогда раньше не играли?

— Я играл в похожую игру, только там были стеклянные шарики. А стоит только раз попробовать, как у тебя все начинает получаться, — объяснил я.

— Господи. — Полковник смотрел на свою разгромленную армию. — Все же стоит признать, что сражение удалось на славу. Может, еще разок?

Мы сыграли еще и еще, полковник все больше заводился, но в какой-то момент я глянул на часы и с ужасом увидел, что уже час ночи. Мы остановились посреди сражения, а на следующий вечер я снова туда пришел, и мы доиграли. В дальнейшем я навещал полковника два-три раза в неделю, и мы с ним рубились в этой длинной комнате, от чего он получал колоссальное удовольствие — почти такое же, как я.

Вскоре мать объявила, что она наконец нашла загородный дом и теперь мы можем уехать из Лондона. Какое горькое разочарование! Это означало, что я потеряю работу и моих друзей — мистера Беллоу и полковника Анструтера. Мистер Ромильи был безутешен.

— Я никогда не найду вам замену, — сокрушался он. — Никогда.

— Наверняка кто-то найдется, — пытался я его утешить.

— Кто еще способен, как вы, украшать клетки и аквариумы? Не знаю, как я без вас справлюсь.

Когда пришло время прощаться, он со слезами на глазах протянул мне кожаный бумажник. Внутри золотом рельефным тиснением было выведено: «Джеральду Дарреллу от его коллег». Это меня немного озадачило, поскольку у меня был всего один коллега, но, видимо, в его представлении так лучше звучало. Я от всей души его поблагодарил, а затем отправился на Поттс-лейн к мистеру Беллоу.

— Жаль, что вы уезжаете, мой мальчик, — сказал он. — Очень жаль. Вот… это вам на прощание… маленький подарок.

Он вложил мне в руки маленькую клетку: в ней сидела птица, которая больше всего притягивала меня в его коллекции, — красный кардинал. Я был потрясен.

— Вы уверены, что хотите мне ее отдать? — спросил я.

— Конечно, мой мальчик. Конечно.

— А сейчас для этого подходящий сезон? — уточнил я.

Мистер Беллоу расхохотался:

— Самый подходящий. Не сомневайтесь.

Этим же вечером я отправился последний раз сыграть с полковником. Когда мы закончили — я дал ему себя обыграть, — он повел меня вниз.

— Мне вас будет не хватать, дружище. Очень не хватать. Вы давайте о себе знать, договорились? Давайте о себе знать. У меня есть… м-м… для вас сувенир.

Он подал мне изящную серебряную сигаретницу, на которой было выгравировано: «С любовью от Марджери». Меня это озадачило.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Если захотите, можете эту надпись убрать. Это подарок от женщины… которую я однажды знал. Я подумал, что эта вещица вам понравится. Так сказать, memento[12].

— Вы очень, очень добры.

— Пустяки, пустяки. — Он прочистил нос, протер свой монокль и протянул мне руку. — Удачи вам, мой мальчик. Надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся.

Но мы больше не увиделись. Вскоре он умер.

4

К вопросу о продвижении по службе

Мамфе, не самое полезное для здоровья место, расположено на мысе, окруженном густым тропическим лесом, а под ним петляет полноводная бурая река. Большую часть года здесь жарко и влажно, как в турецкой бане, и эта монотонность нарушается только в сезон дождей, когда становится еще жарче и влажнее.

В тот момент население города составляли пять белых мужчин, одна белая женщина и около десяти тысяч голосистых африканцев. В минуту умственного затмения я выбрал это место для экспедиционной базы и жил в большой палатке с разной живностью на берегу бурой реки, кишевшей гиппопотамами. По ходу своей работы я, конечно, познакомился с белыми людьми. Африканцев я привлекал в качестве охотников, гидов и носильщиков, ибо стоило тебе углубиться в тропический лес, как ты попадал во времена Стэнли и Ливингстона, и нужны были крепкие парни, чтобы нести на головах весь твой скарб.

На поиски диких животных уходит весь день, и у тебя не остается времени на светскую жизнь, но, как ни странно, именно здесь мне представилась возможность оказать помощь министерству по делам колоний.

Как-то утром я поил молоком пятерых новорожденных бельчат, не проявлявших ни каких-либо признаков интеллекта, ни малейшего интереса к жизни. Тогда еще не было детских бутылочек с соской для кормления таких крох, поэтому приходилось смачивать молоком накрученную на спички ватку и давать ее сосать. Это была долгая и очень нервная процедура: с молоком нельзя было переборщить, иначе бельчонок задохнулся бы, а спичку следовало вкладывать в рот боком, дабы он не мог схватить ватку зубами и проглотить, что привело бы к смерти от запора кишок.

В десять утра уже стояла такая жара, что мне приходилось вытирать руки полотенцем, а то еще залью бельчонка по́том, что чревато простудой. Я и так был не в лучшем настроении, пытаясь подкормить своих протеже, которые были совершенно пассивны, а тут еще неожиданно материализовался мой помощник Санта и стоял, словно воды в рот набрал, как это делают африканцы, что не может не раздражать.

— Сэр, — наконец выдавил он.

— Что такое? — с досадой спросил я, тщетно пытаясь засунуть спичку с намоченной ваткой в рот бельчонку.

— ОО идет.

— Окружной офицер? — удивился я. — Что ему здесь нужно?

— Не говорить, сэр, — последовал бесстрастный ответ. — Я открываю пиво?

— Пожалуй.

Когда на вершине холма показался Мартин Бюглер, окружной офицер, я убрал бельчат обратно в коробку с сухими банановыми листьями и вышел из палатки ему навстречу.

Мартин был высокий нескладный молодой человек с почти круглыми черными глазами, обвислыми черными волосами, курносый, с широкой заискивающей улыбкой. Из-за своих длинных рук и ног, а также привычки подкреплять сказанное бешеной жестикуляцией, он был потенциально травмоопасен. Но как окружной офицер он был хорош, любил свою работу и, что важнее, любил африканцев, и они отвечали ему тем же.

Сегодня стало модно осуждать колониализм, а окружных офицеров и их помощников выставляют этакими воплощениями зла. Конечно, попадались и такие, но в большинстве своем это были прекрасные люди, выполнявшие труднейшую работу в самых неподходящих условиях. Представьте, что двадцативосьмилетнего человека назначают распоряжаться территорией размером с Уэльс, где проживают десятки тысяч африканцев, и у него всего один помощник. Он должен учитывать все их нужды, быть им отцом и матерью и вершить правосудие. Английский же закон настолько запутан, что способен поставить в тупик даже изощренный ум коренного населения.

Частенько по дороге в тропический лес я проходил мимо здания суда из глинобитного кирпича, с оловянной крышей, и видел в окно обливающегося по́том Мартина, который решал очередную тяжбу, усложненную тем, что даже в соседних деревнях нередко говорили на разных диалектах. То есть, если возникали споры между двумя деревнями, оттуда нужны были два переводчика плюс еще один, знающий оба диалекта и способный перевести слова Мартина для состязающихся сторон. В любом суде, как известно, свидетели врут как сивые мерины, поэтому серьезность и терпение Мартина во время процессов вызывали у меня искреннее восхищение. Диапазон судебных исков: от подозрений в каннибализме до отвоевывания каждого дюйма в спорной делянке с кокосами или бататом, а в промежутке — дело о похищении жены. Я много раз бывал в Западной Африке и лишь раз встретил неприятного окружного офицера.

Я сильно удивился приходу Мартина, так как в утренние часы он должен был сидеть по уши в офисных делах. Он почти бегом спустился с холма, жестикулируя, как ветряная мельница, и что-то мне крича. Я терпеливо ждал, пока он не оказался в тени моей палатки.

— Мне нужна ваша помощь! — Он вскинул руки в жесте отчаяния.

Я пододвинул складной стул и бережно усадил его.

— Так, перестаньте вести себя, как умственно отсталый богомол, — сказал я. — На минутку закройте рот и расслабьтесь.

Он помолчал, промокая лоб мокрым носовым платком.

— Санта! — крикнул я.

— Сэр? — отозвался он из кухни.

— Принесите-ка пива мне и окружному офицеру.

— Да, сэр.

Пиво было скверное и к тому же нехолодное, потому что в нашем довольно примитивном полевом лагере единственным способом охлаждения было поместить бутылку в ведро с тепловатой водой. Но при таком климате, когда из тебя выходит пот, даже если ты сидишь неподвижно, надо много пить, и нет ничего лучше пива.

Санта с мрачным лицом разлил пиво по стаканам. Мартин взял свой стакан дрожащей рукой и сделал судорожно пару глотков.

— А теперь медленно и внятно, пожалуйста, повторите, что вы мне кричали с холма, — сказал я успокоительным тоном психиатра. — И кстати, вам не следует так бегать в жару. Во-первых, это вредно для здоровья, а во-вторых, это подрывает ваш авторитет. Я уж было решил, что в Мамфе случился бунт и вас преследует толпа африканцев с копьями и ружьями наперевес.

Мартин промокнул лицо и сделал еще один большой глоток.

— Все гораздо хуже, — сказал он. — Гораздо, гораздо хуже.

— Тогда спокойно расскажите мне, в чем дело.

— Дело в окружном комиссаре.

— И что с ним? Он вас уволил? — спросил я.

— Он может меня уволить, — сказал он. — Вот почему мне нужна помощь.

— Я-то чем могу помочь? С окружным комиссаром я не знаком, как и с его родней, насколько мне известно, так что не смогу замолвить за вас слово. И какое же гнусное преступление вы совершили?

— Лучше я начну с самого начала.

— Вот это правильно.

Он в очередной раз вытер лицо, сделал целебный глоток пива и украдкой посмотрел по сторонам, проверяя, не подслушивают ли нас.

— Вы, может быть, не в курсе, — начал он, — но с работой-то я справляюсь хорошо, а вот что касается развлечений, тут я частенько даю маху. Когда меня только назначили ОО в Умфале, этот чертов ОК сразу приехал к нам с инспекцией. Все шло отлично. Мой округ был в идеальном порядке, и окружной комиссар, похоже, был мной доволен. Ему оставалось только переночевать, и я уже решил, что все в ажуре. Но, к несчастью, в моем доме сломался туалет, и, не успев его починить, я велел построить сортир-времянку во дворе за живой изгородью гибискуса. Просто дырка в земле и перекладина, на которую можно сесть. Я этому ОК все объяснил, и вроде он понял. Одного я тогда не знал: моя африканская команда решила, что этот клозет построен для них, и они успели им хорошо попользоваться. И вот перед ужином ОК туда направился. Ему, конечно, не понравилось увиденное (он ведь полагал, что все было сделано специально для него), но в довершение к этому под ним сломалась перекладина.

Тут уже я встревожился:

— О господи. Разве вы ее заранее не проверили?

— В этом-то все и дело. Я не силен в таких вещах.

— Но он же мог утонуть. Я знаю, какие здесь выносные сортиры… не дай бог в такой провалиться.

— Ему это совсем не понравилось, смею вас уверить, — сокрушенным тоном сказал Мартин. — Он стал звать на помощь, и, когда мы его вытащили, он был похож на… на… кучу ходячего навоза. Ушло несколько часов на то, чтобы его отмыть и отстирать одежду, поэтому за ужином, который получился очень поздним, стояла ледяная тишина и он почти не притронулся к еде, а утром ему надо было уезжать.

— И он ни разу не пошутил по этому поводу? — спросил я.

— Он вообще не шутил, — с каким-то отчаянием вырвалось у Мартина. — И я могу его понять. Какие уж тут шутки, когда ты падаешь в выгребную яму!

— Я понимаю. Выпейте еще пива.

— Беда в том, что это не первая моя ошибка такого рода, — продолжал он. — Были у меня промахи, когда я еще работал помощником окружного офицера, о чем мне даже не хочется вам рассказывать, и поэтому я так долго ждал повышения. А после этой сортирной истории меня послали в Умчичи. Сами понимаете, что это такое.

— О боже. Я там не был, но кое-что слышал.

Умчичи был своего рода «островом проклятых», куда ссылали нерадивых чиновников, попавших в немилость. Там жили больные проказой африканцы, и на всем западном побережье не было столько комаров, как там.

— Все это, — говорю, — очень интересно, но я пока не вижу, к чему вы клоните.

— Об этом-то я вам и кричал с холма! Через три дня он приезжает сюда с инспекцией, вот почему мне так необходима ваша помощь.

— Мартин, — говорю, — я, конечно, вас люблю, но я не хозяйка светского салона.

— Ну что вы, дорогой, я понимаю. Просто если бы вы меня немного поддержали…

Ну как не откликнуться на этот cri de coeur?[13] Все белое население Мамфе и девяносто процентов черного обожали Мартина.

— Я должен подумать, — сказал я.

Мы сидели молча, пока он дергался и потел. Потом я крикнул:

— Санта, не принесете еще пива для окружного офицера?

Когда тот принес пиво, я подался вперед и прошил Мартина взглядом.

— Вот наше единственное спасение. Во-первых, женщина.

— Женщина? — Он был явно озадачен. — Какая женщина?

— Мэри. Жена вашего помощника, если вы забыли. В этих делах женщины мастаки. Еще есть Макгрейд. — (В отделе общественных работ он отвечал за ремонт мостов, строительство дорог и всякое такое.) — Есть Гиртон. — (В «Объединенной африканской компании» он продавал африканцам ткани из Манчестера, а белому населению — пиво и консервы.) — Все вместе мы наверняка сможем что-нибудь придумать.

— Мой дорогой, — патетически произнес Мартин. — Я вечный ваш должник. Какое блестящее решение.

— Первое, с чего надо начать, — сказал я, — это взглянуть на ваш дом.

— Но вы там часто бывали, — удивился Мартин. — Мы вместе ели и пили.

— Однако при этом я не видел ничего, кроме вашей гостиной и веранды.

— Ах, вот вы о чем. Да, конечно. Тогда лучше прямо сейчас.

— Я возьму с собой Санту, — сказал я, — и одолжу его вам на один вечер. Он не то что ваш дворецкий-деревенщина. Знает толк в обслуживании чиновного люда. А ваш еще опрокинет тарелку супа окружному комиссару на колени.

— О господи! Даже не говорите.

Итак, взяв с собой Санту, мы отправились к Мартину, чей дом стоял на утесе над рекой. Этот красивый дом с толстыми стенами и огромными комнатами был построен еще во времена, когда Камерун являлся германской колонией. Немцы знали, как строить в жарком климате Мамфе, чтобы внутри сохранялась максимальная прохлада, чему служили мощные стены. Поднимаясь на холм, я объяснял Санте суть проблемы.

— Слушайте, это важно. Мы идем, чтобы постараться помочь окружному офицеру.

— Да, сэр. — Санта довольно ухмыльнулся, поскольку считал, что я трачу слишком много времени на своих животных, вместо того чтобы позволить ему проявить себя как дворецкому во всей красе.

Когда мы пришли, я первым делом тщательно обследовал гостиную и веранду. Они были очень даже неплохо обставлены по меркам окружного офицера и холостяка.

— Для начала я бы вам посоветовал снять настенный календарь, — сказал я.

— Почему? По-моему, такая красотка.

— Мартин, если окружной комиссар увидит, что ваши стены увешаны голыми женщинами, у него может сложиться не лучшее представление о вас. Так что лучше снять.

Санта, внимательно прислушивавшийся к нашему разговору, снял со стены календарь с женщиной в чувственной позе и с такой грудью, что даже меня это смутило.

— Теперь спальня, — сказал я.

В просторной комнате стояла большая двуспальная кровать с москитной сеткой.

— Санта, пойдите и проверьте, не сломаться ли кровать, — сказал я, коверкая слова на его манер.

Радостно ухмыляясь, он встал на четвереньки и принялся обнюхивать каждую шайбочку и каждый болтик.

— Сейчас мы оба на ней попрыгаем, — сказал я Мартину.

Кровать выдержала.

— Это хорошо, — сказал я. — Кажется, здесь ему ничто не угрожает. А где вы собираетесь его кормить?

— Кормить? — не понял он.

— Ну да, кормить, — нетерпеливо повторил я. — Вы же собираетесь его кормить, пока он будет жить здесь?

— На веранде, — сказал Мартин.

— А что, больше негде?

— Есть еще обеденная зала.

— Ну так и делайте это там. Вы же хотите произвести на него наилучшее впечатление. Где эта ваша зала?

Он распахнул створки массивной деревянной двери, и я увидел прекрасную обеденную залу с длинным столом, за которым поместились бы по меньшей мере десять человек. Поскольку хозяин залой не пользовался, стол, хоть и прекрасно отполированный, был покрыт слоем пыли, как и тяжелые деревянные стулья. С потолка, во всю длину стола, свисала «пунка», как ее называют в Индии. В сущности, это огромный вентилятор. На длинном бамбуковом стволе диаметром четыре-пять дюймов закреплены сухие пальмовые ветки, а из внутренней полости ведет струна, которая через серию блоков на потолке и отверстие в стене уходит на кухню. Идея заключается в том, что нанимается подросток, он дергает на кухне за струну и ветки над столом машут туда-сюда, гоняя теплый воздух во время трапезы.

— Грандиозно, — сказал я Мартину. — На вашего гостя это произведет сильнейшее впечатление.

— А что, возможно. Я как-то не подумал. Сам я никогда не пользовался этой штуковиной. Мне было бы так одиноко сидеть как перст за большим столом.

— Вам нужна жена, мой дорогой, — по-отечески сказал я.

— Во время каждого отпуска я прилагаю усилия в этом направлении, — признался Мартин. — Но стоит им только услышать, где я живу, как помолвка тут же расторгается. Последний раз я познакомился с очень симпатичной девушкой по имени Молли, но, к несчастью, ее дядя бывал в Мамфе, и этот старый дурак рассказал ей, какой это кошмар. И все лопнуло.

— Ничего, держитесь, — сказал я. — Какая-нибудь дурочка выйдет за вас замуж и поселится в этом доме.

Санта основательно проверил стол и стулья. Мы посидели на каждом стуле и даже исполнили что-то вроде танго на столе, который оказался прочным как скала.

— Надо поставить Санту во главе вашей прислуги, — сказал я Мартину. — Очень уж она неумелая, в отличие от него.

— Как скажете, мой дорогой, как скажете. Делайте, что считаете нужным.

— Санта, — позвал я.

— Да, сэр?

— Ближайшие три дня вы будете одновременно моим дворецким и окружного офицера. Вы меня поняли?

— Понимать, сэр.

Мы уселись на веранде. Я снова обратился к Санте:

— Скажите здешнему дворецкому, чтобы он нас напоил. А кстати, Мартин, как зовут вашего управляющего?

— Амос.

— Да, вылитый Амос. — Я снова обратился к Санте. — Так вот, скажите Амосу насчет прохладительных напитков, и пусть он придет вместе с поваром и мальчиком-посыльным. Мы на них посмотреть и поговорить.

— Да, сэр, — ответил Санта и удалился на кухню чуть ли не строевым шагом.

— Мне кажется, гастрономические вопросы можно спокойно поручить Мэри, — сказал я. — У других участников тоже могут быть полезные предложения. Поэтому, я думаю, было бы правильно вечером созвать военный совет. Разошлите им записочки. Посидим, выпьем и заодно все обсудим.

— Вы мой спаситель, — вырвалось у Мартина.

— Ерунда, — говорю. — Просто я вас немного сориентировал. Вы явно скроены не для светской жизни.

Появился Санта, неся поднос с пивом, а за ним следовали: Амос, который в своих коричневых шортах и пиджаке напоминал симпатичную, но умственно отсталую обезьяну; мальчик-посыльный, на вид смышленый, но явно не вышколенный и при таком начальнике не имеющий шансов; и, наконец, на удивление крупный, высокий и худой хауса, выглядящий на все сто десять лет, в белом халате, шортах и огромном поварском колпаке, на котором были вышиты неровные буквы «До Р.Х.».

— Через три дня, — начал я сурово, — ОО будет здесь принимать ОК, и он распорядился, чтобы мой управляющий взял вас под свой контроль и проследил, чтобы все было как надо. Иначе ОК сильно рассердится на ОО, а мы с ОО сильно рассердимся на вас и дадим вам всем хорошего пинка.

Несмотря на мой суровый тон, они радостно заулыбались. Они понимали важность гостя и серьезность моей угрозы, но шутливая форма, в которую я это облек, была им доступна.

— Вас зовут Амос, — сказал я, показывая пальцем на здешнего управляющего.

— Да, сэр. — Он вытянулся в струнку.

— А тебя как зовут? — спросил я у мальчика-посыльного.

— Джон, сэр.

