Оскар де Мюриэл

Танец змей

© Ключарева Д.Э., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Шестая книга – в память о дорогой тете Хильде

Примечание автора

Несмотря на то, что история эта по большей части представляет собой выдумку, ключевые элементы этого романа – экстраполяция хорошо задокументированных исторических фактов.

Все цитаты из «дневника» приводятся дословно и взяты из реально существующего источника. Личность автора будет раскрыта в ходе повествования.

* * *

Пустилась в дикий пляс толпа

Теней, кружась в руке рука,

Как бурная река;

Вдруг тучу темноты черней

Пророк увидел средь теней

И черепа оскал.

Тот жуткий танец предвещал,

Что страшной битвы час настал

И смерть уже близка.

Сэр Вальтер Скотт

Танец смерти

1818

23 августа, без четверти полночь

Девочка цеплялась за длинные юбки старой карги, несмотря на то что старуха наводила на нее не меньший ужас, чем окружающая темнота.

Они стояли посреди лесной дороги, пламя свечи трепетало от холодного бриза. Этот огонек, что скрывала от ветра костлявая рука, был единственным источником света. Его хватало на пару ярдов, а за пределами этого круга весь мир являл собой кромешную черноту.

– Уже скоро, дитя, – сказала старуха, несомненно чувствуя, как дрожит ребенок. – Стой смирно. И не вырони то, что я тебе дала.

Она перевела свои желтоватые глаза в прожилках сосудов на корзинку, висевшую на руке у девочки. Заскулив от страха, дитя еще крепче прижало к себе ношу. Внутри звякнули бутылки.

Девочка смотрела вперед и не сводила глаз с густой тьмы, пока не услышала слабый звук. Ее передернуло.

– Это они? – требовательно спросила старуха, и девочка кивнула. Время пришло.

Звук постепенно становился все громче и четче. Топот копыт. Теперь его слышала даже карга, чей слух изрядно испортился с годами. Ее тонкие губы изогнулись в недоброй улыбке, обнажив ряд щербатых коричневых зубов.

Вдалеке появился свет одинокого факела, и, едва они его завидели, улыбка старухи угасла. Ее лицо приняло самый несчастный вид, и она воздела руки.

– Стой! – хрипло взвыла она – сама скорбь. – Стой! Во имя милости Божьей!

Перед ними остановился высокий крепкий дилижанс, глянцевый и черный, как сама ночь. Мускулистые лошади, чье дыхание в ночном воздухе собиралось в облачка пара, выглядели изнуренными.

Сухопарый краснолицый возница, изо всех сил натянувший поводья, в замешательстве смотрел на каргу. Он открыл было рот, но не успел произнести ни слова, ибо из экипажа раздался крик мужчины:

– Какого черта?

– Тут леди на дороге, сэр, – ответил возница.

– Что? Дерьмо! Трогай!

– Прошу вас! Во имя милости Божьей! – настаивала карга и, рухнув на колени, воздела трясущиеся руки. Свеча упала на землю, и огонек погас. – Помогите. Со мной дитя!

Стенания старухи разносились по необитаемым лесам, и девочка тряслась всем телом, глаза ее блестели в слабом свете факела экипажа. Она едва не рыдала от страха.

Губы возницы дрогнули.

– Простите, сэр, – сказал он, – думаю, вам стоит самому взглянуть.

Они услышали кряхтенье и весьма неохотное: «Ну раз уж так надо…»

Возница спустился с козел в тот самый момент, когда внутри дилижанса вспыхнул свет. Дверь открылась, и на землю спрыгнул юноша с небольшой масляной лампой в руке.

Он был невысок, и гладкое пухлое лицо его сообщало, что это аристократ с хорошим достатком. Его одежда – двубортный фрак дорогого зеленого бархата и белоснежная рубашка с галстуком – также говорила о богатстве. Взгляд светло-голубых глаз его был осоловелым – до неожиданной остановки этот человек явно крепко спал.

Он посветил на старуху с девочкой и с брезгливостью их оглядел.

– Это ваша внучка? – потребовал он объяснений.

– Да, сэр.

– Что вы здесь делаете?

– У нас все скрали, сэр! – пролепетала карга. – Забрали телегу, забрали вино, моего сына, нашу…

– Погодите, погодите! – сказал джентльмен. – Дуглас, дай им воды.

Возница вернулся к своему сиденью, достал кожаную флягу и передал старухе. Та протянула ее девочке, которая, казалось, удивилась, но после незаметного тычка карги все же сделала пару глотков. Старуха пила долго, кашляя и отфыркиваясь, а затем вылила немного воды себе в ладонь и обтерла грязное лицо. Потом вернула флягу вознице.

– А теперь, – сказал джентльмен, – расскажите нам, что случилось.

Старуха шумно дышала, прижав руку к груди.

– Мы… мы с сыном ехали в Кентербери. Он работает на виноторговца, и завтра рыночный день. Деточка моя устала, и мы пересели назад, вздремнуть промеж бочек. Мы дрыхли и вдруг услыхали крики. Сын остановил телегу, и мы услышали этих лиходеев…

Она передернулась, и девочка, не сдержавшись, всхлипнула.

– Они колотили сына, пока не выбились из сил, – продолжала старуха, притянув к себе напуганное дитя и заключив ее в крепкие объятия. – Мы такого наслушались! Но… – она сглотнула, взволнованно погладив девочку по золотистым волосам, – но ничего не могли сделать. Только схоронились и сидели тихонько.

Ее взгляд метался из стороны в сторону, словно в ней пробуждалось безумие.

– Потом мы услышали, как что-то упало. Видимо, тело сына. Телега поехала… И мы…

Джентльмен нахмурился, и масляная лампа задрожала в его толстых пальцах.

– Вы остались в телеге?

Сморщенное лицо карги приняло еще более горестный вид. Она поднесла руку ко рту и приглушенно сказала:

– Мы ничего не могли поделать!

Возница снова протянул ей воду, но старуха уже была не в состоянии принять ее.

– Как вы сбежали? – спросил джентльмен.

Карга набрала в грудь воздуха.

– Тот, кто захватил телегу, остановился, чтобы справить нужду. Где-то тут, неподалеку. Я улучила момент: подхватила деточку мою, спрыгнула вниз и схоронилась в кустах. Мы часами там прятались, сэры. Часами.

Лицо джентльмена немного смягчилось. Достаточно, чтобы возница осмелился сказать:

– Простите, сэр, – мы ведь недалеко от гостиницы. Можем их подвезти. Кто-нибудь там уж точно их приютит.

– Да, да, пожалуйста! – взмолилась старуха, все еще на коленях. Она протянула руки с намерением ухватить джентльмена за полы одежды.

Тот резко отшагнул назад.

– Хорошо, хорошо! Но вы поедете с Дугласом.

Он развернулся и пошел к дилижансу, а возница помог старухе подняться на ноги.

– Спасибо вам, сэры. Спасибо!

Джентльмен уже занес ногу, чтобы забраться внутрь, но тут карга просительно вытянула руку.

– Э-э, сэр?

– Ну что еще? – огрызнулся он.

– Прошу вас, возьмите мою деточку к себе. Она не станет вам докучать, клянусь.

Джентльмен закряхтел.

– Прошу вас, – настаивала карга. – Она пережила такое, чего не должен знать ребенок. И поглядите на нее, бедняжка совсем озябла.

Джентльмен не мог толком разглядеть лица девочки – та зарылась им в юбки старухи.

– Мы даже не знаем, как ее отец… – Старуха прикрыла рот и, тихонько всхлипнув, отвела взгляд.

Джентльмен снова крякнул, открыл дверь и показал внутрь.

– Быстро, – коротко приказал он девочке.

Старуха похлопала ее по спине:

– Полезай, Маргарита. Веди себя хорошо с добрым сэром. Не серди его.

Девочка колебалась, пока старуха с силой не пихнула ее в спину. В тусклом свете этот жест остался не замеченным ни возницей, ни джентльменом.

Маргарита быстро шагнула к двери, корзинка покачивалась у нее на локте. Она шустро поднялась по лесенке и тут же устроилась внутри на мягком сиденье. Ей прежде не доводилось сидеть на красном бархате; на таком фоне ее выцветшее платье выглядело как засаленная кухонная тряпка.

Джентльмен тоже залез внутрь и вставил масляную лампу в держатель. Они услышали, как старуха с трудом взобралась на переднее сиденье, и вскоре дилижанс тронулся с места.

Вытянувшись в струну, с корзинкой на коленях, Маргарита не сводила больших зеленых глаз с джентльмена.

Ему было немногим больше двадцати, но промеж бровей уже залегла глубокая складка. И руки, и лицо его были гладкими и белыми, а круглые щеки говорили о крепком здоровье – и, возможно, чрезмерной любви к еде.

Однако в присутствии ребенка ему, похоже, было не по себе: он барабанил пальцами, ерзал на сиденье и не знал, куда девать глаза.

На протяжении пары неловких минут он переглядывался с молчаливой девочкой, но дилижанс вдруг подпрыгнул на кочке. Бутылки в корзинке звякнули, и это привлекло внимание джентльмена. Не случись этого, не мчись дилижанс так быстро, не коснись бутылки друг друга, все в мире, возможно, сложилось бы совсем иначе.

– Что у тебя там? – спросил мужчина.

Девочка кашлянула.

– Вино, сэр.

– Вино?

Маргарита опустила глаза – она так разволновалась, что указания старухи перепутались у нее в голове.

– Это… – начала она, чувствуя, как заледенели пальцы. Вся ее жизнь зависела от того, насколько убедительно она произнесет следующие слова. – Это вино, которое папа отложил… чтобы угощать покупателей на рынке. Единственное, что я успела прихватить из телеги.

Джентльмен закатил глаза и притворился, что смотрит в окно, хотя ночь была все так же темна.

Маргарита задрожала. Ее единственный шанс таял на глазах.

– Хотите попробовать, сэр? – выдавила она из себя.

Мужчина презрительно усмехнулся:

– Я не пью дешевое спиртное, девочка.

Снова дрожь. Маргарита достала одну из бутылок.

– Это хорошее вино, сэр. Для дворян. Папин хозяин привозит его из места под названием Франция.

Как и предрекала карга, после этих слов он заинтересовался, но все же недостаточно. Маргарите казалось, что она идет по канату, удерживая равновесие исключительно благодаря везению, но вот-вот свалится в глубокую пропасть, откуда уже не выбраться.

Она протянула бутылку мужчине – расстояние между ними внезапно превратилось в бездну. Она так и слышала визгливые вопли карги: «Ты всего-то должна была заставить его выпить!»

– Попробуйте, – пробормотала она, обмирая от ужаса и сжимая бутылку с такой силой, что та вполне могла бы лопнуть у нее в руках. И тут, как по волшебству, она вспомнила слова старухи и произнесла их с идеальным выражением: – Нам больше нечем отблагодарить вас за доброту.

Мужчина уставился на нее. Маргарита решила было, что страх в ее голосе все испортил, но карга хорошо все продумала. Она знала, что девочка будет напугана до смерти; знала, с какой надеждой прозвучат ее слова, что глаза ее наполнятся слезами. Ни одна живая душа хоть с каплей человечности в сердце не откажется от такого предложения.

Джентльмен выхватил у нее бутылку и вынул пробку. Он поднес бутылку к носу и принюхался.

Маргарита безмолвно ждала, следя за каждым движением и переменой в его лице.

Ни улыбки. Ни намека на одобрение.

Девочка заломила руки. Она больше не могла сносить напряжения. Ей хотелось кричать. Ей хотелось…

И тут джентльмен сделал глоток.

Не робкий, но долгий, большой глоток – он поднял бутылку и запрокинул голову. Он глотнул несколько раз, не отнимая бутылку от губ.

Дело сделано.

Маргарита улыбнулась – возбуждение от первой собственной победы мурашками разбежалось по всему телу. Этой ночью порки не будет. Возможно, не будет больше никогда.

Жадно глотая превосходное французское вино, сэр Август предрешил свою печальную судьбу.

ДНЕВНИК – 1822

Смерть Строуана.

Беда с моими глазами.

В декабре года 1822 я отправился из Рамсгита в Шотландское нагорье с целью провести несколько дней с Родственником, к которому испытывал Сыновнюю любовь. По прибытии туда я обнаружил, что он мертв. Я посетил его похороны: людей там было много, и я прикладывал все силы, чтобы не рыдать, но так и не сумел совладать с собою. Вскоре после похорон мне пришлось просить, чтобы письма мои читали мне вслух, а ответы на них писали вместо меня, ибо глаза мои недомогали – так, что вследствие попытки с минуту удерживать взгляд на одном предмете зрение становилось расплывчатым. Я не подозревал, что глаза мои поразил недуг, пока не попытался почитать или подрезать перо. Вскоре после этого я поехал в Ирландию, и без всяких манипуляций с глазами к ним снова вернулась мочь, а к зрению – четкость…

1889

3 декабря

Виндзор, около полуночи

Кэролайн Ардгласс склонилась над книгой по ведовству, испытывая легкое отвращение при виде примитивных рисунков и с трудом разбирая чужой почерк без свечи под рукой.

Глаза зудели от усталости, спина затекла, а кости ныли, потому что на чердаке было сыро и гулял сквозняк, но она не обращала внимания на эти неудобства. Она не на рождественских каникулах. А на охоте.

Она позавидовала сороке, которая, спрятав клюв под крыло, безмятежно спала в своей маленькой медной клетке. Распушив черно-белое оперение, птица, похоже, совсем не страдала от холода. А вот Кэролайн, несмотря на толстое одеяло, накинутое на плечи, не могла похвастаться тем же.

Чердак был омерзительно грязный, там воняло, и шум, доносившийся из соседней таверны, отнюдь не услаждал слух. Однако ей пришлось заплатить кругленькую сумму за это место – каморку под крышей трехэтажного дома-развалюхи.

Она перевела взгляд на узкое окно за изъеденным жучком письменным столом – на вид, который так дорого ей обошелся.

Снаружи мягкие поля были укрыты снегом, серебрившимся в свете полумесяца. Ночь была ясной, а деревья, росшие вдоль Королевских конюшен, – голыми, поэтому Кэролайн открывался прекрасный обзор на восточное крыло замка. Личные покои королевы.

Она видела, как одно за другим загораются окна – вероятно, слуги совершали вечерний обход. Обычно в том мрачном крыле свет зажигали всего в паре комнат, но сегодня все было иначе. Свечи горели как минимум в дюжине окон, сообщая о прибытии королевы Виктории.

Кэролайн взяла маленький, но сильный бинокль, что лежал рядом с книгой, – тот, с помощью которого леди Энн Ардгласс шпионила в опере за своими деловыми конкурентами.

Кэролайн терпеливо осматривала окно за окном. Ей удавалось разглядеть лишь рамы и иногда – изгибы тяжелых штор. Ее собственное окно находилось слишком далеко, и различить лица было невозможно, но такой цели у нее и не было. Она навела бинокль на громоздкую башню, расположенную чуть правее, в юго-восточном углу двора, – та носила имя самовлюбленной Виктории.

Если те ведьмы не солгали, то именно там…

Деревянные половицы скрипнули. Кэролайн вздрогнула, обернулась и замахнулась было рукой с биноклем, готовая метнуть его в…

– Тише, тише, дитя! – воскликнула Берта. – Это же я!

В темноте стояла ее пухлая низкорослая няня. Различима была лишь половина ее сморщенного лица, а серебряный чайный сервиз, принесенный ею, тускло поблескивал в сиянии луны.

– Господи боже, – выдохнула Кэролайн, прижав ладонь к груди. – Ты меня напугала!

Сорока в клетке захлопала крыльями. Она бросила на Кэролайн взгляд – недовольный, как показалось девушке, – прежде чем снова спрятать голову и углубиться в сон.

– Я подумала, что вы будете не против чаю, дитя мое. – Женщина опустила поднос на стол и захлопнула раскрытую книгу. – Отдохните минуточку. Вы же просто клубок нервов в последнее время.

Берте не требовалось ее согласие. Она принялась разливать чай, а Кэролайн откинулась в кресле. Впрочем, с замка глаз она все равно не сводила.

– Сколько еще нам придется торчать в этом блошином логове? – недовольно поинтересовалась Берта, передавая ей чашку.

Кэролайн пригубила чай и не удостоила ее ответом. Берта слышала его уже не раз.

– Если бы у вас хоть камин горел…

– Мы не можем разжечь камин, Берта, – прошипела Кэролайн, развернувшись к женщине, но вмиг пожалела об этой грубости. Берта заботилась о ней, сколько Кэролайн себя помнила. Берта вместе с ней пустилась в эту безумную гонку, несмотря на то что Кэролайн предложила ей баснословную сумму денег, что позволила бы ей уйти на покой. Никто в этом мире не любил ее так, как эта стареющая служанка. Не считая, конечно, ее покойного отца, но опять-таки именно по его вине они и оказались в Виндзоре и вынуждены были таиться на ветхом чердаке.

Кэролайн с силой втянула воздух.

– Нельзя, чтобы нас заметили, – сказала она уже более сдержанным тоном. – Это место – самая высокая точка на этой богом забытой улице. Даже одна-единственная свеча, горящая здесь всю ночь – каждую ночь, вызовет подозрения.

Берта поняла. Темные лукавые глаза мисс Ардгласс рассказали ей все. Задание было поручено, и девушка не могла – и не решилась бы – отказаться от его выполнения.

И это ведь то же самое дитя, которое Берта когда-то укачивала в собственных руках, та девочка, которая выросла у нее на глазах… Видеть, что она совсем не щадит себя, было мучительно.

– Хотела бы я, чтобы вам не приходилось этим заниматься, – прошептала Берта. Она больше не могла смотреть Кэролайн в глаза. – Хотела бы я, чтобы вы…

Она умолкла – взгляд ее блестящих глаз застыл на чем-то за окном.

– Что там такое? – спросила Кэролайн.

– Смотрите!

На башне Виктории зажегся новый огонек – Кэролайн так долго рассматривала это здание, что заметила его сразу же. Свет исходил не из окна – похоже, пламя вспыхнуло на самой вершине башни.

Она принялась нащупывать бинокль – Берта тут же подобрала его и вручила ей. При виде увеличенной картинки происходящего Кэролайн ошарашенно распахнула глаза.

На крыше пылал шар огня, языки пламени изгибались и вздымались, словно руки молящегося. И тут, резко вспыхнув, огненный шар окрасился в ярко-зеленый цвет. Сигнал ведьм.

Кэролайн ахнула, выронив бинокль. Даже без него она явственно видела изумрудное пламя. Пару секунд женщины завороженно смотрели в окно – в комнате было слышно только их дыхание, – пока Кэролайн не опомнилась.

– Пора, Берта, – сказала она. – Доставай соро…

Но настороже была не только она. Птица сидела у себя на жердочке и тревожно вертела головой. Внезапно запаниковав, она захлопала крыльями, задевая ими решетку клетки.

Кэролайн взглянула на нее, губы у нее задрожали.

– Что… что ее напугало?

С лестницы донеслись тяжелые шаги – долговязого Джеда невозможно было с кем-либо спутать.

Широкоплечий мужчина, чье обветренное лицо все детство наводило ужас на Кэролайн, ворвался на чердак. Из-за покатого потолка ему пришлось нагнуться, и, утерев пот со лба, он сбивчиво произнес:

– Мисс, за вами погоня!

Прикрыв рот дрожащими ладонями, Берта ахнула.

Кэролайн двумя размашистыми шагами пересекла чердак и прижала ладони к стеклу мансардного окна.

Ее сердце замерло.

К ним приближались два экипажа, которые тянули мускулистые першероны, темные, как сама ночь. Экипажи мчали во весь опор, факелы в руках у возничих полыхали желтым пламенем. Внезапно оно окрасилось в насыщенно-синий.

Кэролайн отскочила назад, будто ее ударило электричеством.

– Нам надо уходить! – вскричала она, инстинктивно метнувшись к старому шкафу. Она схватила отцовский саквояж и принялась закидывать в него книги, приспособления и кошельки.

– Скорее, скорее! – бурчал Джед, проверяя, заряжен ли его револьвер. – Вспомните, что бывает, когда они загоняют свою добычу в угол!

– Брось это! – крикнула Кэролайн, когда Берта подскочила к ней с ворохом одежды. – Только книги и деньги.

С улицы донеслось ржание лошадей, за которым последовали крики из паба.

На Кэролайн нахлынул шквал леденящих кровь мыслей – о людях, с которых содрали кожу, сожгли живьем, которым вырезали языки, влили в глотку яды, вызывавшие такие судороги, что трещал позвоночник…

– Бежим сейчас же! – прошипел Джед и схватил Кэролайн за локоть.

Она не стала сопротивляться – он потащил ее к двери со все еще раскрытым саквояжем, в который Берта на ходу закинула бинокль и мешочек с монетами. Женщина на что-то показывала.

– Птица!

Кэролайн метнулась обратно и схватила клетку – сорока верещала и хлопала крыльями, пока они со всех ног бежали к лестнице.

Узкие ступени, едва не лопаясь, громко заскрипели под их весом, и Кэролайн представила, как проваливается сквозь них и падает на землю. Задумавшись, она оступилась, но Джеду удалось вернуть ее на ноги. В этот момент они услышали первый выстрел.

– Господи! – выдохнула Берта.

Они достигли нижнего этажа, но вместо темноты их там ждал тусклый огонек свечи. Держал ее хозяин дома в одной ночной рубашке – его колотило от страха.

– Что за беду вы навлекли на нас? – взвыл он. Со взъерошенными седыми волосами и глазами, полными ужаса, он и сам походил на привидение.

Гвалт на улице стал громче, и раздался второй выстрел.

Кэролайн стянула с пальца золотое кольцо и вложила его в ладонь мужчины:

– Это за ваши неудобства.

Они поспешили к черному ходу. Джед пинком распахнул дверь, и лошади всхрапнули от этого грохота.

Ледяной ветер, метавшийся в темном дворе, ударил им в лица, словно чей-то кулак. Три остроконечных зубца – остатки древних замковых стен – отбрасывали тени на небольшой экипаж и двойку лошадей. Джед всегда держал их в упряжи и наготове.

Он подбежал к двери и открыл ее перед Кэролайн. Она забросила внутрь увесистый кожаный саквояж, куда осторожнее поставила птичью клетку, но в этот момент раздалось сразу несколько разных звуков: что-то с глухим ударом приземлилось в снег, Берта заскулила, и – в тот самый миг, когда Кэролайн обернулась, – громко затрещало дерево.

Оказалось, что Берта споткнулась и упала, и, пока Кэролайн с Джедом пытались ее поднять, треск усилился. Крики доносились уже из дома – ведьмы и их головорезы проникли внутрь.

– Оставьте меня, дитя! – кричала Берта, которую почти волоком тащили в карету.

– Полноте, – процедила Кэролайн, с большим трудом усаживая пожилую женщину на сиденье.

Крики стали громче, сдавленно голосил домовладелец.

Джед пренебрег хорошими манерами и с силой втолкнул обеих в коляску. Затем захлопнул дверь и запрыгнул на козлы. Он щелкнул хлыстом, экипаж скрипнул, задняя дверь дома открылась – все это произошло в один момент.

– Время убивать! – завопил мерзкий женский голос, отчего по телу Кэролайн побежали мурашки. Она выглянула в заднее оконце и увидела полдюжины головорезов, двое из них были с факелами. Они вытащили во двор домовладельца, который отчаянно извивался у них в руках. Следом за ними вышла женщина в иссиня-черном плаще, капюшон которого был расшит золотыми узорами.

Экипаж тронулся с места, и Кэролайн увидела, как трое высоких мужчин бросили хозяина дома наземь. Тот, вопя, рухнул на колени. Женщина в плаще схватила его за волосы, оттянула голову назад и молниеносным движением перерезала ему горло. Кровь залила всю его белую ночную рубашку – в свете факелов брызги легли почти ровным алым полукругом, и Кэролайн не сумела сдержать возглас ужаса.

Она скрючилась на заднем сиденье, экипаж нещадно шатало, пока Джед поворачивал в сторону выезда со двора. Сквозь тронутое инеем окно она мельком увидела, что те мужчины бегут за ними вслед, скребутся и дубасят в дверь коляски. В какой-то момент они оказались так близко, что Кэролайн даже были видны их желтые зубы и искаженные яростью лица.

Экипаж резко повернул, но тут Кэролайн увидела, как головорезы поднимают револьверы. Она тотчас пригнулась, дернула вниз Берту, и в этот самый миг экипаж окатило градом пуль.

Экипаж наконец перестал закладывать повороты, и Кэролайн поняла, что они почти выехали из двора на большой тракт. Она слышала громкие пьяные голоса – коляска проехала мимо паба, – а затем лишь стрекотание колес и топот копыт. Выстрелы все еще были слышны, но уже откуда-то издалека.

Кэролайн сидела пригнувшись еще некоторое время, слушая тяжелое дыхание Берты и чувствуя, как колотится сердце в ее собственной груди. Выстрелы стали реже, и лишь тогда Кэролайн осмелилась выпрямиться.

Сквозь оконце, выходившее вперед, ей была видна спина Джеда и скачущие галопом лошади. Однако стекло было разбито.

– Господи, да они в Джеда попали! – вскричала Кэролайн. Она отпустила Берту и перескочила на переднее сиденье. Схватившись за ручку окна, она уже хотела опустить его вниз, как вдруг раздался еще один выстрел, и на стекле расплылось огромное красное пятно.

Кэролайн и Берта завизжали, не способные отвести глаз от массивного туловища Джеда, которое повалилось вбок, смазав кровь на окне.

Глаза Кэролайн застили слезы паники, мир вокруг нее превратился в размытую круговерть. Она видела, что лошади мчатся во весь опор, зигзагом преодолевая дорогу, – видела изъеденное молью пальто Джеда, на котором проступили кроваво-красные пятна, – видела его лицо, мотавшееся из стороны в сторону, – глаза его были распахнуты, – слышала неразборчивое бормотание Берты…

И вслед им неслись выстрелы.

Экипаж подскочил, налетев на выбоину, отчего Кэролайн подлетела вверх. Она врезалась головой в потолок, и этот удар привел ее в чувство.

Помощи ждать неоткуда. Никто не придет и не спасет их. Ей придется действовать самой.

Кэролайн опустила вниз стекло, измазавшись в теплой крови Джеда. Она попыталась выбраться на козлы, но тело Джеда перегораживало ей путь – никакой возможности вылезти не было.

Сильный попутный ветер доносил до нее крики приспешников ведьм. Она заметила, что лошади сбились с шага и ход экипажа замедлился. Сейчас было не до брезгливости.

Толчками, кряхтя и сопя, она сдвинула тело Джеда со своего пути. Перепачкав в крови руки, платье и лицо, вся дрожа, она все-таки сумела протиснуться мимо убитого.

Последний рывок – и она вывалилась вперед, лицом и руками ударившись о подножку козел. Неуклюже развернувшись, Кэролайн нащупала вожжи, стиснула их в руках и полезла к сиденью возницы.

Поперек того лежало тело Джеда. Пыхтя от натуги, Кэролайн потянула покойника за плечи, пытаясь привести его в вертикальное положение. Мутные глаза Джеда оказались в каком-то дюйме от ее собственных, и Кэролайн испытала одновременно горечь и отвращение.

Тут грянул еще один выстрел – так близко, что в ушах у Кэролайн зазвенело. Она вытянула шею – рядом с экипажем уже показалась голова лошади ее преследователя.

Она взвизгнула, увидев свирепое лицо мужчины, целившего револьвером прямо ей в лоб.

Не задумавшись и не усомнившись ни на секунду, Кэролайн издала животный рев и изо всех сил толкнула тело Джеда вниз, в сторону нагонявшего ее наездника.

Зрелище было жуткое: истекающее кровью тело Джеда рухнуло на головореза, сбив тому прицел, а затем упало прямо под ноги першерона. Животное споткнулось и кувыркнулось через труп; Кэролайн услышала, как ломаются кости, а затем лошадь завалилась набок, и все они пропали из вида.

– Простите-простите, – все стонала и стонала она. Кэролайн села на козлы и наконец-то как следует взялась за вожжи. Она направила лошадей обратно на середину дороги, безжалостно нахлестывая их, – сзади все время неслись выстрелы.

Она пригнулась. Только на это ее и хватило – она не осмеливалась даже обернуться. Все ее внимание, все ее органы чувств были сосредоточены на лошадях и на дороге.

В какой-то момент, вероятно с сильным опозданием, Кэролайн поняла, что стрельба прекратилась. Однако сердце ее колотилось как никогда в жизни. Она сбавила скорость, лишь когда изнуренные лошади начали спотыкаться друг о друга, и после этого еще несколько миль гнала их трусцой.

Они проехали сквозь густой Виндзорский лес, где ветви деревьев, словно грозные клешни, нависали над дорогой. Затем лес уступил место широкому белоснежному лугу.

Тут Кэролайн и натянула поводья, выбрав для остановки открытую местность, где приближение врагов не осталось бы незамеченным. Она спрыгнула с козел, чуть не разбив колени, и сделала несколько неверных шагов к обочине дороги. Там она согнулась пополам и извергла мощную струю рвоты.

Она кашляла и давилась еще пару минут – слышно было лишь тяжелое дыхание лошадей – и только после этого почувствовала, что морозный воздух проник под ее тонкую одежду. Она даже не успела накинуть пальто.

И все же она была рада, что жива.

Кэролайн сделала несколько глубоких вдохов, выпрямилась и осмотрелась. Решай проблемы по очереди, сказала она себе, – теперь это было ее кредо в моменты, когда она чувствовала, что не справляется. Им нужно найти убежище – вот чем ей следует озаботиться в первую очередь.

Она подошла к лошадям и погладила их по головам. Та, что покрупнее, великолепная вороная лошадь картезианской породы, била копытами.

– Тише, тише, – сказала Кэролайн, прижавшись лбом к шее животного. – Я тоже устала, но нам нужно двигаться дальше.

Она собралась было влезть на козлы, но тут услышала, как стонет знакомый голос.

– Берта… – пробормотала она и бросилась к двери экипажа. Вся коляска была изрешечена пулями.

Кэролайн распахнула дверь и заскочила внутрь. Она обнаружила, что Берта все еще сидит – очень прямо, – но голова ее слегка поникла. Увидев ее, можно было бы подумать, что она мирно дремлет, не будь ее руки крепко прижаты к животу. Не будь они залиты кровью.

– Берта! – вскричала Кэролайн и заключила старушку в объятия.

Она попыталась отнять руки той от живота и осмотреть рану, но Берта крепко стиснула ладони. Даже в сумраке Кэролайн различала темное пятно, расплывавшееся по юбкам женщины.

– Почему ты не закричала? – всхлипнула Кэролайн, из глаз ее неудержимо катились слезы. Как же давно Берта, должно быть, истекала кровью! Однако старушка нашла в себе силы поднять лицо и улыбнуться, невзирая на боль. – Я бы остановилась!

– Я была обречена с самого начала… – еле слышно прошептала Берта.

Кэролайн рыдала как дитя; ярость, вина и отчаяние душили ее, как невидимые клещи. Как же глупо с ее стороны было успокаивать лошадей, прежде чем проверить, как дела у ее любимой няни.

– Мы найдем доктора, – сказала она. – Мы найдем доктора, а потом…

Берта покачала головой, умоляюще глядя на Кэролайн:

– Я хочу, чтобы вы были рядом со мною, дитя. Не где-то там – когда… когда это случится.

Кэролайн бережно заключила лицо Берты в ладони. Она даже не могла предложить ей воды.

– Мне так жаль! – тонко всхлипнула Кэролайн. – Зря я взяла тебя с…

Она болезненно сглотнула и больше не смогла произнести ни слова.

– Я была там, где во мне нуждались, – пробормотала Берта – голос ее становился все тише. Она печально вздохнула, лицо ее внезапно расслабилось. Должно быть, тело ее начало неметь.

– Я должна многое рассказать вам, дитя мое, – сказала она, опустив голову на плечо Кэролайн, будто снова стала юной девушкой. – Но времени так мало…

1

13 декабря

Эдинбург

Небо переливалось серым и белым, вечерний ветер медленно волок тяжелые тучи на восток.

Странное было зрелище: последние лучи солнечного света, пробив дыру в густых облаках, которой я из своего окна не видел, отражались от зданий через дорогу. Фасады тех – гладкие плиты шотландского гранита – отливали золотом, являя собой яркое пятно между тьмой внизу и серостью вверху.

На крыше георгианского особняка напротив моего дома, чуть ли не с вызовом глядя мне в лицо, восседал довольно крупный ворон.

Черная птица провела там не один день: она сидела там утром, когда я выходил из дома, она сидела там вечером, когда я возвращался, и ночью, когда зажигали фонари, она все так же сидела на месте. Я не мог отделаться от мысли, что проклятое создание следит за каждым моим движением.

– Чаю, господин Фрей?

То был не вопрос, ибо Лейтон, мой весьма чопорный камердинер, уже протягивал мне чашку с блюдцем, которые я рассеянно принял из его рук.

– Что делал дядя, когда хотел прогнать птиц? – спросил я у него и с наслаждением втянул аромат моего любимого «Дарджилинга».

Лейтон сдвинул брови и повел своим тонким орлиным носом, будто вынюхивая воспоминания.

– Стрелял по ним, сэр.

Я ухмыльнулся, представив, как покойный дядя Морис палит из ружья всякий раз, когда какой-нибудь голубь отважится опорожнить клоаку на мраморные барельефы его поместья.

– Это гадкое создание до сих пор там? – осведомился Лейтон, выглянув в окно.

– Да, поэтому пристрелить ее не получится. Не хочу повредить бюст Паллады.

Лейтон наградил меня озадаченным взглядом, но уже через секунду вернулся к решению практических вопросов.

– Я могу поговорить с семейством Макки завтра утром, сэр. Возможно, у них получится спугнуть…

– Нет, – отрезал я. – Они решат, что я ненормальный.

Они и так уже в этом уверены, думал я, попивая чай. Как и большинство жителей Эдинбурга.

Защитник гадалок-убийц, любитель поколдовать перед виселицей, лакей самого вздорного и скандально известного инспектора сыскной полиции Шотландии. Вот какая у меня нынче была репутация. И мне не оставалось ничего иного, кроме как торчать в этом сером городе, наблюдая за тем, как наступает зима, и никого из моего начальства в Отделе криминальных расследований не заботило, появляюсь ли я вообще на работе. Даже Девятипалый Макгрей на протяжении последних трех недель пребывал в апатии, вымотавшись за время работы над делом мадам Катерины, его знакомой цыганки-провидицы.

Мы оба жили с чувством, что волею невидимого духа закованы в невидимые кандалы и не можем покинуть Эдинбург.

Некое утешение я находил в своем маленьком кабинете, где стояли удобные кожаные кресла, камин источал тепло, а вокруг было все то, что олицетворяло для меня уют: книги, виски, одеяла, табак и Лейтон, который приносил подносы с едой раньше, чем я сам осознавал, что голоден. Там я мог игнорировать соседей, газеты и нескончаемый поток писем от моих лондонских родственников. Я просто обожал коротать вечера, предаваясь неге в этой уютной комнатке.

Жаль, что я не провел больше времени, наслаждаясь теми прелестями цивилизованной жизни, ибо ад разверзся еще до того, как я успел допить ту самую чашку чая.

Я еще смаковал свой напиток, когда с обоих концов улицы послышались бешеное ржание и грохот копыт. Я сначала решил, что это всего лишь эхо, но ошибся. В поле зрения возник не один, а два экипажа – по одному с каждой стороны дороги, – и они с безумной скоростью неслись навстречу друг другу. Стоило мне подумать, что они вот-вот столкнутся, как возницы натянули вожжи, останавливая своих внушительного вида коней, и обе коляски замерли точно у моего крыльца.

Из каждого экипажа выскочило по двое широкоплечих громил. Они устремились вперед и забарабанили в дверь.

Я немедленно отставил чашку на ближайший столик, но не рассчитал с жестом, и посуда полетела на пол. Я направился вниз, на ходу застегивая домашний костюм. Лейтон передвигался со скоростью ветра, и когда я только спустился в холл, он уже был возле входной двери. Хотел бы я остановить его, но, увы, опоздал. Стоило ему провернуть ключ в замке, как громилы рывком распахнули дверь, с мясом выдрав цепочку из стены.

Лейтон оступился и едва не опрокинулся навзничь, когда здоровяки ворвались внутрь. Все они были одеты в дорогие костюмы и куртки, у одного в зубах торчал огрызок сигары – судя по запаху, весьма приличной кубинской. Однако лица у них были суровые и расчетливые. И от них несло потом.

– Иэн Фрей? – спросил тот, что вошел первым. Акцент у него был южный – английский.

– Инспектор Иэн Фрей, – поправил я.

Все четверо недобро ухмыльнулись.

– Вы едете с нами… инспектор.

Я вздернул нос.

– И кто вы, черт возьми, такие?

Четверка гоготнула, здоровяк с сигарой вынул ее изо рта – лишь для того, чтобы сплюнуть на ковер моей домовладелицы.

– Друзья, – ответил он еще более недобрым тоном.

Слово повисло в воздухе, будто зловоние, и я понял, что сопротивляться нет смысла. Я прекрасно знал, что происходит. Меня наконец-то призвали – я с опасением ждал этого последние несколько месяцев. Стоило бы радоваться, что все затянулось и мне досталась пара недель отдыха.

– Могу я хотя бы переодеться? – спросил я, и Лейтон немедля бросился в гардеробную.

– Нет, – ответил главарь – его черные усы были по-идиотски подкручены на концах.

Я набрал в грудь воздух и шагнул вперед. В этот самый момент Лейтон набросил мне на плечи тяжелое пальто. В душе я поблагодарил его, ибо ветер снаружи был просто ледяным.

Громилы встали по бокам от меня, словно я был узником, приговоренным к тюрьме, и повели к коляске слева. Из окон соседних домов выглядывали любопытствующие лица – я в очередной раз оправдал свою наспех обретенную дурную репутацию.

Первым в коляску забрался главарь – чтобы преградить мне путь, если я решу выскочить с другой стороны. Затем в экипаж втолкнули меня, и уже за мной внутрь влез еще один громила. Как только он захлопнул дверцу, мы поехали.

Ворон издевательски каркнул нам вслед.

2

Свернув за угол, экипажи разделились. Мой совершил несколько резких поворотов, по большей части лишенных логики, явно в попытке избавиться от возможных преследователей. Через некоторое время, когда на город повалил мокрый снег, я понял, что мы движемся на юго-восток.

Мы ехали по мрачным узким улочкам Старого города, на некоторых из них я прежде не бывал. Колеса экипажа гремели на булыжных мостовых, лужи под ними взрывались брызгами, а мир вокруг становился все темнее. В окнах возвышавшихся с обеих сторон жилых домов уже горел свет, янтарными отблесками отражаясь от влажных, изъеденных временем стен.

Час был не поздний, но из-за ветреной погоды и раннего заката на улицах было довольно пустынно – но все же не настолько, чтобы наш экипаж выглядел чем-то из ряда вон. Эти люди точно подгадали время для выполнения своего задания.

Мы объехали средневекового вида квартал с доходными домами, и я увидел, как перед нами вырастают массивные темные очертания Солсберийских скал – весьма кстати с учетом того, с кем мне вскоре предстояло встретиться. Мы свернули налево, продолжая двигаться на восток, и через пару секунд стало понятно, куда лежит наш путь.

На горизонте показались остроконечные, словно нацеленные в небо пики, башни Холирудского дворца. Видны они были лишь потому, что окна в них светились, и я был вынужден прищуриться, чтобы различить кованую ограду, границы пустынного двора и помпезного вида каменный фонтан с головами львов, которые обычно извергали воду, но ныне пребывали в спячке.

Мы заехали во двор сквозь южные ворота, миновав привычный въезд со стороны шумной Хай-стрит. Я думал, что экипаж свернет направо, к самому дворцу, но вместо этого он повез меня влево, к чуть более скромному арочному проезду, чем тот, что вел в главное здание. За невысокой зубчатой стеной открылся длинный двор, окруженный королевскими конюшнями.

Экипаж остановился у открытых ворот в северо-восточном углу. Свет исходил только оттуда.

Я вышел из коляски прежде, чем те типы успели выпихнуть меня наружу, – под ногами была жуткая слякоть, и воняло навозом. Даже в королевских конюшнях не могли справиться с этим амбре.

– Туда, – приказал усач, хотя я и так уже направился к единственным открытым воротам. Я торопливо зашагал к ним – мокрый снег попадал мне за шиворот – и обнаружил, что пол в конюшне густо устлан свежим сеном. Едва я ступил за порог, как подъехал еще один экипаж, и мирными исходившие из него звуки назвать было никак нельзя.

Лошади при нем были взбудоражены, били копытами по каменным плитам, сопели так, что воздух вырывался из их ноздрей струями пара, а кучер отчаянно натягивал вожжи.

Экипаж дергался из стороны в сторону, будто в нем метался дикий зверь, внутри стояли крики и грохот.

– О-о, – быстро оценил я ситуацию. – Так вы и Девятипалого привезли.

Кто-то пинком распахнул дверь коляски, и почти в тот же миг оттуда вылетел человек – он приземлился на четвереньки прямо в жижу.

Второму удалось поставить ногу наземь – он изо всех сил старался выбраться наружу, но длинная конечность в узнаваемой тартановой брючине пнула его прямо в живот. Бедняга повалился назад, прямо на своего коллегу, который только начал было подниматься на ноги.

Те двое, что привезли меня, бросились им на подмогу, а многочисленные лошади вокруг беспокойно заржали. Когда «мои» громилы присоединились к драке, я едва было не поддался соблазну тихо отступить во тьму и затеряться в ночи, но тут, преградив мой путь к отходу, подъехали третий и четвертый экипажи.

Я обреченно вздохнул, скрестил руки на груди и принялся наблюдать за развернувшейся сценой.

Еще четыре типа выскочили из колясок и ринулись к экипажу, который ходил ходуном. Двое распахнули дверцу с обратной стороны, еще двое – ту, на которую мне открывался вид. Коляска отчаянно шаталась, до меня доносились звуки тумаков, скрежет колес и осей, хриплые крики мужчин и сдавленный голос Девятипалого – детектива Адольфуса Макгрея:

– Ох… вы… Паскуды!

Наконец, из коляски вылезли двое – каждый держал по дергающейся ноге в клетчатой брючине, вслед за которыми показался и клетчатый жилет Макгрея (который, разумеется, не сочетался со штанами). Он бился, как свирепый лосось в неводе, покуда еще трое силились удержать его туловище. Несмотря на то что руки у него были связаны, Макгрей все равно умудрялся раздавать тычки направо и налево. Одному из громил досталось по носу, из которого брызнул фонтан крови.

– Руки надо связывать за спиной, – невозмутимо отметил я со своим английским прононсом. – А не спереди. Какие же вы идиоты.

Усатый главарь – буду звать его Шефом, поскольку имени его я так и не узнал, – выверенным шагом приблизился к Девятипалому, расчехлил свой револьвер и направил дуло прямо ему в лоб.

– Баста, дружок. Мне дали добро стрелять на поражение, если потребуется.

Девятипалому понадобилась пара секунд, чтобы успокоиться, ибо ярость его была куда сильнее страха перед дулом в паре дюймов от лица. По-прежнему вырываясь и фыркая, он все же дал громилам поставить его на землю и подвести ко мне. Он почти на голову возвышался над ними и был вдвое шире в плечах. Я заметил, что на нем не было любимого изъеденного молью пальто, и мне сразу представилось, как эти мужчины вламываются к нему в дом и выволакивают его из захламленной библиотеки. Темные волосы облепили его лицо, с них стекал талый снег и пот, а неухоженная щетина была перепачкана грязью и кровью – чужой, надо отметить, не его.

Пока громилы переводили дух, Макгрей вскинул руки и быстрым точным движением сломал нос стоявшему справа от него (эх, если бы мне платили по шиллингу за каждую кость, сломанную им у меня на глазах за то недолгое время, что я работал на шотландскую полицию…).

Мужчина опрокинулся навзничь и взвыл, но его тут же сменил коллега.

– Только попробуй это повторить… – взревел Шеф, уткнув дуло револьвера Макгрею в висок.

Нас провели в конюшню, которую подсвечивала одна лишь висячая лампа. Внутри было два ряда стойл, в которых беспокойно фыркали и топтались лошади. Двое типов с окровавленными носами неловко засуетились и пнули в нашу сторону пару грязных деревянных ящиков.

– Садитесь, сэры, – сказал Шеф, и его люди немедленно пихнули нас вниз.

Макгрей сплюнул кровь на сено, вытер рот путами и бросил на меня крайне осуждающий взгляд:

– Глянь-ка на него, какой весь чистенький и свежий! Ты, видимо, предложил им чаю с печеньем и массаж ступней.

Подул сквозняк, и я поднял меховой воротник пальто.

– Не успел, – ответил я ему и повернулся к Шефу: – Чем мы можем вам помочь, джентльмены?

– Можешь пасть свою заткнуть, – огрызнулся он и подал знак одному из окровавленных, который заковылял прочь со всей спешкой, на какую был способен.

Мы ждали в тишине, которую изредка нарушало только ржание или фырканье лошадей, пока снаружи не раздался грубый мужской голос.

Миг спустя в конюшню вошла знакомая фигура – пухлая и невысокая, закутанная в черный плащ и сопровождаемая молоденьким помощником, который с трудом удерживал пачку бумаг, одновременно неся черный зонт над головой своего господина.

Я примерно представлял, зачем нас сюда привезли, но все равно испытал потрясение, когда из темноты показалось его лицо.

Лорд Солсбери. Премьер-министр.

Он выглядел именно так, каким я его и запомнил, – с жесткой окладистой бородой, лысой макушкой и едва различимыми, почти отсутствующими бровями. Мешки у него под глазами стали еще больше, но смотрел он все тем же пронзительным взглядом, каким чуть больше года назад в Лондоне сверлил меня в упор – теперь все это было словно давний сон из прошлой жизни.

Раскуривая короткую сигару, он посмотрел на нас с тенью удовлетворения. Через секунду его раскатистый голос заполнил помещение:

– Вы для меня сиденье найдете, полудурки ленивые?

Один из его людей тотчас вынес из темноты резное кресло.

Премьер-министр с кряхтеньем сел, протянул трость своему тщедушному юному помощнику и не мигая уставился на нас. Прошло несколько секунд, и я уже собрался было поприветствовать его, но Макгрей меня опередил:

– Ты говорить-то будешь или просто притащил нас сюда, чтобы мы полюбовались на мошонку, которая у тебя вместо лица? Ты кто вообще такой, черт тебя дери?

Я тяжело вздохнул и потер бровь.

– Пожалуй, мне следует вас представить. Сэр, это Адольфус Макгрей. Макгрей, это Роберт Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери – и премьер-министр Великобритании.

Лорд Солсбери оскалился в подобии улыбки, не выпуская изо рта сигару.

На лице у Макгрея отразился конфуз – но лишь на секунду, после чего он шепнул мне:

– Ну правда же на мошонку похож.

– Макгрей!

– Ну похож ведь!

– Ох, замолчите уже, – рявкнул премьер-министр, и Шеф, будто услышав приказ, отвесил Макгрею подзатыльник. – Вы и так, вероятно, догадываетесь, зачем мы все здесь собрались.

Разумеется, мы догадывались.

Несмотря на то что Макгрей давно боролся за создание своего абсурдного подразделения полиции – Отдела по расследованию нераскрытых дел, предположительно необъяснимого и сверхъестественного характера, организовано оно было исключительно в качестве сподручной дымовой завесы ради того, чтобы премьер-министр мог расследовать одно весьма щекотливое дело в Шотландии, не привлекая внимания широкой общественности. Утверждалось, что лорд Солсбери не распускал наше подразделение (в коем состояли лишь Макгрей да я, застрявший в Эдинбурге) на тот «особый» случай, если ему снова понадобится подобное прикрытие. Но мы с Девятипалым знали правду – что этот человек с самого начала замыслил решить вполне конкретную проблему.

Макгрей, явно подумав о том же, усмехнулся:

– Что, опять ведьмы жизни не дают?

– И не только они, – сказал премьер-министр, сплюнув окурок, который тут же потух в сырой соломе. Он разжег еще одну сигару, сделал пару затяжек, а затем нанес нам решающий удар: – Ее величество королева жаждет уничтожить вас. Обоих.

3

Мне и прежде доводилось получать скандальные, ужасные, трагические и немыслимые известия. Однако это задело нерв, о существовании которого я даже не подозревал. Я услышал эти слова, я понял их значение, но у меня все равно осталось ощущение, что их произнесли на каком-то чужом языке. Так же обстояло дело и с Девятипалым, и некоторое время мы с ним сидели с ошарашенным видом и отвисшими челюстями.

Когда мы снова обрели дар речи, слова «Вот дерьмо!» и «Вы, должно быть, шутите!» одновременно вылетели из наших ртов.

Макгрей откинулся, спрятав лицо в ладонях, а у меня в груди начал расползаться могильный холод.

– Ланкаширское дело… – пробормотал я. – Королева явно…

– Ее Величество, – перебил меня лорд Солсбери, – хочет… пообщаться с покойным принцем-консортом и двумя своими умершими детьми. Она утверждает, что занимается этим каждый рождественский сочельник с тех самых пор, как преставился ее муж. Она прибегала к помощи ведьм, и вы, как выяснилось, убили именно тех двух, которым она доверяла больше всего.

Я кивнул в сторону Макгрея:

– Это он. Он их убил. За считаные минуты с обеими расправился.

Девятипалый замахнулся на меня, и я едва увернулся.

– Чего-о? Да если бы не я, ты бы сдох там, неблагодарный нюня!

– Спорить, как престарелая супружеская пара, будете потом, – загремел лорд Солсбери, отчего притихли даже лошади. – Сначала расскажите мне, что именно случилось в Ланкашире. – Он вытянул руку, и напуганный помощник передал ему толстую папку. – Моим людям удалось установить основные факты, но я хочу знать все подробности. Ничего не утаивайте.

Макгрей усмехнулся:

– Этого денди о подробностях не спрашивайте. Он вам расскажет, сколько треклятых сконов каждый день съедал на завтрак.

Лорд Солсбери пригвоздил его взглядом, источавшим чистую, беспримесную ярость, левый глаз его подергивался.

– Началось все в прошлый Новый год, – торопливо заговорил я. – Нас вызвали в местную лечебницу для душевнобольных, где одна из медсестер билась в агонии.

– В агонии? – переспросил премьер-министр.

– Именно. Ее отравил тот самый пациент, за которым она ухаживала. К нашему великому потрясению, тот пациент…

Макгрей так оглушительно закашлялся, что я испугался, не стошнит ли его. Я вспомнил самые мрачные подробности того дела – некоторые из них могли скомпрометировать его знакомых. Я решил ограничиться лишь основными моментами.

– К нашему великому потрясению, – продолжил я свой рассказ, – того пациента в буквальном смысле свела с ума эта шайка так называемых ведьм. Медсестра, которая умерла у нас на глазах, – фамилия ее была Лессок – сама оказалась ведьмой и понемногу добавляла одурманивающие средства в его рацион, чтобы к нему не вернулся рассудок. Ей помогала еще одна девушка – начинающая ведьма, если угодно, – по фамилии Дубик. Мы шли по следу пациента…

– Как звали того пациента? – спросил лорд Солсбери, а его помощник уже занес перо, чтобы записать имя.

Я почувствовал, как по виску сбегает капля пота, в голове гулко застучало имя Джоэл Ардгласс – он был связан и с близкими, и с врагами Макгрея… В деле была замешана его дочь Кэролайн… Я не мог солгать. Я не мог…

– Мы так и не прочухали, – встрял Макгрей.

– Вы не что? – резко переспросил премьер-министр.

– Ох, простите. Мы так и не узнали. Он был из влиятельного семейства высокородных говнюков, которые женились на собственных сестрах. Вроде вас типчик. Родственники втайне упекли его в лечебницу.

Все это было правдой – за которой последовала ложь.

– Даже глава лечебницы не знал его настоящего имени.

– Его прозвали лорд Болван, – торопливо вставил я, ибо бровь премьер-министра изумленно поползла вверх. – Как я уже говорил, мы выследили его и шли за ним по пятам до самого Ланкастера.

– Где обнаружили шайку ведьм, – сказал лорд Солсбери, листая документы в папке. – И хранилище, полное – как бы это назвать?

– Колдовских причиндалов, – нимало не устыдившись, подсказал Макгрей. – Ингредиенты для зелий, яды, снадобья, амулеты – вот это все.

– Через пару недель из хранилища все исчезло, – добавил я, и премьер-министр уставился в папку, поджав губы.

– Я знаю, – сказал он. – Его опустошили с моего ведома.

– Чего-о?! – вскричал Макгрей – вопль его прозвучал резко, как щелчок хлыста. Премьер-министр и ухом не повел.

– Продолжайте, – приказал он мне.

Я кашлянул.

– Лорд Болван убил мужчину, заключенного в Ланкастерском замке[1], который прежде служил – мы можем как-то иначе их называть, кроме как?.. – Я поймал на себе нетерпеливые взгляды Девятипалого и премьер-министра и лишь закатил глаза в ответ. – Ладно. Уцелевшие ведьмы сбежали на юг Ланкашира, к горе Пендл-хилл, где находилось их главное логово. У нас произошло… столкновение. Лорд… – я чуть было не сказал «Ардгласс», – лорд Болван погиб, тогда же инспектор Макгрей убил и двух верховных ведьм – полагаю, что речь идет именно о них, – чтобы мы сумели сбежать.

– Вам кто-нибудь помогал? – спросил премьер-министр.

Я ощутил укол в груди – на ум снова пришло имя Кэролайн Ардгласс. И снова я решил не вдаваться в подробности.

– Нам помогали две другие ведьмы. Не кто иная, как мисс Дубик, которая хотела выйти из шайки, и старуха, язык которой отрезали собственные товарки – такие в их рядах бытуют наказания. О ней мы знаем только то, что она отзывалась на имя Белена.