— А повара — Иисус. — Мартин робко вклинился, прервав мой инструктаж.

— Мой дорогой друг, с Сантой и Иисусом мы точно не пропадем, — заметил я. — А что это за чудесная вышивка у него на колпаке?

Мартин явно смутился.

— Однажды, совершенно случайно, он приготовил очень вкусную еду, — начал он объяснять. — А у меня был журнал с фотографией шеф-повара в лондонском отеле. И вот, дабы его поощрить, я сказал, что во время следующей своей поездки я ему куплю колпак, который носят только классные повара.

— Это была хорошая идея, — похвалил я его, — но что означают вышитые буквы «До Р.Х.»?

Мартин еще больше смутился:

— Их вышила его жена, и он этим очень гордится.

— Но что они означают? — повторил я вопрос.

Смущению Мартина не было предела.

— Они означают «До разрезания хлебов».

— А он сам-то понимает, какой разлад в головах может вызвать это сочетание — Иисус и «до Рождества Христова»?

— Нет, я ему не расшифровывал. Он и так волнуется по каждому поводу, а тут еще сильнее бы разволновался.

Я сделал большой умиротворяющий глоток пива. Дело принимало религиозный поворот. Можно было подумать, что в гости должен пожаловать папа римский.

— Санта, — обратился я к своему слуге, — нам понадобится полироль для мебели, вы слышите меня?

— Да, сэр.

— Если столешница не будет блестеть, как зеркало, я вам надаю пинков под зад, слышите?

— Да, сэр.

— Накануне приезда окружного комиссара полы должны быть отдраены и вся мебель натерта, понятно?

— Да, сэр. Лицо его так и сияло гордостью: было ясно, что Санта жаждет приступить к исполнению обязанностей, возложенных на него по такому важному случаю, ну и заодно покомандовать своими соотечественниками.

Мартин наклонился и прошептал мне на ухо:

— Мальчишка-посыльный из ибо.

Ибо, чрезвычайно смышленое племя, постоянно переходило нигерийскую границу и, облапошив камерунцев, уходило обратно. Вот почему жители Камеруна относились к его представителям с презрением и недоверием.

— Санта, этот мальчишка из племени ибо, — сказал я.

— Я знать, сэр.

— Пусть он у вас хорошо потрудится, но не перебарщивайте только потому, что он ибо. Ясно?

— Да, сэр.

— Тогда принесите нам еще пива, — распорядился я как настоящий хозяин.

Вся команда отмаршировала на кухню.

— Да, в таких делах вы мастак, — восхитился Мартин.

— Первый раз этим занимаюсь, — сказал я. — Тут вообще не требуется особого воображения.

— А мне это не дано.

— Мне не кажется, что вам не хватает воображения, — сказал я. — Разве может быть бесчувственным человек, которому пришло в голову привезти повару такой потрясающий колпак?

Мы добавили пива, и я попробовал себе представить, какие еще бедствия могут обрушиться на этот дом.

— Туалет работает? — подозрительно спросил я.

— Отлично работает.

— Смотрите, чтобы ваш мальчишка-посыльный не бросил туда папайю. Мы же не хотим повторения истории, о которой вы мне рассказали. Разошлите всем записки. Пусть собираются к шести часам на военный совет.

— Прекрасно. — Мартин положил руку на мое плечо и сжал его с чувством. — Что бы я без вас делал? Даже Стэндиш не сумел бы так все организовать.

Стэндиш был его помощником и сейчас обливался потом, пробираясь по жаре через горы к северу от Мамфе и решая проблемы отдаленных деревень.

А я пока вернулся в палатку к своим неугомонным подопечным. Из-за Мартина я запустил собственные дела, и детеныши шимпанзе уже громко требовали еды, дикобразы бились в прутья клетки, а лемуры-галаго с негодованием сверлили меня своими огромными глазищами, потому что, проснувшись, не увидели рядом мисочек с аккуратно нарезанными фруктами.

К шести я пришел в дом окружного офицера и застал там Мэри Стэндиш, жену его помощника, молодую красивую женщину, склонную к полноте и удивительно благодушную. Будущий муж вытащил ее из глубинки — не то из Сурбитона, не то из Пенджа — и поселил в центре Мамфе. Прошло каких-то полгода, но она по доброте душевной со всеми обходилась с такой лаской и безмятежностью, что людям казалось: если она возложит им на лоб свою пухленькую ладонь, эффект будет не хуже, чем от носового платка, смоченного одеколоном.

— Джерри, какая радость! — пропищала она, увидев меня.

— Возможно, для вас, — сказал я, — но для бедняги Мартина это головная боль.

— К нам приезжает окружной комиссар! — Эмоции ее захлестывали. — Это может означать повышение для Мартина, а то и для Алека.

— Если все правильно организовать. Для того мы и собираем этот военный совет, чтобы исключить любые неприятности. Вы же знаете, где Мартин, там жди беды…

Испугавшись, что сейчас я ей расскажу жуткую историю о том, как ОК свалился в выгребную яму, Мартин, по обыкновению, сделал широкий предостерегающий взмах рукой, и стакан с пивом полетел на пол.

— Виноват, сэр, — сказал Амос.

У камерунцев есть милый обычай говорить подобные слова по поводу любого досадного случая, даже если в этом нет никакой их вины. Например, ты идешь по лесу в сопровождении носильщиков, спотыкаешься о корень, падаешь и раздираешь себе колено, и тут же со всех сторон раздаются крики: «Виноват, сэр», «Виноват, сэр», «Виноват, сэр».

— Ну, теперь видите? — обратился я к Мэри; Амос тем временем убирал осколки и ходил за новым пивом для хозяина.

— Да, теперь вижу, — сказала она.

— Не будем пока это обсуждать. Подождем, когда все соберутся.

Мы пили пиво, размышляя о своем, и слушали, как гиппопотамы плескались, фыркали и ревели в реке в сотне метров под нами.

Но вот приехал Макгрейд. Это был внушительный ирландец: огромный, с рыжей копной на голове, яркими голубыми глазами и прелестным акцентом, обволакивающим, как льющиеся из кувшина сливки. Он опустил свое грузное тело на стул, сделал изрядный глоток пива и произнес:

— Так вы ждете королевскую особу?

— Почти королевскую, — поправил его Мартин. — И пожалуйста, верните мне мое пиво. Оно мне сейчас совершенно необходимо.

— Он приезжает по автодороге? — спросил Макгрейд озабоченным тоном.

— Кажется, да. А почему вы спрашиваете?

— Старый мост дышит на ладан. Как бы нам не пришлось вашего гостя здесь похоронить.

Мост через реку, о котором он упомянул, был железный подвесной, построенный в девятисотых. Часто им пользуясь, я знал, что мост ненадежный, но только так я мог попасть в лес, и каждый раз я говорил своим носильщикам, чтобы они переходили его по одному. Между прочим, предсказание Макгрейда через несколько месяцев сбылось: с гор спустилась большая группа из местного племени, они несли на голове мешки с рисом, и когда все разом зашли на мост, он рухнул, и они пролетели вниз чуть не тридцать метров. Но африканцы, как и греки, относятся к подобным инцидентам философски. Главное, что никто не пострадал, и расстроились они только из-за того, что пропал их рис.

— Значит, ему нельзя пересекать мост? — Мартин с озабоченным видом прощупывал нас взглядом. — Только с носильщиками?

Макгрейд подался вперед и с серьезным выражением лица погладил Мартина по голове.

— Я пошутил, — сказал он. — Все дороги и мосты в отличном состоянии. Ирландцы свое дело знают.

— Ну вот, — говорю, — теперь у нас, кроме Санты и Иисуса, есть еще и католик.

— Жалкий собиратель зверушек и к тому же язычник, — ласково улыбнулся мне Макгрейд, взъерошив свою рыжую шевелюру.

— А вы, — говорю, — прово́дите больше времени в дурацкой исповедальне, чем за благоустройством этих ужасных дорог и мостов.

Тут приехал Робин Гиртон, смуглый человечек с ястребиным носом и задумчивыми карими глазами, создававшими впечатление, что он витает в облаках. На самом же деле, как и все работники «Объединенной африканской компании», которых я знал, он был человеком острого ума. Открывал рот только в крайнем случае, а так сидел, словно погруженный в транс. И вдруг тихим голосом, с легким североанглийским акцентом выдавал реплику, умнейшую и абсолютно по делу, которая коротко суммировала все, о чем добрых полтора часа велись горячие споры.

Элегантно устроившись на стуле, он взял поданный ему стакан пива и обвел взглядом присутствующих.

— Как здорово, правда? — с энтузиазмом воскликнула Мэри.

Робин сделал глоток и с серьезным видом кивнул.

— Я так понимаю, нас сюда вызвали, чтобы, как всегда, сделать за Мартина его работу, — сказал он.

— Э, постойте, — запротестовала Мэри.

— Если вы пришли с таким настроем, то, я считаю, вам лучше сразу уйти, — заявил Мартин.

— Мы уйдем, как только пиво у вас закончится, — успокоил его Макгрейд.

— Что значит — сделать за меня мою работу?

Робин сказал так:

— Я приношу куда больше пользы обществу, продавая ему зрелую фасоль и десятки метров изготовленной в Манчестере материи, тисненной изображением аэропланов, чем вы, вешающий жителей направо и налево за убийство собственных бабушек, которые, вполне возможно, заслужили такую участь.

— Я никого не повесил за время, что я здесь, — огрызнулся Мартин.

— Даже удивительно. При таком скверном управлении следовало бы ждать каждую неделю хоть одного повешенного.

Слушая их со стороны, можно было бы подумать, что они друг друга терпеть не могут, а на самом деле они были лучшими приятелями. В таком узком европейском кругу учишься выстраивать хорошие отношения с людьми твоего цвета кожи. Никакой расовой дискриминации. Просто даже весьма продвинутые африканцы, жившие в Мамфе или приезжавшие сюда в гости, не захотели бы общаться с белым контингентом, понимая, с учетом их повышенной чувствительности, что будет обоюдное ощущение неловкости.

Я решил, что пора всех призвать к порядку, и, схватив пивную бутылку, застучал ею по столу. И тут же из кухни послышались: «Да, сэр» и «Сию секунду, сэр».

— Это ваше первое разумное действие с момента моего прихода, — сказал Робин.

Появился Санта с подносом, уставленным напитками, и, когда наши стаканы снова наполнились, я объявил:

— Я требую тишины.

— Бог ты мой. Прямо-таки диктатор, — добродушно прокомментировал Робин.

— Всем известно, что Мартин отличный парень, — начал я, — но при этом он никудышный окружной офицер и, что еще печальнее, не умеет себя вести в светском обществе.

— Ну знаете, — сокрушенно пробормотал Мартин.

— По-моему, очень точно подмечено, — сказал Робин.

— А по-моему, вы слишком жестоки, — вступила Мэри. — Я считаю Мартина очень хорошим окружным офицером.

— Давайте не будем углубляться, — поспешно заметил я. — Для чего мы собрали этот военный совет? Пока Мартин наводит порядок в своем округе, мы должны проследить за развлекательной стороной, чтобы все прошло гладко, без накладок. Для начала я проинспектировал дом и поставил Санту во главе обслуживающего персонала.

— Временами у вас бывают странные приливы вдохновения, которые я могу объяснить только присутствием капли ирландской крови в ваших жилах, — сказал Макгрейд. — Я давно вам завидую, что у вас такой управляющий.

— Не завидуйте, — сказал я. — Вам его у меня не отбить. Он слишком ценный кадр. А теперь перейдем к еде. В этом вопросе я рассчитываю на помощь Мэри.

Она покраснела как бутон розы.

— Да, конечно. Я все сделаю, — сказала она. — О чем идет речь?

— Мартин, — обратился я к хозяину. — Если я правильно понимаю, ваш гость пробудет здесь всего один день. Значит, мы говорим о трехразовом питании. Во сколько он приезжает?

— Я думаю, часов в семь-восемь.

— Так. И что вы, Мэри, посоветуете?

— Утром лучше всего предложить авокадо, — сказала она. — А если их начинить креветками и добавить соус на майонезе по моему рецепту…

— Мэри, дорогая, — перебил ее Робин. — В моем магазине нет консервированных креветок, и если вы думаете, что в ближайшие два дня я буду ловить их сачком в реке под носом у гиппопотамов, то вы ошибаетесь.

— Тогда просто авокадо, — вмешался я. — Что он больше любит, чай или кофе?

— Я точно не знаю, — ответил Мартин. — Видите ли, в прошлый раз посиделки не задались — и у меня не было возможности узнать о его предпочтениях.

— Тогда приготовьте и то и другое.

— И еще что-нибудь простое… например, омлет, — волнуясь, добавила Мэри.

Мартин с серьезным видом записал это в блокноте.

— На первое время ему этого хватит, — сказал я. — Вы, надо полагать, будете показывать ему окрестности?

— Да, — сказал Мартин. — Все уже организовано.

Тут все подались вперед, с подозрением вглядываясь ему в глаза.

— Вы уверены? — недоверчиво спросил я.

— О да. Тут все продумано, правда. Вот с развлечениями у меня проблема.

— Он же наверняка захочет посмотреть какие-то отдаленные районы?

— Да уж. Везде сует свой нос.

— Тогда я предлагаю дневной пикник. От него ведь не требуются стандарты отеля «Ритц»?

— Поскольку в этой глуши наши завтраки и обеды больше похожи на пикники, я думаю, для него это не станет неожиданностью, — заметил Робин.

— Я приготовлю все для пикника, — сказала Мэри. — Зажарю бедро козленка, которое можно подавать холодным. И добавлю пару листиков салата. Мой мальчик, дурачок, не поливал салат четыре дня, и почти все погибло, кроме этих двух листочков. Они, конечно, подвяли, но видно, что это салат.

Мартин продолжил все записывать.

— А на десерт? — обеспокоенно поднял он голову от блокнота.

— Почему бы не подать кислуху?[14] — предложил я.

Это такой необычный фрукт, похожий на большую деформированную дыню с узелками, а внутри белая сочная мякоть, и, если ее хорошенько взбить, получается чудесная штука с лимонным привкусом, очень, кстати, освежающая.

— Прекрасно, — подхватила Мэри. — Отличная идея.

— Итак, с завтраком и обедом разобрались, — сказал я. — Теперь ужин, а это, я считаю, главное. У Мартина, как выяснилось, весьма изысканная обеденная зала.

— У Мартина есть обеденная зала? — удивился Макгрейд.

— Да, и, повторяю, очень изысканная.

— Почему же в тех редких случаях, когда этот прижимистый негодяй приглашает нас на угощение, нас заставляют есть на веранде, как каких-то странствующих протестантов?

— Отставим пока все эти «почему» и «для чего» и давайте посмотрим, — сказал я.

Мы все торжественно проследовали в обеденную залу. Приятно, что за столь короткий промежуток — не понимаю, как он успел, — Санта натер стол и стулья полиролью так, что они блестели. В столешнице отражалась твоя физиономия, как в бурой воде.

— Ах, какая красота, — не удержалась Мэри. — Мартин, вы нам никогда не говорили, что в доме есть такая комната.

— Отличный стол. — И Макгрейд обрушил на него свой здоровенный кулак с такой силой, что даже странно, как стол не треснул пополам.

— Здесь вы можете устроить замечательный ужин, — сказала Мэри. — Потрясающий антураж. Сюда бы еще канделябры…

Я уже собирался ее попросить не усложнять, как вдруг выступил Робин:

— У меня есть четыре штуки.

Все на него уставились в полном изумлении.

— Не серебряные, ничего шикарного, обычные медные, но довольно симпатичные, я их купил в Кано. Если их отполировать, будут неплохо смотреться.

— Прекрасно. — Глаза у Мэри заблестели. — Ужин при свечах. Он будет очарован.

— Если будет позволено честному ирландскому католику вставить словечко в разглагольствования язычников, — напомнил о себе Макгрейд. — Только один вопрос.

Все обратились в слух.

— А где мы возьмем свечи?

— Господи, ну конечно, я как-то не подумала, — призналась Мэри. — Что за канделябры без свечей!

— Не понимаю, почему люди постоянно недооценивают мои интеллектуальные способности, — сказал Робин. — Я потому и купил канделябры, чтобы их использовать. Дом, где я сейчас живу, не располагает к средневековому великолепию, но тем не менее я проявил дальновидность и заказал большую партию свечек, которые благополучно тают в буфете, с тех пор как я перебрался в Мамфе. Если они еще не сплавились в сплошную стеариновую массу, пожалуй, нам удастся спасти хотя бы парочку. В общем, предоставьте это мне.

Зная Робина, мы все понимали, что ни в какую ужасную стеариновую массу они не сплавились, поскольку он наверняка проверял их по несколько раз на дню.

— Мэри, а как насчет икебаны? — спросил я.

— Икебаны? — Мартин вздрогнул.

— Ну да, несколько веточек бегонии или еще чего-нибудь такого оживят комнату.

— С этим не так просто, — сказала Мэри. — Сейчас мало что цветет. Разве что гибискус…

— Святая Мария, — воскликнул Макгрейд. — Мы и так живем в окружении чертова гибискуса. Какая икебана! Это все равно что перенести в дом окрестные джунгли.

— У меня есть знакомый охотник, отлично лазающий по деревьям, — сказал я. — И вчера, помимо зверушек, он мне принес великолепную орхидею. Я его попрошу нарвать в лесу цветов, а вы, дорогая Мэри, сделаете из них икебану.

— Я обожаю делать икебану, — сказала она. — А из орхидей получится сказочно красиво.

Мартин лихорадочно строчил в блокноте.

— Так, — обратился я к нему, — что у нас уже охвачено?

Он принялся зачитывать из блокнота:

— Мебель, прислуга, завтрак, организация пикника, икебана… вот, кажется, всё.

— Выпивка, — сказал я.

— На этот счет я бы не волновался, — вступил Робин. — Как управляющий единственным магазином, который торгует этой продукцией, я знаю, что Мартин завзятый алкоголик, и могу огласить его запасы с точностью до бутылки. — Тут он задумчиво опустил взгляд в свой пустой стакан. — Прижимистость — вот чего я принципиально не могу одобрить.

— Господи, ну что вы несете! — возмутился Мартин. — Если хотите еще выпить, позовите Амоса.

— Тише, дети, — сказал я. — Давайте перейдем на веранду и под брачные крики гиппопотамов обсудим самое главное.

Мы вышли на веранду, наполнили стаканы и минутку послушали в тишине чудные звуки ночного тропического леса. Мимо проносились светлячки, зеленые, как изумруды, цикады и сверчки исполняли сложные вариации в стиле Баха, а из заводи в теснине время от времени доносились то отрыжка, то хрюк, то рев гиппопотамов.

— Если я правильно понял ваш заблудший языческий, протестантский ход мысли, — заговорил Макгрейд, осушая стакан и ставя на стол явно в надежде, что кто-то снова его наполнит, — вы считаете ужин самым главным событием.

— Да, — вместе ответили мы с Мартином.

В таком отдаленном месте, как Мамфе, если приезжал важный гость вроде окружного комиссара, на ужин автоматически приглашались все местные белые.

— И тут я очень рассчитываю на то, что Мэри покажет себя во всем блеске, — сказал я.

— Да, я смогу кое-чем помочь, — откликнулась она. — Как думаете, сколько должно быть перемен блюд? Четыре или пять?

— Святая Мария! — воскликнул Макгрейд. — Где вы наскребете продуктов на пять перемен, когда нашими магазинами управляет этот праздный протестант?

— Оставляя в стороне довольно оскорбительный католический выпад, — заметил Робин, — должен признать, что из-за мелководья и прерванного водного сообщения с запасами сейчас у меня действительно не очень. Но если на ужин пожалует Макгрейд, мы ему предложим лишь тарелку с вареной картошкой. Насколько я понимаю, для ирландских католиков это обычная диета.

— Вы хотите сказать, что я полный?

— Если вы и полны, то только непотребства, — изрек Робин.

Я стукнул бутылкой по столу:

— Призываю всех к порядку! Сейчас мы не обсуждаем физические кондиции и недостатки присутствующих. Мы обсуждаем меню.

— Думаю, надо начать с закусок, — подхватила Мэри.

— Во Франции это называется антре[15], что можно понимать двояко, — заметил Робин.

— Нет, нет. Нужно начать с чего-то сочного… чтобы, так сказать, раздразнить нёбо, — пояснила Мэри.

— Боже правый, я здесь живу уже три года, и хоть бы что-то, не говоря уже о нёбе, мне за это время раздразнили, — расстроился Макгрейд.

— Если будут канделябры и все такое, то и еда должна быть соответствующая, — сказала Мэри.