Лорд Солсбери нахмурился сильнее прежнего.

– И все это происходило в Ланкашире?

– А почему, по-вашему, это дело зовется Ланкаширским? – съехидничал Макгрей, но премьер-министр удостоил его лишь презрительной ухмылки.

– Насколько я понимаю, вас, инспектор, связывает с этим делом нечто личное. – И этих слов было достаточно, чтобы Макгрей занервничал. – Ваш дом и область юрисдикции располагаются довольно далеко от Ланкашира, и все же вы проделали туда долгий путь в погоне за этим человеком и теми ведьмами. – Премьер-министр с невозмутимым видом перевернул страницу. – Вижу, что ваша сестра также содержится в Эдинбургской лечебнице для душевнобольных.

Макгрей выпрямился. Он походил на гончую, которую дразнили палкой. Именно из-за сестры он так ратовал за создание нашего подразделения, и ее трагедия все еще была для него больной темой.

Лорд Солсбери достал длинный документ, который я сразу же опознал, – протокол допроса. Видимо, одного из тех, что проводились после смерти родителей Макгрея.

– Согласно этим показаниям ваша младшая сестра по имени Эми и прозвищу Фиалка потеряла рассудок шесть лет назад, когда, по ее словам, была одержима Сатаной и убила своих – ваших – отца и мать. Здесь сказано: мать была убита кочергой, отец – зарезан кухонным секачом… – Макгрея заметно передернуло – в равной мере от злости и отвращения. – Здесь также говорится, что это – ее рук дело.

Он бросил взгляд на правую кисть Макгрея, все еще связанную с левой. Обрубок безымянного пальца – увечье, от которого пошло его пресловутое прозвище, – не заметить было невозможно.

– Более того, – заметно оживившись, продолжал премьер-министр, – мои люди сообщают, что с момента событий в Ланкашире ее состояние неизменно ухудшалось, и нам достоверно известно, что через несколько месяцев ее перевели в другое учреждение.

Макгрей стиснул зубы так, что показались их кончики. Вид у него из-за этого стал куда более пугающий, чем в моменты нескрываемой ярости.

– Она что-то увидела? – спросил премьер-министр. – Или услышала?

Макгрей выглядел до того рассерженным, что я ответил вместо него:

– Верно, милорд. Комната сестры инспектора Магрея находилась по соседству с той, где была убита медсестра. Должно быть, она слышала все.

– Должно быть? Вы не уверены? Ее что, не допросили?

Я ответил, сдерживаясь как мог:

– За последние шесть лет мисс Макгрей не произнесла ни слова, милорд.

Это опять-таки можно было счесть ложью. В один из тех жутких моментов Фиалка – так ее прозвали из-за длинных темных ресниц, благодаря которым глаза ее напоминали те самые цветы, – написала на бумаге имя предводительницы ведьм. По иронии та тоже звалась в честь цветка – мисс Маргарита.

Но с тех пор Фиалка ничего больше не говорила и не писала. Упоминание этого незначительного факта могло привлечь к ней внимание премьер-министра и его костоломов, которые не задумываясь прибегнут к пыткам, если сочтут, что смогут выбить из нее хоть какие-то сведения. Я похолодел, представив себе бедную девушку, забившуюся в темный угол комнаты, и наседающих на нее громил.

– Даже если бы мы допросили девушку, – добавил я, – эти показания – с учетом ее недуга – вряд ли можно было бы счесть надежными.

Краем глаза я заметил, что на лице Макгрея отразилась безмерная благодарность. Премьер-министр, впрочем, этим объяснением не удовлетворился.

– И где сейчас эта мисс Макгрей? – спросил он.

– Не ваше сраное дело! – огрызнулся Макгрей, и тут премьер-министр взорвался:

– Отвечай, злобная девятипалая скотина! Я пытаюсь жизни вам спасти. Вам обоим!

Макгрей, однако, хранил молчание, и я воспользовался моментом, чтобы сменить тему. Я задрал нос и со всей возможной подозрительностью в голосе осведомился:

– Так чего же вы от нас хотите, сэр?

Лорд Солсбери так резко повернулся ко мне, что чуть не сломал шею:

– Что?

– Вы только что сказали, что королева Виктория жаждет нашей смерти.

Лорд Солсбери настороженно прищурился.

– Верно. И я прекрасно знаю ее величество. Она капризная, мстительная, обидчивая и злопамятная старуха. А вы двое вмешались в одно из самых личных, самых дорогих ее сердцу дел. Она не успокоится, пока не добьется того… что считает справедливым возмездием.

– И все же, – пробормотал я, – вы явились сюда и предостерегли нас. Разве вам не отдали приказ найти нас и решить этот вопрос раз и навсегда?

Солсбери прищурился с подозрением.

– Отдали.

– Стало быть, вы уклоняетесь от исполнения непосредственного приказа ее величества. Простите за прямоту, сэр, но я сомневаюсь, что вы делаете это исключительно по доброте душевной. Ни один мудрый политик не согласится оказать такую огромную услугу, не испросив за это внушительной мзды.

Его борода, казалось, встала дыбом, а лысина от возмущения зарделась.

– Каким образом вы пришли к выводу, что я помешаю ей избавиться от вас?

Мы с вызовом смотрели друг на друга – безмолвная дуэль двух несгибаемых характеров. Еще год назад я бы распростерся перед этим человеком, готовый безо всяких возражений подчиняться его приказам. Как же все изменилось.

– Чего вы хотите? – повторил я.

Лорд Солсбери раздраженно поворошил бороду.

– Маргарита и Осмунда… – назвал он двух верховных ведьм шайки, выказав неожиданную осведомленность. – Вы уничтожили маток, но трутней оставили в живых. Они лишились предводительниц и рассеялись по стране. Когда они жили ульем, матки сдерживали их; они плели интриги и строили далеко идущие планы, а ко мне обращались лишь изредка и за весьма скромными одолжениями. Теперь же они – полчище безжалостных тварей, которые в курсе всех грязных секретов правящего класса. И готовы при первой же возможности использовать эти сведения в своих целях!

Голос его становился все громче, и последние слова прозвучали как неистовый рык. Ему пришлось отдышаться и несколько раз затянуться сигарой, чтобы совладать с собой.

Я тоже был вынужден приложить немало усилий, дабы скрыть, как меня забавляет происходящее.

– Они шантажировали вас, – сказал я, даже не пытаясь выдать это утверждение за вопрос. Лорд Солсбери не ответил, но и глаз на меня не поднял. – Мы знаем, что они помогли вашему сыну зачать дитя после многих лет бесплодного брака, – безапелляционно добавил я. Тут даже лихим детинам стало не по себе. Вид у премьер-министра был удивленный, но не слишком. Он горько усмехнулся.

– В повышении человеческой плодовитости они, похоже, особенно преуспели. – Он устало вздохнул. – Да. Эти ведьмы тянут деньги из нас с сыном с прошлого января. Вот почему я был вынужден позволить им опустошить то хранилище… помимо всего прочего. Я надеялся, что они оставят нас в покое, но они лишь требуют все больше и больше.

– При всем уважении, – немного помолчав, сказал я, – насколько серьезен компромат на вас, которым они владеют?

– Что? – задохнулся премьер-министр.

– Они помогли вашему сыну зачать ребенка, – спешно ответил я. – Этого недостаточно, чтобы держать на коротком поводке даже кого-то рангом ниже вашего. Что за тайной они…

– Вас это не касается! – рявкнул премьер-министр, и я вздрогнул от неожиданности.

Эхо его крика повисло в воздухе, вокруг установилась мертвая тишина – замолчали даже лошади. Нарушила безмолвие едва слышная усмешка. Макгрей сдерживался как мог, но усилия эти не увенчались успехом.

– Что-то здесь вам кажется смешным? – прошипел премьер-министр.

Макгрей прыснул:

– Шайка деревенских баб держит премьер-министра за яйца… Как же вас это, наверное, бесит!

Премьер-министр закусил губу с такой силой, что едва не пустил себе кровь, а затем кивнул, и Шеф снова отвесил Макгрею подзатыльник. Тот, впрочем, посмеиваться не прекратил.

– Стало быть, вы хотите, чтобы мы отыскали для вас этих ведьм, – заключил я.

Лорд Солсбери потянулся к сигаре дрожащей рукой – его колотило от злости.

– Да.

Я выгнул бровь, мысленно прикидывая возможные исходы.

– Хотите избавиться от них?

Взгляд Солсбери потемнел – он сощурился, как волк на охоте.

– Да, – ответил он. – Любым возможным способом.

От его тона мне стало нехорошо. Он заметил это и фыркнул.

– Мои люди сделают всю грязную работу, если скажете им, куда стрелять. Они не так брезгливы, как вы.

Сказав это, он бросил взгляд на Шефа, и тот зловеще гоготнул.

Я хотел было возразить, но тут вмешался Макгрей:

– Погодите-погодите-ка. Я кое-чего не понял. Каким это, скажите, образом поимка тех проклятых ведьм, которых вы хотите пристрелить, должна помочь нам? Мы-то с этого что поимеем?

По его мерке это прозвучало довольно вежливо, но лорд Солсбери начал заикаться от гнева.

– Что – что с этого – что с этого поимеете?.. Ваши жалкие жизни, тупоголовый ты шотландец!

Макгрей поморщился, словно почуял какую-то вонь.

– Как? Если ваша немецкая сука жаждет нашей смерти, то я не понимаю, как именно, доставив вам на растерзание пару ведьм, мы спасемся от…

Шеф наподдал ему в висок. Вероятно, он был очень силен, ибо даже крепкий Девятипалый оглушенно замотал головой. Лорд Солсбери воспользовался моментом, чтобы объяснить свой план:

– Я намерен привести к ее величеству одну из ведьм, и та проведет для нее спиритический сеанс. Разумеется, уже после того, как мои люди избавятся от остальных вещуний. – Я хотел вмешаться, но при виде Макгрея, который все еще мотал побитой головой, передумал. Премьер-министр, однако, заметил недоумение на моем лице. – Я знаю, как мыслит королева. Если я найду для нее новую ведьму, которая сумеет связать ее с любимым Альбертом, то она снова оживится, будто телка по весне. И тогда я смогу уговорить ее на что угодно.

Я кивнул. Ни для кого не было секретом, что парламентское большинство не поддерживало премьер-министра и что королева Виктория обожала использовать свой статус, чтобы убеждать членов выбирать тот политический курс, который был ей по вкусу, – дабы «усмирять разгул демократии», как она это называла.

План был хитрый – таким образом премьер-министр избавится от гнета ведьм и приобретет еще больший политический вес. В буквальном смысле одним махом.

Однако я не удержался от циничного замечания:

– Сэр, если цель – просто потрафить ей, то почему бы не привести к ней какую-нибудь шарлатанку, способную устроить убедительное представление? Я уверен, что мой коллега сумеет подыскать нужного человека.

Лорд Солсбери покачал головой:

– Исключено. Те ведьмы свое ремесло знали. Они убедили ее величество, что они и только они умеют связываться с принцем, а любая другая, что заявит об аналогичных способностях, – проходимка. Кроме того, за прошедшие годы они сумели выведать определенные… – его передернуло, – подробности из личной жизни королевы. Она непременно станет задавать вопросы, ответить на которые смог бы лишь покойный принц, дабы убедиться, что ее не обманывают.

Я тоже поежился. Таких «подробностей» явно было немало. Все знали, что в первые годы брака Виктория и Альберт сутками не покидали королевскую опочивальню.

– То есть, – сказал Макгрей, – вы хотите заткнуть пасти всем этим ведьмам, но в то же время ждете, что одну из них мы осторожненько выкрадем из шайки, а потом привезем ее в сраный Виндзорский замок, чтобы королева Вики смогла поболтать со своим мертвым хахалем?

Премьер-министр кивнул.

– Сейчас ее величество в Осборн-хаусе на острове Уайт. Все остальное вы изложили верно.

Девятипалый с сарказмом улыбнулся:

– А что, если мы откажемся?

Шеф снова замахнулся на него, но лорд Солсбери остановил его жестом:

– Прекрати! Мозгов у него и так немного, и они мне еще понадобятся! – А затем он передразнил Макгрееву улыбочку и тон: – Если вы отказываетесь, молодой человек, так и скажите, и я немедленно доставлю вас к ее величеству. Меня похвалят за спорую работу, и мне придется расправиться с треклятыми ведьмами как-нибудь иначе, задействовав те… крайне скудные ресурсы, коими обладает лидер нации.

Девятипалый начал ему что-то отвечать, но лорд Солсбери кивнул Шефу, и тот одной рукой заткнул Макгрею рот, а второй придавил к виску револьвер. И тихо, гаденько захихикал.

– И я хочу кое-что прояснить, инспекторы, – сказал премьер-министр, пока Макгрей пытался понять, как реагировать, – взгляд его метался между мной и лордом Солсбери. – Я обратился к вам лишь потому, что убежден: ваш прежний опыт в этих делах поможет достичь быстрого результата, а ваша осведомленность позволит вам выбрать наиболее подходящую ведьму. Как вам уже известно, это единственная причина, по которой я позволил вашему жалкому подразделению существовать так долго, и единственная причина, по которой я все еще не отдал приказ о вашем убийстве, но не надейтесь, что я не приму меры, если того потребуют обстоятельства. Предадите меня – умрете. Попытаетесь уплыть паромом на материк – умрете. Один лишь намек на то, что вы намерены предать эту историю огласке, – и вы умрете. – Он посмотрел на Шефа и остальных. – Мои люди будут пристально за вами наблюдать. Если вы попадете в переделку, они помогут вам, чем смогут. Но помните, что они вам не друзья. Они также имеют право исчезнуть с горизонта, если ваши действия поставят вас в положение, которое может каким-либо образом скомпрометировать меня, ее величество или правительство. Я дал им добро избавиться от вас, если это потребуется.

Парочка громил злобно усмехнулась.

Лорд Солсбери снова кивнул Шефу, который наконец отпустил Макгрея. Покопавшись в нагрудном кармане, он бросил мне солидного размера кошель, набитый стерлингами.

– Этого должно хватить на все расходы, связанные с вашим заданием, – сказал лорд Солсбери. – А сейчас мои люди отвезут вас туда, где вам будет угодно приступить к работе.

С этими словами он махнул, чтобы ему подали трость, и встал.

Стиснув в руке немыслимое количество денег, я смотрел вслед уходящему премьер-министру и его людям.

– Сколько у нас времени? – спросил я.

– Немного, – не оглядываясь, бросил лорд Солсбери. – Ее величество общается со своим покойным мужем каждый сочельник. И своим привычкам изменять не склонна.

4

Мы попросили Шефа и оставшегося кучера отвезти нас домой к Макгрею. Раз уж к работе следовало приступить немедленно, то лучше было сделать это там, где хранились лучшие книги по ведовству.

К счастью, потный усатый Шеф сел не с нами, а на козлах с возницей, и, когда экипаж тронулся с места и поехал по пустынным улицам, показную храбрость с меня как ветром сдуло. Я спрятал лицо в ладонях и, заикаясь, заныл, словно дитя:

– Королева… королева Викто… королева Виктория жаждет нашей смерти… О Господи, королева Виктория жаждет нашей смерти!

Макгрей все еще потирал голову в том месте, куда пришелся удар Шефа.

– Ох, успокойся ты, Фрей. Она не может просто взять и убить нас. У нас же законы действуют, как-никак. Здесь тебе не сраная «Алиса в Стране чудес».

– Да если бы. Будь я там, попросил бы проклятого Чеширского Кота нарисовать мне дверь в треклятый Тимбукту!

– Ох, да прекрати ты уже! Не провоцируй меня, а то врежу. Нужно оценить наши возможности. Сколько у тебя там?

Он кивнул на толстый кошель, лежавший у меня на коленях. Я сделал глубокий вдох, раскрыл его и на глаз прикинул сумму.

– Я бы сказал, тут что-то около двух тысяч фунтов.

– Ни хрена себе!

Он выдернул у меня из рук деньги и всю оставшуюся дорогу пересчитывал их, не обращая внимания на мои жалобы. Мы быстро доехали до роскошного Нового города с его просторными улицами и георгианскими фасадами. Экипаж свернул на широкую полукруглую площадь – то была Морэй-плейс, сквер в центре был припорошен снегом, мерцавшим в желтом свете фонарей. Когда экипаж остановился перед солидным домом Макгрея – которому я втайне завидовал, – мне уже не терпелось выбраться из этой чертовой коляски.

Все окна в доме светились, и парадная дверь распахнулась, как только я вышел из экипажа. Я узнал пухлое, однако бледное лицо моей бывшей экономки Джоан (которую увел у меня дворецкий Макгрея – не устану об этом сетовать) – она вышла на скользкое крыльцо.

– Сэры, вы в порядке? – крикнула она со своим сильным ланкаширским акцентом. Торопясь к нам навстречу, она едва не свалилась с лестницы. – Они и вас увезли, мистер Фрей? Куда вас?..

– Дома все расскажем, – перебил ее Макгрей и втолкнул обратно, поскольку Шеф тоже вылез из коляски и пошел следом за нами. Девятипалый развернулся к нему: – Куда это ты, черт тебя дери, собрался? Тебя, козел, сюда не приглашали!

Рот Шефа изогнулся в гадкой улыбочке. С ответом он не спешил.

– Мы приглядываем за вами – помните об этом. Не делайте того, что может огорчить меня, иначе… – Он вытянул свой револьвер ровно настолько, чтобы мы его заметили. – Ну, мне не хотелось бы ненароком пристрелить мешок с костями, который служит у тебя дворецким, или ту жирную ланкаширскую…

– Пшел вон! – И Макгрей захлопнул дверь с такой силой, что она чуть не слетела с петель.

Я ошеломленно огляделся. В прихожей, которую Джоан обычно содержала в безупречной чистоте, был полный кавардак – всюду валялись обломки мебели, осколки ваз, обрывки обоев…

Бедный Джордж, престарелый дворецкий Макгрея (и предмет обожания Джоан), с несчастным видом сидел на лестнице, прижимая к левому глазу увесистый стейк.

Досталось даже Ларри, мальчишке-слуге, которого мы спасли от удела трубочиста, – ему влетело по губе, которая успела с тех пор налиться кровью. Он ошарашенно воззрился на мое нетронутое пальто, шелковый пижамный жакет и элегантные домашние туфли.

– А почему они вас не избили, мастер?

Я недоуменно посмотрел на него:

– Я просто… Я им не сопротивлялся.

Макгрей прыснул:

– Надеюсь, тебя никогда не занесет в тюрьму.

– Но что случилось-то, господин? – спросил Джордж, над которым с нежностью хлопотала Джоан.

– Они явились, чтобы дать нам… задание, – пробурчал Макгрей, а затем сунул кошель в свой нагрудный карман, поскольку Ларри хищно на него поглядывал. – Чем меньше вы будете знать, тем лучше. – Он навел палец на Джоан: – Я не шучу, дорогуша! Даже не пытайся выудить из нас сплетни, если не хочешь, чтобы те типы вернулись и добили старика Джорджа!

– Я и не собиралась, мастер, – пробурчала она, надувшись словно голубь.

– Ага, конечно, – передразнил ее Макгрей. – Джордж, ты в порядке? Послать за врачом?

– Ох, нет. Я крепкий, как… Ай!

– Я схожу за ним, если понадобится, – сказала Джоан, только что ткнувшая Джорджа в лицо чуть сильнее, чем нужно.

– Ладненько, – ответил Макгрей. – Пойдем, Перси, работа не ждет.

Я был так напряжен, что даже не отреагировал на упоминание ненавистного мне среднего имени. Вместо этого я повернулся к мальчишке:

– Ларри, с утра первым делом сбегай ко мне домой и передай моему камердинеру, что у меня все нормально. И пусть принесет мне чистую одежду.

– Слушаюсь, господин.

– И Джоан, можешь, пожалуйста, организовать для нас какой-нибудь перекус? Холодное мясо, хлеб, фрукты – что-то такое. Возможно, сегодня мы спать не будем.

– Сию минуту, господин Фрей.

Затем я проследовал за Макгреем в библиотеку. Там тоже царило разорение, но не такое, как в прихожей, – для сей комнаты это было привычное состояние: ее заполняли кренящиеся стопки книг, коллекция причудливых поделок и множество недопитых бокалов и стаканов. То были Макгреевы угодья, и прислуге разрешалось только приносить сюда уголь, уносить отсюда грязную посуду и вытирать разлитые жидкости.

Шагнув в комнату, Макгрей едва не оказался сбит с ног своими псами – игривым золотистым ретривером по кличке Такер и гигантским черным мастифом Маккензи, у которого была отвратительная привычка пускать слюни.

– Тихо, тихо, я в порядке!

Пока Макгрей успокаивал мохнатых зверюг, я направился прямиком к графину и налил себе щедрую порцию виски.

Внезапно у меня закружилась голова, онемели пальцы, сжимавшие стакан, а ступни, казалось, взмыли над ковром. И нет, дело было не в виски; чувство это было сродни потрясению и неверию, какие испытываешь, получив удар в лицо.

– Так и знал, что это дело нам еще аукнется, – сказал я. – Правда, не в таком виде. Когда замешаны премьер-министр и королева – сама королева… – выдохнул я. – Господи, как же я скучаю по старым добрым временам, когда разбираться приходилось только с выпотрошенными скрипачами![2]

Выставив собак из комнаты – их бурная радость помешала бы нам работать, – Макгрей растянулся на потрепанной софе возле огромного камина. Я протянул ему бокал со спиртным и сел напротив.

– С чего начнем? – спросил я, потирая лоб и чувствуя себя совершенно разбитым. – Какое сегодня число?

– Тринадцатое. Ну, то есть уже четырнадцатое.

– Черт! У нас всего одиннадцать дней, чтобы спастись от виселицы, – если верить Солсбери.

– Десять. Он говорил про сочельник.

Я грохнул стаканом по разделявшему нас столику.

– Каким образом мы должны выследить группу хитроумных женщин, которые могут скрываться на любом из Британских островов, всего за десять дней? – Я сдавил виски пальцами и, подняв взгляд на Макгрея, обнаружил, что он погружен в раздумья. – Что такое?

– Неа… не на любом.

Сказав это, он вскочил и принялся рыскать в горах книг и бумаг. Меня всегда поражало, с какой легкостью Макгрей находил в этом море хлама необходимые страницы – и этой ночью он снова не подвел. Он вытянул пожелтевший ветхий лист, сложенный несколько раз, и развернул его на столе. Это была выцветшая карта Великобритании, но несколько мест на ней были помечены красными точками.

– Помнишь, та ведьма Белена показывала нам свою карту? Когда мы не знали, куда двигаться дальше.

– Как такое забудешь? – сказал я, думая о той бедной старой ведьме. Немая, покалеченная и изгнанная своими товарками, она долгие годы вынужденно жила в дикой ланкаширской местности. Она нашла нас, когда мы были на краю гибели, и ее указания стали лишь малой толикой помощи, которую она нам оказала. Мне стало интересно, где она обитает нынче.

– Это большая часть отметок с ее карты, которые мне удалось запомнить, – сказал Макгрей. – Те места, где у ведьм были свои люди. Когда мы вернулись домой после Ланкаширского дела, я на всякий случай восстановил их по памяти.

– Макгрей… – выдохнул я, придавив карту руками и испытывая внезапный восторг. – В кои-то веки… гениальное решение!

– Гениальное? Когда я занимался этим у тебя на глазах, ты заявил, что это очередная идиотская трата времени.

– Это тот редчайший случай, когда твоя идея принесла пользу! Насколько точны, по-твоему, эти отметки?

– Весьма. У меня хорошая память на карты.

Я пробежался пальцами по отметкам. Большая пентаграмма был нарисована поверх Пендл-хилл[3], кружки поменьше – поверх Эдинбурга, Йорка и еще нескольких мелких городков в Ланкашире и Камбрии.

– Сомневаюсь, что они вернулись в свои прежние обиталища, – сказал я, – особенно если кто-то из них докучал премьер-министру. Но для начала весьма неплохо.

– А еще мы довольно неплохо знакомы с их историей.

– Ты. Ты неплохо знаком. Честно говоря, я помню лишь то, что рассказал Солсбери. Можешь освежить мне память? В кои-то веки у меня есть повод прислушаться к твоим россказням.

Уговаривать Девятипалого не было нужды. Это была его любимая тема – даже более любимая, чем односолодовый виски и лошади.

– Их история началась в окрестностях Ланкашира во времена охоты на ведьм, объявленной Яковом I. – Он постучал пальцем по городу на карте – одному из мест, отмеченных красным кружком. – Они веками действовали подпольно. Большинство из них были повитухами, деревенскими знахарками и тому подобными. Когда король принялся жечь и вешать их, им пришлось объединиться, чтобы защитить себя. Большинство были католичками, давно привыкшими скрывать свои взгляды и род занятий, так что эти новые гонения не стали для них чем-то из ряда вон.

– Но ведь не у всех них были добрые намерения?

– Конечно, нет. Паршивая овца найдется в любом стаде. Многие из этих женщин были честными знахарками, но были и те, что, не терзаясь сомнениями, просили кругленькие суммы за сглаз или приворот – которые, кстати, работают, не делай такое лицо!

– Или за яд, который не оставляет следов?

Макгрей тяжело вздохнул и пригубил виски.

– Угу. Иногда они раздавали «амулеты», которые были хитро состряпанной отравой, медленно убивавшей своего носителя, или «проклинали» людей – лишь для того, чтобы позже избавиться от них куда более заурядным способом. Тогда-то они и обрели свою дурную репутацию – из-за действий тех немногих клеймо легло на всех.

– Увы, – вставил я, – похоже, что преуспели как раз «те немногие».

Макгрей скривился.

– Почти угадал. Зелья из плаценты, младенцы на заклание и предсказания будущего по кошачьим потрохам – людям запоминалось всякое такое. Ведьмы явно слышали, как народ делится подобными легендами – обычно сильно раздутыми, – и, думаю, они даже намеренно их поддерживали.

Брови мои взмыли вверх.

– Чтобы слишком любопытные не совали носы в их дела?

– Ага. Примерно в те времена они создали свой гримуар.

Я кивнул:

– Разумеется. Секретный шифр, который понимают только они.

– Пясть лягушки, глаз червяги, шерсть ушана, зуб дворняги…[4]

– Не оскверняй Шекспира этим своим акцентом, умоляю.

– Не оскверняй! Это из сраной шотландской пьесы, чертов ты… Ай, забудь. Эти странные рецепты состояли из кодовых названий других ингредиентов. Но ни разу за двести с лишним лет они не перенесли этот шифр на бумагу. – Он махнул в сторону внушительной коллекции старых книг по ведовству и стопок брошюр, что громоздились вокруг. – Я искал везде, где мог, но так и не нашел расшифровку.

– И кодовые названия они выбирали самые мерзкие, – добавил я. – Части трупов, печень евреев… Это все было частью спектакля?

– Именно, а еще способствовало тому, что их проклятия оседали в головах у людей. Проклиная кого-то, они делали это на публике, и такое проклятье вроде как работало.