— Драгоценная вы моя, — обратился к ней Макгрейд, — я с вами полностью согласен. Но если у этого бездельника баржа стоит не у дел и он не сможет предоставить никаких продуктов, за исключением разве что пары банок с фасолью в томатном соусе, то как вы собираетесь приготовить пять перемен блюд?

Видя, что ситуация выходит из-под контроля, я снова постучал бутылкой по столу. Из кухни тотчас донеслось дружное «Да, сэр», а засим последовала новая порция пива.

— Давайте ограничимся тремя переменами, и пусть они будут самыми простыми, — сказал я.

— Начать надо с суфле, — возбудилась Мэри.

— Иисус и суфле несовместимы, — возразил Мартин.

— Кто-кто? — обалдела Мэри.

— Иисус, мой повар.

— Первый раз слышу, что вашего повара так зовут, — сказал Макгрейд. — Почему вы не сообщили миру, что Иисус воскрес?

— И воскрес он в непредсказуемом обличье, — подхватил Робин. — Почти трехметровый хауса с племенными отметинами на щеках, без пяти минут покойник и к тому же бездарный повар.

— Вот и я о том же, — сказал Мартин. — Поэтому никакого суфле.

— Вот как, — огорчилась Мэри. — Я бы сама приготовила, но, кажется, мне не стоит находиться на кухне, когда рядом окружной комиссар.

— Безусловно, — отрезал Мартин.

— Как насчет оленины? — Робин бросил на меня вопрошающий взгляд.

— Я, конечно, хочу помочь Мартину, но даже ради него я не собираюсь убивать моих маленьких дукеров.

— Яйцо-пашот на тостиках? — предложил Макгрейд, который осушал уже пятую бутылку пива и не вполне осознавал серьезность обсуждаемого предмета.

— По-моему, это недостаточно изысканно, — сказала Мэри. — Окружной комиссар любит, чтобы его ублажали.

— Послушайте, вы когда-нибудь пробовали копченого дикобраза? — спросил я.

— Нет! — ответили они хором.

— Очень пикантное блюдо, если его правильно приготовить. Один знакомый охотник постоянно приносит мне дикобразов в надежде, что я у него куплю. После ужасных железных капканов, в которые он их ловит, они превращаются в настоящих калек. Я их избавляю от мучений, а мясо скармливаю своим домашним животным. Но иногда я посылаю парочку старине Давиду — какой-то у нас тут, прости господи, церковный съезд, — и он коптит их на специальных дровах, с добавлением специй. Своих секретов он мне не открывает, но получается нечто волшебное.

— Протестантский свинтус, — сказал Макгрейд. — И вы это от нас скрывали!

— Только из-за нехватки дикобразов, — сказал я в оправдание. — Но как раз сегодня мне принесли двух настолько изуродованных, что мне пришлось их добить. Я собирался скормить их своим зверям, но ввиду чрезвычайных обстоятельств я готов послать их Давиду. Копченое мясо мы положим на тосты, и получится настоящее антре, как замечательно выразилась Мэри.

— Я все больше убеждаюсь в том, что в ваших жилах течет ирландская кровь, — сказал Макгрейд. — По-моему, блестящая идея.

— Как можно предлагать окружному комиссару дикобраза! — в ужасе воскликнула Мэри.

— Мэри, дорогая, зачем говорить ему про дикобраза? Мы скажем, что это оленина. А мясо так закоптят, что комиссар, с его лошадиным нёбом никогда не отличит одного от другого.

Мартин сверился с блокнотом:

— А что у нас будет на потом?

— Можно без этих вульгарностей? — сказал Робин. — Сразу вспоминается Уортинг, где, к несчастью, прошло мое детство. Вы хотели спросить: «Какие у нас будут еще два блюда?»

— В сущности, об этом он и спросил, — сказала Мэри. — Перестаньте уже к нему придираться. Мы здесь собрались, чтобы ему помочь.

Робин отсалютовал ей стаканом.

— Святая Мария, я к вам привязан по многим причинам, но главным образом потому, что рассчитываю, пока мы еще не разошлись, проверить всю глубину вашего невежества.

— Какие же вы, мужчины, глупые, — с горечью сказала Мэри. — Мне казалось, что мы обсуждаем серьезные вещи.

— Почему бы не предположить, — вступил Макгрейд, — что он умрет, съев копченого дикобраза, и тогда о двух других блюдах можно просто забыть?

— Нет-нет, — возразил Мартин, восприняв его слова всерьез. — Обязательно нужны перемены.

— Поминки, — продолжил Макгрейд. — Хорошие ирландские поминки — вот что отлично поднимает всем настроение.

— Так, замолчите и послушайте меня, — сказал я. — Начнем мы с копченого дикобраза, а затем предлагаю мясную нарезку в ореховой подливке.

Раздался дружный стон.

— Что тут необычного? — сказал Мартин. — Мы это едим каждый день. Наш основной рацион.

— Нет, нет, — возбудился Мартин. — Это же из-за нее я купил Иисусу поварской колпак.

Те, кто был не в курсе, выглядели несколько озадаченными.

— Вы хотите сказать, что он хорошо готовит это блюдо? — спросил я.

— Да. Лучше я нигде не ел.

Мясную нарезку в ореховой подливке можно считать разновидностью ирландского рагу. Мясо, какое есть под рукой, доводят до кондиции в густой подливке из давленого арахиса и подают со смешанным гарниром, про который сами африканцы говорят «мал-мал штучки». Результат может быть как восхитительным, так и катастрофическим.

— Что ж, если Иисус сделает мясное, то Санта мастер по мал-малым штучкам. С главным блюдом разобрались.

— А на сладкое? — спросил Робин. Все задумались, вопросительно глядя друг на друга.

— Ну что тут скажешь? — всплеснула руками Мэри. — На этот случай существует испытанный запасной вариант.

— Вот именно, — подхватил Макгрейд. — Флуктовый салат.

Это был неизменный ингредиент нашего меню, а флуктовым мы его называли потому, что африканцы не выговаривали «фр».

— Да, боюсь, что этого не избежать, — сокрушенно сказал Робин.

— Сейчас есть хорошие фрукты, — поспешила его подбодрить Мэри. — Можно сделать что-то особенное.

— Отлично, — сказал я. — Теперь все устроено.

— А потом мы выпьем бренди с кофейком на веранде, и старичка можно будет укладывать спать, — сказал Макгрейд. — Но сначала я ему расскажу про рухнувшие мосты и разрушенные дороги, нуждающиеся в ремонте, и вы увидите сияющий нимб над моей головой.

— Вот этого не надо, — попросил Мартин. — Я ведь буду ему показывать наши достижения.

— Интересно, — в задумчивости произнес Робин, — как Англии удавалось сохранить империю, если она валяла дурака, как мы с вами. Пойду-ка я перекушу и заодно приготовлю канделябры.

Он встал и быстро скрылся из виду, но через мгновение снова материализовался.

— Между прочим, у меня нет фрака и белого галстука-бабочки, — сказал он. — Это важно?

— Ну что вы, что вы, — успокоил его Мартин. — Если вы придете в пиджаке и в галстуке, через пять минут вам станет жарко и все равно придется снять все лишнее. Но главное — явиться при параде.

Господи, подумал я. Единственный мой галстук лежал в чемодане примерно в трехстах милях отсюда. Но это была не самая большая проблема, и я ее решил на следующий день.

После того как Санта принес мне бодрящую кружку утреннего чая и я освободился от бельчонка, четырех мангустов и детеныша шимпанзе (они считали, что спят со мной в одной постели из любви ко мне, хотя я полагал, что держу их под одеялом, дабы они не простудились), я велел ему сходить на рынок и купить мне галстук.

— Да, сэр, — сказал он и, отдав распоряжения прислуге, отправился в город.

Вернулся он с таким психоделическим арт-объектом, что я даже испугался за возможную реакцию окружного комиссара. Но Санта меня заверил, что это был самый нейтральный галстук, и я решил поверить ему на слово.

Следующие два дня, само собой, получились для всех нервными. Макгрейд, так гордившийся своими мостами и дорогами, в ужасе обнаружил, что подъезд к дому Мартина весь в рытвинах, и ему пришлось позаимствовать всех заключенных местной тюрьмы, чтобы заровнять колдобины и посыпать дорожку новым гравием, после чего сам дом стал напоминать элегантный, пусть и небольшой загородный особнячок. Я сходил к своему старому приятелю Джозефу и попросил его закоптить двух дикобразов, а еще я связался с охотником, который мне пообещал накануне приезда окружного комиссара нарвать в лесу цветов. Робин прочесал все магазины «Объединенной африканской компании» и пришел в отчаяние из-за отсутствия хоть каких-то деликатесов по причине прерванного водного сообщения. Зато он был страшно горд, обнаружив у себя дома три баночки икры, оставшиеся от предыдущего жильца (откуда тот их раздобыл, совершенно непонятно).

— Уж не знаю, что там внутри, — сказал он, мрачно глядя на баночки. — Они пролежали не меньше трех лет. Возможно, мы все умрем от трупного яда, но икра есть икра.

Мэри, не найдя в доме Мартина ни одной вазы, поступила мудро, купив на рынке пяток довольно изящных тыкв-горлянок. Вместе с Иисусом она перепробовала полтора десятка способов приготовления суфле, все они оказались неудачными, и нам пришлось безжалостно раздавить их подошвами.

Санта проводил почти все время в Мартиновом жилище, и я был спокоен, понимая, что он свое дело сделает, даже если придется поколотить Иисуса.

Вечером накануне приезда гостя мы снова собрали военный совет, чтобы оценить предпринятые шаги. Все сработали как часы. Копченые дикобразы пахли замечательно, хотя еще не были зажарены. Мой друг-охотник притащил огромную охапку лесных орхидей и других цветов, которые Мэри держала у себя в туалете, самом прохладном месте в доме. В качестве эксперимента мы открыли одну баночку с икрой, и она, как ни странно, оказалась съедобной. А еще Робин откопал пачку маленьких галет, которые, решили мы, вместе с арахисом будут уместны под аперитив перед ужином. Его медные канделябры, полированные и блестящие, смотрелись натуральными произведениями искусства, которые украсили бы любую гостиную. Я бы и сам от таких не отказался. Свечей же у него было столько, что их хватило бы осветить весь Ватикан, как мудро заметил Макгрейд.

Все мы с головой окунулись в эту историю отчасти из-за нежного отношения к Мартину, но также как дети накануне Рождества. Вероятно, я был единственным, кому и без того скучать не приходилось, поскольку никогда не знал, что выкинут мои животные. Другие же вели скучную, рутинную жизнь. И хотя мы делали вид, что окружной комиссар жуткая зануда, и призывали на его голову всякие проклятия, на самом деле мы вошли во вкус. Конечно, все, кроме Мартина, который по мере приближения этой встречи становился все более дерганым.

В час икс мы все стояли под кислухой, откуда открывался хороший вид на подъезд к Мартинову дому. Все нервно говорили о своем — поведение зверей, растущие цены на мануфактуру, сложности мостостроения, кулинарное искусство, — не слушая друг друга. Затаив дыхание, мы ждали приезда важного гостя.

Наконец, к нашему огромному облегчению, появился большой изящный автомобиль и подкатил к дому.

— Ну слава богу, заделанные рытвины не сплоховали, а то я волновался, — сказал Макгрейд.

Из дома вышел хозяин, а из автомобиля окружной комиссар. Издалека казалось, что маленькая гусеница выползла из огромного черного кокона. Мартин выглядел безупречно. Он провел гостя в дом, и мы с облегчением выдохнули.

— Авокадо должны ему понравиться. Я перебрала сорок три штуки в поисках лучших, — сказала Мэри.

— Заделанные рытвины не сплоховали, — с гордостью повторил Макгрейд. — Ирландец — это знак качества.

— Подождите, еще не дошло до икры, — вмешался Робин. — Это будет кульминация вечера.

— А как же мои копченые дикобразы? — возмутился я.

— А моя икебана? — подала голос Мэри. — Вас послушать, Робин, так все сделали вы один.

— Так и есть, — подтвердил он. — Я был мозговым центром.

Мы разошлись по домам, где нас ждал поздний завтрак. До вечера мы свободны. Теперь все в руках Мартина, и, зная его, можно было не сомневаться, что к ведению дел на доверенной ему территории у окружного комиссара вопросов не будет.

В пять часов передо мной неожиданно вырос Санта в тот самый момент, когда меня укусила в большой палец гамбийская хомяковая крыса, недовольная тем, что я стал ее проверять на предмет беременности.

— Сэр? — сказал он.

— Ну что еще? — спросил я, отсасывая кровь.

— Ванна готов, сэр.

— За каким чертом мне сейчас нужна ваша ванна? — возмутился я, напрочь забыв о важнейшем событии.

Санта с удивлением на меня посмотрел.

— В шесть часов вы должны в доме окружного офицера, — напомнил он мне.

Я чертыхнулся.

— Совершенно про это забыл. А насчет моей одежды вы распорядились?

— Да, сэр. Посыльный прогладить ваши брюки. Рубашка чистая. Пиджак и галстук готов.

— О боже. — Я чуть не подскочил от внезапно пронесшейся мысли. — Кажется, я не захватил носки.

— Я купить вам носки на рынок, сэр, — успокоил он меня. — И почистить ваши туфли.

Неохотно отложив тест на беременность крысы, я погрузился в ванну, хотя она больше напоминала брезентовый гроб, в который налили едва теплую воду. Несмотря на это и на поздний час, с меня, когда я вылез из ванны, текли пот и вода в равных пропорциях. Потом я плюхнулся на стул в смутной надежде охолонуть и подумал о предстоящем вечере. Эта мысль бросила меня в дрожь.

— Санта! — позвал я.

— Сэр?

— Принесите мне выпивку.

— Пиво, сэр?

— Нет, — сказал я. — Большой стакан виски с содовой.

Осушив бодрящий напиток, я повеселел. Одевался я со всей тщательностью, но прекрасно выглаженная жемчужно-белая рубашка уже через минуту стала серой и мокрой от пота. В ярких клетчатых носках, которые мне купил Санта, вероятно, ходят на охоту шотландцы из глубокой провинции, и носки до ужаса не сочетались с галстуком. Пиджак я просто перекинул через плечо, понимая, что если его надеть, то после подъема на холм я буду похож на вынырнувшего из воды тюленя. Санта меня сопровождал.

— Вы уверены, что все сделано как надо? — спросил я.

— Да, сэр. Но у окружного офицер не очень хорошие слуги.

— Это я знаю. Потому и поставил вас ими командовать.

— Да, сэр. Иисус какой-то странный.

Господи, подумал я, чем это может нам грозить?

— В каком смысле странный?

— Он хороший, но старый, и, когда готовит, он того.

— Волнуется, что ли? — спросил я.

— Да, сэр.

— Вы думаете, что он плохо приготовит мясо?

— Да, сэр.

— И что же нам делать?

— Я уже послал нашего повара, — сказал Сантас. — Он помогать Иисусу, и все будет хорошо.

— Что ж, отличная идея.

Санта просиял от гордости. Какое-то время мы шли молча.

— Сэр?

— Ну что еще? — раздраженно спросил я.

— Я нашего посыльного тоже послать. У них хороший, но Амос его не учить.

— Молодец, — сказал я. — Я вас порекомендую для включения в почетный список года.

— Спасибо, сэр. — Он ничего не понял, но по моему тону заключил, что я полностью одобряю все его решения.

Когда мы подошли к дому Мартина, Санта, одетый с иголочки в костюм, который ему нечасто приходилось надевать, и особенно поражая блестящими медными пуговицами (в свое время мне пришлось изрядно раскошелиться), вдруг дематериализовался, чтобы проверить, как идут дела на кухне.

Парадная дверь была открыта, а рядом стоял мой мальчик-посыльный. Его шорты и рубашка были выстираны и выглажены с таким тщанием, что напоминали покрытый снегом горный склон на швейцарском лыжном курорте перед началом сезона.

— Приветствую вас, сэр, — сказал он мне, лучезарно улыбаясь.

— Привет, Бен, — сказал я. — Сегодня ты должен отработать на все сто, иначе я тебя убью.

— Да, сэр. — Он радостно ухмыльнулся.

Из-за моей неспешности — сначала отмокал в ванне, потом потягивал виски, затем долго и неохотно напяливал на себя совершенно непригодную в этом климате одежду — я пришел последним, а все уже сидели на веранде.

— А! — Мартин вскочил и пошел мне навстречу. — Я уж решил, что вы не придете.

— Мой дорогой, — зашептал я ему на ухо, — разве я могу бросить вас в минуту испытаний?

— Позвольте вас представить. — Он подтолкнул меня к честной компании. — Мистер Фезерстоун, окружной комиссар.

Со стула поднялся человечек с лицом, напоминающим непропеченный пирог со свининой, с редеющими седыми волосами и голубоватыми пронзительными глазами. Он пожал мне руку. Хотя он производил впечатление человека вялого, его рукопожатие оказалось на удивление крепким.

— А, Даррелл. Рад с вами познакомиться, — сказал он.

— Простите, сударь, что опоздал, — сказал я.

— Ну что вы, что вы. Присаживайтесь. Я уверен, что Бюглер угостит вас каким-нибудь особым напитком, который он припрятал. Да, Бюглер?

— Да, да, да, конечно, сэр. — Мартин хлопнул в ладоши, и тотчас из кухни донесся дружный хор: «Да, сэр!»

Я с облегчением увидел, что из кухни вышел Санта, чьи пуговицы в электрическом свете блестели, как золотые.

— Сэр? — обратился он ко мне так, словно видел меня впервые.

— Виски с содовой, — сказал я с холодком, как многие обращаются к слугам: окружной комиссар, будучи родом из Нигерии, должен оценить мои британские манеры.

Я окинул взглядом присутствующих. Мэри с округлившимися глазами ловила каждое слово гостя. С тем же успехом она могла бы повесить над головой неоновую табличку: «Мой муж рассчитывает на повышение». Робин выразительно приподнял брови и снова впал в привычный для него задумчивый транс. Макгрейд благосклонно улыбнулся мне с самодовольным видом.

На длинной кушетке были сложены пиджаки и галстуки. С реки долетал почти прохладный бриз.

— Простите, сэр, — обратился я к гостю. — Вы не будете возражать, если я, по местному обычаю, сниму галстук и пиджак?

— Конечно, конечно, — сказал окружной комиссар. — У нас тут по-простому. Я сейчас объяснял Бюглеру рутинность моего визита. Один-два раза в год нужно приезжать с проверкой, чтобы ребята не расшалились.

С огромным облегчением я снял свой радужный галстук и пиджак и бросил их на кушетку. Санта принес мне напиток, за что я не сказал ему спасибо. В Западной Африке не принято благодарить слуг. И по имени их не называют. Просто хлопают в ладоши с криком «Бой!».

Между тем наступила полная тишина. Было ясно, что здесь солирует окружной комиссар, и, пока он не заговорит, все должны молчать в тряпочку. Попивая виски, я раздумывал над тем, что может быть у меня общего с этим человеком и вообще переживу ли я этот вечер, сохранив при этом умственные способности.

— Чин-чин, — сказал гость, когда я в очередной раз поднес к губам стакан.

— Ваше здоровье, сударь, — сказал я.

Гость устроился в кресле поудобнее, пристроил свой стакан на подлокотнике, обвел взглядом аудиторию, дабы удостовериться, что все ему восторженно внимают, и начал так:

— Как раз перед вашим запоздалым появлением, Даррелл, я говорил присутствующим, что весьма доволен тем, какой образцовый порядок навел Бюглер на подведомственной ему территории. Как вам известно, время от времени мы разъезжаем по стране и смотрим, чтобы все было тютелька в тютельку.

Тут он неприятно хохотнул и сделал большой глоток.

— Очень приятно услышать это от вас, сэр, — сказал Мартин.

Тут он увидел устремленные на него в мольбе страдальческие глаза Мэри и поспешил добавить:

— Конечно, я бы ничего не смог сделать без помощи моей блестящей команды.

— Мне кажется, вы скромничаете, Бюглер, — сказал окружной комиссар. — Команда может быть как помощницей, так и помехой.

— Уверяю вас, сэр, что Стэндиш просто бесподобен. — Тут Мартин характерным широким жестом опрокинул большую вазу с жареным арахисом прямо на колени гостю.

— Простите, сэр, — хором запричитали Санта, Амос и два мальчика-посыльных, притаившиеся в тени, как охотничьи собаки. Они окружили гостя и, продолжая причитать, смахнули жирные орехи с чистых брюк обратно в вазу и унесли ее на кухню.

— Мне очень, очень жаль, сэр, — извинялся Мартин.