Как и проклятие Ардглассов, подумал я, но вслух этого произносить не стал. Та фамилия вызывала у Девятипалого несварение, а мне нужно было, чтобы он сосредоточился на деле.

– Так когда же ведьмы превратились в промышлявшую контрабандой и шантажом сложнейшую организацию, которую мы раскрыли в январе?

Макгрей нахмурился и снова принялся рыться в своих книгах.

– Сравнительно недавно. Они с самого начала обладали влиянием, и связи друг с другом у них были прекрасно налажены, но насчитывалось их совсем немного; дела свои они вели втайне и тщательно выбирая клиентов.

Он пролистал несколько книг – корешки у некоторых совсем рассохлись и держались на честном слове.

– Не скажу, когда именно произошел этот сдвиг, но случился он, похоже, примерно пятьдесят лет назад.

– Настолько недавно?

– Ага. Совсем недавно – с учетом самых древних их ритуалов.

– Как думаешь, что послужило толчком?

Макгрей пожал плечами.

– Может быть, они прижали правильного человека. А может, во главе их встала очень амбициозная ведьма, которая вдохновилась размахом новых хлопчатобумажных фабрик.

– Маргарита… – пробормотал я, вспомнив ту ужасную женщину, чьи глаза навыкате до сих пор являлись мне в кошмарах. К счастью, она уже была мертва. – Если временной отрезок, на который ты ориентируешься, верен, то численность шайки увеличила либо она сама, либо ее предшественница.

– Точненько. Но внутренний круг они расширять не стали. Только старшие ведьмы были в курсе всех их тайных делишек. Думаю, младшие искренне верили, что занимаются колдовством.

– То есть ты и сам признаешь, что…

Он перебил меня:

– Вспомни, сколько ведьм ты видел тогда в Пендл-хилл? Сколько их приспешников?

Я закрыл глаза. То были жуткие моменты; даже воспоминания о них пронеслись у меня в голове с лихорадочной скоростью. Я вспомнил их факелы, горевшие синим пламенем – разноцветные огни служили им самым надежным средством передачи сообщений на дальние расстояния. Мне вспомнились зеленые и синие огни, а следом накатили и более зловещие воспоминания.

– Трудно сказать, – прошептал я, покачав головой. – Тридцать? Сорок?

– Ага, и мне так помнится. И как минимум вдвое больше мужчин-головорезов – сплошь безмозглые здоровяки.

Я уныло вздохнул, чувствуя, как подступает очередная волна отчаяния.

– Не так уж много, но все же многовато, чтобы вступать с ними в бой… Сколько из них, по твоей прикидке, погибло в ту ночь?

Макгрей потупился, не желая отвечать. Однако неприятная правда витала в воздухе.

– Скромная горстка, – ответил я за него. – И, кажется, за исключением двух верховных ведьм – Осмунды и Маргариты, почти все погибшие были легко заменимыми бандитами.

Макгрей тяжело вздохнул и откинулся на софу. Я подождал пару секунд, дав ему время все осмыслить, а также потому, что переживал, как он воспримет мое следующее предложение. Пора было поговорить о семействе Ардглассов.

– В этом самом городе, – начал я как можно более деликатным тоном, – есть человек, который может нам помочь. Человек, чей род был… проклят, предположительно, теми же ведьмами несколько столетий назад.

Макгрей догадался сразу. С кривой ухмылкой он поднял взгляд:

– Леди Гласс?

– Верно, Энн Ардгласс. Сколько там – тринадцать их колен прокляли те ведьмы? Она ведь к одиннадцатому принадлежит? А лорд Джоэл – к двенадцатому?

Девятипалый рассмеялся:

– Мне плевать. Я с этой старой тварью общаться не собираюсь!

– А тебя никто и не просит. Это же все равно что двух оголодавших бойцовых петухов стравить. Я сам к ней схожу – какой бы нервотрепкой эта встреча ни обещала быть.

– Пф-ф! Удачи. Она и тебя ненавидит!

– Может, и так, но хотя бы не с той исступленной яростью, какую бережет для тебя и твоих родных.

Макгрей покачал головой.

– Она ни за что не станет нам помогать. Не удивлюсь, если она сама в итоге окажется сраной ведьмой. Живучая карга, все никак не сдохнет. Не похоже это на нормальный ход вещей.

Я ненадолго задумался, покручивая свой стакан с виски и поглядывая на Макгрееву коллекцию уродливых животных, законсервированных в формальдегиде. Кто бы тут говорил про нормальность…

– А я считаю, что она нам поможет, – сказал я, а затем нахмурился. – Более того, чем дольше я об этом думаю, тем больше в этом уверяюсь.

Робкий стук в дверь прервал мои дальнейшие размышления вслух, и в комнату вошла Джоан с большим подносом. На нем были хлеб, сыр, графин с кларетом, две миски с горячим мясным рагу и небольшая горка ее знаменитых сконов с изюмом. Я чуть не заскулил, вспомнив, какие восхитительные ужины и завтраки она готовит.

Джоан принялась неторопливо расставлять блюда по столу и разливать кларет, очевидно надеясь услышать что-то, о чем можно было бы посплетничать. Ее настороженный взгляд напомнил мне о том, что новости из ее уст разлетались по стране с невероятной скоростью – порой быстрее, чем телеграммы.

– Джоан, – начал я как бы невзначай, – что там нынче говорят о леди Гласс?

Она озадаченно посмотрела на меня:

– Вы про свою домовладелицу-пьянчугу, сэр?

– Именно.

– О, ничего особенного, – ответила она с заметно раздраженным видом. – Она уже давненько никого не нагревала на деньги – о ней обычно подобные слухи гуляют. Хотя недавно она выкинула парочку жильцов из дома на Джордж-стрит. С виду были весьма приличные люди, но оказалось, что они ей задолжали за четырнадцать месяцев. Ух, и шум она подняла – задействовала все свои деловые связи.

– Это говорит лишь о том, что она пребывает в добром здравии, – сказал я.

– Думаю, да, сэр. Я слышала, что ее заказы у виноторговца меньше не становятся.

– А слышала ли ты что-нибудь, – я прикусил губу, уже зная, какую реакцию вызовет мой вопрос, – о ее внучке?

На лице Джоан возникла игривая улыбочка.

– Джоан, я не о том…

– Я все понимаю, сэр. Вы давно ведете одинокую жизнь, а мужчины к этому не приспособлены. Последнее, что я слышала, – она все еще за границей, но никто не знает, где именно, – даже слуги. Тут прошел слух, будто она уехала, чтобы избавиться от… – она перешла на шепот, – неприятностей, если вы понимаете, о чем я.

– И ты в это веришь? – спросил я с внезапной воинственностью в голосе, отчего улыбка Джоан стала только шире.

– Предполагай худшее – не ошибешься, как говорила моя бабка. – Она бросила на меня по-матерински теплый взгляд и подмигнула. – Я бы на вашем месте держалась подальше от этой особы, господин. Девиц вокруг пруд пруди.

– Я не…

Но Джоан уже вышла из комнаты. К счастью, Макгрей не обратил на нас особого внимания; он был занят едой и старыми книгами, искал места на карте и делал карандашные пометки.

– Утром нанесу визит леди Энн, – решил я.

– Только не засиживайся там. У нас очень мало времени, и нужно разобраться во всех тех сведениях, которые у нас уже есть. – Он поднял взгляд. – Ты же ведь написал напыщенный отчет о Ланкаширском деле, да?

– Напы?.. Да, написал. Он где-то в документах у нас в кабинете.

– Отлично, завтра загляну в него, пока ты навещаешь эту мумию сушеную.

Мы ели в тишине, на пару смакуя кларет и горячую сытную еду. Даже не говоря об этом вслух, оба мы понимали, что нам предстоит погрузиться в очень мутные воды. Ужин дома, подле очага, в сравнительно спокойной обстановке – возможно, такого с нами попросту больше не случится.

– Тебе как-нибудь с этим помочь? – доев, спросил я и указал на внушительную гору старинных трактатов.

– Неа, я больше времени потрачу, если начну объяснять тебе, где что лежит.

– А ты не собираешься?..

– Ты же знаешь, что я не сплю, – оборвал он меня. – А сейчас еще меньше хочется.

Я кивнул и, выйдя из комнаты, обнаружил, что Джоан уже подготовила для меня одну из гостевых комнат. Благо я все еще был в пижаме, так что мне оставалось лишь снять домашний жакет и нырнуть в постель.

Несмотря на изнеможение, мне снились странные, хотя и ожидаемые сны.

Бурлящие котлы, каркающие вороны… и зеленые огни.

ДНЕВНИК – 1827

Доктор Спангенберг послал меня в Дрибург, на воды, где я пил Сельтерскую, принимал ванны с ней и орошал ею Глаза: зрение мое вернулось. Недуг мой так и не отступил, но проявления его со временем ослабли…

5

На следующий день температура упала, отчего по всему городу вчерашняя слякоть превратилась в жесткую корку. Одной из первых жертв непогоды стал Лейтон, который распластался прямо на крыльце у Макгрея, когда принес для меня несколько сменных нарядов.

– Ты цел? – воскликнула Джоан и помогла ему подняться. Бедолага спас мои свежевыглаженные рубашки ценою собственного носа.

– Пожалуйста, покажись врачу, – велел я ему, спустившись к ним в прихожую.

– Да, господин Фрей, – со стоицизмом в голосе ответил он. – Желаете, чтобы я принес для вас еще что-нибудь? Ваши сигары? Ваш кофе?

– О нем тут есть кому позаботиться, – нахохлившись, заявила Джоан.

– Пожалуй, да, – я повысил тон, дабы предупредить очередной конфликт южан с северянами, – я хочу, чтобы ты собрал для меня пару чемоданов в дорогу и держал их наготове в гардеробной. Может статься так, что мне придется срочно уехать.

Лейтон поклонился, словно пытаясь подать пример Джоан, как следует вести себя порядочной прислуге.

– Я соберу для господина все необходимое.

Джоан поморщилась и стряхнула со стопки с моей одеждой воображаемую пыль.

– Кто-то явно не умеет крахмалить воротнички.

– Да как вы… смеете! – задохнулся Лейтон.

– Спасибо, Лейтон, на этом все, – сказал я и быстро захлопнул дверь.

Я спешно оделся и прыгнул в первый же кеб, который сумел поймать Ларри. Несмотря на вынужденно медленное движение из-за обледеневших дорог, мы добрались до особняка Ардглассов в считаные минуты.

Его фасад, гордо высившийся на углу Дьюк и Квин-стрит, как и прежде, производил грозное впечатление: серый гранитный колосс под подобающе хмурым небом с неприличным количеством окон, крыльцом и колоннами, явно спроектированными с умыслом наводить на посетителей дома страх.

Надменный дворецкий возмутился, когда я сообщил, что мне не назначено (при нормальных обстоятельствах я бы предупредил о визите запиской, но на сей раз решил, что не оставлю этой женщине шанса избежать встречи со мной). Дворецкий впустил меня только после того, как я показал ему полицейское удостоверение и пригрозил, что вызову сюда орду констеблей, если он заставит меня прождать здесь еще хоть минуточку.

Он провел меня по пустым коридорам, наши шаги эхом отдавались под высокими сводчатыми потолками. Внутри особняка было не теплее, чем снаружи, – даже если бы он принадлежал кому-то менее скаредному, чем леди Энн, прогреть все это пространство было едва ли возможно.

– Ждите здесь, – сказал дворецкий, когда мы подошли к салону леди Энн. Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Я ожидал в тишине, потирая руки в перчатках, чтобы согреться. Студеный воздух в том доме был подходящей прелюдией к нашей встрече. Я знал, что в беседе придется затронуть самые мрачные тайны этой семьи.

Из салона донесся хриплый крик, и я услышал глухие удары, с которыми падают книги, и звон разбитого стекла.

– Ну-с, приступим, – пробормотал я, когда дверь открылась.

Дворецкий, несколько побледневший, впустил меня без единого словечка.

Я понял, что оказался в том самом салоне, где мы с леди Энн имели нашу самую первую (и прискорбную) беседу. До чего простым теперь казался тот отрезок жизни, когда она всего лишь пыталась вынудить меня жениться на ее внучке.

В комнате было на удивление светло, распахнутые окна выходили на затянутую туманом Квин-стрит. Все стены занимали полки, заставленные гроссбухами и журналами учета, а за большим письменным столом, скрывавшимся под горой записок и документов, восседала печально известная леди Гласс.

Я едва не ахнул. Сухотелая дама, которой было уже за семьдесят, и раньше не являла собою приятное зрелище, но теперь ее щеки впали, а морщины углубились, отчего голубые глаза ее в прожилках сосудов выглядели как стеклянные шарики, помещенные в слишком большие для них глазницы. Она была одета в траур, коса из ломких седых волос огибала один из ее типичных головных уборов: два черных птичьих чучела в окружении перьев, торчащих в стороны, как зубцы короны (что выглядело довольно скромно – в сравнении со шляпами шириною в два фута, в которых она обычно появлялась в городе).

В своем мрачном одеянии она напоминала бледную нежить, и я тотчас вообразил, что полный кларета хрустальный графин рядом с ней – это сосуд со свежей кровью. Губы ее потемнели от напитка – что было неудивительно, несмотря даже на ранний час: «леди Гласс»[5] ее прозвали не случайно.

Пару секунд она молча сверлила меня пытливым взглядом, затем не спеша наполнила свой бокал.

– Выглядите прескверно, мистер Фрей. Бессонница?

– И вам доброго дня, леди Энн, – сказал я и сел, не дожидаясь приглашения.

Она сделала большой глоток (вероятно, это был ее завтрак), не сводя с меня проницательных осуждающих глаз.

– Как же я рада, что вы отвергли предложение руки моей внучки. До чего позорно было бы породниться с вами.

– Как деликатно с вашей стороны, – вздохнул я. – Вы тоже считаете, что я колдовал на глазах у публики?

– Я знаю, что с самого нашего знакомства вы ввязываетесь в скандал за скандалом и что вчера посреди ночи группа загадочных мужчин с сомнительной целью выволокла вас из принадлежащего мне дома.

– Как – откуда вы?..

– Худые вести не лежат на месте, а я всегда в курсе происходящего. – Она показала на трехдневной давности выпуск «Лондон Таймс», который валялся среди ее бумаг. – Всего пару дней назад девушка, которая, как я понимаю, некогда была с вами помолвлена, огласила дату своей свадьбы. С вашим братом, если не ошибаюсь?

Пусть меня поначалу и захлестнуло волной гнева, услышать об этом от кого-то помимо мачехи было неожиданно.

– Ах я тетеря, – глумилась леди Энн. – Вы ведь, конечно, уже об этом знаете. Разумеется, ваш брат – Лоуренс, так ведь его зовут? – уже прислал вам официальное приглашение.

Я с трудом сохранял невозмутимость. Недавно я получил телеграмму от моего младшего брата Элджи, в которой сообщалось, что Лоуренс действительно собирался отправить мне приглашение. Элджи выудил его из мешка с корреспонденцией, дабы уберечь меня от огорчения.

– Как поживает мисс Ардгласс, она в добром здравии? – поинтересовался я, не в силах удержаться от ответной подколки. Я был уверен, что Кэролайн не общалась со своей бабушкой на протяжении нескольких месяцев (о причинах тому я скоро поведаю), и леди Гласс, должно быть, все еще терзалась из-за их ужасной размолвки.

Как я и ожидал, она подлила себе еще кларета, прежде чем ответить:

– Ей двадцать шесть лет, мистер Фрей. Двадцать шесть! Через год она будет считаться старой девой. Еще через два – безнадежным случаем. Ей повезет, если она сумеет окрутить какого-нибудь нищего альфонса со сносной репутацией.

– Не приведи господь, она вообще не выйдет замуж, – произнес я с сарказмом в голосе.

– Если она не выйдет замуж и не произведет на свет сына, титул моего сына будет потерян навсегда. Династии Ардглассов и Амброузов просто пойдут прахом. – Она прищелкнула пальцами и воззрилась на меня. – Но теперь, когда я уже знаю, что к чему, такая участь для Кэролайн мне кажется куда более приемлемой, чем перспектива увидеть, как она выходит замуж за кого-то вроде вас.

Я кашлянул.

– Довольно любезностей, мэм. Я здесь по неотложному делу.

– Разумеется. С добрыми вестями вы сюда не являетесь.

Я едва ли не с удовольствием произнес свою следующую реплику:

– Это дело в некотором роде касается вашего сына.

До чего же грозным может стать лицо. Стоило леди Энн услышать это, как все ехидство испарилось из ее взгляда. На его месте занялось пламя ярости.

Ее сын, покойный лорд Джоэл Ардгласс – чье имя я не осмелился назвать в присутствии премьер-министра, был главным фигурантом Ланкаширского дела.

Леди Энн, как и любая престарелая и состоятельная пуританка во главе семьи, боялась пересудов, какие пошли бы, стань безумие ее сына достоянием общественности – в таком случае, например, ее внучка лишилась бы всяких надежд на замужество. Поэтому предприимчивая леди Гласс инсценировала смерть сына, а в действительности тайком заключила его в Эдинбургскую лечебницу для душевнобольных. Лорд Джоэл пробыл там семь лет – до той роковой ночи, когда он убил молодую ведьму, выдававшую себя за его сиделку. Расследуя то дело, мы с Макгреем были вынуждены пуститься в бешеную погоню за ним, ибо, как я уже сказал, лорд Джоэл на своем пути в Ланкашир продолжал убивать без разбора.

Казалось, все эти факты промелькнули перед глазами леди Энн. Родословная этой женщины походила на отстойник, образовавшийся в семнадцатом веке, когда ее предки, движимые одной лишь алчностью, возглавили охоту на ланкаширских ведьм, чтобы угодить королю Якову I. Тогда-то ведьмы и прокляли ее род. Леди Энн заскрипела зубами, которые, из-за того что лицо ее усохло, теперь казались крупнее и острее.

– Мой сын здесь ни при чем! – заклокотала она. – Он умер в 1882 году. Это и есть правда.

– Несомненно, – сказал я, поддержав ее ложь. Даже самые преданные слуги леди Энн знали далеко не все о трагедии лорда Джоэла. – Однако… – Я набрал в грудь воздуха, наклонился вперед и прошептал: – Те женщины… те самые, что… – я заговорил еще тише, – свели его с ума…

Глаза леди Энн широко распахнулись, на лице отразился страх, и она шепотом прокричала:

– Ведьмы! Они опять за свое?

Я посмотрел на нее в упор безо всякой насмешки и кивнул.

Медленно, очень медленно она подалась назад и стиснула своими узловатыми пальцами бокал, с трудом переваривая эту новость.

Когда я уже решил было, что бокал вот-вот лопнет у нее в руках, она вскочила, со скрипом отодвинув кресло. Она выпрямилась во весь рост – несмотря на преклонный возраст, осанка у нее была безупречная – и заковыляла к окну.

Я тоже встал, опасаясь, что она может упасть, но она дошла до окна, приложила свою длинную ладонь к стеклу и провела по нему ногтями. От этого звука мне едва не свело челюсть.

– Что же они никак не сдохнут? – прошипела она.

Я не торопил ее. Знаю, то разгулялось мое воображение, но небо за окном будто бы помрачнело. Леди Энн обернулась ко мне, гнев ее внезапно сменился паникой.

– Им нужна Кэролайн? Они нашли ее?

Похоже, сердце имелось даже у этой гнусной женщины.

– Нет, мэм. Насколько мне известно.

Она с облегчением выдохнула, черты лица ее чуть расслабились, но лишь на несколько секунд. Она сделала солидный глоток вина, который привел ее в чувство. Когда она снова перевела на меня взгляд, в нем блеснул недобрый огонек.

– Значит… Они на вас охотятся! На вас и на этого проклятого Девятипалого.

– Не совсем…

– И вам нужна моя помощь.

– Они охотятся не на нас, – повторил я громче.

– Тогда зачем вы явились? Знаете ведь, как я презираю вас и этих гадких Макгреев.

Я стиснул зубы, сознавая, что эту женщину не обманешь. Она все прочла по моим глазам и поняла, до чего серьезным было наше положение.

– Есть люди, – начал я, – высокопоставленные люди, которые желают избавиться от ведьм.

– Высокопоставленные! Кто именно?

– Я не могу раскрыть их имена.

– Я догадлива.

– Гадайте сколько вам угодно, мэм.

Старуха вздохнула, поняв, что большего от меня не добьется. Ее кривая ухмылка, впрочем, сообщила мне, что она примерно представляет, кто может стоять у руля.

– Чего вы от меня хотите?

– Сведений, леди Энн. Любых имеющихся у вас сведений об этой шайке.

– С какой стати я должна о них что-то знать?

– О, не принимайте меня за идиота, мэм! Вы знали об их существовании задолго до… беды, которая случилась с вашим сыном. Вы знали о проклятии, которое они, предположительно, наложили на ваш род. Вы и сами пытались их уничтожить, не так ли? Вы ведь отхватили у них то древнее поместье – Кобден-холл.

– Оно принадлежало моим предкам! Я лишь вернула себе то, что…

– Говорю вам, не принимайте меня за идиота! Ваша собственная внучка рассказала нам правду. Она тоже сочла подозрительными все те усилия, которые вы потратили, чтобы завладеть ветшающим особняком в сотнях миль от ваших загребущих лап.

– Мистер Ф.!..

– Вам принадлежит лучшая недвижимость в Эдинбурге, и всем известно, как искусно вы умеете добиваться своего. Однажды вы даже попытались отобрать дом у инспектора Макгрея.

– Да что вы вообще знаете о той истории, – усмехнулась леди Энн.

– Вы обнаружили, что ведьмы использовали особняк в Ланкашире в качестве своей штаб-квартиры, поэтому нашли способ завладеть им. И они вам за это отомстили. Вот почему ваш сын стал их жертвой.

– Замолчите! – взвыла она, яростно сверкая глазами. Месть ведьм оказалась поистине безжалостной: единственный наследник леди Энн сошел с ума, в конце концов превратившись в злодея-убийцу, а ее внучка, ныне прекратившая с ней все общение, была вынуждена бежать из страны во имя своего спасения. В голове у меня вертелся вопрос, знает ли она вообще, где сейчас находится Кэролайн.

К моему удивлению, леди Энн улыбнулась.

– А теперь они взялись за вас и вашего дорогого Макгрея, – язвительно произнесла она. – Но если вы вступите с ними в бой и проиграете, а они узнают, что я вам помогала… – Она усмехнулась. – С какой стати я должна подвергать себя риску – куда большему риску, – помогая паразитам вроде вас?

Я встал – чтобы посмотреть ей в глаза.

– Возможно, мы сумеем избавить вас от них навсегда. Я думаю, что сейчас вам для этого представился лучший шанс. И я собственными глазами вижу, как вам не терпится им отомстить.

Леди Энн сглотнула.

– Я знаю, что за… проклятие они на вас наложили, – продолжал я. – Тринадцать колен вашего рода обречены на горькую участь или безвременный конец, так ведь? И на протяжении последних трех столетий эти ведьмы прикладывали все усилия, чтобы их пророчество продолжало сбываться.

В глазах ее мелькнула искра чистой ненависти, и я постарался раздуть это пламя.

– Кэролайн – тринадцатое поколение, верно? Последняя по счету.

Губы ее дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но звука так и не исторгли.

– У ведьм по-прежнему есть шансы победить и положить конец вашему роду, – настаивал я. – Но вы можете дать им отпор. Вы можете снабдить нас оружием.

Леди Энн стояла не шелохнувшись. Она смотрела на меня не мигая. На секунду я подумал, что сумел ее убедить, но она опустила взгляд на графин, уже наполовину опустевший.

Она подлила себе еще вина, отвернулась от меня и, уставившись в окно, принялась пить мелкими нервными глотками.

Так мы простояли некоторое время, снаружи доносились приглушенные звуки оживающей городской магистрали.

И когда я уже решил, что уйду отсюда ни с чем, леди Энн произнесла:

– Ради их смерти я сделаю что угодно.

6

Я отправился прямиком в штаб-квартиру полицейского управления, посулив вознице щедрые чаевые, если он отвезет меня туда как можно скорее. Когда впереди показались высокие доходные дома Королевской Мили, мне стало немного легче.

Я даже едва заметил, когда кто-то с верхних этажей выплеснул содержимое своей ночной вазы на улицу и дерьмо шлепнулось прямо на мой (по счастью, крытый) кеб.

Перепачканный испражнениями возница, проклинавший свою судьбу, остановил кеб прямо у аркады Городских палат. Я выпорхнул из экипажа, воодушевленный своим недавним успехом, но тотчас почуял неладное.

Ощущение было сродни покалыванию в затылке, едва уловимое – но его оказалось достаточно, чтобы у меня возникло желание обернуться.

На другой стороне улицы я увидел высокого здоровяка, лицо которого прикрывали поля выгоревшего котелка. Он стоял, привалившись к каменной стене Рыночного креста[6], со скрещенными на груди руками. Мужчина коснулся шляпы и кивнул мне, дабы я понял, что он следит за мной. В тот же миг крупный ворон, сидевший у основания колонны монумента, громко каркнул и взлетел ввысь.

Я покачал головой и поспешил внутрь. Там меня сразу перехватил констебль Макнейр – его рыжая шевелюра была взлохмачена пуще обычного.

– Инспектор Фрей, – сказал он, – суперинтендент Тревельян ожидает вас.

– Ожидает меня?

– Да. Девятипа… Инспектор Макгрей уже у него.

Я глубоко вздохнул и зашагал наверх. Дверь в кабинет Тревельяна действительно была открыта, рядом дежурил молодой клерк, поставленный там, чтобы разворачивать непрошеных посетителей. Едва завидев меня, он отошел в сторону.

Первым делом я увидел размытые очертания Эдинбургского замка, который располагался точно по центру вида из огромного кабинетного окна. Комнату заливал тусклый свет белесого неба, на фоне которого Макгрей и суперинтендент выглядели темными силуэтами.

– Прошу, садитесь, – сказал Тревельян, выходя из-за письменного стола, на котором царил безупречный порядок. Он кивнул клерку, и тот немедленно закрыл дверь.

Я сел рядом с Макгреем, и Тревельян со сложенными на груди руками примостился на краю стола, оценивая нас своими карими глазами.

Назначенный на пост совсем недавно, Тревельян уже успел зарекомендовать себя в качестве достойного главы полицейского управления (в отличие от своего бесчестного предшественника). Он держался с завидным самообладанием вопреки всем потрясениям, которые сопутствовали его работе. Неудивительно, что шевелюра его до сих пор была столь же темного оттенка, что и глаза.

– Стало быть, вас наконец вызвали на ковер, – сказал он.

Ни я, ни Макгрей не знали, что на это ответить. Тревельян кивнул с понимающим видом.

– Я получил послание от самого премьер-министра. Он приказывает мне обеспечить вас всем, в чем возникнет нужда, и – это было подчеркнуто – не задавать излишних вопросов. – Он сделал паузу, ожидая от нас какого-нибудь ответа. Мы молчали, так что он продолжил: – Согласуется ли это с тем, что он сообщил вам?

Макгрей отвел взгляд, переложив бремя разговора на меня.