— Обычное недоразумение, — отреагировал гость, осматривая жирные пятна на брюках. — С каждым может произойти. Хотя, должен сказать, с вами это частенько бывает. Помните, что случилось, когда я вас посещал в прошлый раз?

— Ужасно, ужасно, еще раз простите, — перебил его Мартин. — Но тогда было настоящее недоразумение. В этом доме, сэр, уверяю вас, туалет работает идеально.

Макгрейд, Робин и Мэри выглядели совершенно озадаченными.

— В общем, как я уже сказал, — продолжил окружной комиссар, снова бросая взгляд на жирные пятна, — я считаю, что Бюглер поработал на славу.

Он взял паузу и отпил из стакана.

— И разумеется, не без помощи вашего мужа. — Он подался вперед и отвесил Мэри ханжеский поклон. — Дороги и мосты, по-моему, в прекрасном состоянии, — обратился он уже к Макгрейду.

— Благодарю, сэр, — ответил тот с напускной любезностью.

— А ваши ребята, — он перевел взгляд на Робина, — хотя они не подчиняются нашим ребятам, обеспечили нас замечательной икрой. Даже удивительно, что такое можно найти в Мамфе.

Робин отвесил короткий поклон.

— Я глубоко благодарен вам за вашу благодарность, — сказал он. — Как вы хорошо знаете, сэр, икру мечут девственные осетры[16].

— В целом все вышло преотлично, — заключил окружной комиссар. — Признаться, это одна из моих лучших инспекций. Но тут важно не перестараться, чтобы случайно не задеть чьих-то чувств. Ха-ха!

Мы все с готовностью подхватили этот смех. Я внимательно следил за убыванием джина в стакане гостя, понимая, что эта болтология не может продолжаться бесконечно, иначе мы сойдем с ума. А у нас с Сантой все было заранее продумано. Поэтому когда гость допил последние капли, в ту же секунду возник Санта, блестя всеми пуговицами, и обратился к Мартину:

— Иисус говорит, отбивная готова, сэр.

— А, отбивные. — Окружной комиссар похлопал себя по животу. — То, что нам всем сейчас нужно, да, мадам? — обратился он к Мэри, сопроводив это весьма лукавым взглядом.

— О, да, — сказала та, зардевшись. — Отбивные — это важно, особенно в нашем климате.

— А я всегда полагал, — заметил Робин, когда мы все встали и направились в обеденную залу, — хотя, возможно, это чисто биологическое наблюдение, что отбивные хороши в любом климате.

К счастью, комиссар не расслышал эту ремарку.

Мартин схватил меня за плечо и лихорадочно зашептал мне на ухо:

— А что у нас с рассадкой?

— Посадите Мэри в одном конце стола, а гостя в другом.

— Хорошая мысль. Кстати, я тоже кое-что придумал.

— О господи, — испугался я. — Что вы там натворили?

— Нет-нет, все хорошо, — успокоил он меня. — Просто, пока вы мне помогали, я подумал, что тоже должен что-нибудь предпринять. Я отремонтировал пунку, и, когда сын Амоса из кухни потянет за веревочку, на нас пойдет свежий воздух.

— Мы явно оказываем на вас, Мартин, благотворный эффект, — сказал я. — К тому времени, когда мы с вами закончим, вы станете заправским светским щеголем. А пока проследите, чтобы все расселись как надо. Мэри и гость в разных концах стола, а мы все на подхвате.

Обеденная зала, должен признаться, производила впечатление. Стол и стулья сверкали при свечах, как свежеочищенные каштаны. В центре стола стояли три канделябра и еще один на громоздком буфете. Санта отлично справился с заданием. Столовые приборы и фарфор так и сияли. Если уж это не произведет впечатления на окружного комиссара, то я умываю руки.

Мы расселись, и Санта вместе с подконтрольной ему командой стали разносить напитки.

— Боже милостивый! — воскликнул комиссар, оглядывая все это великолепие, включая тихо раскачивающуюся пунку. — А вы, Бюглер, неплохо здесь устроились. Вот как должен выглядеть дом чиновника высокого ранга!

— Ну что вы, что вы, сэр, — забормотал Мартин, очевидно подумав, что шеф намекает на растранжиривание государственных средств. — Мы редко так ужинаем. Обычно мы едим, как обитатели буша, если я понятно выражаюсь. Но мы решили, что тут случай особый.

— Вы правы, — покивал окружной комиссар. — Я вас отлично понимаю.

Санта со всей почтительностью и церемонностью старшего официанта из отеля «Кларидж» разносил квадратные кусочки дикобраза на хрустящих тостиках.

— О боже, что это? — изумился гость.

Мартин, весь на нервах, уже собирался сказать правду, но тут заговорила Мэри своим спокойным, безмятежным голосом:

— А вы попробуйте и отгадайте. Это сюрприз.

Как я и думал, дикобраз был превосходен. Гость поглощал его с видимым удовольствием.

— Ха! — произнес он с набитым ртом. — Меня не обманешь. Оленина?

Облегчение, с которым выдохнул Мартин, едва не провалило всю интригу, если бы снова не вступила Мэри.

— Какой же вы проницательный, — сказала она. — Мы думали, вы ни за что не догадаетесь. Ее ведь закоптили и приготовили особым образом.

— Меня не проведешь, — хорохорился гость. — Не забывайте, что когда-то я был простым помощником окружного офицера и вел непростую жизнь в зарослях буша. Чем только мы не питались. Мясо местной антилопы всегда узнаешь, однако должен признать, что закоптили его превосходно.

— Между прочим, — вставил я, — мы не часто так себя балуем. Мартин как человек расторопный нашел неподалеку простого жителя, знающего специальный рецепт копчения и большого аса в этом деле. Так что в редких случаях, когда удается раздобыть оленину, Мартин по доброте душевной нас всех угощает этим лакомством.

Пока продолжался этот мудреный разговор, перед Мэри поставили огромное блюдо с отбивными на арахисовом масле, а вдоль всего праздничного стола расставили две дюжины блюдец с мал-мал штучками. Дивное зрелище.

— Вы уж извините, сэр, но мы не придумали ничего лучше, чем мясная нарезка на арахисовом масле, — сказал Мартин, имевший ужасную привычку заранее извиняться, тем самым давая оппоненту лишний повод для недовольства. — Вообще-то, мой повар очень хорошо готовит.

— Нарезкой можно и чересчур увлечься, — изрек гость. — Но это блюдо, прямо скажем, удалось.

К мясу Мэри предложила рис, и эти тарелки торжественно разносили Амос и Санта. А дальше уже каждый разыгрывал пасьянс с мал-мал штучками.

Тарелка окружного комиссара была наполнена с верхом. Он добавил туда еще три или четыре кусочка розоватой папайи и удовлетворенно крякнул.

— Великолепно, — сказал он. — Просто великолепно.

Мартин немного расслабился, зная, что Иисусу помогал мой повар, а значит, мясо, скорее всего, удалось на славу.

Мэри по этикету вопросительно посмотрела на окружного комиссара, тот важно кивнул, и она первая с помощью ложки и вилки выудила себе нарезки. За ней последовал комиссар, а там уже и остальные набросились на свои порции. Пунка, тихо поскрипывая, раскачивалась взад-вперед, обдавая нас теплым ветерком.

— Вкуснее нарезки я не едал, — сказал гость, проглотив большой кусище.

Мартин широко улыбнулся мне через весь стол.

— Мартин у нас мастер-организатор, — сказал Макгрейд.

— Это точно, — подтвердил Робин. — А вот я в данной ситуации, боюсь, сплоховал.

— Сплоховали? — удивился гость. — Это в каком же смысле?

— Мы могли бы устроить для вас куда более грандиозную трапезу, но, к несчастью, река почти пересохла, и доставка товаров по воде прекратилась. Так что бедный Мартин сделал максимум в этих обстоятельствах.

— Да, — подхватила Мэри, — мы задумывали для вас нечто особенное.

— Ладно, ладно, — сказал гость и обратился ко мне: — Говорят, что вы, Даррелл, зверолов.

— Да, сударь, — сказал я.

— Но ведь тут особенно не поохотишься?

Пока мы пили аперитивы на веранде, я заметил, как Санта быстро смахнул богомола и геккона с комиссаровского стула.

— Когда я был помощником окружного офицера и жил в буше, — сказал гость, — мне не попадались никакие звери.

— Вообще-то, здесь полно интереснейших экземпляров, надо только знать, где смотреть, сэр, — сказал я. — Только вчера в саду у Мартина я поймал довольно редкое существо. Так что здесь есть кого высматривать.

— Удивительно, — сказал комиссар, отправляя в рот очередной кусище. — Вот уж не думал, что так близко от цивилизации могут водиться звери.

В этот миг раздался треск, как будто сломали хребет киту, и такое шуршание, словно ураган взметнул миллион осенних листьев, после чего пунка обрушилась на стол и одним концом погребла под собой окружного комиссара.

При этом загасились свечи, так что, к счастью, обошлось без пожара. Зато в пальмовых листьях, похожих на балетные пачки, обнаружились любопытнейшие представители местной фауны, живущие в непосредственной близости от цивилизации. Над столом как будто бомба разорвалась.

— О боже, боже! — завизжала Мэри, вскочив на ноги и перевернув при этом стакан с джином и тоником. От ее безмятежности не осталось и следа.

— Почему вы не дали мне проверить эту конструкцию, дуралей вы этакий? — взревел Макгрейд.

— Мартин, иногда у меня просто руки опускаются, — резковато произнес Робин.

— Мне ужасно, ужасно жаль, сэр, — обратился Мартин к невидимому гостю. — Даже не знаю, как просить у вас прощения.

Он весь дрожал.

Пальмовые ветви зашуршали, из-под них показалась голова окружного комиссара. Он чем-то напоминал выглянувшего из хижины африканского альбиноса. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут увидел ползущего к нему шоколадного цвета чрезвычайно мохнатого паука размером с блюдце. Счастливая популяция, годами спокойно жившая в этом необычном вентиляторе, вылезала из своего укрытия. Комиссар в испуге опрокинул стул и вскочил.

Я понимал, что, с точки зрения Мартина, хуже ситуации просто не бывает, однако жизнь научила меня использовать любую возможность. В этой пунке меня наверняка поджидали прелюбопытные экземпляры.

— Я предлагаю всем перейти в другую комнату, — сказал я, увидев, как из листвы выполз необычный геккон, — а я тут все приведу в порядок.

Чистые просветы на столе быстро заполнялись растревоженными жуками и живностью помельче, и все они производили впечатление, возможно ошибочное, крайне злобных тварей.

Мэри сумела взять себя в руки и покинула обеденную залу с большим достоинством, а за ней и остальные проследовали на веранду. Прислуга словно оцепенела. Пока все сидели на своих местах, невозможно было убрать со стола домодельный вентилятор и делать вид, что ужин идет как по писаному. С подобной ситуацией слуги столкнулись впервые, и даже у моего слуги опустились руки.

— Санта! — вскричал я и тем самым вывел его из глубокого транса. — Несите бутылки, коробки, любые емкости для ловли этого мяса.

Мясом в Западной Африке называют любое существо, которое ходит, летает или ползает. Санта, прихватив за шкирку мальчиков-посыльных, вместе с Амосом скрылся на кухне.

А из пунки повылезали новые интересные персонажи, желая понять, зачем кто-то потревожил их общинную жизнь. Первой высунулась юная и очень недовольная зеленая мамба, предположительно самая смертоносная африканская змея. Длиной около двух футов, похожая на желто-зеленое сплетенное лассо, она ясно давала понять, что инцидент сильно травмировал ее психику. Я попытался ее прижать вилкой, но змея извернулась и шлепнулась на пол. Только сейчас я осознал, что не все покинули комнату, предоставив мне ликвидировать последствия катастрофы. Неподалеку от меня находился окружной комиссар. И вот зеленая мамба, имея в своем распоряжении всю столовую, по досадной привычке, свойственной всем змеям, поползла прямиком к нему. Комиссар стоял как прикованный, и лицо его приобрело необычный синеватый оттенок. Я снова бросился на змею, и на этот раз мне удалось пригвоздить ее к полу, а затем поднять, прихватив пониже головы. Тут как раз из кухни вернулся Санта с самыми разными емкостями. Я засунул мамбу в бутыль и надежно закупорил пробкой.

Окружной комиссар таращился на меня выпученными глазами. Мне надо было что-то ему сказать в оправдание инцидента и в защиту хозяина. И с хитрой улыбкой я произнес:

— Ну, что я вам говорил, сударь? — Я подхватил большого жука, который лежал на спине в тарелке с отбивной, шевелил лапками и издавал при этом пронзительное, абсолютно механическое жужжание. — Вокруг нас полно живых существ. Надо только уметь их обнаружить.

Он несколько секунд тупо на меня смотрел.

— Да. Да, я вижу, — признался он и добавил: — Кажется, мне нужно выпить.

— Вы поступили очень мудро, сохраняя неподвижность, — сказал я.

— Это почему? — подозрительно спросил он.

— Большинство людей в подобных обстоятельствах запаниковали бы, а вы не потеряли голову. Если бы не ваша невозмутимость, сомневаюсь, что мне удалось бы поймать эту мамбу.

Комиссар посмотрел на меня подозрительно, но я был сама невинность.

— Ха! Пойдемте выпьем, — сказал он.

— Мне кажется, тут еще надо кое-кого отловить, и помощь Мартина мне бы не помешала. Я к вам скоро присоединюсь, сэр, если вы не возражаете.

— Конечно, — согласился он. — Мартина я к вам сейчас пришлю.

Вскоре в столовую ввалился Мартин с видом единственного выжившего после гибели «Титаника».

— Боже мой, — забормотал он. — Я даже не думал, что это так…

— Послушайте, — решительно перебил его я. — Не надо думать. Делайте, что я скажу.

— Это хуже, чем история с сортиром!

— Хуже, чем с сортиром, не бывает. Возьмите себя в руки.

Пока продолжался наш разговор, мы с Сантой собрали остальных обитателей пальмового вентилятора: несколько гекконов, восемь древесных лягушек, истеричная соня, охранявшая гнездо с малышами, три летучие мыши, пара раздраженных скорпионов и бессчетное количество жуков.

— Что мы будем делать? — в отчаянии вскричал Мартин, чуть не заламывая руки.

Я взглянул на Санту и по его лицу понял, что он встревожен не меньше, чем Мартин. А вот меня распирало желание расхохотаться, но я не осмелился.

— Значит, так, — обратился я к своему слуге. — Вы идете в дом масы Макгрейда и забираете все отбивные. Потом идете за тем же к масе Гиртону. Потом к помощнику окружного офицера. А под конец к нам. Через час я должен быть завален отбивными, вы меня поняли?

— Понял, сэр. — С этими словами Санта исчез.

— Господи, меня ушлют обратно в Умчичи, — сокрушался Мартин.

— Все возможно, но, судя по реакции комиссара, вряд ли.

— Но он не мог остаться доволен.

— Никто не остался доволен, кроме разве что меня. Я в результате собрал несколько интересных экземпляров.

— Что же мне теперь делать? — вопрошал Мартин, разглядывая заваленный стол.

Я усадил его на стул:

— Я попросил окружного комиссара вас позвать, объяснив ему, что вы все держите под контролем. Санта принесет отбивные. Какими они окажутся, одному Богу известно, но, по крайней мере, будет какая-то еда. А пока вам надо напоить гостя джином под завязку.

— Джина у меня много, — честно признался Мартин.

— Вот и отлично, — успокоил я его. — Проблема почти решена.

— Но я не понимаю…

— Главное, ни о чем не думайте. Предоставьте это мне. Важно, чтобы вы казались человеком, контролирующим ситуацию.

— О! Теперь понятно.

Я позвал из кухни Амоса и Джона.

— Расчистьте стол, наведите порядок и приготовьтесь к отбивным, — сказал я.

— Да, сэр, — хором откликнулись они.

— Санта принесет новые отбивные. Передайте Иисусу, что он должен их быстро приготовить.

— Да, сэр.

— Стол должен блестеть, как раньше, понятно?

— Сэр?

— Ну, что еще?

— Маса всех змей поймать? — спросил Амос, показывая на валяющуюся пунку.

— Да, — сказал я. — Ничего не бояться. Мясо я отловил.

— Как вам удается все организовать? — удивился Мартин.

— Послушайте, — сказал я, — окружной комиссар должен быть уверен, что это вы все организовали. Когда мы вернемся в компанию, держитесь по-военному. Создайте у него впечатление, что, пока я занимался разной живностью, вы навели порядок. И не извиняйтесь вы перед ним каждую минуту! Пока мы будем накачивать его джином, Санта займется едой, так что на этот счет не беспокойтесь. От вас требуется только одно: создать у комиссара впечатление, что не такая уж это и катастрофа и что он будет о ней потом вспоминать с улыбкой.

— С улыбкой? — дрожащим голосом переспросил Мартин.

— Вот именно. Давно вы на колониальной службе?

— С двадцати одного года.

— Неужели вы до сих пор не поняли, что люди вроде этого чванливого бездельника вот такими застольными байками потом и кормятся? Возможно, вы на этом даже выиграли, а не проиграли.

— Вы уверены? — усомнился он.

— Поразмышляйте на досуге. А пока пошли на веранду.

Там наши друзья потрудились на славу. Мэри прочитала окружному комиссару целую лекцию об орхидеях и икебане. Макгрейд залез в такие дебри по поводу строительства мостов и ремонта дорог, что, кажется, и сам ничего не понял. А Робин удачно вклинился с рассуждениями о литературе и искусстве, в которых комиссар был не в зуб ногой.

Я ткнул Мартина локтем в бок, и он распрямился.

— Я очень извиняюсь за случившееся, сэр, — начал он. — Так неудачно. Боюсь, что мой мальчик-слуга не проверил крючки на потолке. Но… я уже все организовал… через час у нас будут отбивные. Уж извините, что заставили вас ждать.

Он осел на стул и утер лицо носовым платком.

Комиссар поглядел на него раздумчиво и осушил десятую порцию джина.

— Обычно мне при исполнении служебных обязанностей на голову вентиляторы не падают, — произнес он ледяным тоном.

Повисло зловещее молчание. Было понятно, что Мартин язык проглотил, поэтому я решил закрыть брешь своим телом.

— Как же мне с вами, сударь, повезло, — сказал я и обвел взглядом присутствующих. — Вы, конечно, ничего этого не видели, но в листьях вентилятора обнаружилась мамба. Если бы не окружной комиссар, вряд ли мне удалось бы ее поймать.

— Мамба! — взвизгнула Мэри.

— Да, и весьма разозленная, можете мне поверить. Но, к счастью, окружной комиссар сохранил присутствие духа, и мы ее поймали.

— Я бы не сказал, что я так уж вам помог, — заметил гость.

— Не скромничайте, — сказал я. — Как я вам уже говорил, большинство людей запаниковали бы. Ведь мамба считается в Африке самой смертоносной змеей.

— Мамба, надо же! — заверещала Мэри. — Подумать только, свернулась в клубок над нашими головами и ждала, чтобы напасть! Я считаю, что вы оба большие смельчаки.

— Да уж, — спокойно продолжил Робин. — Боюсь, что я бы побежал как заяц.

— Я тоже, — сказал Макгрейд, внешне похожий на отчаянного борца, который ничего не боится.

— Ко всему привыкаешь, — пренебрежительно заявил гость, вынужденно почувствовавший себя героем. — Особенно когда живешь в буше.

Он пустился в длинный и не совсем членораздельный рассказ о леопарде, которого он однажды чуть не застрелил, и все с облегчением вздохнули, когда из темноты нарисовался Санта и объявил, что второе блюдо готово.

Конечно, холодную зрелую фасоль и консервированного лосося гастрономическими деликатесами не назовешь, но свою службу они сослужили, и к концу ужина окружной комиссар, накачанный джином, рассказывал нам совершенно невероятные истории про змей.

К счастью, флуктовый салат во время катастрофы не пострадал, и все потом признали, что Мэри, вложившая в него свою душу, превзошла сама себя и что это всем салатам салат.

При расставании я еще раз поблагодарил гостя за отвагу, помогшую мне поймать мамбу.

— Пустяки, мой дорогой, — легкомысленно отмахнулся он. — Пустяки, уверяю вас. Рад был оказаться чем-то полезным.

На следующий день, несмотря на все наши старания, Мартин оставался безутешен. По его словам, окружной комиссар простился с ним холодно, и теперь ссылки в дыру под названием Умчичи ему не избежать. Все, что мы могли сделать, — это написать комиссару письма благодарности за провальный ужин. В свое послание я добавил слова признательности за огромную помощь, оказанную мне хозяином. Я написал, что более эффективного окружного офицера, чем Мартин, я во всей Западной Африке не встречал.