– Приятно знать, что он радеет за наш успех, – только и сказал я.

Единственная морщина на лице Тревельяна – длинный залом на лбу – стала глубже.

– Насколько я понимаю, он возложил на вас задачу первостепенной важности.

– Точненько, – сказал Макгрей, но произнес это таким тоном, будто с размаху захлопнул дверь.

Тревельян снова кивнул.

– Как бы мне ни претило находиться в неведении, я постараюсь помочь вам всем, чем смогу. Мне лишь нужно знать, насколько безотлагательно это дело, чтобы действовать соответствующим образом.

Макгрей улыбнулся:

– Безотлагательное, как ведро ледяной воды, когда твою мошонку облили маслом и подожгли.

– Наглядное сравнение. – Тревельян снял фразу у меня с языка. И глубоко вздохнул. – И, к слову, о пылающем исподнем… – Он вернулся на свое привычное место: сел в кресло и переплел пальцы. Мне не понравилось то выражение, которое обрело его лицо. – Полагаю, вам известно, что с большей долей вероятности случится после того, как вы разберетесь с этим… загадочным делом.

– Если мы разберемся, – мрачно произнес я, но Макгрея, судя по виду, тревожило нечто более серьезное.

– Хотите сказать?..

– Премьер-министр не сообщил этого прямым текстом, но я сомневаюсь, что после этого он захочет сохранить ваше подразделение. Особенно если эта история, в чем бы там ни было дело, должна остаться тайной.

Повисла тишина.

До этого я не задумывался о том, что станет с нами после этого дела, но теперь мог лишь согласиться с Тревельяном. Когда с ведьмами будет покончено, лорд Солсбери захочет избавиться от всех улик. Макгреево – наше маленькое подразделение станет первым же следом, который нужно будет замести.

– Вы же понимаете, что я не смогу более оправдывать расходы на содержание «необъяснимого и сверхъестественного», – добавил Тревельян и упредительно воздел палец, как только Макгрей распахнул рот. – И я не беру взятки, в отличие от предыдущего суперинтендента.

Макгрей положил обе ладони на стол – отсутствие пальца на одной из них бросалось в глаза сильнее прежнего.

– Хотите сказать, что после всего этого выкинете нас на улицу?

Тревельян поднял руку в примирительном жесте.

– Я дам вам время, чтобы вы смогли закрыть все незавершенные дела. – Пожалуй, не стоит упоминать о том, что никаких других дел мы не ведем, решил я. – Но затем – да, мне придется закрыть ваш отдел.

Макгрей откинулся назад с весьма удрученным видом.

Меня тоже кольнула грусть (едва ощутимо, разумеется), и Тревельян это заметил.

– При этом, – снова заговорил он, глядя на нас со всей серьезностью, – вы оба – очень ценные кадры, и мне не хотелось бы вас лишиться. Если пожелаете, я подыщу для вас места в каких-то других…

– Там видно будет, – отрезал Макгрей и вскочил. – Давайте сосредоточимся на разгребании сегодняшнего дерьма, прежде чем заваливать себя еще каким-то. Мне нужно, чтобы вы собрали для нас досье на леди Гласс.

– Леди Энн?..

– Ага. Все документы, какие найдутся. И помните мои слова о горящей мошонке.

И, покинув кабинет пружинистым шагом, он захлопнул за собой дверь.

Я слегка сконфуженно посмотрел на Тревельяна. А тот лишь откинулся в кресле и произнес два коротких слова – многозначительных донельзя:

– Удачи вам.

7

Я немедля вышел от Тревельяна и догнал Макгрея, который мчался вниз по лестнице. Он направлялся в полуразрушенный подвал, служивший нам кабинетом.

– Зачем ты попросил у него досье на леди Энн? Ты нашел что-то, чего я?..

– Ох, нет! Я просто должен был оставить за собой последнее слово. Он же, по сути, вышвырнул нас на улицу! Я бы не покинул тот чертов кабинет с униженным видом и поджатым хвостом. В отличие от тебя.

В этот момент мы вошли в наше рабочее обиталище – в тот древний подвал, который некогда был частью ныне погребенного под землей тупика Мэри Кинг[7]. Мне открылся вид на горы хлама, осыпающиеся стены, шаткие башни из книг, зловещие амулеты, заговоренные окаменелости, мумифицированных насекомых, высушенных рыбин… и банки с существами настолько отвратительного вида, что даже Макгрей не решался приносить их домой. Мутный формалин, в котором они плавали, подсвечивали тусклые лучи света, проникавшие сюда сквозь зарешеченные окна.

Я с тоскою вздохнул. Возможно, это задание будет последним, над которым мне придется работать в этой маленькой сырой дыре, и, как бы ни претило мне это местечко с самого начала, я почувствовал укол ностальгии.

Макгрей, очевидно, торчал здесь с раннего утра и времени даром не терял. Он приколол к стене новую карту размером побольше, на которой пометил логова ведьм и к каждой из этих пометок прикрепил записку. Кроме того, он отобрал лучшие из своих книг по колдовству, травничеству, охоте на ведьм и тому подобной чуши, а также достал материалы по Ланкаширскому делу.

– Что она сказала? – спросил Макгрей.

– Леди Энн?

– Нет, твоя чертова мачеха.

Я опустился на свой жесткий стул, медленно откинулся на спинку и широко улыбнулся – неудивительно, что Макгрей зовет меня любителем рисоваться.

– Она нам поможет.

– Чего?!

– Судя по всему, ведьм она ненавидит сильнее, чем нас. И знает, что те наверняка скоро примутся за ее внучку. Когда я хорошенько ее разозлил, она добровольно сообщила мне массу любопытных фактов.

– Это каких же?

– Для начала можешь напомнить мне о содержании и назначении ведьминой бутылки?

Макгрей нахмурился.

– Чего? Зачем это?

– Сделай мне одолжение.

– Это оберег. Кровь главы семьи, моча, погнутые гвозди и особые травы – и все это в бутылке, которую нужно спрятать где-то в доме. Тогда нежеланные гости и злые духи будут обходить его стороной.

Я улыбнулся.

– Когда-то, в Средние века, так и было. Сейчас же это просто очередной шифр. Не все ведьмы были знакомы друг с другом. Найдя в доме предполагаемой жертвы подобную мерзкую бутылку, они понимали, что там живет клиент одной из их товарок, и не беспокоили его. Так и работали эти обереги. То же относится и к красной луковице с сахаром под кроватью. Вот почему леди Энн держит хотя бы по одной бутылке в каждом из домов, которыми владеет.

Меня передернуло. Где-то в моем доме спрятана бутыль, полная крови и мочи. Думать об этом не хотелось.

Макгрей сердито ткнул в меня пальцем.

– Они работают! Иначе зачем, по-твоему, ими пользуются сотни?..

– Что же касается поистине насущных вопросов, – перебил я его, – леди Энн не в курсе, где находится мисс Ардгласс. С января та связывалась с бабушкой лишь дважды. Первая весточка пришла из Севильи.

– Из Севильи!

– Город такой в Испании.

– Да знаю я, идиот. Я не ожидал, что она так далеко схоронится.

– И правда, далеко. А во второй раз она прислала письмо откуда-то из Баварии.

Макгрей поднял глаза к потолку, бормоча:

– Бавария…

– Область такая в Гер…

– Помолчи, Перси.

Он подошел к своему столу, раскрыл папку с моим отчетом о Ланкаширском деле и вытянул из нее пару страниц.

– У тебя тут написано, что лорд Джоэл провел там немало времени. До того, как женился на матери Кэролайн.

– Это я такое написал? В смысле, он действительно там жил?

– Ага. Еще у тебя написано, что леди Гласс, его мать-стерва, запретила ему жениться на девице, которую он любил. Мы тогда сначала решили, что как раз это и свело его с ума. До того, как обнаружили ведьм. – Он метнул мне папку. – Так тут и написано твоей, черт подери, рукой. О, и когда Кэролайн родилась, а мать ее умерла, Джоэл увез дочурку в Баварию. Они провели там немало времени – это, конечно, было до того, как он рассудка лишился. Я вот что думаю: наверняка она туда не просто так вернулась.

Я сдвинул брови.

– Макгрей, не ищи двойное дно там, где его нет. Если мисс Ардгласс хорошо знакома с теми местами, то вполне логично, что она решила укрыться именно там.

Макгрей в ответ лишь недоверчиво поцокал языком.

Я закрыл папку и бросил ее обратно на стол Макгрея.

– Она все-таки за границей, – сказал я, – так что ведьмы в ближайшее время до нее не доберутся.

– Хорошо. Одной заботой меньше для нас.

– Но самое важное из того, что сообщила леди Энн, – добавил я, – она по-прежнему держит связь со своими людьми в Ланкашире.

Макгрей вылупил глаза.

– Правда? С кем? Где?

– Какие-то мутные типы в Ланкастере, начнем с этого. Те самые, что помогли ей завладеть Кобден-холлом. И у них есть глаза и уши в окрестностях Пендл-хилл.

В кои-то веки Девятипалый был по-настоящему ошарашен.

– Они приглядывают за Кобден-холлом? – пробормотал он.

– Именно. Леди Энн по-прежнему является законной владелицей поместья, несмотря на то что так ничего с ним и не сделала после того, как ведьмы его покинули.

– Опасалась, что они возьмутся за нее и Кэролайн?

– Точно. И по той же самой причине она решила не устраивать на них охоту. Помочь нам она согласилась лишь потому, что прежде ей не представлялось более удачной возможности избавиться от них. Помни, Кэролайн принадлежит тринадцатому колену – она последняя, кого затрагивает проклятие ведьм. Леди Энн, должно быть, опасается, что эта шайка доберется и до нее.

– Ты сказал ей, что тут и королева Вики замешана?

– Нет, но она явно что-то заподозрила.

Макгрей внезапно стал похож на голодную гончую.

– И ее люди могут рассказать нам, куда сбежали эти твари?

– Возможно. Леди Энн сказала мне, что намеренно не задавала подобных вопросов – из соображений собственной безопасности. Но да, сейчас это наша лучшая зацепка.

Макгрей молчал и задумчиво смотрел сквозь меня. Он отошел назад и присел на край своего стола. С отсутствующим видом он поразительно напоминал свою безумную сестру.

– В чем дело? – спросил я.

Он неожиданно досадливо покачал головой.

– Как же меня чертовски бесит, что я, возможно, буду обязан жизнью этой курв…

– Не торопи события. Даже леди Энн признает, что эта зацепка может оказаться бесполезной. Нам остается лишь сидеть и ждать.

– Как долго?

– Ей понадобится пара дней, чтобы собрать сведения. По понятным причинам она предпочитает не связываться с ними посредством почты или телеграфа.

– Ладно. Но мы ведь не будем просто сидеть сложа руки, правда?

– Это было бы нецелесообразно, учитывая, что премьер-министр и разъяренная королева жаждут нашей крови.

– К слову о мошонколицем, – сказал Макгрей, – как думаешь, что у ведьм на него есть?

– На политика-то? Пф-ф! Бесчисленное количество вариантов – взятки, любовницы, нежеланные отпрыски… И я не уверен, что дело ограничивается только сведениями. У этих женщин, должно быть, есть весомые улики: документы, показания… Бог знает, что еще. В противном случае Солсбери не стал бы тратить на это столько сил и средств. Почему ты спрашиваешь?

Макгрей потер щетину.

– Вообще-то было бы неплохо выяснить, в чем там дело. Ну, знаешь, самим подстраховаться.

– Разумеется, было бы неплохо, но каким образом ты предлагаешь это сделать? Вряд ли компромат будет лежать на прикроватном столике у Солсбери. И сначала нам нужно разыскать шайку ведьм.

– Мадам Катерина может нам помочь.

К счастью, я не успел ничего отпить, иначе оросил бы все в радиусе шести футов.

– Катерина! – взвизгнул я. – Я даю тебе крепкую, надежную ниточку для расследования, а ты предлагаешь обратиться к цыганке-мошеннице, которая…

– Ох, зачем я вообще трачу время на разговоры с тобой?

Далее последовала перебранка, которая отчасти оправдывала шутки про «престарелую супружескую пару», гулявшие в Городских палатах. Мы умолкли, только когда в дверях кашлянул констебль Макнейр, который, вероятно, уже давно наблюдал за нашей перепалкой.

– Молодец, что зашел, дружище, – сказал ему Макгрей. Он взял со своего стола небольшую стопку надписанных и запечатанных конвертов. – Держи. Проследи, чтобы их немедленно разослали. Но только не с нашим штемпелем. Пусть кто-нибудь из клерков или уборщиков отправит их из почтового отделения.

– Это что еще такое? – осведомился я.

– Я написал всем своим знакомым на черном рынке с просьбой достать для меня разные книги и колдовские артефакты. Те, что добыть можно только у ведьм. Так мы поймем, в каких областях у них по-прежнему налажено снабжение.

– Хорошая мысль, – сказал я. И тут мы заметили, что Макнейр бледен и сконфужен. Дело было явно не в обсуждении ведьм, поскольку младший офицер к подобному давно привык.

– Что такое, дружище? – спросил у него Макгрей.

– Кто-то подкинул это во двор, – сказал он и протянул нам смятый клочок бурой оберточной бумаги.

– Это записка? – уточнил я, встав, чтобы взглянуть на послание.

– Ага, – отозвался юный Макнейр. На сложенной вдвое бумажке чудны́м детским почерком было написано «Инспектору Девятипалому».

– Кто это принес? – осведомился я.

– Не знаю, сэры. Это… это было привязано к черной кошке.

Макгрей нахмурился.

– К черной… где она?

– Убежала, как только мы отвязали записку. – Макнейр продемонстрировал нам три глубокие царапины на руке.

Макгрей покачал головой, развернул записку, а я, заглянув ему через плечо, прочел:

Дорогие Девятипалый и мистер Фрей,

Давайте встретимся в оранжерее, что в северо-западном углу Королевского Ботанического сада.

Без свидетелей и немедленно. Буду ждать вас весь день, если потребуется.

Никому ни слова. Фиалка в опасности.

8

Мы хранили молчание, пока обшарпанный кеб вез нас на север. Редкие мелкие снежинки кружились над городом, и, судя по морозцу, сыпать им предстояло еще долго.

Макгрей всю поездку не сводил глаз с дороги. Он пошевелился лишь тогда, когда мы были уже близки к цели, – проверил, полностью ли заряжен барабан его револьвера. Я последовал его примеру.

Кеб остановился у ворот Ботанического сада. Мы дождались, пока возница отъедет, а затем вошли внутрь, осторожно ступая по замерзшим каменным ступеням.

Сад был совершенно белоснежным, чего и следовало ожидать зимой, лужайки – под растущим покрывалом снега, извилистые дорожки размечены идеально подстриженной тисовой изгородью. Я посещал здешнюю огромную оранжерею в марте прошлого года, когда понял, что невзрачная шотландская весна не принесет мне утешения. То была отчаянная попытка найти место, где можно согреться и побыть в некоем подобии приятной погоды, но оранжерея превзошла мои ожидания и в плане растительного разнообразия, и в том, что касалось божественно теплой атмосферы, которую обеспечивала весьма продуманная конструкция для обогрева – передовая система труб горячего водоснабжения, – нечто подобное я прежде видел только в некоторых библиотеках Оксфорда.

Оранжерея выглядела все так же: необъятные окна в пол и стеклянные купола так блестели в хилом солнечном свете, что я невольно прищурился.

Мы вошли внутрь, и нас окатило влажным жаром; пьянящий мускусный аромат его – запах мха, земли и покрытых росой цветов – тотчас перенес меня в тропические края. Если бы кому-нибудь удалось воссоздать и заключить этот аромат в бутыль, я стал бы самым счастливым человеком в мире. Увы, возможности сполна насладиться им мне не представилось, ибо глаза мои и уши сразу же принялись искать загадочного отправителя письма.

Единственным звуком здесь было журчание маленького фонтана, доносившееся из зарослей банановых деревьев, папоротников и стрелиций, – весь городской шум отражало толстое стекло.

– Эу! – напугав меня, крикнул в пустоту Макгрей, и голос его эхом разнесся по зданию, словно мы были в церкви. – Мы пришли!

Мы подождали. Взгляд мой метался из стороны в сторону, словно я опасался увидеть в этих экзотических джунглях охотящегося тигра.

Тишину нарушил едва различимый шорох одежды. Опять воображение разыгралось, подумал я, но Макгрей вдруг ринулся вперед. Я побежал за ним, но вскоре потерял его из виду в гуще кустарников и узких тропинок.

Я двигался на звук его тяжелой поступи, расталкивая крупные листья и ветви на своем пути. Он громко топал впереди, затем остановился и пророкотал:

– Какого черта?

Я припустил на звук его голоса. Лист шириной в три фута загораживал мне обзор, и, оторвав его, я увидел Макгрея. Он смотрел на худощавую фигуру, с ног до головы одетую в черное.

– Вы? – с изумлением воскликнул я, когда глаза мои встретились с глазами доктора Томаса Клоустона.

Глава Эдинбургской лечебницы для душевнобольных, со своею кустистой темной бородой и зеркально гладкой лысиной, стоял, не произнося ни слова.

Как и леди Энн, он, казалось, все больше усыхал с каждой нашей встречи: щеки запали, а в безукоризненно ухоженной бороде наконец появились седые волоски – весьма впечатляюще для человека сорока пяти лет, которого бесконечно преследовали всякие напасти.

Мое изумление молниеносно переросло в понимание, ибо мало существовало на свете людей, столь же глубоко впутанных в связанное с ведьмами дело – осмелюсь исключить из этого числа даже нас с Макгреем.

Примерно восемь лет назад в обстановке строжайшей секретности доктора Клоустона вынудили принять в лечебницу лорда Джоэла. Настроенная сохранить душевное расстройство сына в тайне, леди Энн силой заставила его обойти строгий шотландский закон о невменяемости. Бедный доктор всегда уверял нас, что действовал исключительно из сочувствия, из убеждения, что в противном случае лорд Джоэл попал бы в какой-нибудь жуткий бедлам, где его лечили бы сомнительных компетенций эскулапы; я, однако, не был в этом до конца уверен. Ни один разумный человек – коим он, несомненно, являлся – не согласился бы на столь убийственную сделку, и он, бесспорно, не раз пожалел о ее последствиях. Мало того, что ведьмы внедрились в его заведение и проработали там семь лет под видом медсестер, ухаживавших за Джоэлом Ардглассом, – он также был навсегда связан клятвой держать все в тайне: он преступил закон, и леди Энн располагала всем необходимым, чтобы разрушить его карьеру.

Я, разумеется, не мог не заподозрить, что он действовал с каким-то скрытым мотивом. Макгрей, однако, не сомневался в докторе ни на йоту. Он был преисполнен благодарности за преданность и заботу, которые Клоустон уже шесть с лишним лет выказывал его сестре.

Мне не терпелось узнать, что он хочет нам сообщить, но ждало меня лишь разочарование. Вопреки всем моим ожиданиям, доктор сам сверлил нас нетерпеливым взглядом.

– Ну и? – требовательно спросил он.

– Ну и – что? – уточнил Макгрей.

Доктор вздохнул.

– Я знал, что это твоих рук дело, Адольфус, но ради чего все эти фокусы? Ты мог бы просто записку мне прислать.

– Чего? – Макгрей недоверчиво сузил глаза.

– Твоя черная кошка учинила переполох в саду лечебницы. Пациенты пытались поймать ее, и нам пришлось загнать всех их внутрь. У некоторых из-за этого случились припадки ярости, и пострадал санитар.

– Мы не отправляли ч…

– Нам самим прислали записку, – вставил я. – Которая тоже была привязана к черной кошке.

Макгрей тем временем достал ее из кармана. У Клоустона глаза полезли на лоб. Он достал свою записку и поднес ее к нашей. Та же бурая оберточная бумага.

– Что в вашей написано? – спросил Макгрей.

Клоустон развернул записку и протянул ее мне. Она была почти идентична нашей:

Дорогой Доктор,

Давайте встретимся в оранжерее, что в северо-западном углу Королевского Ботанического сада.

Без свидетелей и немедленно. Буду ждать вас весь день, если потребуется.

Никому ни слова. Дело касается Фиалки.

– Я не совсем понял, что ты имел в виду, – сказал доктор. – Хотел ли ты узнать что-то о сестре или, наоборот, сообщить.

– Мы тоже ничего не поняли, – ответил Макгрей, а я протянул доктору нашу записку. – То ли вы – то бишь тот говнюк, что прислал это, – были встревожены из-за Фиалки, то ли угрожали нам.

– Итак, всех нас вызвали сюда, – пробормотал я, задумчиво складывая обрывки бумаги. – И все послания были доставлены… кошками.

Мы понимающе переглянулись. Все мы знали, что ведьмы использовали воронов вместо почтовых голубей, а кошек – в качестве своих вездесущих глаз. Макгрей утверждал, что существа эти были заколдованы, я же считал, что так называемые ведьмы попросту преуспели в дрессировке даже самых непокорных питомцев. Вот почему тот проклятый ворон, вечно восседавший на доме через дорогу от моего окна, всегда меня так раздражал.

Внезапно пульс мой участился.

– Возможно, это ловушка…

Макгрей расчехлил револьвер. Я сделал то же, и мы медленно обошли доктора по кругу, всматриваясь в пышную зелень. Однако ничего, кроме собственных шагов, не услышали.

– Ловушка? – переспросил Клоустон, краска совсем отлила от его лица. – Вы снова выслеживаете ведьм? Они угрожают на… – Доктор сглотнул, не сумев закончить предложение.

– Это никак не касается ни вас, ни лорда Джоэла, – торопливо успокоил его Макгрей, хотя вид у него был до того нервозный, будто половина шайки уже добралась до нас. – Вы не заметили перед нашим приходом ничего странного?

– Нет, – сказал Клоустон и встал аккурат между мной и Макгреем, дабы быть под защитой. – Когда я пришел, в оранжерее и саду не было ни души.

– Когда приехали мы, все было так же, – добавил я. – Сегодняшняя погода не располагает к прогулкам в парке.

– Присмотри за доктором, – сказал Макгрей и нырнул в заросли. Я опасливо осматривался, пока он шуршал ветвями и ворошил папоротники. Местный жар просочился сквозь мою одежду, и на висках выступил пот. Мне пришлось развязать галстук, и в этот самый момент до нас донесся голос Макгрея:

– Сюда!

Я пошел на его голос, доктор последовал за мной, и мы обнаружили Девятипалого в дальнем северном углу оранжереи на корточках возле клумбы. Цветы пестрели желтым, белым и фиолетовым – это были фиалки. Среди них, угнездившись в нежных лепестках, лежал клочок бурой бумаги.

Макгрей потянулся к нему – с некоторой нерешительностью, словно боясь того, что может произойти, когда он коснется записки. Прежде чем взять ее, он повернулся к Клоустону:

– В обоих посланиях упоминают Фиалку… С моей сестрой что-то случилось?

Клоустон помотал головой:

– Насколько мне известно, ничего. До сих пор я получал только рутинные отчеты из…

– Тсс! – прошипел Макгрей. – Вдруг кто-то подслушивает.

Очень немногим было известно, что Фиалка находится на лечении на Оркнейских островах, откуда был родом Клоустон, и этот факт следовало держать в секрете. Макгрей так или иначе был повинен в смерти Осмунды и Маргариты, и он опасался, что уцелевшие ведьмы могут нанести ответный удар. И если они пойдут на это, первой же их мишенью станет Фиалка.

– Мне лишь сообщали, что у нее все хорошо… – снова заговорил доктор. – То бишь перемен в ее состоянии не было… – он кашлянул, – ни к лучшему, ни к худшему.

– Снадобье, которое я послал вам прошлым летом… – начал было Макгрей.

Клоустон сглотнул.

– Чудотворная вода? Ра… разумеется, никакого эффекта от нее не было.

Макгрей явно хотел продолжить расспросы, но тут вмешался я:

– О, умоляю, давайте, ради всего святого, уже прочтем эту треклятую записку!

С этими словами я поднял бумажку и быстро ее развернул. Тот же почерк, совсем другое сообщение:

Маргаритки едут за Фиалкой. Увезите ее в безопасное место, пока не поздно.

Затрудняюсь сказать, как долго мы, потрясенные, стояли там, уставившись на эти строки. Вероятно, несколько минут.

Макгрей, разумеется, ожил первым.

– Надо ехать к ней! Сейчас же!

Он уже развернулся в сторону выхода, но я сумел преградить ему путь.

– Постой, постой же! Мы понятия не имеем, кто это прислал. Возможно, это западня – наживка, чтобы ты привел ведьм прямиком к сестре.

Клоустон испуганно прикрыл ладонями рот.

– Моя клиника… Моим пациентам грозит опасность?

Мы не смогли ему ответить.

– А ты что предлагаешь делать? – спросил у меня Макгрей. – Просто не обращать на это внимание? Ты же знаешь, на что ведьмы способны ради мести!

– Именно поэтому нам нельзя пороть горячку! – Я сделал акцент на последних трех словах. – Для начала нужно выяснить, откуда взялись записки. В чьих интересах было бы?.. – На этих словах я задохнулся и перевел взгляд на доктора: – Это вы положили сюда записку?

Бледное лицо Клоустона побагровело.

– Да как вы смеете такое говорить?

– Вам доводилось нарушать закон, – не обинуясь сказал я. – И вы пришли сюда раньше нас.

– Не неси чепуху, Фрей! – вскричал Девятипалый. – С чего бы доктору таким заниматься?

– Многое в нем вызывает у меня вопросы, – резко ответил я. – Но сейчас…

– Ох, заткнись! Подумай! Допустим, ты прав и… Маргаритки устроили западню и ждут, когда я приведу их к Фиалке. О чем это, по-твоему, говорит?

Я понимал, к чему он клонит, но не желал в этом признаваться.

– О том, что им неизвестно, где она, – ответил за меня Клоустон.

– И в таком случае, – добавил Макгрей, – мы можем пробраться туда незамеченными и проверить, все ли у нее в порядке.

Я потер лицо.

– Как именно ты собираешься это провернуть? Тебе прекрасно известно, что у этих женщин всюду есть глаза. Все эти вороны и кошки…

– Их заколдова…

– Даже не думай твердить, что они заколдованы!

Макгрей зарычал и стиснул кулак. Он еле сдерживался, чтобы не врезать мне.

– Но твое королевское высочество тем не менее согласно с тем, что нам следует избегать воронов и кошек.

– Да, я согласен. Именно их…

– Ладно. Самый быстрый путь к Фиалке – по морю.

Я рассмеялся.

– Ты – и на корабле? С твоей морской болезнью? Да ты же селезенку свою рыбам отдашь еще до того, как мы Ферт-оф-Форт[8] покинем.

Макгреев кулак застыл в дюйме от моей челюсти.

– Дай мне договорить, или, клянусь…

Я поднял руки вверх и умолк.

– Самый быстрый путь туда – морем, – продолжал он, понизив голос. – Если отплывем ночью, то без огней сможем отойти довольно далеко от берега. Если кто-то попытается сесть нам на хвост, мы легко от них скроемся.

Я поджал губы.

– Ты же не станешь отрицать, что это сработает, – упорствовал Макгрей.