Вскоре мне с моими подопечными пришлось погрузиться на корабль и вернуться в Англию, и вся эта история понемногу забылась.

Но примерно полгода спустя я получил весточку от Мартина следующего содержания:

«Вы оказались правы, старина, насчет застольных баек. Окружной комиссар теперь всем рассказывает, как он во время ужина поймал на столе зеленую мамбу, а вы были охвачены таким страхом, что совершенно потеряли голову. Я получил повышение и в следующем месяце уезжаю в Энугу. Я всем вам невероятно благодарен за организацию такой удачной вечеринки».

5

Все познается в сравнении

Семейный доктор покачал головой скорее печально, чем недовольно.

— Стресс, — повторил он. — Перетрудились, переволновались. Вам бы сейчас на три недельки в «Абботсфорд».

— То есть в психушку? — уточнил я.

— Какая же это психушка? Это очень уважаемая лечебница, специализирующаяся на нервных болезнях, — поправил он меня сурово.

— Иными словами, психушка.

— А я вас считал здравомыслящим человеком, — с грустью заключил семейный доктор.

— Так ее популярно называют. Мы говорим о впечатляющем готическом здании, похожем на голливудский замок Дракулы, на Строберри-Хилл… по дороге в Сербитон?

— Вот-вот.

— Тогда это не так уж плохо, — рассудительно изрек я. — Оттуда я могу сбегать в город к друзьям или в театр…

— Даже не вздумайте, — сурово перебил меня семейный доктор. — Полный покой и тишина — вот что вам необходимо.

— Ну хотя бы въезд в свет? — взмолился я.

— Это еще что такое?

— Ну как же. У дебютанток бывают выезды в свет. Почему бы мне не устроить въезд в свет? Вечеринка с избранными друзьями, которые пожелают мне счастливого пути в обитую войлоком палату.

Семейный доктор поморщился и вздохнул:

— Даже если я скажу «нет», вы все равно поступите по-своему. Так что устраивайте.

Небольшая вечеринка происходила в великолепном индийском ресторане в Сохо. Во время ужина я почувствовал, как что-то стекает по моему подбородку, и, вытерев рот салфеткой, с удивлением увидел на ней кровь. Она текла у меня из носа. К счастью, на фоне ресторанного освещения и декора, проблема не слишком бросалась в глаза, и мне удалось остановить кровь раньше, чем могли бы прозвучать неуместные комментарии. Но на следующий день мне повезло меньше.

По случаю предрождественской недели я должен был по пути в «Абботсфорд» отклониться от маршрута и завезти на Кингз-роуд плюшевого медведя почти в натуральную величину, который сидел в прозрачном пластиковом пакете и из всей одежды мог похвастать лишь красивым темно-бордовым галстуком.

Я вышел из такси, прижимая к себе медведя за объемистую талию, позвонил в дверь, и тут из носа у меня хлынула кровь. Держать одной рукой этого здоровяка, а другой останавливать кровотечение было практически невозможно, поэтому я зажал медведя между ногами.

— Что ты там делаешь? — спросила меня жена, оставшаяся в такси.

— Обять у беня из носа бошла кровь, — прогундосил я сквозь носовой платок.

С огромным медведем между ног и залитым кровью лицом я представлял из себя редкое зрелище даже по меркам Кингз-роуд.

Вокруг меня собрались зеваки.

— Оставь его в соседней кондитерской и попроси, чтобы они передали медведя Питеру, — прошипела жена. — Сколько можно так стоять!

Какое-то время толпа молча наблюдала за этим макабрическим спектаклем. Тут подошла женщина и с изумлением на меня уставилась.

— Что происходит? — спросила она неопределенно.

— Его укусил плюшевый мишка, — ответил какой-то мужчина, и все встретили эту шутку дружным хохотом.

Я нырнул в прибежище соседней кондитерской, оставил там медведя и, отдуваясь, добежал до такси. Мы снова поехали.

— Тебе не стоит так бегать, — сказала жена. — Относись ко всему спокойно.

— Как я богу отбоситься ко всебу спокойно, — заговорил я обиженно, — когда у меня идет босом кровь, а тут еще этот бедведь под бышкой?

— Откинься назад и расслабься, — умиротворяюще сказала жена.

Расслабься, ага, подумал я. Впереди три славные недели на то, чтобы расслабиться, пока вокруг хлопочут заботливые медсестрички, а от тебя ждут судьбоносных решений вроде того, что ты хочешь на ланч и какую температуру воды в ванной предпочитаешь. Так что расслабься. Тишина и покой. С этими мыслями я перешагнул порог клиники «Абботсфорд».

Я ничего толком не успел рассмотреть (кроме интерьера моей палаты, напоминавшего лучшие комнаты в дорсетском приморском пансионе двадцатых годов, и хорошеньких медсестер), почти сразу погруженный в золотой кокон фармакологического дурмана, и пребывал в блаженном состоянии зимней спячки двадцать четыре часа в сутки. А когда проснулся, бодренький и живенький, как белка, уже по-настоящему пригляделся к новому миру. Мое первое впечатление о медперсонале ошибочным я бы не назвал. Все сестрички, каждая по-своему, были на редкость привлекательными. Я как будто попал в руки участниц конкурса «Мисс Вселенная».

В дневную смену работали Лоррейн, шведская блондинка с глазами, которые переливались, как фьорд под солнцем; Зена, наполовину англичанка, наполовину немка, рыжеволосая, настоящий колобок, с неизменным удивлением в голубых глазах; и Нелли, чаровница из Басутоленда, вырезанная из лучшего молочного шоколада, с закругленным носиком, похожим на коричневую грибную шляпку. А еще была ночная смена. Брида, маленькая, с волосами цвета светлого меда, по-матерински заботливая, и, без сомнения, главная красотка Пимми (уменьшительное имя, а о полном оставалось только гадать), высокая и стройная фея с огромными зеленовато-карими глазами, чем-то напоминавшими весеннюю реку во время нереста форели. Все молодые и жизнерадостные, они делали свое дело весело и рьяно, словно выводок радостных щенков, из кожи вон лезущих, чтобы услужить. За этими резвушками присматривали две старшие сестры, обе француженки с таким акцентом, что даже Морис Шевалье[17] показался бы на их фоне выпускником Оксфорда, проработавшим несколько лет на Би-би-си. Сестер звали Луиза и Рене, и наблюдать за их бесхитростной французской практичностью было одно удовольствие.

На второй день, еще немного не в себе, я отправился по коридору в туалет, отчасти из-за физической потребности, отчасти из желания сменить обстановку. Только я присел и погрузился в свои мысли, как вдруг увидел на полу перед собой большую каплю свежей крови. Вот те на, подумал я как в тумане, кто-то, наверное, брился и порезался. Брился? В туалете? Тут рядом с ней появилась вторая капля, и только тогда я сообразил, что у меня снова открылось кровотечение. А дальше из носа уже полилось рекой. Оторвав целый ярд туалетной бумаги и заткнув нос, я помчался обратно в палату и лихорадочно затрезвонил в колокольчик.

Из носа уже так текло, что ком туалетной бумаги промок насквозь и от него не было никакого толку.

На мой cri de coeur прибежала Нелли, одетая в пальто. У нее явно уже закончилась смена.

— Бог ты мой! — Она округлила глаза при виде окровавленного привидения. — Вы же истекаете кровью.

— Вот и мне так показалось, — сказал я. — Нелли, дорогая, вы не могли бы ее остановить?

— Постойте… не шевелитесь, — велела она и выскочила в коридор.

Вскоре она снова появилась, совершенно обескураженная.

— Я не вижу их, не вижу! — Она готова была ломать руки от отчаяния.

— Чего вы не видите?

— Ключей, ключей, — завывала она.

По всей вероятности, речь идет о ключах от шкафчика с коагулянтами, подумал я.

— Ничего, — успокоил я ее. — Попробуем придумать что-то другое.

— Нет-нет, — замахала руками Нелли. — Если не приложить ключ к спине, то мы вас не вылечим.

В эту минуту моя вера в будущее европейской медицины в Африке серьезнейшим образом поколебалась.

Привлеченные шумом, на пороге показались Лоррейн и Зена.

— У вас кровотечение, — сказала ошеломленная Зена.

— Да, — подтвердил я.

— Зена, я не могу найти ключи. Лоррейн, ты их не видела?

— Ключи? Нет, не видела, — сказала Лоррейн. — А что за ключи?

— Чтобы опустить спинку кровати, — объяснила Нелли.

— А если запалить перья у него под носом? — предложила Лоррейн.

— Нет-нет, это от обморока, — разъяснила Нелли, эксперт в современной медицине.

— А может, принести в жертву черного петуха в меловом круге? — спросил я, начиная получать удовольствие от этой дискуссии.

— Государственное здравоохранение это не одобрит, — на полном серьезе заявила Зена.

Тут появились Брида и Пимми, заступающие в ночную смену. Последней хватило одного взгляда огромных переливчатых глаз, чтобы оценить ситуацию.

— Немедленно в постель, — велела она мне. — Лежите на спине и не двигайтесь.

— Но как же… мне… — запротестовал я.

— Хватит болтать, немедленно в постель. Брида, сходи и принеси однодюймовый марлевый бинт и немного адреналина. Скорей давай.

Я послушно лег и тотчас почувствовал, как кровь потекла мне в горло, грозя удушьем. Я поспешно сел.

— Я же вам сказала — лежать! — угрожающе произнесла Пимми.

— Пимми, дорогая, не могу. Я захлебнусь собственной кровью.

Она сноровисто подложила мне под голову еще пару подушек.

— Так лучше?

— Да, — признал я.

Вернулась Брида с тарелкой, на которой лежало то, о чем ее попросила Пимми. Моя постель уже была завалена окровавленными бумажными платками, а вокруг моего распростертого тела столпились пять медсестер.

— Поцелуйте меня, Харди[18], — воззвал я к Пимми.

— Хватит болтать, — сурово ответила она. — Лучше дайте мне заткнуть ваш нос.

С невероятной ловкостью она затолкала мне в правую ноздрю целый метр бинта, смоченного в растворе адреналина, и делала это так деловито и бесстрастно, словно фаршировала цыпленка. Затем она сдавила мне переносицу большим и указательным пальцем и одновременно стала прикладывать лед к вискам. Струйки крови и воды стекали на пижаму, а затем, пробив барьер, кровь хлынула на простыни и подушки. Пимми быстро вставила мне новые затычки. Моя палата превратилось в нечто среднее между скотобойней и гостиной маркиза де Сада после бурной вечеринки. Затычки менялись, а кровь продолжала весело хлестать. Сестры, отработавшие в дневную смену, ушли домой.

— Бесполезно, — изрекла Пимми, гневно хмурясь. — Придется сказать доктору. Лежите тихо. Брида, проследи, чтобы он лежал тихо.

Она покинула палату.

— Надеюсь, что она пошла не за доктором Груббинсом, — сказал я обеспокоенно. — Он симпатичный, но я ему не доверяю.

— Я тоже надеюсь, ради вашего же блага, — спокойно заметила Брида.

— Почему? — встревожился я не на шутку.

— Он плохой врач, — сказала она. — К такому тяжелому больному я бы никогда его не подпустила. Еще, не дай бог, залечит до смерти.

— Вот и у меня сложилось такое впечатление, — признался я. — Он смотрит на тебя с таким выражением лица — je ne sais quoi[19], — словно остался жить в эпохе, когда культю поливали кипящим дегтем.

— Невежда, — мрачно заключила Брида. — Его послушать, так пастеризация — это проповеди пастора.

— А запор — это то, что находится за порами, — включился я в игру. — Или я путаю с забором?

— И то и другое. А еще он думает, что понос бывает по нос.

— И что свинку подхватывают в свинарнике.

— Вот-вот. Еще добавьте сюда гоноррею, — сказала Брида.

— Которая бывает от большого гонора?

— Именно. Ничего, в один прекрасный день…

Что будет в один прекрасный день, я так и не узнал, поскольку в палату вошла Пимми.

— Вставайте, — велела она мне. — Доктор Груббинс сказал, чтобы вы ехали в больницу «Ватерлоо», где вам прижгут носовую полость.

— О боже. Этого я и боялся. Мне засунут горячую кочергу в правую ноздрю.

— Не болтайте глупости. — Она подала мне верхнюю одежду. — Есть специальный инструмент для прижигания.

— Инструмент? Раскаленное тавро? Мне обещали мир и покой.

— Вам не видать мира и покоя, пока не остановят кровотечение, — трезво заметила Пимми. — Надевайте ваше пальто. Я еду с вами. Так распорядился врач.

— Похоже, это единственное разумное распоряжение, которое он сделал со времен окончания медицинского института, — сказал я доброжелательно. — И как мы будем туда добираться?

— Такси, — коротко ответила Пимми. — Уже ждет.

Водитель, ирландец, оказался мясистым человечком, похожим на грецкий орех с ножками.

— Куда едем? — спросил он.

— Больница «Ватерлоо», — отчетливо сказала Пимми.

— «Ватерлоо»… «Ватерлоо»… — задумчиво повторил водитель. — Это где же?

— Вестминстерский мост, — подсказала Пимми.

— Ну да, ну да. — Он хлопнул себя по лбу. — За две минуты довезу.

Мы сели в такси и завернулись в одеяла. Ночью холодрыга была та еще. Какое-то время мы ехали молча.

— А я как раз сегодня собиралась вымыть голову, — неожиданно и с упреком сказала Пимми.

— Извините, — отреагировал я с покаянной интонацией.

— Да вы не переживайте, — сказала она и загадочно добавила: — Я на них и посидеть могу.

— Вот как? — Про себя я подумал, что это какой-то модный способ мытья волос.

— Да, — с гордостью сказала она. — Такие они длинные. Недавно мне за них предлагали семьдесят фунтов.

— Но лысой вы будете не такая красавица.

— Вот и я так решила, — сказала она, и мы снова погрузились в молчание.

Машина остановилась перед светофором, и водитель вывернул назад шею, чтобы получше разглядеть своих пассажиров. В голубовато-белом свете уличных фонарей мое обескровленное лицо выглядело пугающе бледным.

— Вам там сзади удобно? — обеспокоенно спросил он. — Из вас столько крови вытекло. Может, вам лучше прилечь?

Я посмотрел на обмытую дождем, подмерзающую мостовую.

— Нет, ничего, спасибо.

— А вы не пытались чем-то заткнуть нос? — Кажется, водитель сам поразился глубиной высказанной им мысли.

Я ему объяснил, что моя правая ноздря и без того напоминает городскую свалку. А в госпитале, добавил я мрачно, ее вдобавок еще и прижгут.

— Как в старые добрые времена? — оживился водитель.

— В каком смысле?

— Ну, когда вешали, четвертовали или сжигали.

— Надеюсь, что до этого все-таки не дойдет, — сказал я.

В больницу мы прибыли, заехав на пандус с табличкой (вот вам крест!) «Не для протестантов», но позже выяснилось, что на ней было написано «Не для пешеходов». Видимо, моя ошибка объяснялась перебором ирландцев в тот вечер.

Мы торопливо вошли в вестибюль, где не было ни обкурившихся хиппи, ни алкашей, перебравших денатурата, ни карапузов с ночными горшками на голове. Приемное отделение было вообще пустым, если не считать дежурной сестры. Она нас провела в своего рода молельню и заботливо уложила меня на подобие операционного стола.

— Сейчас придет доктор, — сказала она с трепетом в голосе, словно возвещая о втором пришествии.

И вскоре он появился — на вид подросток в белом халате.

— Добрый вечер, сэр. Добрый вечер, — радостно произнес он, потирая руки, мысленно уже на Харли-стрит[20]. — Кажется, у вас идет из носа кровь, сэр?

С учетом того, что на бороде и усах запеклась кровь, вся моя одежда была в красных пятнах, а из правой ноздри продолжало течь, то был не самый блестящий и проницательный диагноз.

— Да, — подтвердил я.

— Что ж, — доктор извлек из кармана пару хирургических щипцов, — посмотрим на причиненный ущерб?

Одними щипцами он решительно, как бушмен, раскрыл ноздрю, а другими принялся вытаскивать метры окровавленного бинта.

— Мда-а-а, — со значением протянул он, заглядывая в зияющую красную полость. — Там, кажется, еще что-то осталось.

— Мне запихали в ноздрю все, что оказалось под рукой. Я не удивлюсь, если вы там найдете парочку медсестер и сестру-хозяйку в придачу, заблудившихся в лабиринте моей носовой полости.

Доктор нервно хмыкнул и извлек ватный тампон.

— Та-ак, — посветил он внутри фонариком. — Вот оно что. Вижу источник кровотечения. Одна или даже две большие вены, за которыми мы понаблюдаем.

— Спасибо, доктор.

А сам подумал, как можно наблюдать за кровоточащей веной, скрытой в глубине носоглотки.

— Немного кокаинчика…

Он взял что-то вроде освежителя воздуха и впрыснул кокаин мне в ноздрю.

— Вот так, — продолжал он разглагольствовать. — Сестра, вы мне не подадите термокаутер? Спасибо. Это совсем не больно, сэр.

Как ни странно, было действительно не больно.

— Вот и все. — Доктор отступил на шаг с видом фокусника, только что показавшего особенно сложный трюк.

— Все? — изумился я.

— Да. — Он еще раз посветил внутри фонариком. — Больше он не должен вас беспокоить, сэр.

— Я вам очень благодарен, — сказал я, с живостью освобождая операционный стол.

Мы с Пимми направились к выходу, где нас поджидало такси.

— Экий вы шустрый, — с восхищением сказал таксист. — Я думал, вас не меньше часа продержат.

— Они там знают свое дело. — Я с наслаждением дышал через нос, глубоко и свободно.

Машина скатилась по пандусу и выехала на улицу.

— Матерь Божья! — вдруг громко вскрикнула Пимми.

— Что случилось? — вздрогнув, спросили мы с водителем.

— Это не та больница!

— Не та? То есть как? — спросил я.

— Как не та? Вы же сами сказали сюда ехать, — обиделся таксист.

— Нет, — возразила Пимми. — Я сказала «Ватерлоо», а тут написано — «Святой Фома».

— Возле моста. Вы сказали, возле моста. Вот он, мост!

Лицо водителя недвусмысленно говорило: жизнь и так сложна, чтобы еще и лондонские больницы прыгали с места на место.

— Плевать я хотела на мост! Это не та больница. Это не «Ватерлоо».

— Да не все ли равно? — спросил я ее. — Они же все сделали.

— Но я звонила в «Ватерлоо», — сказала Пимми. — Нас там ждет ночная смена.

— Если вдуматься, «Ватерлоо» и «Святой Фома» звучат похоже, — глубокомысленно заявил таксист. — Особенно когда ты крутишь баранку.

Сказать нам на это было нечего.

Мы вернулись в «Абботсфорд», и, пока я галлонами пил еле теплый чай, Пимми звонила в больницу «Ватерлоо», чтобы объяснить недоразумение.

— Я сказала им, что это вы во всем виноваты, — торжествующе объявила она по возвращении. — Я сказала, что вы были немного не в себе и дали таксисту неправильный адрес.

— Премного благодарен, — ответил я.

Ночь и следующий день прошли без каких-либо событий, если не считать того, что в холле один пациент попытался мне продать обеденный стол якобы эпохи Людовика Пятнадцатого, а другой решил отработать азбуку Морзе на двери в мою палату. Но то были мелкие раздражители, зато мой нос вел себя превосходно.

Придя на вечернюю смену, Пимми пронзила меня взглядом василиска:

— Ну что? Были какие-нибудь проблемы?

— Никаких, — с гордостью ответил я, и стоило только мне это сказать, как из носа у меня пошла кровь.

— Господи! Ну почему у вас все начинается в мою смену? — расстроилась Пимми. — Нет бы устроить праздник дневной медсестре!

— Это ваша красота, Пимми, — сказал я. — При виде вас у меня поднимается давление и кровь идет из носа.

— Из каких краев в Ирландии, напомните, вы к нам пожаловали? — спросила она, заталкивая мне в ноздрю тампон, смоченный адреналином.

— Гоморра, на границе с Содомом, — не задумываясь, ответил я.

— Я вам не верю. Хотя язык у вас подвешен не хуже, чем у целой компании ирландцев.

Все ее старания ни к чему не привели — нос продолжал кровить, как прохудившийся кран. В конце концов Пимми сдалась и пошла звонить доктору Груббинсу.

— Доктор сказал, что вы должны ехать в «Ватерлоо», — объявила она по возвращении. — И на этот раз постарайтесь не перепутать больницы.

— А вы разве не поедете? — спросил я.

— Нет.

— Но почему?

— Я в этом ни черта не смыслю, — сказала она. — Но вас отвезут на служебной машине.

Водитель решил как-то меня развеять.

— Кровь из носа, — нехорошая штука, — заговорил он компанейски. — Когда я играл в регби, это была у нас обычная история, но теперь я для этого слишком стар.

— Для кровотечения из носа? — уточнил я.

— Нет, для регби. Вы-то сами играете?

— Нет. Я вообще не люблю организованные игры в мяч. Кроме одной.

— Это какой же, сэр? — заинтересовался водитель.

Я понял, что, если его не остановить, он будет скучно талдычить про все игры на свете.

— Сексбол, — жестко отрезал я, и дальше мы ехали молча.

В больнице приятная ночная сестричка ввела меня в палату, показавшуюся мне сначала безлюдной. И только потом я разглядел на отдаленной кровати старика, который весь дрожал и кашлял, словно на краю могилы. А за столом в двух метрах восточнее моей койки семейство, состоящее из родителей, дочки и сына, затеяло игру в «Монополию». Я ловил какие-то отрывочные фразы, так как хотелось спать.

— Мам, ты уверена, что будет не больно? — спросил мальчик, вовсю тряся в руке игральные кости.

— Конечно нет, дорогой, — ответила мать. — Ты же слышал, что сказал врач.

— Больно не будет, — вторил ей отец. — Это всего лишь гланды и аденоиды, плевое дело.

— Простая операция, — подтвердила мать. — Ты даже ничего не почувствуешь.

— Хочу Пиккадилли! — пронзительным голосом сказала девочка.

— Ты же видела по телику. Они ничего не чувствуют, даже когда у них вынимают сердце, — продолжал отец.

— Генри! — осадила его жена.

— Пиккадилли, Пиккадилли, я хочу Пиккадилли! — требовала девочка.

— А потом? Будет больно после операции, я думаю, — напомнил о себе мальчик.

— Не-ет, — заверил его отец. — Не бойся. Ты же будешь под наркозом.

— Под чем?

— Успокоительные лекарства, дорогой. Правда, ты ничего почувствуешь, — заверила его мать. — Ходи, твоя очередь.

Бедняга, подумал я. Ему и так страшно, а тут еще я весь в крови. Всякую стойкость потеряешь. Надо будет с ним поговорить, после того как меня почистят.

В этот момент появилась медсестра:

— Сейчас придет доктор и займется вашим носом. — С этими словами она отгородила мою койку ширмой.

— Он тоже там прижжет? — обрадовался я.

— Не думаю. Доктор Верасвами любит затычки.

Затычка, какое замечательное слово. Искусство сантехники, коротко и ясно. Я заткну, ты заткнешь, он заткнет. Тычем-потычем…

Мои размышления на тему спряжения английских глаголов прервал приход доктора Верасвами, темно-коричневого человека, разглядывавшего мир сквозь огромные очки с толстыми линзами. Я с удовлетворением отметил, что руки у него тонкие, как у девушки, и каждый пальчик не толще обычной сигареты. Чем-то эти пятерни напомнили мне бабочек. Хрупкие, изящные, трепещущие, неспособные причинить вреда. Руки врачевателя. Доктор Верасвами обследовал мой нос, издавая фальцетом восклицания, в которых звучала тревога по поводу увиденного.

— Придется вставлять затычку, — заговорил он с характерным акцентом, посылая мне улыбку.

— Как скажете, — откликнулся я со всем радушием. — Все, что угодно, лишь бы остановить кровотечение.

— Сестра, принесите все необходимое, — сказал он, — и сразу начнем.

Сестра вышла из палаты, а доктор остался стоять в изножье кровати.

— Где вы жили в Индии? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— Я не из Индии. Я с Цейлона.

Получи двойку. В следующий раз хорошо подумай.

— Красивая страна, — сказал я от всей души.

— Вы знаете Цейлон?

— Как сказать. Я провел неделю в Тринкомали, но это еще не говорит о знании Цейлона. Но страна, по-моему, очень красивая.

Доктор, мною поощренный, разразился тирадой, как какой-нибудь турагент.

— Очень красивая. Пальмы, песчаные пляжи, морской бриз. Много дичи. Еще холмы, банановые плантации. Деревья густые, зеленые. Много дичи. Еще горы. Высокие, зеленые, с прохладным бризом. Великолепные виды. И много дичи.

— Звучит заманчиво, — сказал я как-то неуверенно.

От дальнейших славословий меня избавила медсестра, принесшая необходимые аксессуары для затыкания ноздрей.

— Сестра, — деловито обратился к ней доктор, — держите крепко голову пациента. Вот так.

Длиннющими заостренными щипцами он подцепил бинт, растянувшийся, как мне показалось, на три мили, надел на голову обруч с фонариком и надвинулся на меня. Сестра стиснула мой череп еще сильнее. С чего бы это? Та же Пимми проделала эту операцию совершенно безболезненно. Щипцы вошли в ноздрю и, пройдя носоглотку, уткнулись острыми концами, по ощущению, в основание черепа, отозвавшись пронзительной болью. У меня даже перехватило голосовые связки, и я не смог протестующе возопить. Доктор вытащил щипцы, подцепил кусок бинта около фута длиной и стал заталкивать его в ноздрю, как дуэлянт, делающий выпад шпагой. По ходу дела его энтузиазм только возрастал, он разодрал мне носоглотку, и казалось, что туда засунули раскаленные угли. Мои голосовые связки снова ожили, но теперь я не закричал по другой причине. Игравшее в «Монополию» семейство затихло, явно прислушиваясь к доносящемуся из-за ширмы тихому мычанию. Если бы я заголосил, лягнул Верасвами в пах и выскочил на свободу с тянущимся из носа бинтовым шлейфом, это бы окончательно подорвало боевой дух мальчика, нервно ожидающего операции. Значит, надо терпеть. Медсестра, удерживая меня в неподвижности, сжала мой череп с такой силой, что ее большие пальцы оставили два круглых оттиска над бровями, которые не проходили несколько дней.

А Верасвами продолжал упаковывать в преступную ноздрю метры бинта с увлеченностью дрозда, уплетающего червяков на утренней лужайке. Когда он дошел примерно до середины заготовленного материала, я прохрипел, чтобы он дал мне передышку.

— А что, больно? — поинтересовался он. Это можно было бы принять за академический интерес, если бы в его голосе не прозвучали нотки садистской радости.

— Да, — признался я.

Вся моя правая половина, от лица до шеи, адски пульсировала, как будто меня ударили кувалдой, и если бы в эту ноздрю мне сейчас вылили сырое яйцо, то оно бы мгновенно зажарилось.

— Жестокость во имя добра, — объяснил Верасвами, гордый своим знанием английского, позволяющим ему употреблять избитые присловья.

Оставшийся бинт (одиннадцать футов, как я позже выяснил) был плотно утрамбован и засунут в мою ноздрю пальцами, которые перестали мне казаться легкими и эфемерными, как у бабочки. Когда-то я читал про «хлынувшие из глаз слезы», от боли или от печали, и мне всегда это представлялось как такой поэтический образ. Сейчас я убедился в обратном. Под давлением больших пальцев Верасвами из моих прищуренных от боли глаз слезы брызнули фонтаном. Затолкав последнюю порцию, доктор отступил на шаг с довольной улыбкой.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь все в порядке.

Я оторвал от подушки раскалывающуюся голову и уставился на него.

— Доктор, вам никогда не предлагали перестать заниматься больными и перейти на таксидермию? — спросил я.

— Нет, никогда. — Он выглядел озадаченным.

Я слез с койки и начал одеваться.

— Я бы на вашем месте попробовал. Чучела не жалуются, когда их набивают.

Верасвами наблюдал за мной со все возрастающей тревогой.

— Куда это вы собрались? — спросил он. — Вам пока нельзя уходить. А если у вас опять пойдет носом кровь, что я буду делать?

— Посидите на своих щипцах в тихом углу, — устало отозвался я. — Лично я возвращаюсь в «Абботсфорд».

Я остановил такси и поехал обратно в недобрых мыслях о медицинской профессии в целом и докторе Верасвами в частности. Я вспомнил, как в двадцатых годах, если ты проходил во Франции краткий курс медицины, тебе не разрешалось практиковать в этой стране, а в документах писали: «Годен работать на Востоке». Может, теперь Восток нам подобным образом мстит?

А еще я вспомнил, возможно, апокрифическую историю об индийце, который жаждал получить степень бакалавра наук. Год за годом он сдавал экзамены и каждый раз проваливался. Когда властям это в конце концов надоело, ему предложили забыть о степени и направить свои таланты на что-то другое. В результате он стал консультантом по вопросам получения научных степеней и в доказательство своего профессионализма напечатал визитные карточки, где было сказано: «Мистер Рам Синг, бакалавр наук (несостоявшийся)». Наверняка занимавшийся моей больной головой Верасвами (возможно, получивший христианское имя Чапати[21]) в своей визитной карточке указал «Чапати Верасвами, доктор медицинских наук (несостоявшийся)».

В «Абботсфорде» Пимми окинула меня оценивающим взглядом:

— Ну что, решили проблему?

— Не бередите, — попросил я. — Я попал в руки мясника и превратился в один большой обнаженный нерв. Сделайте мне эвтаназию, и мы станем на всю жизнь лучшими друзьями.

— Немедленно в постель. Я сейчас приду.

Вконец измученный, я разделся и плюхнулся в постель. Все, что угодно, даже смерть лучше, чем эта невыносимая боль. С горечью вспомнилось, что я сюда приехал за миром и покоем.

В палату вошла Пимми со шприцом в руке.

— Подставляйте зад, — скомандовала она. — Морфий. Приказ врача.

Ловко сделав укол, она принялась рассматривать мое лицо. Видок у меня был тот еще. Правый глаз опух и наполовину закрылся, ноздря раздулась, как у боксера от здоровенной ватной затычки, борода и усы расцвели матовыми пятнами запекшейся крови. Она вздохнула и нахмурилась.

— Я бы этому доктору сказала пару ласковых, — произнесла она с неожиданной свирепостью.

— С вашей стороны это очень мило, — пробормотал я сонно. — Не знал, что вы обо мне переживаете.

Пимми резко выпрямилась:

— Я о вас переживаю? — Она посмотрела на меня испепеляющим взглядом. — Если я о чем-то переживаю, так это насчет дополнительной работы, которая на меня свалилась по вашей милости. Хватит уже болтать языком. Спите.

В дверях она остановилась:

— Когда я снова загляну, чтоб вы спали мертвым сном.

Чапати Верасвами, доктор медицинских наук (несостоявшийся), подумал я, витая в парах морфия. Пимми могла бы кое-чему его научить. Она-то вполне состоялась.

6

Урсула

В промежутке от шестнадцати до двадцати двух в моей жизни промелькнуло немало приятных молодых особ, но ни одна из них не оставила глубокого следа, за исключением Урсулы Пендрагон Уайт. Она врывалась в мою жизнь с завидной регулярностью, как кукушка в настенных часах, и из всех моих подружек она единственная вызывала у меня всю гамму чувств — от тревоги и отчаяния до восхищения, от которого перехватывает дыхание, и подлинного ужаса.

Первый раз я ее увидел на верхотуре двухэтажного автобуса № 27, который степенно продвигался по улицам Борнмута, одного из самых целебных морских курортов, где я тогда жил. В автобусе я сидел сзади, а Урсула со своим кавалером впереди. Возможно, я бы на нее не обратил внимания, если бы не голос, мелодичный и всепроникающий, как песня канарейки. Озираясь в поисках источника этой сладкой роудинской[22] мелодии, я заприметил женский профиль, который меня сразу обворожил.

У нее были вьющиеся темные, коротко стриженные волосы, такой сумеречный нимб вокруг головы, обрамлявший красивое и необычное лицо. Огромные глаза густо-синего, почти фиолетового оттенка, как у незабудок на солнце, черные длинные ресницы и такие же черные, постоянно вскинутые брови. Рот, явно не предназначенный для поглощения копченой рыбы, или лапок лягушки, или кровяной колбасы, и ровные белые зубы.

Но дыхание перехватывало от ее носа. Я такого никогда не видел. Длинный, но не слишком, он соединял в себе три разных стиля. Начинался он как греческий в самом классическом выражении, а вот с кончиком произошло нечто особенное. Он вдруг накренился, как у изящного пекинеса, а затем кто-то как будто аккуратно срезал этот крен, сделав его плоским. В моем нескладном описании он выглядит совершенно непривлекательно, но, поверьте, он был само очарование. Однажды увидев этот нос, ослепленные им молодые люди влюблялись в него безоговорочно. Уж такой он был прелестный, такой удивительный, что сразу возникало желание познакомиться с ним поближе.

Я был настолько захвачен ее носом, что не сразу пришел в себя и начал прислушиваться к их разговору. И тут я для себя открыл еще одно очаровательное свойство Урсулы — она вела решительную, бескомпромиссную битву с английским языком. Если большинство людей просто разговаривают на родном языке, как их этому научили в детстве, то Урсула заняла воинственную позицию Боадицеи[23]. Она хватала родную речь за шкирку, хорошо встряхивала, выворачивала наизнанку и заставляла слова и фразы ей полностью подчиниться и выражать то, чего они не выражали прежде. Подавшись к своему спутнику, она заявила в ответ на что-то обсуждаемое ранее:

— А папа говорит, что тут полдюжины одного и дюжина другого, хотя я так не считаю. Тут огонь без дыма, и, по-моему, кто-то должен ей об этом сказать. Ты так не думаешь?

Молодой человек, похожий на страдающую диспепсией гончую, кажется, был не менее моего озадачен этой тирадой.

— Не знаю. Ситуация щекотливая.

— Дорогой, в этом нет ничего смешного. Все очень серьезно.

— У некоторых правая рука не ведает о том, что делает левая, — сказал молодой человек с видом греческого философа, раздающего перлы мудрости.

— Господи! — оскорбилась Урсула. — Да мои руки вообще не ведают о том, что я делаю, но речь-то не об этом. Я хочу сказать… Ой! Нам ведь сейчас выходить. Дорогой, поторопись.

Я провожал ее взглядом, пока она шла по проходу. Высокая, небрежно, но элегантно одетая, гибкая жеребячья фигура, которая настраивает молодых ребят на похотливый лад, и длинные, идеально слепленные ноги. Я видел, как она спустилась на тротуар и, продолжая что-то оживленно говорить своему спутнику, исчезла в толпе покупателей и туристов.

Я вздохнул. Какая жестокая судьба: подразнила меня такой красоткой, чтобы тут же ее унести безвозвратно! Но я ошибся. Через три дня Урсула снова нарисовалась в моей жизни, чтобы оставаться в ней, с перерывами, последующие пять лет.

Меня пригласил приятель на свой день рождения, и, войдя в гостиную, я сразу услышал чистый, похожий на звук флейты, голос девушки в автобусе.

— Я от природы путана, — простодушно объясняла она высокому молодому человеку. — Путешествия у меня в крови.

— С днем рождения, — сказал я хозяину. — Вот тебе дорогущий подарок, а за это ты представишь меня девушке с неподражаемым носом.

— Урсуле? — удивился он. — Ты правда, что ли, желаешь с ней познакомиться?

— В этой жизни у меня нет большей мечты, — заверил я его.

— Что ж, потом пеняй на себя. Если вы сблизитесь, она сведет тебя с ума. Местная психушка уже переполнена ее дружками.

Мы подошли к девушке с неотразимым носом.

— Урсула, вот человек, который желает с тобой познакомиться. — Мой друг постарался не выдать своего удивления. — Джерри Даррелл. Урсула Пендрагон Уайт.

Она повернулась, обволокла меня синеоким взглядом и одарила волшебной улыбкой. Ее нос анфас оказался еще восхитительней, чем в профиль. Я совсем смешался.

— Привет, — сказала она. — Вы жуковод, не так ли?

— Вообще-то, я предпочел бы, чтобы меня называли неотразимым, остроумным, безрассудным светским щеголем, — сказал я опечаленно. — Но если жуковод вам больше нравится, так тому и быть.

Она рассмеялась, и смех ее был как перезвон колокольчиков на снежных санях.

— Простите. Это было грубо с моей стороны. Но вы любите животных?

— Да, — подтвердил я.

— Вот с кем мне хочется поговорить. На эту тему мы с Седриком спорим уже не первый день. Он жутко упрямый, но я-то знаю, что права. Собаки способны сочувствовать, так?

— Ну… — авторитетно начал я, — вообще-то, если собаку избивать каждый божий день…

— Нет, нет, нет! — заговорила она нетерпеливо, как с умственно отсталым ребенком. — Я о сочувствии! Они способны видеть призраков, знают заранее о вашей смерти и все такое.

— Может, вы имели в виду предчувствие? — осторожно спросил я.

— Да нет же, — окоротила она меня. — Что я имела в виду, то и сказала.

После того как мы обсудили благородные свойства собак и их дар пророчества, я хитроумно перевел разговор на музыку. Предстоял концерт в «Павильоне», на который мне удалось купить билеты, и я подумал, что это было бы весьма достойным культурным началом нашей дружбы. Поэтому я спросил Урсулу, любит ли она музыку.

— Обожаю. — Она даже глаза закрыла в состоянии блаженства. — Музыка — это чаша Играля! Так бы пила и пила!

Она открыла глаза и улыбнулась мне.

— Вы имели в виду… — простодушно начал я.

И вдруг теплая синяя поволока сменилась жестким, резким глянцем замороженного барвинка.

— Не надо мне говорить, что я имела в виду, — с вызовом бросила она. — Так вот и все мои дружки… бесит просто. Поправляют и поправляют, как будто я… экзаменационная работа.

— Вы меня не дослушали, — вежливо возразил я. — А хотел я сказать следующее: «Вы имели в виду, что настолько любите музыку, что согласитесь принять мое приглашение на концерт в „Павильоне“ завтра вечером»?

— О-о-о-о-о! — Глаза ее снова засияли. — У вас есть билеты?

— Без билетов на концерт не пускают, — на всякий случай напомнил я.

— А вам палец в рот не клади. Я рассчитывала купить билеты на прошлой неделе, но все уже было распродано. Конечно пойду!

Когда я уже уходил, весьма довольный собой, хозяин спросил меня, как прошло знакомство с Урсулой.

— Отлично, — сказал я, как на крыльях от успеха. — Завтра я веду ее на ужин, а затем на концерт.

— Что? — ужаснулся он.

— Ревность тебе не поможет. Ты по-своему хороший парень, скромный, непритязательный, но когда дело доходит до таких красоток, как Урсула, тут требуется некоторый шарм, игра ума, немного je ne sais quoi[24].

— Я не могу это так оставить, — сказал хозяин. — При всем твоем отталкивающем высокомерии ты мой друг, и я не могу допустить, чтобы ты полетел вниз головой в черную адскую дыру, и не протянуть тебе руку помощи.

— Ты о чем? — заинтересовался я, ибо он говорил вполне серьезно.

— Послушай. Я тебя предупредил. Лучше всего позвони ей сегодня вечером и скажи, что у тебя простуда, или бешенство, или еще что-то. Но я знаю, ты этого не сделаешь. Ты влюбился. Но послушай моего совета, очень тебя прошу. Если ты поведешь ее на ужин, держи меню от нее подальше, разве что кто-то умер и завещал тебе лишних пару сотен фунтов. У нее аппетит, как у голодного питона, и никакого представления о деньгах. А что касается концерта… ты еще не понял, дружище, что руководство «Павильона» начинает бледнеть и дрожать при одном упоминании ее имени? Что они уже сломали голову, пытаясь придумать законные способы, как отлучить ее от концертов?

— Но она обожает музыку, сама так сказала. — Мне становилось как-то не по себе.

— Вот именно, и музыка оказывает на нее ужасное воздействие. Но еще ужаснее ее воздействие на музыку. Я сам видел, как первая скрипка обливалась слезами и сосала таблетки, словно младенец бутылочку, после исполнения «Волшебной флейты». Говорят, и я в это охотно верю, что дирижер поседел за один вечер, когда она заглянула на «Весну священную» Стравинского. Когда здесь выступала Эйлин Джойс, а Урсула сидела в зале, она так подействовала на несчастную пианистку, что та между отделениями забыла переодеться.

— Ну… со всеми бывает.

— Со всеми бывает? Ты когда-нибудь слышал, чтобы у Эйлин Джойс закончились платья?

Должен признаться, что он загнал меня в тупик.

Он проводил меня до дверей с деликатностью палача, ведущего на эшафот свою жертву.

— Помни, — сказал он доверительно, с сочувствием сжимая мой локоть, — я твой друг. Если что, звони. В любое время дня и ночи.