И я действительно не стал. Одинокий корабль в открытом океане, туманном и морозном, вдалеке от берега не отследить даже вездесущим воронам этих женщин.

Я вздохнул:

– Хорошо. Предположим, я согласен с тобой и мы отправимся в путь. Нам потребуется… – я решил не углубляться в детали вслух, – …нам понадобится немалое количество времени, чтобы сплавать туда и обратно, – времени, которое мы сейчас не можем растрачивать понапрасну с учетом того, что королева Виктория жаждет нашей крови, и всего прочего.

– Чего жаждет королева? – переспросил Клоустон.

– Потом расскажем, – ответил Макгрей и повернулся ко мне. В глазах у него снова заплясали огоньки. – Знаешь, я тут вот что подумал… поездка к Фиалке вовсе не будет напрасной тратой времени.

– Будь добр, объяснись.

Он выдернул у меня из рук последнюю записку и ткнул в имя.

– Маргарита, – сказал он. – Так звали верховную ведьму. Первой нам о ней сообщила Фиалка. Помнишь?

– Да как такое забудешь? – сказал я.

– А помнишь, откуда она узнала это имя?

– Опять-таки – разве такое забудешь? – повторил я, но с большей горечью в голосе.

В лечебнице для душевнобольных лорд Джоэл и Фиалка занимали соседние палаты в крыле, отведенном для состоятельных пациентов, и разделяла их одна лишь стена. Судя по всему, сыну леди Энн нравилось читать Фиалке вслух – это занятие, похоже, успокаивало обоих, поэтому их общение – всегда под надзором – поощрялось. Единственный раз, когда они ненадолго остались вдвоем, выпал на ту самую ночь, когда лорд Джоэл убил ведьму, выдававшую себя за его сиделку, и сбежал из лечебницы. А еще той ночью в первый и последний раз за все время, проведенное в лечебнице, Фиалка разговаривала. С Джоэлом Ардглассом.

– Вдруг она слышала что-то еще? – предположил Макгрей, прекрасно зная, в какую сторону движутся мои мысли. – Что, если тот говнюк Ардгласс не только назвал имя, но рассказал ей куда больше? Фиалка могла бы нам помочь!

Мы с Клоустоном опасливо переглянулись. В голосе Макгрея звенело хорошо знакомое нам отчаяние.

– На этот довод у меня есть два возражения, – ответил я со всей возможной деликатностью. – Во-первых, неужели ты забыл, что случилось, когда ты в последний раз навещал Фиалку?

Я не вкладывал в свои слова упрек, но именно он в них и прозвучал, и Девятипалый потупился. Во время того самого визита Фиалка сумела сбежать от больничных надзирателей и добралась до ближайшей отмели. Если бы ее нашли чуть позже, она могла бы утонуть.

Мы с Клоустоном подозревали, что состояние Фиалки ухудшило само присутствие Макгрея – брат служил неизменным напоминанием о ее прошлом… о ее преступлении.

– Второе мое возражение, – продолжал я – Макгрей так и не поднял глаз, – увы, касается состояния твоей сестры.

– Ох, Фрей!

– Ты сам видел, как это дело на нее повлияло. Это дело – та самая причина, по которой доктору Клоустону пришлось услать ее подальше. Даже будь она способна говорить, – Макгрей вздрогнул. – Неужели тебе так хочется явиться туда и снова мучить ее расспросами?

Он вперил в меня подозрительно напряженный взгляд:

– Возможно… это следует сделать тебе.

У меня просто челюсть отвисла.

– Сделать что?

– Ты мог бы ее допросить.

Я отвел взгляд.

– Господь всемогущий!

– Мы ведь этого еще не пробовали, – напирал Девятипалый. – Мне стоило разрешить тебе допросить ее еще тогда, а не давить на нее самому. В последние месяцы я не раз об этом думал.

Я понял, что мне не обойтись без подкрепления.

– Доктор Клоустон не даст на это добро, – заявил я и обратился к нему: – Скажите ему, доктор.

Я ожидал немедленной поддержки, ибо наш добрый доктор всегда быстро отметал и куда более сумасбродные идеи Макгрея. К моему огорчению, Клоустон крепко задумался.

Когда он повернулся ко мне, лицо его выражало нечто очень странное. Не могу точно это описать, но было ясно одно – его раздирали противоречия.

– Возможно, это… не худшая мысль.

Челюсть моя с грохотом рухнула на пол.

– Не худшая! Вы что, тоже умом тронулись?

Он посерьезнел так, что я испугался.

– Адольфус прав. Нам известны всего два случая, когда Эми вступала в общение. Впервые – в присутствии лорда Джоэла…

Я спрятал лицо в ладонях, подозревая, к чему клонит доктор.

– А второй раз – в присутствии вас, инспектор Фрей. Я сам был тому свидетелем.

Они смотрели на меня так, будто я внезапно обратился в святой Грааль.

– Хотите сказать, что мисс Макгрей лучше реагирует… на незнакомцев?

– Именно, – подтвердил Клоустон. – Мы – и я имею в виду нас с Адольфусом и весь персонал лечебницы, – возможно, вызываем у нее слишком сильное волнение. – Он заметил, что Макгрей насупился. – Вопреки нашим лучшим побуждениям, разумеется.

– Брат, которого она покалечила, – процедил я сквозь зубы. – И ее… надзиратели.

Я прикусил язык, едва не признав вслух, что логика в этой теории все же есть.

Макгрей скрестил руки на груди.

– Не думай, что меня это не страшит, Перси; оставить сестру наедине с грязным англичашкой…

– Наедине?! – возопил я, залившись краской.

– Иначе никак, – сказал Клоустон. – Крайне важно, чтобы она не знала о нашем присутствии.

– Нашем? – переспросил я.

– Конечно, инспектор. Неужели вы думаете, что я позволю вам поставить этот маленький эксперимент, не будучи рядом? Если едете вы, то еду и я.

Я в изнеможении застонал.

– Макгрей, наше время сейчас на вес золота. Нам даже обсуждать это все не следует. Нужно вернуться на работу и…

– И что? – вскинулся Макгрей. – Ждать? Мои знакомые ответят мне не раньше, чем через пару дней, да и леди Гласс тебе сказала, что ей тоже нужно время, чтобы добыть для нас сведения. – На этих словах Клоустон тревожно встрепенулся. – Речь не о вас, доктор, не волнуйтесь. Но Перси тоже прав, времени у нас на грош. Если вы едете с нами, то будьте готовы отправиться сегодня же ночью.

– Сегодня же? – хором возмутились мы с Клоустоном.

– Да, – ответил Макгрей. Он вложил записку в мою ладонь и развернулся к выходу. – Так что я пойду подыщу для нас транспорт. А ты, Фрей, ступай домой и упакуй свои тиары.

Он ушел, прежде чем я успел возразить. Клоустон заметил, как я разъярен, и примирительно коснулся моего плеча.

– В его задумке, – шепнул он мне на ухо, – есть зерно здравого смысла, инспектор. С учетом всех обстоятельств.

В ответ на это я лишь фыркнул.

– Здравый смысл! Как вы можете так говорить? Почему вы с такой готовностью поддержали этот нелепый план?

Клоустон опустил взгляд. Лицо его по неведомой мне причине источало вину.

ДНЕВНИК – 1827

17 октября. […] Во Флоренции у меня помутилось зрение. […] Каждый глаз видел свое. […] Мне дважды прикладывали к вискам пиявок – дали слабительное; Один раз вырвало, и дважды мне делали кровопускание из руки. […]

Стала проявляться новая болезнь: с каждым днем силы постепенно покидают меня. […] В Копчике и Промежности ощущается тупое онемение и утрата чувствительности. […]

По прошествии времени, где-то 4 декабря, ноги мои совсем лишились силы, и дважды за один день мне случилось упасть на пол. […] Мне пришлось оставаться на полу, пока не пришел мой Слуга и не поднял меня.

9

Поскольку в средствах мы были не ограничены, Макгрей нанял частный пароход, которому предстояло доставить нас из порта Лит прямиком на Оркнейские острова.

Я отправился домой, чтобы забрать багаж – Лейтон держал чемоданы для меня наготове, – а затем приехал к Девятипалому на Морэй-плейс, где сытно отобедал. Последним прибыл доктор Клоустон. Следуя совету Макгрея, он присоединился к нам уже после захода солнца, благодаря чему также успел до отъезда уладить все дела в лечебнице.

Снег шел весь день, тихо, но непрерывно, так что улицы утопали в белизне. Дороги рядом с портом Лит, по которым безостановочно разъезжали телеги и экипажи, представляли собой липкую темную жижу.

– Сюда, – сказал Макгрей, указав на пирс справа от нас в тот самый миг, когда возница натянул поводья.

В тусклом свете фонарей я различил очертания небольшого, однако весьма аккуратного колесного пароходика, корпус которого блестел свежим слоем темно-зеленой краски. Из высокой трубы его уже вовсю валил дым, двигатель жужжал уверенно и ритмично, а из маленьких иллюминаторов лился теплый свет.

Я собрался выразить благодарность Макгрею (сколь бы мучительно это для меня ни было), но тут заметил, что по сходням идут трое мужчин. Одним из них был невысокий толстяк с копной седых волос; кожа на его лице казалась дубленой – такой не встретишь и на старом башмаке, – судя по всему, это и был наш капитан. Других двоих – плечистых здоровяков – я опознал сразу же, несмотря на шляпы и длинные плащи.

Мы вышли из экипажа и зашагали к этой троице, пока возница выгружал наши чемоданы. Соленый бриз бросал в нас мелкие снежинки, пароход тихонько покачивался на мягких волнах. Совершенно неподходящий фон для нашей напряженной сходки.

– И куда это вы собрались? – осведомился знакомый голос Шефа. Между котелком и поднятым воротником плаща виднелись лишь его глаза, брови и подкрученные кончики усов.

– Не твое собачье дело, – огрызнулся Девятипалый.

Соратник Шефа шагнул в нашу сторону с угрожающим видом. Немолодой капитан – густая щетка его усов покрылась инеем – поднял ладонь.

– Притормозите-ка! – Говор у него был еще раскатистее, чем у Макгрея. – Думаю, парни сами объяснят, что к чему.

– Это касается нашего расследования, – ответил я, прежде чем Девятипалый успел изрыгнуть еще какую-нибудь гадость.

– Вам было приказано уведомлять нас о любых своих перемещениях, – сказал Шеф. – А не удирать посреди ночи, как жалкие крысы, которые бегут с тонущего корабля. Мы… – Он вытащил из нагрудного кармана револьвер и указал им на возницу кеба. – Эй ты! Проваливай отсюда!

Парень побелел. Все это время он изображал, будто стирает пыль с наших чемоданов.

Макгрей сунул ему несколько монет.

– Поспеши, если жизнь дорога.

Тому хватило здравомыслия послушаться, и спустя миг кеба и след простыл.

– Спрошу еще раз. Куда вы собрались? Капитан Джонс говорит, что вы велели ему хорошенько запастись углем.

И снова первым заговорил я – с точно выверенной ноткой вызова в голосе:

– По понятным причинам этого мы вам сообщить не можем. Отправляйтесь с нами, если иначе никак, но мы не раскроем вам место назначения, пока этот пароход не отойдет от берега.

Собственно говоря, мы рассчитывали на то, что они поедут с нами. Мы все еще не знали, кто отправил нам те сообщения и зачем. Весьма вероятно, что впереди нас ждала западня, и в таком случае присутствие людей Солсбери могло лишь сыграть нам на руку.

Шеф немного помолчал, погрузившись в раздумья, – хотя сделано это было исключительно для того, чтобы утвердить авторитет. В конце концов он отошел в сторону.

– Я позволю вам сесть на этот корабль. Но не сомневайтесь, мы будем за вами приглядывать.

Капитан Джонс свистнул, и мелкий юнга примчался, чтобы забрать наш багаж. Шеф и его подручный – буду звать его Бобом – дождались, пока мы взойдем на борт, а затем поднялись сами.

– Черт… – буркнул Макгрей, едва ступив на натертую палубу. Мне показалось или в ту же секунду лицо его позеленело? Шеф и Боб, переглянувшись, гоготнули.

Клоустон взял Макгрея под руку.

– Пойдем, дам тебе кое-что от тошноты.

Я проследовал за капитаном в кают-компанию. Пока я спускался вниз, мне почудилось, что где-то вдалеке каркнул ворон.

Я велел капитану Джонсу держать курс на восток, пока береговые огни не пропадут из виду, а когда это случится, обратиться ко мне за дальнейшими указаниями. До того момента называть наш пункт назначения я не стану. Шефу это не понравилось, о чем он сообщил мне в крайне резких выражениях.

Не будучи расположенным долее находиться в компании людей Солсбери, я направился в собственную каюту, которая оказалась куда опрятнее, чем я ожидал. Благодаря полированному дереву, бронзовой оковке, небольшому письменному столику и узкой, но весьма уютной койке эта комнатка являла собой уголок покоя и безмятежности. Я горько пожалел, что воспользоваться ею мне довелось в таких неприятных обстоятельствах.

Я пролежал в койке весь следующий час, хотя уснуть так и не смог, а затем ко мне постучался капитан Джонс, пришедший за указаниями. Позади него стоял Шеф.

И даже тогда, глубокой ночью и в нескольких милях от берега, я не сумел заставить себя назвать место, куда мы следовали. Меня охватила паранойя. Я достал записную книжку и нацарапал в ней «Керкуолл, Оркн. о-ва».

– Есть, – сказал капитан Джонс. Он ушел, но Шеф остался и, глядя на меня с издевкой, зажег тонкую сигарету.

– Вы плохо слышите? – огрызнулся я. – Можете идти.

Он исчез в темном коридоре, усмехнувшись перед этим самым раздражающим образом.

Я лег в кровать, надеясь уснуть, но любой отдых теперь казался бесполезной тратой ценного времени, которого у нас оставалось все меньше и меньше. Вполне возможно, что этой самой поездкой мы лишь приблизим собственную смерть. Вскоре я представил себе, как лежу на гильотине лицом вверх и смотрю, как лезвие медленно опускается вниз, с каждой секундой все ближе подползая к моей нежной шее.

При этой мысли меня кольнуло страхом, и я резко сел. Я знал, что после такого уже вряд ли усну, поэтому решил использовать время с умом. Я схватил фляжку, записную книжку, три смятые записки и отправился в уютную кают-компанию. К счастью, ни Шефа, ни Боба там не было.

Я сел за узкий стол и плеснул себе спиртного в один из прилагавшихся к фляжке стаканчиков. Сделав заслуженный глоток, я разгладил на столе записки и принялся их рассматривать.

Все три представляли собой клочки бурой оберточной бумаги, небрежно оторванные от большого листа. Я вертел записки и так и сяк и заметил, что верхний край одной из них идеально совпадает с левым краем другой. Я стал по-всякому прикладывать к ним третью записку, пока не обнаружил, что один из ее краев тоже укладывается в эту головоломку. Значит, все они были оторваны от одного листа приблизительно в одно и то же время. Я перевернул их, дабы осмотреть с обратной стороны. Наружная сторона у всех записок была светлее: эта бумага уже явно была в употреблении, в нее что-то заворачивали и, вероятно, даже пересылали обычной почтой. Возможно ли, что эти сообщения в тот момент уже присутствовали на изнаночной стороне обертки? Если так, то их могли прислать издалека. К примеру, из логова ведьм?

Я взял записки и поднес их поближе к настенному светильнику. Некоторые фабрики все еще помечали свою оберточную бумагу водяными знаками. Я держал бумажки в каком-то дюйме от рожка, изучая их вдоль и поперек, каждую складочку и волокно. Стоя так, я ощутил, что корабль постоянно качает, и вмиг понял, отчего Макгрею было так плохо.

И в этот момент я разглядел – или мне так показалось – очертания оттиска. Изогнутая линия на самом краю записки, доставшейся Клоустону. Походило на почтовый штемпель, но ужасно бледный. Словно чернила просочились сквозь бумажный ярлык сверху, на котором, собственно, штемпель и…

– Инспектор!

Я подскочил от испуга, врезался головой в низкий потолок и зарычал от досады. Развернувшись – из глаз все еще сыпались искры, – я увидел в дверях стройную фигуру Клоустона, наблюдавшего за мной.

– О, инспектор, приношу свои извинения! Я вас напугал?

Потирая ушибленную голову, я сел.

– Излишний вопрос…

– Верно, – сказал он, нервно улыбаясь. – Простите меня. У меня не получилось уснуть. Я оставлю вас, если вы нуждаетесь в уединении.

Тон у него был пристыженный, и я вспомнил, как обвинил его в оранжерее. Я спрятал записки в нагрудный карман и решил, что нам следует помириться.

– Все в порядке, доктор. Прошу, садитесь. – Клоустон сел, вид у него был по-прежнему нервозный. – Как там наш… друг? – спросил я.

– Крепко спит, – сказал он и поставил на стол маленький бутылек с лауданумом[9]. – Хотите? Крошечные дозы безвредны и весьма благотворны для нервов.

Я воочию наблюдал, к чему приводит пристрастие к лаудануму, и поклялся, что никогда не стану полагаться на подобные средства ради того, чтобы сохранить самообладание. Я взялся за свой виски.

– Этого лекарства мне вполне достаточно, – сказал я и поднял стаканчик. – Желаете угоститься?

Клоустон поворошил бороду.

– Давно отказался от этого дела… но в сложившейся ситуации уместно и некоторое послабление…

– Да уж, – сказал я и протянул ему еще один стаканчик, наполненный до краев. Мы подняли тост, и я заметил, что рука доктора немного дрожит. Он опустошил полстакана одним глотком. – Вы в порядке, доктор?

Он, заметно уставший, тяжко вздохнул.

– Я… переживаю.

– За мисс Макгрей?

Он ответил не сразу – некоторое время молча разглядывал свой стаканчик и игру света на его серебристом ободе.

– Обычно стараешься не привязываться к пациентам… – шепотом сказал он. – Но…

– Подобное не может не волновать – иначе вы не были бы человеком, – сказал я, вспомнив кошмары по мотивам некоторых из недавних моих дел, которые все еще донимали меня[10]. – Я знаю, что вы были другом семьи Макгреев еще до того… несчастья.

– Верно, – сказал он и, печально вздохнув, допил и робко подвинул стаканчик в мою сторону, чтобы я снова его наполнил.

– Как вы с ними познакомились? – спросил я, наливая ему виски. – Возможно, мои выводы поспешны, но вы не производите на меня впечатления человека из привычного круга общения покойного мистера Макгрея.

– Вы абсолютно правы. Он владел земельными угодьями и винокурнями, я же всегда был человеком науки. Нас свел случай.

– Какой же?

– Я лечил мужчину… который был как-то с ним связан. Джентльмена из Нового города, который поддерживал лечебницу средствами – в обмен на мои услуги и конфиденциальность. Как-то раз он устроил у себя в доме большой званый вечер. Тогда-то я и познакомился с покойным Джеймсом Макгреем.

– Отец Макгрея – на светском мероприятии?

Клоустон горько усмехнулся.

– Тогда он в первый и последний раз посетил званый вечер в Новом городе. Человеком он был, скажем так, грубой выделки.

– Каков отец, таков и сын?

Клоустон покачал головой.

– Материнское воспитание несколько сгладило острые углы Адольфуса.

– Боже!

– Но покойный мистер Макгрей был хорошим человеком. Жестким в том, что касалось дел, вспыльчивым, и в выражениях он не стеснялся – да; но воля у него была несгибаемая, он был верен друзьям и предан своей семье.

Прямо как Девятипалый, подумал я. Бедный доктор совсем приуныл. Он сам потянулся к фляжке и налил себе еще порцию.

– Он не заслужил ни такой смерти, – пробормотал он, – ни презрения, с которым к нему относились. – Клоустон сделал еще глоток. – Лучшим шансом для семейства попасть в приличное общество была мисс Макгрей. Она была невероятно мила и искренне любила все то, что положено любить благородным леди, – пение, танцы, живопись, верховую езду… И – что ж, вы сами ее видели. Она весьма прелестна.

От того, как он это произнес, на щеках моих выступил румянец. Похоже, виски уже ударил ему в голову.

– Я не раз слышал, как мужчины в «Нью-клабе» шепотом обсуждали ее привлекательность, а леди отмечали, что семейству очень повезет, если в мужья ей достанется уважаемый человек.

Он погрузился в воспоминания, и взгляд его потеплел, но затем он посмотрел на свой стакан, и лицо его снова помрачнело.

– Увы, этому уже не бывать.

Эти слова повисли в воздухе, смешавшись с неумолчным рокотом двигателя и редкими всплесками волн.

Клоустон заморгал и внезапно вскочил с места, будто его ужалили.

– Вот ведь я, – сказал он, нервно улыбаясь, – только и делаю, что зубы вам заговариваю. Вам же явно есть чем заняться.

Прежде чем я успел что-либо ответить, он ушел, словно устыдившись всего того, что только что мне рассказал.

Я уставился на качающуюся дверь, думая о том, что стоило бы расспросить его подробнее. Наш добрый доктор, похоже, был полон секретов.

Несмотря на все волнения и крутившиеся в голове вопросы, я был до того изнурен, что уснул ровно в ту секунду, когда голова моя коснулась жесткой подушки. Снилось мне, однако, нечто чудовищное; предо мной явилась уродливая Червонная Королева из «Алисы в Стране чудес» – столь же гротескного вида, какой я воображал ее в детстве, когда читал эту книгу. Она держала руку на рычаге гильотины, а я лежал под сверкающим лезвием.

К счастью, меня разбудила усилившаяся качка. Карманные часы показывали пять минут шестого утра, так что пытаться уснуть более не имело смысла. Я ополоснул лицо, оделся и направился в кают-компанию. Капитан Джонс уже был там, курил сигарету и разогревал внушительного вида кофейник. Для человека, всю ночь простоявшего у штурвала, вид у него был поразительно свежий.

– Доброго утречка, сэр, – бодро приветствовал он меня своим рокочущим акцентом. – Причалим в Керкуолле через несколько минут – к вашей радости.

– Воистину. Никаких внезапностей не было за время пути?

– Вне-чего?

– Странностей. Чего-то подозрительного.

– А-а! Ох, нет. Ничего-то, окромя черной пелены неба. Кофе? – предложил он и, не дожидаясь ответа, поставил на стол оловянную кружку. Из вежливости я пригубил напиток, но кофе оказался крепчайшим, самым вкусным из всех, что мне доводилось пробовать в жизни.

– Нам повезло, – сказал Джонс. – Море было непривычно спокойным для этого времени года.

– Мой коллега с вами не согласится.

– Да уж, вот бедняга. Я такого тяжелого случая много лет не видал!

– Могли бы вы повторить это разок-другой, когда он проснется?

Капитан бесстыже гоготнул. Я чуть не сказал ему, что, в общем-то, не шучу, но тут в кают-компанию ворвался мальчишка, который заносил наш багаж. Лицо, руки и одежда его были вымазаны в саже – ночь он явно провел, подкармливая двигатель.

– Кэп! Идите гляньте, что там! Быстрей!

За ним появился Шеф.

– И вы, инспектор, – сказал он. Впервые вид у него был встревоженный.

Я сделал большой глоток отличного кофе и поплелся за ними. Мне пришлось ухватиться за перила лестницы, ибо волны усилились. Морской воздух, ледяной и соленый, бросился мне в лицо, темное небо было затянуто тучами. Солнце еще не встало, поэтому мне казалось, что я заблудился в каком-то подземном тоннеле.

– Вон! – крикнул мальчишка. Он и двое моряков указывали на нос корабля. Шеф с Бобом побежали в ту сторону, и я как мог поспешил за ними. Палуба была мокрой, и корабль качало все сильнее и сильнее. Пока я проделывал путь к носу, корабль дал мощный крен и почти лег на борт, отчего меня бросило к фальшборту. Я ударился животом о перила, половина туловища моего свесилась за борт парохода, волны пенились в каких-то дюймах от моего лица.

Я вцепился в фальшборт, дожидаясь, пока корабль качнется в обратную сторону, и тут до нас донесся полный отчаяния возглас Боба:

– Иисусе!

Я посмотрел вперед, и у меня сердце оборвалось.

Мы были в полумиле от берега, огни домов Керкуолла усеивали бухту, словно звездочки. Но одна из них выделялась, сияла ярче и выше остальных, располагаясь, вероятно, на колокольне собора. Сияла изумрудным цветом.

В голове моей всколыхнулись неприятные воспоминания. Мне уже доводилось видеть этот оттенок зеленого. И чувствовать, как это пламя прожигает мою одежду насквозь и плавит кожу. Окрашенное и подпитываемое смесью масел, смолы и металлической стружки, оно было сигналом, который ведьмы использовали, чтобы призывать своих товарок на помощь… или бойню.

Так и не отцепившись от фальшборта, я заковылял к носу корабля, словно зачарованный изумрудным сиянием. Пароход быстро шел в ту сторону, направляясь точно к источнику света, и на один головокружительный миг мне показалось, что мы вот-вот провалимся в него.

Я все еще стоял, тяжело дыша и не сводя с пламени взгляд, когда за спиной у меня раздался голос Макгрея:

– Какого черт тут тво…

Он замолк. Я оглянулся – он шел с поддержкой капитана Джонса, шагавшего уверенной походкой бывалого моряка. Черты Макгрея я смог разобрать, лишь когда они с Джонсом достигли меня. В жизни не видел его таким бледным.

– Вот дерьмо… – прошептал он – в глазах его отражалось зеленое пламя. – Они нас выследили?

– Нет, – ответил я. – Они прибыли сюда первыми. И одному Богу известно, как долго они уже здесь.

10

Мы высадились на берег через несколько минут, которых нам как раз хватило, чтобы забрать из кают пальто и оружие. Мальчишки из машинного отделения вынесли на палубу три ручных фонаря, мы с Шефом и Макгреем взяли по одному и помчались вниз по сходням. Столпившиеся на пирсе рыбаки, моряки и прочие ранние пташки показывали на пылающую колокольню – их испуганные крики заполняли ледяной воздух.

Макгрея, которого все еще пошатывало, занесло в мою сторону.

– Мы проведаем Фиалку, – бросил он и посмотрел на собор. – А ты иди разберись с этим огнем. Если ведьмы все еще там, останови их!

Я хотел было поинтересоваться, каким, черт возьми, образом должен это осуществить, но он уже унесся к стоявшей у пирса телеге, а доктор Клоустон побежал за ним. Шеф кивнул Бобу, и тот рванул вслед за ними. Макгрей быстро убедил ошарашенного возницу отвезти их в клинику Клоустона, и они умчали прочь под продолжающимся снегопадом.

– Что, во имя Господа, тут творится? – сказал капитан Джонс, который стоял позади меня и не сводил глаз с зеленого пламени.

– Дорогу туда знаете? – спросил я у него.

– В собор Святого Магнуса – да, но…

– Вперед, – отрезал я, вытолкнув коротышку на дорогу.

– Погодите вы! Я не могу идти без… – один из мальчишек поднес ему заряженный «дерринджер»[11], – ладно, теперь могу.