Он закрыл дверь перед моим носом, и я побрел домой в смутном беспокойстве.

Но на следующее утро я взбодрился. Такая редкая красавица не могла быть грубой хамкой, какой ее описал мой приятель. Возможно, он пытался назначить ей свидание, а она, будучи еще и мудрой, дала ему от ворот поворот. Успокоив себя этими рассуждениями, я оделся с особой тщательностью и отправился на вокзал. Урсула объяснила мне, что она живет в Линдхерсте, район Нью-Форест, и ей придется ехать в Борнмут поездом, поскольку «папа каждый раз, когда мне нужен „роллс“, уезжает на нем по своим делам». Я стоял на платформе, в двадцатый раз поправляя галстук, когда ко мне подошла пожилая дама, столп местной церкви и, необъяснимым образом, подруга моей матери. Я нервно переминался в надежде, что старая карга вот-вот уйдет. Когда тебе предстоит первое свидание, не хватает только ханжи в качестве свидетеля. Но она присосалась как пиявка и рассказывала мне о своей благотворительной распродаже подержанных вещей, когда, пыхтя, подкатил закопченный поезд. Уже открывались двери вагонов, и, высматривая Урсулу, я пропускал мимо ушей, что́ сказал викарий старой карге.

— А викарий мне говорит: «Я лично, миссис Дарлингхерст, расскажу епископу о вашем бескорыстном пожертвовании на орга́н». Конечно, он мог бы и не говорить, но в этом есть что-то истинно христианское, вам не кажется?

— О… да, да… очень внимательный.

— Вот и я так подумала. «Викарий, — сказала я ему на это, — я всего лишь скромная вдова…»

О том, какие еще секреты из личной жизни она поведала викарию, я так и не узнал, потому что за моей спиной раздались оглушающие крики радости:

— Дорогой! Дорогой! Я здесь!

Я обернулся, и в следующую секунду Урсула упала в мои объятья и запечатала мне рот поцелуем с алчностью голодной пчелы, увидевшей первый по весне цветок клевера. Когда мне наконец удалось высвободиться из этой осьминожьей хватки, я вспомнил про миссис Дарлингхерст и увидел, как она пятится по платформе с лицом человека, который вел затворнический образ жизни и вдруг столкнулся с одним из самых неприглядных проявлений римской оргии. Я кисло улыбнулся и помахал ей рукой, после чего, крепко взяв Урсулу под локоть, повел ее прочь, по дороге пытаясь очистить рот от килограмма губной помады.

Урсула была в великолепном синем костюме, подчеркивавшем ее вызывающе огромные глаза, и в элегантных белых кружевных перчатках. На руке висела забавная плетеная корзинка, в какой носят еду, в данном же случае в ней, видимо, лежал запас косметики, которой хватило бы при многолетней осаде города.

— Дорогой, я вся в предвкушении. — В ее глазах сиял восторг. — Какой день! Сначала ужин вдвоем, потом концерт… мммммм… Просто рай!

Мужчины у кассы, услышав этот стон вожделения, посмотрели на меня с завистью, и сразу стало как-то легче на душе.

— Я заказал столик…

— Дорогой, — перебила меня Урсула. — Мне срочно нужно в узлик. В поезде не было. Купите мне, пожалуйста, газету.

Несколько человек замерли и уставились на нас.

— Тише! — попросил я. — Не так громко. Зачем вам газета? Там же есть туалетная бумага.

— Она слишком тонкая, дорогой. А мне нужна потолще — положить на крышку. — Ее чистый голос звенел, как колокольчик в зимнюю ночь.

— Положить на крышку?

— Ну да. Я никогда не сажусь на голую крышку, — призналась она. — Я знала девушку, которая села на голую крышку и пошла пращами.

— Вы хотели сказать, прыщами? — спросил я, озадаченный.

— Нет, нет! — нетерпеливо возразила она. — Пращи. Жуткие, красные, выскакивают в самых неподходящих местах. Дорогой, поскорей купите мне газету, а то я уже умираю.

Я купил ей газету и, наблюдая за тем, как она скрывается в дамской комнате, страшная красота, распугивающая всех микробов, подумал: интересно, кто-нибудь из дружков говорил о ней «летящая прыща»?

Через несколько минут она вышла, улыбающаяся и, очевидно, не зараженная микробами, я усадил ее в такси и привез в ресторан, где был заказан столик. Когда мы уселись, официант раскрыл перед нами два огромных меню. Помня совет приятеля, я тут же одно у нее забрал:

— Я выберу за вас. Как истинный гурман.

— Разве вы индиец? — удивилась она.

— При чем тут это? — спросил я.

— Я считала, что они все оттуда.

— Кто? Гурманы?

— Да. Это же они целыми днями сидят, уставившись на свой живот?

— Ну да, гуру. Вот что, посидите тихо, пока я закажу.

Я заказал скромный, но плотный ужин и бутылку вина. Урсула болтала без умолку. Ее окружала куча друзей, которых ты не мог не знать, и их заботы были ее заботами. Из ее рассказов следовало, что она занимается по преимуществу реорганизацией их жизни, хотят они того или нет. Она журчала, как ручей, а я слушал словно завороженный.

— Меня очень беспокоит Тоби, — поделилась она со мной за коктейлем из креветок. — Очень беспокоит. Мне кажется, он в кого-то тайно влюблен, и это его снедает. А вот папа со мной не согласен. Папа говорит, что он без пяти минут трудоголик.

— Трудоголик?

— Ну да. Пьет много.

Как же богат наш язык, подумал я. Оказывается, этим словом можно описать и пьяницу.

— Ему надо пойти к «Анонимным трудоголикам», — сорвалось у меня с языка.

— А кто они такие? — У нее еще больше расширились глаза.

— Ну, это своего рода закрытое общество… э-э… м-м… трудоголиков, которые пытаются помочь друг другу завязать и… м-м… и стать… э-э…

— Чудоголиками! — радостно взвизгнула Урсула.

Должен признаться, такой вариант не пришел мне в голову.

Позже, за филе миньоном, она вдруг подалась вперед, гипнотизируя меня своими голубыми глазищами.

— Вы слышали про Сьюзен? — прошипела она, и это шипение было даже отчетливее, чем ее нормальный голос.

— Э-э… нет, — признался я.

— Она забеременела. У нее родится внеграмотный ребенок.

Эта новость заставила меня задуматься.

— Ну, при современных методах обучения… — начал я.

— Не говорите чепухи! Она же не предохранялась, — шипела Урсула. — Такая глупость. Ее отец сказал, что не допустит, чтобы неграмотные дети омрачали его чехло.

— И правильно, — согласился я. — А то поставят на конвейер детопроизводство.

— Вот-вот! Короче, ее отец сказал, что надо делать за борт.

— Топить? — ужаснулся я.

— Глупенький. Избавиться от ребенка.

— И она сделала?

— Да. Он отправил ее в Лондон. Дорогущая операция. Бедняжка вернулась сама не своя. Я считаю, что ее папаша поступил жестоко.

Уже все посетители ресторана слушали нас затаив дыхание.

За кофе Урсула пустилась в длинный и путаный рассказ о еще какой-то подруге в тяжелом положении, которую она надеялась спасти, но я не очень-то вслушивался, пока неожиданно не прозвучало:

— Но в тот момент я ничего не могла сделать, потому что мама слегла с простудой, а папа попросил меня приготовить ему ранний обед, так как он должен был отвезти быка к ветеринару, чтобы его гастрировать…

— Простите? Что? — спросил я.

— Я же говорю, гастрировать. Он стал опасным и вел себя агрессивно.

Интересно, как гастрируют опасного и агрессивного быка? Но на этот раз я поступил благоразумно и не стал задавать лишних вопросов.

— Допивайте-ка свой кофе, а то мы опоздаем на концерт, — сказал я ей.

— О-о-о-о-о. Вы правы, нам нельзя опаздывать.

Урсула проглотила кофе, я заплатил по счету, и мы покинули ресторан. Наш путь пролегал через Сады удовольствия, как их здесь в шутку называют, среди увядших рододендронов, мимо бассейна-лягушатника. А вот и «Павильон».

Когда мы направились в зал, Урсула настояла на том, чтобы взять с собой корзинку.

— А почему не оставить ее в гардеробе? — спросил я. Вещица была, прямо скажем, объемистая.

— Я им не доверяю, — ответила она мрачно. — Они там такое себе позволяют.

Я уж не стал уточнять, дабы в очередной раз не попасть неловкое положение. Мы заняли свои места, а корзинку поставили в ногах.

Постепенно зал заполнила толпа меломанов. Выход ведущего солиста встретили аплодисментами, к которым горячо присоединилась моя спутница. Наклонившись ко мне, она сказала:

— Какой красивый дирижер.

Я не стал ее поправлять. Когда вышел настоящий дирижер, Урсула снова захлопала в ладоши, а затем с глубоким выдохом откинулась на спинку кресла и одарила меня восторженной улыбкой:

— Дорогой, я буду наслаждаться.

Программа состояла из произведений Моцарта, моего любимого композитора. Довольно скоро выяснилось, что имел в виду мой приятель, говоря о ее ужасном воздействии на музыку. Всякий раз, когда наступала короткая пауза между частями, Урсула принималась аплодировать. Все начали возмущаться и ее зашикивать, и я, уже будучи начеку, стал хватать ее за руки всякий раз, когда она вскидывала ладошки, а она со страдальческим выражением лица повторяла:

— Дорогой, простите. Я думала, уже закончилось.

Кажется, после четвертого номера я вдруг почувствовал, что корзинка задвигалась. Сначала я подумал — показалось, но, когда прижал к ней ногу, что-то явственно завибрировало. Я перевел взгляд на Урсулу. Она сидела, смежив очи, и в такт музыке дирижировала указательным пальцем.

— Урсула! — зашептал я.

— Да, дорогой, — отозвалась она, пребывая в трансе.

— Что у вас в корзинке? — спросил я.

Тут она открыла глаза и поглядела на меня.

— А в чем дело? — сказала она, словно защищаясь.

— Там что-то двигается.

— Тише! — раздался вокруг нас хор возмущенных голосов.

— Не может быть, — сказала она. — Только если перестала действовать пилюля.

— Что у вас в корзинке?

— Да ничего. Подарок ко дню рождения.

Она нагнулась, сняла крышку и вытащила белоснежного пекинеса с огромными черными глазищами.

Сказать, что я оторопел, — значит ничего не сказать. Борнмутские меломаны относились к классической музыке более чем серьезно, и последнее, о чем они мечтали и что могли бы позволить, был пес в этой святой обители.

— Ах ты, черт! — воскликнула Урсула, разглядывая довольно симпатичный вздернутый носик пекинеса. — Пилюля перестала действовать.

— Положите его обратно в корзину! — прошипел я.

— Тише! — призывал хор.

Урсула наклонилась, чтобы положить щенка обратно в корзину.

Он зевнул от души, а затем встряхнулся всем телом. От неожиданности она его выронила.

— О-о-о-о! — взвизгнула она. — Уронила! Уронила!

Я цыкнул на нее.

— Тише! — призывал хор.

Я попробовал дотянуться до щенка, но тот, явно обрадовавшись неожиданной свободе, засеменил прочь в частоколе ног.

— Что нам теперь делать? — ужаснулась Урсула.

— Вы, главное, помолчите и предоставьте это мне.

— Тише! — повторял хор.

Я лихорадочно соображал, как мне поймать пекинеса среди десятков ног и при этом не сорвать концерт.

— Придется оставить его в покое, — сказал я. — Когда все разойдутся, я его найду.

— Это невозможно! — вскинулась Урсула. — Бедняжку растопчут или покалечат.

— И как вы предлагаете мне его искать?

— Тише! — призывал хор.

— Непонятно, где он сейчас, под каким сиденьем, у кого в ногах.

— Дорогой, вы просто должны его найти, — умоляла она меня. — Он ведь с ума сойдет от одиночества.

В зале, надо полагать, было около семисот зрителей.

— Хорошо. Я сделаю вид, что иду в туалет.

— Прекрасная мысль. — Урсула просияла. — По-моему, он как раз побежал в этом направлении.

Я пошел между рядами, получая весь набор осклабленных физиономий и приглушенных чертыханий, пока не выбрался в проход. Тут я увидел впереди себя пекинеса. Он присел, как все еще не умеющие поднять лапу щенки, чтобы расписаться на красном ковре. Я подкрался и сцапал его, но тут он издал громкий пронзительный визг, отчетливо различимый даже на фоне гремящей со сцены музыки. Зашуршали зрительские кресла — все с негодованием повернулись в мою сторону. А щенок продолжил отчаянно визжать. Я бесцеремонно сунул его под пиджак и чуть ли не бегом покинул зал.

В гардеробе, по счастью, работала моя знакомая.

— Добрый вечер, — сказал она. — Уже уходите? Вам не понравился концерт?

— Ну что вы… это… особые обстоятельства. — Я достал из-под пиджака пекинеса и протянул ей. — Вы за ним не присмотрите?

— Какой милашка! Но вы же не брали его с собой? В зал с собаками не пускают.

— Я в курсе. Он случайно там оказался. Это щенок моей знакомой. Вы за ним не присмотрите до окончания концерта?

— Конечно. Он такой милашка.

— Только не в зрительном зале.

Оставив щенка на ее попечении, я вернулся и тихо стоял за портьерой, пока оркестр не закончил очередной номер. Тогда я занял свое место.

— Он с вами, дорогой? — спросила меня Урсула.

— Нет, — ответил я. — Я оставил его на попечение моей приятельницы, гардеробщицы.

— Вы уверены, что с ним ничего не случится? — Похоже, она не ждала ничего хорошего, зная, что делают с пекинесами в гардеробе.

— С ним все будет в порядке, — заверил я ее. — Его будут холить и лелеять. Я не понимаю, зачем вы принесли щенка на концерт.

— Это мой подарок. Дорогой, я хотела вас предупредить, но вы так много говорили, что я не могла словечка вставить. Я должна его вручить после концерта.

— Бога ради, не делайте этого впредь. «Павильон» не предназначен для собак. А сейчас давайте расслабимся и послушаем музыку.

— Да, дорогой.

Когда концерт закончился и Урсула, как она выразилась, все галоши отбила, мы забрали щенка, положили в корзинку и направились к выходу вместе с толпой меломанов, оживленно обсуждавших виртуозность Борнмутского симфонического оркестра.

— Дорогой, я просто в восторге. У меня морошки по коже. Что может быть прекраснее Бетховена? — сказала Урсула громко и отчетливо, вися на моем локте, как беспомощная старая дева, и простодушно глядя мне в глаза, а при этом сжимая в руке программку, на которой крупными буквами было написано «Вечер Моцарта».

— Ничего, — согласился я с ней. — А что дальше со щенком?

— Я должна отвезти его к подруге, которая живет на окраине Пула. Ее зовут миссис Голайтли.

— Я нисколько не удивлен. А с какой целью?

— Он ей нужен. Срочно. Гав-гав скончался.

— Кто скончался?

— Ее Гав-Гав.

— В смысле собака?

— Ну да. Так его звали. Гав-Гав.

— И ей нужен щенок взамен?

— Ну конечно, — подтвердила Урсула. — Она не хочет, но он ей нужен.

— Вы… э… в этом уверены? — осторожно поинтересовался я.

— А как же! Вам это слепой скажет.

— Удивительно. Вы тратите столько времени, вмешиваясь в дела ваших друзей, которые вас об этом не просили.

— Но им же нужно, — убежденно заявила Урсула. — Просто они сами этого не понимают.

Я сдался.

— Ладно, — говорю. — Поехали в Пул.

В Пуле Урсула нырнула в какие-то дебри, и вынырнули мы перед крошечным домиком (два за ним и два перед ним, весь квартал), холодно посматривающим на такой же домик напротив. Медная дверная ручка вся отполированная, а ступеньки крыльца отдраены до белизны. Урсула застучала щеколдой, и через какое-то время дверь открыла тщедушная седая старушка.

— Урсула? — удивилась она. — Мисс Урсула, это вы!

— Эмма, дорогая! — Она сжала в объятьях это воздушное создание. — Мы к вам в гости, — зачем-то пояснила Урсула. — А это Джерри.

— Входите… входите, — сказала старушка. — Жаль, что вы меня не предупредили. У меня не прибрано, все разбросано.

Она провела нас в гостиную с мебелью, на редкость уродливой и притом любовно начищенной до блеска. Безукоризненно дурной вкус. Здесь за всем следили, как в музее. Каждый предмет на своем месте, все сияет и блестит, а в воздухе пахнет полиролью и антисептиком. На пианино, судя по всему, вышедшем из употребления, были аккуратно расставлены фотографии, две из которых представляли стоящего в напряженной позе усатого джентльмена, а остальные — лохматого дворнягу в разных позах. Большинство кадров смазаны, не в фокусе, но ясно одно: джентльмен на втором месте после дворняги. Видимо, это и был Гав-Гав.

— Да вы садитесь, садитесь, — сказала старушка. — Я сделаю вам чай. У меня остался кусок торта. Как удачно, что я его испекла вчера. Вы не откажетесь?

В эту минуту я мечтал о нескольких больших кружках пива, но вслух сказал, что не откажусь от чая.

За чаем и бисквитным тортом, легким и воздушным, как кусок свинца, Урсула щебетала. Эмма Голайтли, судя про всему, в свое время работала в доме ее отца и питала к нему нежные чувства. Любопытно было наблюдать за тем, как эмоции гостьи воздействуют на хозяйку. Она открыла нам дверь с лицом серым и изможденным, а сейчас, зараженная энтузиазмом Урсулы, раскраснелась, заулыбалась.

— Да-да! — повторяла она. — А помните…

— Ну конечно!

— А еще однажды…

И это продолжалось бесконечно.

В какой-то момент Урсула мастерски перевела разговор на Гав-Гава.

— Джерри ничего про это не знает. — Она сострадательно поглядела на Эмму. — Расскажите ему сами.

Глаза хозяйки дома наполнились слезами.

Он был замечательный. Чудесный пес. Казалось, вот-вот заговорит… еще немного — и заговорит. Однажды я выпустила его из дома, и его сбил какой-то автомобилист. И даже не остановился. Я отвезла его к ветеринару… он был весь в крови. «Я заплачу, — говорю. — Сколько угодно заплачу, только бы он выжил». После смерти моего мужа у меня больше никого не осталось. А он был такой хороший. Вам бы он понравился. И хотя он был весь в крови, но почти не мучился. Они сказали, что уже ничего нельзя сделать. Лучше всего прекратить его мучения. После смерти мужа он был моей отдушиной… почти двенадцать лет. Представляете, какой это для меня был шок. Но больше ничего не оставалось, и я сказала: «Хорошо, делайте как надо». И они… они его усыпили.

Она замолчала и громко высморкалась.

— Для вас это, конечно, был страшный шок, — сказал я.

— Еще какой. У меня словно отняли часть моей жизни, ведь он, как я вам уже сказала, после смерти мужа был моей отдушиной.

Я не знал, как продолжать этот диалог. Если Эмма ударится в вспоминания о своем любимце, то просто разрыдается, и как мы ее успокоим? Но тут Урсула, что называется, расчехлилась.

— Эмма, дорогая, — заговорила она. — Вы так любили Гав-Гава, так за ним ухаживали, что я подумала… я хочу попросить вас об огромном одолжении и очень надеюсь, что вы согласитесь.

— Одолжение, для вас, мисс Урсула? Ну конечно. А что я должна сделать?

— У моего друга есть щенок. — Она все ходила вокруг да около. — Его жена заболела, сильно заболела, и он не может уделять щенку должного внимания, поэтому если бы кто-то взял его… хотя бы на неделю… с любовью, которую он заслуживает… В общем, я сразу подумала о вас.

— Щенок? — призадумалась Эмма. — Даже не знаю. Вы же понимаете, никакая собака не заменит мне Гав-Гава…

— Это всего лишь щенок. — Глаза Урсулы светились радостью. — Такой маленький, такой крошечный. И всего-то на неделю. Никто не даст ему такого ухода, как вы.

— Даже не знаю. Я… я не хочу заводить другую собаку.

— Зачем заводить? Просто присмотреть за ним, пока эта женщина тяжело болеет. Мой друг просто разрывается между женой и щенком.

— Точно как я, когда заболел Билл. То ли идти гулять с собакой, то ли оставаться с мужем, которому так плохо. Мисс Урсула, а какой он породы?

— Я вам покажу.

Она наклонилась и открыла корзинку. На дне, свернувшись калачиком, крепко спал пекинес, утомленный культурным мероприятием. Она бесцеремонно схватила его за загривок и поднесла к лицу ошеломленной Эммы.

— Вы только на него поглядите, — сказала Урсула. — Несчастное существо.

— Несчастное существо, — эхом повторила за ней Эмма.

Урсула попыталась его убаюкать на руках, и он, на радость мне, цапнул ее за палец.

— Вот видите! — Голос ее задрожал, а щенок все пытался улизнуть. — Бедняжка даже не понимает, принесли его или уносят. Его вырвали из привычного уклада. Неужели, Эмма, вам его не жалко?

У меня было такое ощущение, будто разыгрывается сцена из «Джейн Эйр», но приемчики Урсулы были настолько ловкими, что я решил не вмешиваться.

— Этому беспризорнику, — сказала она, с усилием извлекая палец из сжатых челюстей, — этому беспризорнику нужно лишь немного дружеского участия, немного помощи в трудные минуты… Как и моему другу.

— Я готова признать, что он очень, очень мил, — сказала Эмма, явно тронутая словами гостьи.

— Еще бы. — Урсула зажала щенку пасть, чтобы он снова ее не укусил. — Он просто очаровашка. И, мне кажется, уже приучен к туалету. Эмма, дорогая, всего-то на одну неделю. Неужели вы его не примете, как… как… временного гостя?

— Кому-то другому я бы отказала. — Эмма не отрывала взгляда от живчика с розовым пузиком и густой белой шерстью и черными глазищами навыкате. — Но такого симпатичного, да еще по вашей просьбе… я согласна взять на неделю.

— Дорогая, храни вас Господь.

Поспешно запихнув расшалившегося щенка обратно в корзинку, Урсула заключила хозяйку в объятья и расцеловала в обе щеки.

— Я знала, — сказала она, пронзая Эмму своими сверкающими, ищущими синими глазами, оказывавшими, как я уже испытал на себе, обезоруживающий эффект. — Я знала, что вы тот редкий человек, который не отвернется от щенка в трудную минуту.

Забавно, она сказала это так проникновенно, что я чуть не прослезился.

Вскоре, отказавшись от второй чашки чая и несъедобного торта, мы покинули дом. По дороге на станцию Урсула прижалась ко мне.

— Дорогой, спасибо! Вы мне так помогли!

— Помог? — удивился я. — Но я ведь ничего не делал.

— Нет, но вы были рядом. Ваша энергия, ваше присутствие…

— Скажите, зачем вы навязали бедной женщине это мстительное существо, которое ей совершенно не нужно?

— Вы ничего про нее не знаете, — ответила она, что, в общем-то, соответствовало истине.

— Тогда объясните.

— Когда ее муж заболел, они купили Гав-Гава, и ее внимание разделилось между двумя близкими существами, а когда муж умер, она перенесла весь свой инцест, или как там это называется, на собаку. А потом собаку задавили, и она стала медленно угасать. Вы же сами видели. Приезжая к ней, я каждый раз замечала, как она сдала и постарела.

— И как, по-вашему, щенок может ей помочь?

— Еще как поможет. Он самый агрессивный из всего помета. Он будет кусать почтальона и бакалейщика, всех, кто приходит в дом, и еще у него длинная шерсть, которую он будет раскидывать по всем комнатам, и он не приучен к туалету, а значит, будет писать и какать где придется.

— Постойте, — перебил я ее. — И вы считаете, что такого щенка стоит дарить хрупкой старой женщине, к тому же потерявшей любимую собаку?

— Мой дорогой, это единственный вариант! — Урсула остановилась под фонарем, глаза ее сияли. — Гав-Гав был точно такой же. Повсюду ронял свою шерсть и, если она его не выпускала на улицу, писал в прихожей, а она потом всем жаловалась. Зато была при деле. После смерти мужа и собаки ей нечем себя занять, и она начала неуклонно… подгасать. Новый щенок всех перекусает, не исключено, что пойдут судебные тяжбы, он загадит ей весь дом, и она будет совершенно счастлива.

Я смотрел на Урсулу и, кажется, впервые понял, с кем имею дело.

— А вы милая, — сказал я, приобнял ее и поцеловал.

— При чем тут это? — Она высвободилась из моих объятий. — Просто она хорошая старушка, и я хочу, чтобы она получала от жизни удовольствие. Этот щенок ей его доставит в полной мере.

— Мне бы это не пришло в голову, — признался я.

— Еще как пришло бы. — Она одарила меня солнцеподобной улыбкой. — Вы же такой умный.

— Иногда, — сказал я, беря ее под руку, и мы зашагали по улице. — Иногда у меня закрадываются сомнения на сей счет.

Дальнейшие месяцы подарили мне много безмятежных дней. Чистота природного невежества Урсулы вызывала уважение. Довольно скоро я понял, что во избежание недоразумений лучше вывозить ее за город, чем вести в ресторан или подобное заведение. По крайней мере, кукушки, жаворонки и ежи принимали ее такой, какая она есть, — естественной и дружелюбной. А в высшем обществе она роняла кирпичи, как какой-нибудь бестолковый землекоп на стройке.

Но даже знакомство с дикой природой таило опасности. Я ей показал лесополосу с невероятным количеством птичьих гнезд. Возбудившись до крайней степени, Урсула заглядывала в каждое и ворковала над упитанными птенцами, разевавшими свои вечно голодные клювы, и даже над яйцами, буроватыми и голубоватыми. Она настаивала на том, чтобы я каждый день посещал эти места, а потом звонил ей и докладывал о переменах. Спустя несколько недель я снова взял ее с собой, и мы с ужасом обнаружили, что здесь, по-видимому, успели побывать школьники, которые разворошили все гнезда. Мертвые птенцы валялись на земле, а птичьи яйца унесли. Урсула была безутешна. Она рыдала от смешанного чувства гнева и печали, и мне далеко не сразу удалось ее утешить.

Она еще изредка всхлипывала, когда я затащил ее в свой любимый маленький бар «Циркуль и наугольник»[25]. Здесь по вечерам собирались окрестные старики, смуглые лесорубы, напоминавшие тягловых лошадей, с морщинистыми лицами наподобие скорлупы грецкого ореха и обвислыми жесткими белоснежными усами, вызывающими ассоциацию с покрытой изморозью летней травой. Я решил, что эти интересные старики отвлекут Урсулу от грустных мыслей. Еще мне было интересно посмотреть, какую она вызовет реакцию.

Вначале они сидели зажатые, неразговорчивые и настороженные, таращась на нас с непроницаемыми лицами и прикрывая руками свои пивные кружки. Меня они хорошо знали, но я привел в их прокуренный бар постороннюю — очень привлекательную девушку. Это же ересь! Неписаный закон гласил: никаких женщин в баре. Но Урсула ни о чем не подозревала, а если и подозревала, ее это не смущало. Она напудрила нос, быстренько прикончила приличную порцию джина и обвела своими сияющими лазоревыми глазами всех присутствующих. Они мгновенно расслабились и даже порой перешучивались с ней, отчасти чувствуя себя виноватыми. А потом она заметила в углу школьную доску.

— О-о-о-о! — радостно воскликнула она. — Игра в жетончики!

Старички в ужасе переглянулись, а затем посмотрели на 84-летнего патриарха, чемпиона по этому виду спорта.

— Нет, мисс, — твердо сказал он. — Эта игра называется «Брось монетку».

— Научите меня. — Она глядела на него с таким восхищением, что его смуглое лицо сделалось цвета перезрелого помидора.

— Давай, Джордж, научи мисс, — хором попросили остальные, радуясь тому, что он покраснел и переминается как школьник.

Джордж неохотно поднялся, и они вдвоем с Урсулой подошли к столу, на котором лежала доска.

Наблюдая за уроком, я в очередной раз убедился в коварстве женщин в целом и Урсулы в частности. Было совершенно очевидно, что она не только умеет играть в «Брось монетку», но, вполне возможно, еще обставила бы Джорджа. Но наблюдать за ее неуклюжими попытками и тем, как он осторожно треплет ее по плечу, как щенка, своей узловатой ручищей, было воистину удовольствием. Она красиво ему проиграла, после чего настояла на том, чтобы всем налили за ее счет, а заплатил я, так как денег у нее не было.

Воодушевленные раскрасневшиеся старички, кажется, готовы были подраться за право сыграть с ней. Урсула, вооружившись незаменимой вечерней газетой, ненадолго исчезла в дамской комнате, а вернувшись, выразила готовность схлестнуться со всеми желающими.

Джордж как бы вытер белоснежную пену с усов, присел на дубовые козлы рядом со мной и принял сигаретку.

— Прекрасная девушка, — сказал он. — Прекрасная, хотя и иностранка.

Любопытно, что он употребил слово «иностранка» не в смысле, который в него вкладывают большинство сельчан, подразумевая, что этот человек не деревенский. Ее особый английский убедил его в том, что она приехала с континента или из какой-то экзотической страны. Я не стал его разубеждать.

Мы были знакомы с Урсулой около года, когда однажды она мне позвонила со сногсшибательной новостью.

— Джерри! — Это прозвучало так оглушительно, что я отвел трубку от уха подальше. Только один человек был на такое способен.

— Да, — сказал я отстраненно.

— Дорогой, это я, Урсула.

— Ни за что бы не догадался. Ведь ты обычно такая тихая, сладкозвучная. Как воркующая голубка.

— Не говори глупости! Дорогой, я позвонила, потому что у меня прекрасная новость, и я хочу, чтобы ты узнал первым. — Голос у нее срывался.

Что там стряслось? Очередной дружок достиг грандиозного успеха благодаря ее изощренным интригам?

— Рассказывай, — сказал я, готовясь к телефонному разговору как минимум на полчаса.

— Дорогой, я обручилась!

Признаюсь, сердце мое сжалось и меня захлестнула волна одиночества. Нет, я не был влюблен в Урсулу и не мечтал на ней жениться, боже упаси, но вдруг я понял, что меня лишают той, которая умела развеять мою тоску и дарила мне столько счастливых часов. И вот она помолвлена с каким-нибудь мужланом и придурком, и нашей дружбе приходит конец.

— Дорогой? Ты здесь?

— Да. Я здесь.

— У тебя такой мрачный голос. Что-нибудь случилось? Я думала, ты за меня порадуешься. — Голос ее звучал жалобно и неуверенно.

— Я и радуюсь. — Пришлось отбросить эгоизм и воспоминание, как она рассказывала о подруге, уехавшей в Венецию и каждую ночь спавшей с разными гондольерами. — Я радуюсь, любовь моя, как Панч. И кто же этот несчастный?

— Тоби. Ты ведь знаешь Тоби?

— Мне казалось, что он трудоголик.

— Нет-нет, дурачок. Это совсем другой Тоби.

— Тогда я рад вдвойне. А то я уж испугался, что он не сумеет внятно сделать тебе предложение.

— Дорогой, ты на себя не похож, — сказала Урсула озабоченно. — Ты на меня сердишься из-за помолвки?

— Нисколько, — сказал я ледяным тоном. — Я счастлив, что ты нашла человека, который способен остановить твой монолог хотя бы на минуту, чтобы успеть сделать тебе предложение. Мне это не удавалось.

— О-о-о-о! Да ты ревнуешь! Дорогой, как это чудесно! Я даже не подозревала, что ты хотел сделать мне предложение. Когда это было?

— Много раз, — сказал я сухо. — Но, к счастью, я сумел растоптать это желание.

— Прости меня, дорогой. И долго ты будешь дуться и болотиться?

— Я не собираюсь доставить тебе такое удовольствие и превратиться в трясину, — отбрил я ее.

— Какой же ты все-таки дурачок. Даже не порадовался. А я думала, мы встретимся… — Голос оборвался.

Какой же ты хам, подумал я. Да ты просто чудовище. Девушка желает, чтоб ты скрепил печатью ее брачный договор, а ты ведешь себя как подросток. Я почувствовал угрызения совести.

— Милая, конечно, мы встретимся, — сказал я. — Прости меня за грубость. Просто пока в голове не укладывается, что ты выходишь замуж. Где ты хочешь встретиться?

— Так-то оно лучше. А давай потанцуем? Сходим в «Тропикану». А, дорогой?

Танцы до утра, подумал я.

«Тропикана» была на редкость отвратительным ночным клубом из тех, что вырастают за ночь, как гриб-дождевик, чтобы недолго порастравлять общую хандру и благополучно кануть. Из всех возможных мест Урсула выбрала самое отталкивающее.

— Отлично, — сказал я с воодушевлением. — Но может, сначала поужинаем?

— Конечно, дорогой. Где?

— Как насчет «Гриля»? Я закажу столик.

— О, дорогой! — выдохнула Урсула. — Это же первый ресторан, в который мы сходили вдвоем. Ты такой романтик!

— Вовсе нет. Просто это единственное место, где можно вкусно поесть, — сказал я сухо.

— Я тебя люблю… даже когда ты не в настроении. Вкусная еда, потом танцы. Дорогой, встретимся в «Гриле», в восемь. Я так рада, что ты рад. Люблю, люблю, люблю.

Я положил трубку и понял, что́ я потерял. Это чувство усилилось, когда она пришла со своим женихом, красивым молодым человеком с ограниченным словарем и по уши в нее влюбленным.

Но он оказался довольно приятным. «Гриль», как я и предполагал, был забит, и нам пришлось устроиться втроем за двухместным столиком. Тоби помалкивал, зато Урсула болтала за двоих. После ужина мы отправились в «Тропикану», где наяривал оркестр. Мы с Тоби, сменяя друг друга, водили по танцполу не умолкающую Урсулу. Вечер, на мой взгляд, получился удручающим. После этого я долго ее не видел. До меня доходили слухи, что она вышла замуж и родила ребенка. Я решил, что теперь, когда она надежно устроилась на брачном ложе, больше она в моей жизни не появится. Но я в очередной раз ошибся. Однажды зазвонил телефон, и это была она.

— Дорогой! Это я, Урсула!

— О боже, — удивился я. — Где ты все это время пропадала?

— Дорогой, я вышла замуж. Я родила.

— Я слышал. Поздравляю.

— Дорогой, я совсем засиделась в деревне. Сегодня я собираюсь в Борнмут прошвырнуться по магазинам. Может, увидимся?

— Ты приезжаешь с мужем? — осторожно полюбопытствовал я.

— Нет, дорогой. Одна.

— В таком случае обязательно увидимся. Я угощу тебя обедом. Но сначала встретимся в «Кадене» и попьем кофе.

— Отлично, дорогой. Я там буду в одиннадцать.

Ровно в одиннадцать она вошла в кафе, и сразу бросилось в глаза, что она снова беременна. Помимо выпирающего животика, обращало на себя внимание лицо. Оно светилось, как лепестки розы на солнце.

— Дорогой! — закричала она. — Мой дорогой!

Она обвила меня руками и запечатлела на моих губах долгий поцелуй — британский цензор обычно вырезает такие из французских фильмов. Все это время она издавала жужжащие звуки, как рой сексуально озабоченных пчел. Она прижималась ко мне так, чтобы выжать из этого объятья все, что только можно, а заодно показать мне, насколько я ей небезразличен. Несколько пожилых дам и хорошо сохранившийся (как паук в спиртовом растворе) бригадный генерал глядели на нас с отвращением, словно завороженные. По выражению их лиц можно было заключить: они ждут, что сейчас я сорву с нее одежды и изнасилую прямо на этом священном полу. Я не без труда высвободился:

— Я думал, ты замужем.

— Замужем, конечно. Как я целуюсь? Уже лучше?

— Да, — сказал я. — Садись и выпей кофе.

— А мороженое можно?

— Так и быть.

Я заказал кофе и мороженое.

— Выглядишь ты великолепно, — сказал я.

— Правда?

— Просто отлично. И ты ждешь второго.

Она отхватила здоровую порцию мороженого и ответила с набитым ртом:

— Деди — эдо дак пекасно.

Кто бы спорил.

Она проглотила мороженое, подалась вперед и мокрой ложечкой постучала меня по руке, чтобы я сосредоточился.

— Крылатую фразу знаешь? — спросила она своим всепроникающим голосом.

Все посетители замерли в ожидании. Я понял, сейчас пан или пропал.

— Это какую же?

— Ну как же. — Она весело помахала в воздухе ложечкой. — Безопасный секс — дело женское.

Мы допили кофе и отправились по магазинам, а потом ужинать.

— Дорогой, ты по мне скучаешь? — спросила она, потягивая вино.

— Не то слово. Ты всегда была моей любимой подружкой.

— Жаль, что замужняя женщина не может себе позволить бойфренда, правда?

— Всегда можно попробовать, — осторожно намекнул я.

— Нет, я так не могу. Но ты ужасно милый.

— Я пошутил.

— В любом случае сейчас я бы тебе не понравилась, — сказала она с горечью. — Я изменилась. Сделалась ужасно скучной.

— Ты так считаешь? — Я по-прежнему находил ее очень живой и милой.

— О да. — Она посмотрела на меня своими синими глазищами. — Я стала, как говорится, меркобуржуазной.

— Зато мерка что надо, — сказал я, поднимая за нее бокал.

ДАРРЕЛЛОВСКИЙ ТРАСТ

«СОХРАНЕНИЕ ДИКОЙ ПРИРОДЫ»

Конец этой книги — еще не конец истории Джеральда Даррелла. Разнообразные приключения, о которых вы сейчас прочитали, дали ему толчок и вдохновили на дело всей его жизни по сохранению богатейшей фауны на нашей планете.

Хотя он ушел из жизни в 1995 году, его слова, высказанные в этой и других книгах, продолжают внушать людям повсюду любовь и уважение к тому, что он называл «этот волшебный мир». Его дело живет благодаря неутомимым усилиям Даррелловского траста «Сохранение дикой природы».

На протяжении многих лет читатели Джеральда Даррелла, мотивированные его изысканиями и видением, продолжают его историю, поддерживая работу траста. Мы надеемся, что вы сегодня испытаете такие же чувства, потому что Джеральд Даррелл своими книгами и всем жизненным опытом бросил нам вызов. «Животные — это огромное не голосующее и не говорящее сообщество, — писал он, — которое может выжить только с нашей помощью».

Пусть же ваш интерес к сохранению животной среды не пропадет, когда вы перевернете эту страницу. Напишите нам прямо сейчас, и мы вам расскажем, как вы можете стать частью наших усилий по спасению животных от вымирания. Для получения дополнительной информации и перечисления пожертвований пишите по следующему адресу.

Durrell Wildlife Conservation Trust

Les Augrès Manor

La Profonde Rue

Trinity

Jersey, Channel Islands

JE3 5BP

Или заходите на вебсайт: www.durrell.org.

Примечания

1

Катер (ит.).

2

Добрый день (греч.).

3

Моррис — английский народный танец, возможно происходящий от карнавального танца под названием мореска («танец мавров») в средневековой Италии.

4

Господь (греч.). Здесь — уважительное обращение к человеку.

5

Слова Бармаглота из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла в переводе Д. Орловской.

6

Бисли — знаменитое английское стрельбище.

7

Странствующий моллюск, моллюск-аргонавт (лат.).

8

88 градусов Цельсия.

9

Браун Возможностей (Ланселот Браун, 1716–1783) — английский садовод и архитектор, разбивавший знаменитые парки и сады. Он любил говорить людям, что их сад скрывает в себе большие возможности для улучшения, за что и получил свое прозвище.

10

Зд.: главная достопримечательность (фр.).

11

Крампеты — английские оладьи из пористого теста.

12

Памятный знак (лат.).

13

Крик души (фр.).

14

Имеется в виду растение семейства мареновых Rubiaceae Chione chiapasensis.

15

Entrée (фр.) — 1) вход, 2) закуска.

16

«Caviar comes from the virgin sturgeon» — цитата из фривольной народной песни «The Virgin Sturgeon».

17

Морис Огюст Шевалье (1888–1972) — французский эстрадный певец и киноактер.

18

Предсмертные слова адмирала Нельсона, обращенные к капитану корабля во время Трафальгарской битвы.

19

Я не знаю (фр.).

20

Улица в центре Лондона, где сосредоточены частные врачебные практики.

21

Чапати — индийские лепешки из пшеничной муки грубого помола.

22

Роудин-Скул — одна из ведущих женских привилегированных частных школ в Англии.

23

Царица иценов в Британии, поднявшая восстание против римлян, в котором было перебито около 70 000 римских солдат.

24

Букв. «сам не знаю что» (фр.). В данном случае нечто невыразимое словами.

25

Самый узнаваемый символ масонства.

Content

Джеральд Даррелл
Праздники, звери и прочие несуразности

1 Как рождается название

2 Вечеринка в честь дня рождения

3 Перевозка водяных черепах

4 К вопросу о продвижении по службе

5 Все познается в сравнении

6 Урсула

Примечания