Мы покинули гавань и побежали по узенькой улочке, засыпанной толстым слоем снега. Джонс вскоре свернул направо и вывел нас на главную, судя по виду, улицу в городке. Мы бежали мимо лавок и таверн, сплошь закрытых – за исключением пекарни, возле которой стояли две дородные женщины с лопатами. Они прекратили разгребать снег и с ужасом глазели в сторону собора, который отсюда виден не был.

– Горит! – прокричала юная девица, подбежавшая к ним. Когда мы промчались мимо них, женщины, увидев наши револьверы, дружно ахнули.

Улица вывела нас на длинную эспланаду – справа безошибочно угадывались здания городской управы, слева темнело кладбище, окружавшее храм. Фасады, надгробия, снег – все было в зареве изумрудного пламени.

Мы на бегу оглядели колокольню. Верхушка ее все еще была в огне, хотя тот уже явно пошел на убыль. Мы пересекли кладбище, где собрались люди всех возрастов: одни подносили ведра, другие зачерпывали ими снег.

Увидев нас, бегущих со всех ног с оружием наголо, они инстинктивно расступились, и сквозь затейливого вида арочный проем мы вбежали в безлюдный собор.

В длинном нефе, казалось, было холоднее, чем на улице. Я притормозил и, выставив револьвер перед собой, осмотрелся. Шеф и Джонс последовали моему примеру. Со стороны колокольни выскочили двое мужчин с пустыми ведрами и, увидев нас, застыли на месте.

– Вон! – рявкнул на них Шеф – с револьвером в руке и налитыми кровью глазами, – и те беспрекословно повиновались.

Дыхание мое было частым, сердце билось как бешеное. Я повел фонарем из стороны в сторону. Готические колонны поднимались к сводчатому потолку, за каждой из них лежала непроницаемая тьма. Свет исходил лишь от пары алтарных канделябров, да зеленое сияние просачивалось внутрь сквозь витражные окна. Любой островок темноты мог кого-то скрывать.

Я посветил на правую часть нефа. Шеф, не нуждавшийся в подсказках, направил свет на левую часть, и мы медленно двинулись вперед по проходу между скамьями. Капитан Джонс шел вплотную за нами и нервно озирался по сторонам. Хождение по твердой земле давалось ему нелегко.

Мы прошли половину нефа, наши шаги гулко отдавались в пустом помещении. И вдруг среди их отзвуков я различил чье-то тихое дыхание. Я посмотрел на Шефа и капитана Джонса. Грудь у обоих вздымалась и опадала, но не в такт этому звуку.

Я остановился – намеренно резко, – и оба посмотрели на меня.

Тихо, произнес я одними губами, и все мы навострили уши.

Вдалеке шумела улица – я слышал приглушенные крики и ропот; сердце бухало у меня в ушах, по виску сбежала капля пота.

И тут я снова услышал тот звук – тихий, как и прежде, но в полной тишине куда более отчетливый – резкий вдох человека, который пытался затаить дыхание.

Однако в гулких просторах нефа понять, откуда он прозвучал, было невозможно.

Я водил фонарем от колонны к колонне. Сердце у меня ушло в пятки, когда я увидел коленопреклоненную женщину, что молилась подле солнечных часов и наводившего жуть черепа.

Это просто надгробие, успокоил я себя, разглядывая пугающий монумент, высеченный в стене. Казалось, что пустые глазницы черепа смотрят на нас с издевкой.

И тут что-то шевельнулось.

Быстрая тень мелькнула рядом с черепом и нырнула в укрытие…

– Стоять! – взревел Шеф и бросился к боковому проходу, скрытому за рядом колонн. Я рванул следом за ним, а за мной – и капитан Джонс. Свет наших фонарей метался по розовому граниту, тени раскачивались, словно темное белье на ветру. Шеф что-то заметил и направил фонарь в ту сторону.

– Стоять! – повторил он, и впереди, между изъеденных временем камней, я различил чью-то фигуру. То были не тени – настоящий плащ с капюшоном, чернее ночи, трепыхался на бегу, как языки пламени.

Мы уже почти нагнали ту фигуру, но внезапно прямо передо мной Шеф рухнул вбок – его туловище отлетело к центральному проходу, будто его сбила с ног и утащила мощная волна. Фонарь его покатился по каменным плитам и погас, и я успел заметить лишь высокий силуэт того, кто нанес ему удар.

Я посветил в ту сторону и увидел человека великаньего роста, который стоял, прислонившись к стене. Он возник из тьмы словно гаргулья – бледный как смерть, с дьявольской ухмылкой, – да так близко, что я различил его щербатые зубы и извилистые шипастые татуировки, которыми была покрыта его безволосая голова.

Я не успел издать ни звука – громила схватил меня за шею и оторвал от земли. Задыхаясь и дергаясь, я выронил фонарь и ткнул револьвером ему в живот. Его крепкая ладонь сжала мое запястье и выкрутила мне руку так, что я испугался, не сломаются ли суставы. На одну ужасную секунду я подумал, что он разорвет меня, как тряпичную куклу.

В этот момент раздался выстрел. Громила взвыл от боли, кровь его оросила мое лицо, и он отбросил меня в сторону, как дохлую рыбину. Перед тем как повалиться на пол, я задел кого-то – судя по кряхтенью, это был капитан Джонс. В соборе стало темно, как в подземелье, и вокруг раздавался лихорадочный топот бог знает скольких ног.

Я нащупал на полу свой револьвер. Фонарь мой разбился, но фитиль его все еще тлел, словно затухающий уголек. Я схватил фонарь и вскочил, где-то за спиной у меня ковылял пожилой капитан со своим «дерринджером».

Я попытался посветить вперед, но разобрал лишь силуэт Шефа, который стрелой мчался к алтарю. Мы поспешили за ним и услышали бряцание металла.

– В крипты! – не оглядываясь, крикнул Шеф и тоже растворился в темноте.

Света моего хилого фонаря хватало лишь на пару ярдов. Спустя миг впереди блеснула бронзовая решетка – приоткрытые воротца, а за ними – непроницаемая тьма.

Едва различая поистершиеся за сотни лет каменные ступени, я торопливо – насколько позволял слабый свет – стал спускаться вниз. Капитан Джонс не отставал и громко сопел у меня за спиной. Мне пришлось шикнуть на него, когда мы достигли подземелья.

Внизу стояла мертвая тишина, затхлый воздух пах сыростью. Я поднял фонарь повыше – в полной темноте его свет казался ярче.

Перед нами было два ряда гробниц с грубо высеченными усопшими, руки которых были сложены в молитвенном жесте. Я повертел головой – чтобы не пропустить еще один удар громилы сбоку. Ни души. Я снова вгляделся вдаль, но не увидел даже Шефа.

Я напряг зрение и сделал осторожный шаг вперед, будто шел по очень тонкому льду. Я затылком чуял, что они здесь, притаились во тьме где-то за гробницами и готовятся напасть. До чего жуткой была та заминка в окружении пыльных могил.

Медленно, чувствуя, как звенит каждая мышца, я присел. Опустил фонарь на пыльный каменный пол и положил его набок. Точно рассчитанным движением я толкнул его, и он покатился вперед, к центру крипты. В полной тишине дребезжание лампы казалось оглушительным.

Очертания гробниц выплыли из темноты, когда мимо них прокатился фонарь, – они проступили в его сиянии и снова пропали. Фонарь миновал первый ряд гробниц – никого, второй…

Свирепый рев огласил крипту, и высокий незнакомец поднялся из своего укрытия, словно бурый медведь. Он бросился, но не на меня, а куда-то влево, расставив руки как клешни. Я сразу же нацелил револьвер вниз, на его подсвеченные фонарем дюжие ноги, и выстрелил.

Пуля лишь задела его. Он, словно невредимый, продолжал наносить удары, и бешеная схватка продолжалась. Я видел мелькающие руки и ноги, молотившие противника, слышал, как чертыхается Шеф и рычит громила. Я метнулся в их сторону, чтобы прийти на помощь первому, но тут из-за следующего ряда гробниц поднялась еще одна тень и припустила куда-то в темноту. Я следовал по пятам за ее плащом, спустя несколько шагов – уже вслепую. Я потянулся вперед и схватил плащ, но тут меня резко дернули за ногу, и я рухнул вперед.

Я едва успел выставить руки перед собой, из-за чего выронил револьвер, но смягчил себе падение, однако скулой все равно проехался по полу, напоминавшему наждак. Я едва не лишился сознания и с трудом понимал, что происходит вокруг.

Откуда-то из-за спины моей возник тусклый свет, и сквозь пелену в глазах я увидел, что фигура в черном плаще тоже на полу – и прямо передо мной. Видимо, ее падению поспособствовал я, но стоило мне об этом подумать, как мощные лапы громилы вцепились мне в плечи. Он приподнял меня на дюйм, и тут кто-то врезал ему прямо по макушке. Громила со стоном завалился набок. Затем свет стал ярче, и я увидел блестящую пряжку Шефова ботинка, безжалостно пинавшего громилу по ребрам. От яростного рева, которым Шеф сопровождал это дело, меня бросило в холодный пот. Закончив, он наступил поверженному на бедро, точно на кровоточащую рану. Тот взвыл от боли, но Шеф пошел дальше.

– Он меня чуть не прикончил, а ты! – не остановившись, гаркнул он мне в ухо.

Я не успел парировать словами «уж лучше тебя, чем меня» – фигура в плаще подобралась и поползла прочь.

Молниеносным движением Шеф схватил ее, загородив мне своим могучим торсом и без того помутившийся вид. Раздался тонкий вопль – женщина завизжала, словно гарпия.

Подошел капитан Джонс. Фонарь, как выяснилось, держал он. Другой рукой он целился из своего нелепо крошечного «дерринджера» прямо в лицо громиле.

Женщина в капюшоне все еще пыталась уползти, но Шеф дал ей под зад ботинком, и она распласталась на сыром полу. Я собирался заявить, что подобные неприглядные жесты вовсе не обязательны, но тут Шеф заорал так, что у меня кровь застыла в жилах:

– Получила! Поймал я тебя, чертова ведьма!

И он стянул с нее капюшон.

Я выхватил у капитана фонарь, кое-как поднялся и посветил на женщину.

И, не сдержавшись, ахнул. Я увидел волнистые каштановые волосы, тонкую бледную шею и – когда она повернулась ко мне – темные, лукавые глаза Кэролайн Ардгласс.

11

– Вы! – вскричали мы в унисон.

Я метнулся к ней и помог встать – ссадин у нее на лице было едва ли меньше, чем у меня. Я достал носовой платок и протянул его ей, словно мы были в Кенсингтонских садах и она только что чихнула.

Шеф оторопел.

– Вы ее знаете? – возопил он.

Поднявшись, Кэролайн отшатнулась от меня, с крайне неблагодарным видом выдернула из моей руки платок и смачно сплюнула кровью, подобно уличной торговке.

– Я думала, что вы – приспешники ведьм!

Ее пронзительный взгляд напомнил мне, за что я ее так недолюбливал.

– А мы думали – что вы… О, да какая разница? Какого дьявола вы тут забыли?

– Вас кто-нибудь видел? – рявкнула она.

– Что?

– Вас кто-нибудь видел, – упорствовала она, – когда вы сюда заявились?

– Да все видели, – ответил Шеф, не сводя с нее недоброго взгляда.

Кэролайн хлопнула себя по лбу и застонала:

– Ах вы идиоты! Они знают, что мисс Макгрей здесь. И довольно давно.

– Ведьмы? – уточнил я.

– Нет, ваша мачеха.

– Почему все постоянно?..

– Я устроила пожар, чтобы заманить ведьм и иже с ними сюда, отвлечь их от клиники и как-нибудь дотянуть до вашего прибытия. Я не ожидала, что вы доберетесь сюда так скоро.

– Не ожидали, что мы!.. – вскричал я. – Так это вы отправили те записки?

– Да, но сейчас некогда объяснять. Уж точно не после того, как вы ввалились сюда на виду у всех. Они догадаются, что это засада. Нам нужно как можно скорее добраться до клиники.

– Макгрей уже на пути туда, – проворчал я.

– Им потребуется помощь, – сказала она.

– Вызовем местных констеблей, – предложил я, но Шеф резко возразил:

– Нам нельзя оставлять следы.

– Следы! Вы не заметили чертово изумрудное пла…

– Выход есть, – перебила нас Кэролайн и выдернула у меня из рук фонарь.

– Какой? Через подземелье? – поразился Шеф.

– Нет, через вашу штанину.

Шеф замахнулся на нее. Сколько бы раздражения я ни испытывал, руку его все же перехватил.

– И помогите моему помощнику, – скомандовала Кэролайн, кивнув на громилу. – Ты в порядке, Харрис?

Тот не ответил, только пробурчал себе под нос нечто утвердительное. Я подошел, чтобы помочь ему подняться, и лишь тогда как следует его разглядел.

«Харрис» оказался суровым, потрепанным жизнью мужчиной, на добрых двенадцать дюймов выше меня ростом и с бицепсами толще моего бедра. Голова его была начисто выбрита и испещрена татуировками, а на затылке у него виднелась вмятина, будто много лет назад кто-то вырубил оттуда кусок кости и часть мозга.

– Идти сможешь? – спросил я, глядя на его подстреленную ногу. Рана на руке серьезной не выглядела. Он молча достал откуда-то размахрившуюся тряпицу (которая, видимо, служила ему носовым платком) и с невозмутимым видом наложил на поврежденную ногу жгут.

– Ты меня вообще понимаешь? – снова спросил я, но он лишь издал гортанный рык. Я понял, в чем дело, за долю секунды до того, как Кэролайн подоспела с объяснениями.

– Много лет назад старые ведьмы отрезали ему язык. – Она взглянула на него с почтительностью. – Его отрядили приглядывать за мной.

Громила улыбнулся ей – едва ли не застенчиво, а Кэролайн развернулась и быстро зашагала в глубь крипты.

Мы последовали за ней, я – с ошалелым видом.

– Его отрядили? Кто отрядил? И… хотите сказать, что приехали сюда в компании этого мужчины без сопровождающего?

Мой вопрос насмешил даже капитана Джонса.

– Этой женщине можно доверять? – тихо спросил Шеф. Его револьвер все еще был нацелен на нее.

– Я уже и сам не знаю. Но в текущих обстоятель…

– Быстрее! – прикрикнула Кэролайн, и нам ничего не оставалось, кроме как следовать по извилистому тоннелю на свет ее фонаря.

– Это один из тех ходов, которыми ведьмы прежде пользовались, чтобы тайком доставлять зелья? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Ходили слухи о доставке мальчиков для одного пожилого клирика.

К счастью, никто в темноте не заметил, как я густо залился краской. Слышала бы ее сейчас леди Гласс…

Внезапно потянуло сквозняком – похоже, выход был уже близко.

Кэролайн поднялась по истертым ступеням, которые вели к широкому угловатому выходу размером с камин эпохи Тюдоров[12]. Снаружи падали крупные хлопья снега.

Похоже, мы ушли недалеко от собора, ибо в небе над нами я все еще видел слабое зеленое сияние. Мы были у подножия огромного, лишенного крыши чертога, полуразрушенные стены которого тянулись вверх ярдов на тридцать. Возраст каменной кладки исчислялся веками, и я опознал отверстия в стенах, в которые вставлялись толстые брусья, служившие перекрытиями между этажами.

– Что это? – спросил я. – Древний замок?

– Дворец ярла, – ответила Кэролайн, не сбавляя шаг. – С уроком истории придется повременить[13].

Она привела нас к готического вида дверному проему, давно лишившемуся двери, и мы вошли в темный сад. За голыми ветвями была видна колокольня – в какой-то сотне ярдов от нас. Все еще в огне.

Шеф подтолкнул меня вперед, и тут я заметил, что нас ожидает видавший виды экипаж, стоявший подле разрушенных стен и скрытый в их тени. Жилистый черный, как сама ночь, конь хранил завидное спокойствие и был едва различим в полумраке.

Мы побежали туда, проваливаясь в снег. Громила Харрис, который, в общем-то, почти и не хромал, открыл для Кэролайн дверь, а затем взобрался на козлы.

– Я, пожалуй, проведаю, как там дела на пароходе, – сказал капитан Джонс – голос у него дрожал, как и руки.

Шеф посмотрел на него с откровенным недоверием.

– Ему еще обратно нас везти, – сказал я. – И отплывать, похоже, придется весьма поспешно.

Шеф кивнул, затем схватил капитана за грудки и отнял у него его крохотное орудие.

– Не вздумай уплыть без нас! Понял меня, тупой чертяга?

Шеф не стал дожидаться ответа. Он просто втолкнул меня в экипаж и сам запрыгнул в него следом. Едва он захлопнул дверь, как конь пустился вскачь.

В дороге я поглядывал в окно – зеленое пламя, охватившее колокольню, угасало вдали.

Через несколько минут мы выехали из города, на ухабистой дороге коляску отчаянно мотало, и чем дальше мы уезжали, тем сильнее становился снегопад.

– От этой штуки нет больше толку, – сказала Кэролайн и выкинула пострадавший фонарь в окно. А затем нагнулась и вытащила из-под сиденья еще один.

– Сколько там может быть ведьм и головорезов? – спросил у нее Шеф.

– Надеюсь, не очень много. Им неоткуда было узнать, что кто-то из нас здесь объявится.

– И для того, чтобы вломиться в клинику с престарелыми пациентами, много людей не нужно, – сказал я – скорее чтобы успокоить самого себя.

– Им хватило всего двух женщин для того, чтобы позаботиться о моем отце. – Слова Кэролайн сочились горечью.

– Не зная, сколько их там, – сказал Шеф, – мы можем полагаться только на элемент неожиданности. Насколько близко мы сможем подобраться туда незамеченными?

– На Оркнейских-то островах? – съязвил я. – Здесь же одни луга. А клиника Клоустона стоит у самого моря. – Я показал на темный пейзаж за окном. Несмотря на ранний час и мрачное небо, снег блестел так ярко, что поля слева от нас казались идеально гладкой поверхностью. Море же по правую руку походило на черный провал. – Мы будем словно два галеона, идущие навстречу друг другу.

Шеф раздраженно засопел.

– Тогда нам не остается ничего другого, кроме как сразу же атаковать их. Быстрее можем ехать?

Я сомневался, что такое воплотимо, – мы и так мчались с сумасшедшей скоростью.

– Да, – сказала Кэролайн. – Конь у нас крепкий. – И она высунулась из окна. – Харрис! Давай во весь опор.

– По моему сигналу! – добавил Шеф, высунувшись из другого окна.

До нас донеслись свирепое ржание, треск колес и чьи-то отчаянные вопли. Плюнув на хорошие манеры, я втащил Кэролайн обратно и сам выглянул в окно.

– Это же Макгреева телега, – процедил я, увидев, что расшатанная повозка спешит обратно – нам навстречу. Когда она проехала мимо, я успел разглядеть напуганного кучера, который бешено хлестал свою клячу. Высадив Макгрея с Бобом, он явно сразу же умчал оттуда. С чем они там столкнулись?

– Это туда мы едем? – спросил Шеф, и мы с Кэролайн метнулись к окну.

Посреди заснеженной равнины светилась одинокая горстка огней. Мне пришлось прищуриться, дабы что-либо рассмотреть. Это было трехэтажное здание, и во всех его окнах горел свет.

– Да, это и есть клиника, – сказала Кэролайн, и Шеф протянул ей «дерринджер» Джонса:

– Если умеете стрелять – стреляйте.

И тут ветер донес до нас истошные крики – мужские и женские.

– Быстрее! – прошипел Шеф – хлыст взметнулся вверх, и экипаж рванул вперед, словно пуля.

– Вслепую сунуться в потенциально кровопролитную схватку, – проворчал я, качая головой и доставая револьвер. – Уж лучше так, чем смотреть сны о гильотине…

12

Здание клиники становилось все ближе и ярче, а крики – все отчетливее. Мне даже показалось, что я слышу, как Макгрей рычит от боли.

Я хотел выглянуть в окно, но в нем уже торчал Шеф, выставив наружу свой револьвер.

– Стой! Стой!

Конь заржал, экипаж резко замедлился, и нас с Кэролайн бросило вперед.

Шеф выстрелил дважды – в кого-то или в качестве предупредительного огня, понять было невозможно. Не дожидаясь, пока коляска остановится, он пинком распахнул дверь и выскочил наружу.

Экипаж подпрыгивал на снежных ухабах, я кое-как подобрался к двери и увидел черные силуэты, которые вырисовывались на фоне света из окон клиники.

– Постарайтесь не выходить отсюда, – велел я Кэролайн – хоть и знал, что она проигнорирует мои слова, – и выскочил наружу.

Я побежал вслед за Шефом – только его плечистую фигуру я опознавал безошибочно. Он выстрелил – вспышка при детонации осветила тьму, и кто-то рослый рухнул наземь.

– Откуда ты знаешь, кто это?! – завопил я – и больше ничего произнести не успел. В мою сторону летело то, что я могу описать лишь словами «огненный шар», и мне пришлось упасть плашмя. Крики и звуки драки стали оглушительными.

– Какого че…

В мою сторону полетел еще один сгусток пламени. Я был вынужден перекатиться на спину, но мне все равно обожгло плечо. Огнем занялся снег – снег! А также мой правый рукав.

Я принялся сбивать огонь левой рукой, и тут в мою сторону метнулась демонически гогочущая фигура – худая женщина в длинном плаще, с зеленой стеклянной бутылкой, из горлышка которой вырывалось пламя. Позади нее я заметил узнаваемое пальто Макгрея, который в бешеной схватке раздавал тумаки направо и налево. Я увидел его лишь мельком, ибо женщина бросила в меня горящую бутылку, и мне снова пришлось откатиться в сторону.

Сосуд взорвался в считаных дюймах от моего лица, отчего я на мгновение ослеп, а щеку мою оросили брызги раскаленного масла. Я инстинктивно зарылся лицом поглубже в снег, паля из револьвера вслепую и рыча от боли.

Я вскочил на ноги – лицо все еще жгло – и побежал, огибая участки горящего снега.

Ведьма в плаще ринулась влево и скрылась в густой темноте. Пуститься в погоню я не мог, ибо справа от меня головорез-великан душил Макгрея. Я не раздумывая прицелился в убегающую ведьму, надеясь попасть ей в ноги, и выстрелил. Попал я в нее или нет, было непонятно – в этот самый миг я услышал, что Макгрей уже хрипит от боли. Я развернулся и пыхтя помчался к нему на помощь.

В нескольких ярдах, чуть ближе к зданию клиники, Шеф и двое санитаров яростно сражались с двумя звероподобного вида бандитами, прикрывавшими еще одну женщину в плаще – та была выше и крепче первой, а капюшон ее плаща был расшит золотом.

Увидеть ее мне удалось опять-таки лишь мельком, поскольку Макгрей и его обидчик сцепились в ожесточенной драке. Я попытался прицелиться, но они катались по снегу, как клубок шерсти по полу. Я видел то крепкую волосатую руку, стиснувшую Макгрееву шею, будто удав, то беспорядочно молотившие воздух ноги.

– Кончай его! – заметив меня, просипел Макгрей. Я выстрелил в землю, великан машинально поднял голову, чтобы осмотреться, и замер на долю секунды, которой хватило мне, чтобы прицелиться в него и нажать на курок.

Пуля вошла ему в плечо. Он заорал и со всей силы пнул Макгрея, отчего тот полетел лицом в снег, – а затем заковылял в мою сторону.

Я снова выстрелил, но ему удалось уклониться от пули, перехватить мою руку – как будто их с Харрисом тренировали вместе – и с неодолимой силой сжать ее. Я выронил оружие, но он меня не отпустил – вместо этого он сжал мое запястье еще крепче, и я услышал и почувствовал, как ломаются – по-настоящему ломаются – мои кости, отчего всю руку внезапно пронзила боль.

Я взвыл, увидев, что другая его необъятная ручища приближается к моему лицу. Я успел представить, что он раскроит мне череп с той же легкостью, с какой сломал руку, но тут он выпустил меня, и я повалился набок. Спустя секунду среди гама криков и выстрелов я услышал, как что-то глухо упало на землю – в дюймах от страдающего меня лежал человек с безжизненно распахнутыми глазами. Я и думать забыл о боли в запястье, когда разглядел маленькую, едва заметную дырочку от пули у него промеж глаз.

Где-то сзади раздался топот Харриса. Он пробежал мимо меня, яростно щелкая курком «дерринджера», который, вероятно, дала ему Кэролайн, но в том закончились пули.

Макгрей уже был на полпути к главной схватке, которая с моей точки обзора представляла собой лихорадочную возню размытых теней. Двое уцелевших головорезов защищали высокую женщину в плаще, которая явно высматривала пути к отходу; Макгрей мчался на помощь санитару послабее, которому уже крепко досталось; второй санитар отползал по снегу в сторону клиники; последний бандит бился с Шефом, где-то потерявшим свой револьвер.

Ведьма в плаще, расшитом золотом, заметила приближение Харриса и издала леденящий кровь пронзительный вопль. А затем достала что-то из-за пазухи и метнула в ближайшего санитара.

Бедняга завизжал от боли – то был сдавленный крик агонии, который мне никогда не забыть, – и рухнул наземь. Я почувствовал запах серы, отвратительную вонь горящей плоти и услышал чудовищное шипение.

Я неуклюже поднялся и побежал к ним, не зная, смогу ли чем-то помочь.

Женщина снова замахнулась, и на сей раз я оказался достаточно близко, чтобы разглядеть бутыль из темного стекла.

Макгрей прикрыл было лицо рукавом, но тут пространство заполнил оглушительный звук выстрела, мощный и куда более громкий, чем все прочие звуки. Резко очерченная светом, лившимся из клиники, на крыльце стояла тучная медсестра. У нее в руках было увесистое ружье, из которого она стреляла во всех, кого не узнавала.

Я бросился на снег, ибо для нее был не кем иным, как очередным вторженцем. Так же поступили и Макгрей с Шефом, а один из головорезов подхватил женщину в плаще за туловище и понес ее прочь, будто та была бочкой с пивом.

С меткостью у сестры было, увы, неважно – она продолжала стрелять, а двое громил и ведьма улепетывали все дальше. Шеф, по-прежнему лежа на снегу, поднял руки:

– Я на вашей стороне! Я на…

– Он на вашей стороне! – взревел Макгрей в тот самый миг, когда сестра наставила ружье на Шефа. Тот поднялся на ноги, заковылял вперед и подобрал с земли свой револьвер.

Я перевел взгляд на заснеженное поле, внезапно испугавшись за Кэролайн, которая все еще была в экипаже.

Она стояла там, окаменев и вцепившись в дверь коляски, бледная настолько, что кожа ее, казалось, светилась в темноте. С беспримесным, необъяснимым страхом она провожала взглядом ведьму в расшитом золотом капюшоне.

К моему облегчению, ведьме и двоим ее приспешникам было не до Кэролайн. Они бежали на восток и через несколько секунд уже стали почти неразличимы во тьме.

Шеф и медсестра, наставив на них оружие, палили, пока не закончились патроны, и лишь тогда установилась тишина, которую нарушали только морской бриз и волны, что бились в ближайшую отмель.

13

Ни разу в жизни глубокий вдох не приносил мне столько удовольствия, как в тот момент, – несмотря даже на невыносимую боль в запястье.

– Вы ранены? – спросил кто-то у меня за спиной. То была Кэролайн, она смотрела на мою повисшую руку. Она все еще была смертельно бледна, ее колотила дрожь, глаза бегали, будто бы не подчиняясь ей.

Я почему-то залился румянцем.

– Ка-кажется, ему ваша помощь нужнее, – буркнул я, кивнув на лежавшего в снегу санитара. С его кожи все еще поднимался дымок.

Тут из клиники вышел Клоустон, и они с Кэролайн бросились к бедному парню и помогли ему встать. На той стороне шеи, которая была мне видна, у него отсутствовала кожа, и на этом месте пульсировали алые, обожженные мышцы.

– Миссис Дженнингс, – крикнул Клоустон, – соду, сейчас же!

Сестра Дженнингс тотчас поставила ружье у порога и ринулась внутрь.

Хоть и занятый помощью раненому санитару, Клоустон все же успел кивнуть Девятипалому:

– Твоя сестра в порядке, но мне пришлось дать ей успокоительное. Помоги мистеру Фрею.

Макгрей на секунду застыл с приоткрытым ртом, а затем натужно, протяжно выдохнул. Он согнулся, уперся руками в колени и отдышался. Никогда прежде я не видел на его лице такого облегчения. Если не отвлечь его разговором, то он может и расплакаться, подумал я.

– Ты слышал доктора, – сказал я с притворным сарказмом. – Помоги мне.

Девятипалый выпрямился и тут же обратился в прежнего сурового себя.

– Ох, да. Тебе личико поцарапали?

– Да этот черт мне руку сло… Ой, забудь. И нужно, чтобы кто-нибудь убрал приспешника ведьм, которого…

Я оглянулся – Шеф с Бобом уже волокли мертвеца куда-то во тьму. Шеф, внезапно разволновавшись, ощупал свой нагрудный карман, словно был напуган, что потерял что-то. Он поднял взгляд и заметил, что я наблюдаю за ним. Он тотчас оскалился, и глаза его, казалось, вспыхнули в свете огней клиники. Вид его навел меня на мысль о гиене, которая тащит падаль прочь, чтобы попировать у себя в логове, – и я поежился.

Макгрей хлопнул меня по плечу, отчего я вздрогнул, и искренне, пусть и торопливо прошептал:

– Спасибо, вы вовремя успели.

– Они только что напали? – спросил я, придерживая руку и морщась от боли. – Мы встретили вашу повозку.

– Ага. Мы очень быстро сюда добрались и велели санитарам нести дозор. Не успей мы сюда… – Не закончив предложение, Макгрей покачал головой и поежился. – Пойдем, отведу тебя к медсестре.

– Спасибо, – сказал я и обвел взглядом простиравшееся вокруг нас снежное поле, истоптанное, в пятнах крови и черной смолы. – И это безобразие тоже лучше поскорее прибрать. Местная полиция наверняка заявится сюда с вопросами.

Констебли действительно явились, дабы расследовать происходящее, и мы решили, что с шотландцами лучше пообщаться шотландцу (кроме того, Девятипалый был целее прочих).

Он рассказал полиции Керкуолла, что мы из Отдела криминальных расследований, но приехали сюда, чтобы навестить его сестру; что мы не имели ни малейшего понятия о природе и причинах появления зеленого огня; что привлекшие всеобщее внимание оперативные меры, предпринятые нами в соборе, основывались на «профессиональном инстинкте» и «искренней тревоге за безопасность горожан». Не знаю, как ему удалось с серьезным видом произнести всю эту вопиющую ложь.

Когда начальник полиции поинтересовался у него, почему он приехал «навестить сестру» в компании трех вооруженных мужчин, и потребовал объяснений, каким образом нам удалось выбраться из собора незамеченными, Девятипалый в качестве ответа предъявил ему стерлинг. Полицейские собирались задать еще какие-то вопросы, но, когда Макгрей отсыпал им еще денег, убрались восвояси.

Я слушал их разговор, прижавшись ухом к ближайшей двери. Всем остальным пришлось спрятаться, ибо вид у нас был кошмарный: Харриса подстрелили в руку и ногу (то была наша с Шефом заслуга), а у меня, вдобавок к уродливой ссадине на щеке, было сломано запястье. Макгрею попали в плечо, но пуля лишь задела его, и он сумел замаскировать рану.

Впрочем, наши ранения были ерундой в сравнении в тем, что выпало на долю Артура – санитара, которому кислотой обожгло шею. Можно было лишь порадоваться, что мы были в клинике, где ему немедленно оказали помощь.

Сестра Дженнингс почти час вымывала кислоту ледяной водой, сам же бедолага отключился благодаря лаудануму и виски. Довольно долго невозможно было даже смягчить рану мазью или успокаивающими маслами, оставалось лишь поливать воспаленные места и выпаивать раненого водой и крепким мясным бульоном. Даже если удастся избежать заражения, у Артура останется шрам на всю жизнь.

Как только мне на запястье наложили шину, я отправился проведать его. Там я обнаружил погруженного в раздумья Макгрея – он сидел в изножье кровати больного, пока юная медсестра промывала тому рану. Артур спал глубоким сном и отчего-то хмурился – и не он один. Вид у Макгрея был донельзя виноватый. В очередной раз он оказался рядом с тем, чью жизнь сломала та треклятая шайка ведьм.

– Чертова свора безжалостных сук! – пробормотал он – даже не оглянувшись, понял, что это я.

– Это же не твоих рук дело, – негромко произнес я, хотя с трудом держал лицо, глядя на ту обожженную шею. – Он поймет.

Макгрей, фыркнув, покачал головой. Он и так это знал, но чувству вины нет дела до доводов разума.

– Обращайтесь, если мы хоть чем-то сможем вам помочь, – сказал он медсестре и вышел из палаты.

Я подумал, что он хочет побыть один, поэтому, привлеченный аппетитными ароматами завтрака, я направился в столовую.

Окна ее выходили на дорогу и песчаную отмель за ней. Море было беспокойным и дымчато-серым, небо заволокли набухшие тучи, а тонкая полоска света виднелась лишь вдалеке у горизонта.

Здесь же нашлась и Кэролайн, которая наблюдала за тем, как миссис Дженнингс и ее помощницы накрывают на стол и расставляют по нему большие чайники и блюда с горками тостов, яиц и бекона. Женщины поглядывали на Кэролайн с заметным презрением, и та, похоже, в кои-то веки чувствовала себя не в своей тарелке.

– Здесь… здесь очень уютно, мэм, – сказала она.

– Разумеется, уютно, – резко отозвалась старшая медсестра. – Персонал здесь чертовски хорош.

Повисла неловкая тишина.

– Спасибо за одежду, – пробормотала Кэролайн, и лишь тогда я заметил, во что она одета.

На ней было бледно-голубое платье, отделанное белой кружевной тесьмой, с неброской вышивкой в виде цветов на рукавах; наряд куда более изящный, чем те сдержанные, мрачные костюмы, которые она обычно носила.

– Весьма удачно, что у нас с мисс Макгрей одинаковый размер, – добавила она с застенчивой улыбкой, ибо сестра Дженнингс так и не удостоила ее ответом до того и промолчала и на сей раз. Она просто вышла из комнаты и поманила помощниц за собой.

Я знал, почему они вели себя столь неучтиво: перед ними была молодая леди, которая явилась сюда чуть свет, – единственная женщина в компании нескольких мужчин.

И если уж они смотрели на Кэролайн с таким презрением, я мог лишь догадываться, сколько гадких слухов пойдет, вернись она однажды в Эдинбург, где и без того давно судачили о причинах ее длительных путешествий. Она и сама это понимала, и вид ее, отверженной, в чужом платье и с разбитой губой, вызвал у меня безумную жалость.

– Не обращайте на нее внимания, мисс Ардгласс, – сказал я, наливая ей чаю. – Прелестная девушка всегда будет предметом… – Но стоило мне осознать, что именно я только что произнес, щеки мои стали пунцовыми. – Я о том, что… разумеется, сестра Дженнингс считает вас преле… Ну, и я не то чтобы думал иначе о… кхм… Хотите чего-нибудь к чаю?

Ей явно было столь же не по себе – очевидно, она вспомнила, как бабка пыталась навязать ее мне в невесты.

– Немного молока, пожалуйста.

– И я согласен с вами, – торопливо добавил я, не желая сидеть в напряженном безмолвии, – клиника выглядит очень приятно. Доктор Клоустон открыл ее, чтобы заботиться о престарелых островитянах. Он родом из этих мест, так что это его дар отчему краю. Он даже все расходы покрывает из собственного кармана.

– Очень щедро с его стороны. Удивительно, что никто в Эдинбурге не знает об этом месте. Наш добрый доктор, похоже, полон секретов.

Я чуть не облился чаем, ибо Кэролайн вслух произнесла ту же самую мысль, что посетила меня накануне.

– Как и все мы, правда? – прошептала она и пригубила чай, блуждая взглядом где-то в бесцветной дали. Я хотел было спросить, что она имеет в виду, но тут в столовую ворвался Макгрей.

– Ох, красота! Подыхаю от голода!

Он уселся рядом с Кэролайн и принялся руками накладывать себе еду. Она наблюдала за ним с неожиданным любопытством.

– Как дела, мамзель?

Она вздохнула.

– Неплохо, мистер Макгрей. Благодарю вас.

Макгрей заглотил глазунью в один присест, глядя на Кэролайн со странным выражением лица. Более того, он дожевал, прежде чем снова раскрыть рот:

– Соболезную насчет вашей няни.

Кэролайн резко повернулась к нему.

– Откуда вы?..

Макгрей кивнул – в глазах его светились понимание и сочувствие.

– Я знаю, что старая Берта души в вас не чаяла – и ее с вами нет. Это может означать лишь… Простите, вывод напрашивается только один.

Кэролайн опустила на стол чашку с блюдцем, глаза ее наполнились слезами.

До того момента я и не вспоминал о женщине, которая заботилась о ней с самого детства. Я и имя-то ее забыл. Я чувствовал себя ужасным глупцом, и меня хватило лишь на то, чтобы протянуть ей свой носовой платок.

Кэролайн спрятала в нем лицо и расплакалась. Никакой истерики напоказ, только сдержанный ручеек усталых слез, куда более горький, чем безудержные рыдания.

Столь же сдержанно она промокнула глаза, и черты ее снова ожесточились.

– Она была здесь, – процедила Кэролайн. Платок слегка приглушал ее голос, но в нем все же слышалась мрачная, грозная нота, которой мы не могли не заметить.

Я нахмурился.

– Она? О ком вы?

– Женщина, которая виновна в этом, – прошипела она. – Та, что гналась за мной, когда моя бедная Берта…

Она не смогла сдержать всхлип, однако слез в ее глазах больше не было. Хмурое лицо ее сложилось в суровую, недобрую гримасу.

Нужды в объяснениях не было. Перед глазами у меня сразу возник образ той высокой женщины в плаще, с которой Кэролайн не сводила взгляда, стоя у экипажа; той, в капюшоне, расшитом золотом.

Я собирался продолжить расспросы, но в этот момент в столовую вошли Шеф и Боб, и Кэролайн тотчас выскочила из-за стола. Одного лишь взгляда хватило, чтобы понять – обсуждать свои злоключения в присутствии этих двоих она не желала. Не пожелал бы и я.

Как и Макгрей, они сразу же набросились на еду, но то, как они ее поглощали – жадно, разрывая мясо голыми руками, – возмутило меня куда больше.

Шеф снова заметил, что я за ним наблюдаю (похоже, на это у него было особое чутье). А еще он увидел, что Кэролайн по-прежнему утирает слезы.

– Она сказала вам, какого черта тут делает? – раздраженно бросил он.

– Не могли бы вы последить за своим…

– Заткни свою пасть! – взревел Макгрей, заглушив мои слова. – Не видишь, что ли, девушка расстроена!

Шеф усмехнулся:

– Напомнить вам, кто жаждет вашей смерти?

– Ох, само собой! – разошелся Девятипалый – голос его звучал на октаву выше, когда в нем звенел сарказм. – Ведь щетка для сортира, которая у тебя вместо усов, так нас отвлекает, что мы совсем забыли про жирную корову! Спасибо… э-э… как тебя там зовут?

– Зачем тебе понадобилось мое имя?

– Чтобы, когда ты мне понадобишься, не пришлось орать: «Эй ты, говно усатое!»

– Можешь звать меня Шефом, – ответил тот – стало быть, это прозвище изобрел кто-то до меня.

– Ха! Размечтался, урод. Буду звать тебя Фуй.

Шеф насупился.

– Да что это за слово вообще такое?

– Без понятия. Приходит на ум, когда я вижу твои сраные усишки.

Я нетерпеливо засопел.

– Довольно любезностей. Что вы сделали с телом?

– Выкинули в море, – ответил Шеф с пугающим равнодушием.

– Просто взяли и выкинули? – спросил Макгрей.

– Нет, конечно, – сказал Шеф. – Сначала карманы его обыскали. – Он кивнул своему коллеге: – Покажи им, что мы нашли.

– Прошу, называй второго Бобом, – сказал я Макгрею, пока не разразилась очередная перепалка. Боб вывалил содержимое своих вместительных карманов наружу. Там были монеты, пакетик дешевого табака, подсумок с патронами… и маленький пузырек из зеленого стекла.

Макгрей тотчас схватил его и поднес к свету. Я подошел к нему, чтобы лучше рассмотреть этот предмет. Пузырек был закупорен пробкой и запечатан воском, но ни ярлыков, ни пометок на нем не было, а внутри плескалась мутная жидкость с темным осадком.

– Я бы не стал это здесь открывать, – сказал я. – Сначала его надо тщательно изучить.

Макгрей в кои-то веки согласился со мной и сунул пузырек к себе в карман. Шанс воспользоваться им по назначению ждал его впереди – но довольно нескоро.

– При нем были и деньги, – сказал Шеф. – Мы отдали их на нужды клиники.

– Револьверов не было? – спросил я.

– Один точно был – это я знаю, – сказал Макгрей, кивнув на свое перевязанное плечо. – Но мы этого говнюка довольно быстро обезоружили.

Я нахмурился.

– Всего один револьвер? Несколько… необдуманно с их стороны.

– Вероятно, они считали, что это будет легкая работенка, – сказала Кэролайн.

– Их легкое нападение, – Макгрей горько вздохнул, – для всех нас закончилось ранениями, а для одного бедолаги – пожизненным увечьем… Не хотел бы я оказаться здесь, когда эти проклятые гадюки решат выступить против нас во всей своей мощи.

– Поэтому вернемся к моему вопросу, – сказал Шеф, сверля Кэролайн взглядом – на сей раз возмутительно сальным. – Какого черта вы тут делаете?

Она запрокинула голову, будто вопрос этот был пощечиной. Я сгорал от желания узнать, что она ответит, но мне не хотелось, чтобы эти дикари, состоявшие на службе у премьер-министра, допрашивали ее как преступницу. К счастью, эта проблема решилась без моего вмешательства.

– Увы, с этим вам придется разобраться позже, – сказал Клоустон, стремительно вошедший в столовую. – Есть куда более срочное дело, которым нам нужно заняться немедля. – Мрачный донельзя, он посмотрел на нас с Макгреем в упор. – Собственно, оно нас сюда и привело. Мисс Макгрей.

Девятипалый выскочил из-за стола, случайно толкнув его, отчего чашки и кувшины заплясали.

– Но тебе к ней нельзя! – вспылил доктор Клоустон. – Это лишит нашу затею смысла.

У Макгрея разве что пар из ушей не пошел. Заскрежетав зубами, он схватил ближайший стул, намереваясь запустить им в стену.

– Я запрещаю тебе крушить это место! – прогремел доктор Клоустон, наставив на Макгрея дрожащий палец. Его оглушительный выкрик напугал всех нас. Я и не подозревал, что он способен на такую сцену. Ошарашен был, кажется, и сам доктор – он выдохнул и успокоился. И, оправив сюртук, сказал:

– Можешь разнести в щепки мой кабинет, но здешним людям, кроме этой клиники, податься некуда. Один мой добрый санитар и так уже изуродован на всю жизнь.

Макгрей прикусил губу, голубые глаза его пылали гневом, грудь ходила ходуном. Мы безмолвно наблюдали за ним, опасаясь, что он в любой момент потеряет самообладание. И тут кое-что случилось.

Ладонь Кэролайн робко коснулась руки Макгрея – этот жест, краткий и робкий, бросился мне в глаза, словно спичка, вспыхнувшая в абсолютной темноте. Он посмотрел на нее едва ли не в оцепенении. Я боялся, что он сорвется – ударит ее или еще что похуже. Но вместо этого по лицу его пробежала тень… пожалуй, стыда – и он вернул стул на место. И снова тяжело задышал.

– Фиалка в порядке? – в конце концов спросил он, в голосе его все еще слышалась злость.

– Да, – твердо ответил Клоустон. – Я тебе уже говорил. Как только мы приехали, я сразу же пошел к ней. Ты сам это видел.

– Она, наверное, проснулась, – сказал Макгрей.

– Верно, и была весьма встревожена. Что вполне объяснимо.

Я опередил Макгрея:

– Она знает, что мы здесь? Что… ее брат здесь?

Клоустон покосился на меня.

– Я… надеюсь, нет.

– Надеетесь? – возопил Макгрей.

– Ты не особенно тихо себя ведешь, – заметил я.

Макгрей выбросил руку вперед, будто намереваясь придушить меня, но все-таки сдержал порыв.

– К сожалению, инспектор Фрей прав, – сказал Клоустон. – Когда я был у нее, я не упоминал о присутствии здесь кого-либо из вас, но правда заключа…

Он внезапно осекся, будто ему не хватило воздуха. На миг я решил, что он сейчас прослезится, и вспомнил его проникновенную речь на пароходе. Похоже, он по-настоящему переживал за эту бедную девушку.

– Правда в том, что… – Он закрыл глаза и сглотнул. – Я не знаю, до какой степени она осознает происходящее вокруг нее. Опять-таки я могу лишь сказать, что она очень взволнована. Я дал ей успокоительное, но совсем небольшую дозу. Думаю, больше лауданума давать ей не следует, если вы намерены добиться от нее хоть какого-то… ответа.

От одного лишь упоминания задуманного все мы напряглись. Боб и Шеф, не будучи в курсе ситуации с Фиалкой, единственные вели себя непринужденно, продолжая угощаться завтраком.

Я бросил хмурый взгляд на Клоустона:

– Вы по-прежнему считаете, что нам стоит попробовать устроить ей допрос? Даже после нападения? В лучшем случае она забьется в угол, где примется раскачиваться, а в…

– А в худшем? – перебила меня Кэролайн, похоже, уязвленная моими нелицеприятными словами.

Клоустон тяжело вздохнул и потупился. У Макгрея задрожала губа, в глазах его стоял тот же немой вопрос.

– Действительно, доктор, – сказал я, – каков наихудший вариант развития событий, если я забросаю бедняжку вопросами? Она ведь слышала выстрелы.

– Может, в ней опять кровожадность проснется? – поинтересовался Шеф из-за стола – на лице его гуляла едва заметная усмешка.

Макгрей метнулся в его сторону, и на этот раз Кэролайн пришлось встать со своего места. Они с Клоустоном схватили Девятипалого за руки и оттянули в сторону.

– Я имел в виду потрясение, которое может вызвать у нее допрос, – сказал я, а затем вспомнил, что вести его предстояло мне одному. Доктор Клоустон, видимо, уловил мою тревогу.

– Приступов ярости у нее не было уже несколько лет, – уверил он меня. Стоило ему это произнести, как в столовую вошла сестра Дженнингс, и вид у нее был осуждающий. Интересно, не подслушивала ли она за дверью все это время.

– В последний раз ее расстроил визит брата, – сказала она, – когда тот заявился, несмотря на запрет доктора.

– Миссис Дженнингс, прошу вас! – рассердился Клоустон, хотя все мы знали, что она была права. Доктор перевел взгляд на меня: – Я уверен, что вам ничего не угрожает, инспектор.

Я уронил лицо в ладони.

– О господи боже…

– Мы будем рядом, – добавил Клоустон, – прямо за дверью, если вам вдруг понадобится… помощь.

Его последнее слово прозвучало совсем мрачно. Все это мне очень не нравилось.

* * *

В комнату мисс Макгрей вел просторный светлый коридор, из окон которого открывался вид на заснеженные равнины на юге. И все же каждый шаг был пыткой: Клоустон шел справа от меня, сестра Дженнингс слева – как два тюремных надзирателя, сопровождающих меня на виселицу. Мы попросили Макгрея подождать внизу, опасаясь, что нервы у него не выдержат и он ворвется в комнату сестры при первом же звуке, который ему не понравится.

Будто желая разрядить обстановку, Клоустон приподнял мою руку и осмотрел шину.

– Мисс Янг молодец, – сказал он. – Вы быстро поправитесь.

– Быстро – это как скоро?

– Исходя из предположения, что сломана только лучевая кость, а запястье цело, – через пять-шесть недель.

– Ох, черт!

Толку от меня будет не много. Стрелять я не смогу, писа́ть тоже… Не смогу даже ездить верхом, не испытывая затруднений. Впрочем, вскоре я буду этому только рад.

Мы дошли до палаты Фиалки. Клоустон потянулся к дверной ручке, но сестра Дженнингс его опередила. Она едва не выронила поднос с завтраком, который кое-как удерживала второй рукой.

– Я войду первой, – сказала она. – Проверю, одета ли она.

– Убедитесь, что она выпила лекарство, – сказал Клоустон, бросив взгляд на янтарный пузырек рядом с чайником.

Сестра Дженнингс машинально произнесла «угу», открыла дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, и сразу же захлопнула ее за собой.

Мы с Клоустоном остались снаружи и уперлись взглядами в пол в тягостном молчании. Я осмотрелся – коридор был пуст. Вот он, мой шанс задать вопрос.

– Раз уж Макгрея тут нет, – сказал я тихо, – можете сказать мне, чего на самом деле ожидаете от этой беседы.

Секунду подумав, он ответил едва различимым шепотом:

– Хорошо зная ее историю болезни… я бы предположил, что она никак не отреагирует на ваше присутствие и останется все так же безмолвна.

– Ясно, – сказал я. – А в противном случае?

Добрый доктор поднял лицо, глаза его сверкнули.

– Если она отзовется… – сказал он, тщательно подбирая слова, – я понятия не имею, чего ожидать.

Тон у него был такой, что у меня по спине пробежал холодок. В памяти у меня тут же всплыли страшные детали, перечисленные премьер-министром: мать убита кочергой, отец зарезан кухонным секачом.

Времени на разговоры больше не было, ибо сестра Дженнингс открыла дверь и уставилась на меня своими колючими глазками.

– Я сейчас впущу вас внутрь, – сказала она, воздев указательный палец. – Но не вздумайте огорчить девчушку, иначе я…

– О, прочь с дороги! – не выдержал я и обошел ее. Она хотела возмутиться, в глазах ее полыхнула злость, но я тотчас захлопнул дверь и задвинул щеколду.

И немедленно пожалел о своей спешке.

14

Оставшись в одиночестве посреди большой комнаты, я внезапно растерял все мысли.

Не знаю, разыгралось ли у меня воображение или сквозь какую-то невидимую щель в стене подул сквозняк, но что-то здесь тихо шуршало. Этот звук напомнил мне тот шелест, какой слышишь, приставив ухо к раковине, только глуше – как нескончаемый вздох. И, несмотря на то что в небольшом камине потрескивал огонь, мне стало очень зябко.

И впереди, в двух шагах от меня, сидела мисс Эми Макгрей, Фиалка, источник всех бед Макгрея.

Выглядела она почти так же, как в тот день, когда я впервые ее увидел – сидящую возле окна за маленьким столиком, в тонком белом платье.

Я сглотнул, вдруг осознав, что не дышу уже несколько секунд и каждая мышца в моем теле невероятно напряжена. Я попытался сделать шаг, но мои ноги отказались слушаться. Никогда, даже в моменты величайшей опасности, не случалось со мною подобного паралича. Видимо, такое чувство испытывает укротитель львов, когда впервые оказывается лицом к лицу со своим зверьем и ни сетка, ни прутья клетки не отделяют его от животных.

Я с усилием вдохнул, и ароматы лаванды и ромашки, заполнявшие комнату, слегка приглушили мое волнение. Нога моя наконец-то сдвинулась с места – не могу передать, каких усилий это потребовало.

Обходя мягкое кресло, я получше рассмотрел девушку.

Все та же алебастровая кожа, мягкие черты лица, остренький носик и тонкие губы, как те, что рисуют на фарфоровых куколках. Темные волосы ее, видимо, совсем недавно уложили в косу, а шея, длинная и стройная, была вытянута в струну.

В глазах ее, однако, отражалось нечто иное.

Большие, как у Макгрея, но обрамленные длинными ресницами, они были темно-карими, почти черными. Обычно она смотрела в упор на какую-то невидимую точку на некотором расстоянии от нее – но только не сегодня. Зрачки ее подрагивали, словно ей не удавалось остановить их на том призраке, которого она разглядывала. Вокруг глаз ее появились мелкие морщинки, кожа припухла и потемнела. То были не синяки, вызванные недосыпом, но последствие того, что не один месяц она провела в постоянном напряжении.

Макгрею я бы такого не сказал, но состояние ее, судя по всему, ухудшалось. Прежде она напоминала мне пустой сосуд; теперь же больше походила на клубок нервов, заколотый булавками – чтобы не разматывался. До этого момента мне не приходило в голову, что она, возможно, пребывает в вечной безмолвной муке.

– Доброе у… – я откашлялся, – доброе утро, мисс Макгрей.

Как и ожидалось, она не ответила и даже не взглянула на меня. Но, похоже, ощутила мое присутствие. Мои слова еще сильнее взволновали ее – жилы у нее на шее вдруг натянулись до предела.

Я поискал глазами, где бы присесть. В Эдинбурге возле ее столика стояло еще одно кресло. Но не здесь. Здесь ее никто не навещал.

У стены нашелся деревянный стул с корзиной, полной всякой галантереи, поверх которой лежала незаконченная вышивка. Все катушки были подписаны именем «Дженнингс». Я снял корзину со стула, чтобы поставить ее на пол и освободить себе место, и в этот момент на свету блеснули ножницы и подушечка с иголками. Кто оставляет такие вещи в пределах досягаемости сумасшедшей девушки?

Я перенес стул поближе к столику и сел. Лишь тогда я заметил, что руки ее, сцепленные на коленях, беспрестанно дрожат. Я в сотый раз отчаянно пожалел ее – в начале мая Фиалке должно было исполниться двадцать два года, но в лечебницах она безвылазно жила с пятнадцати. Почти семь лет бесценной юности, проведенных в таком состоянии. И сколько еще впереди?

Бросив взгляд в окно, я набрал в грудь воздух. Из комнаты Фиалки открывался роскошный вид на дорогу, песчаную отмель и море за ней.

– Вот бы вам быть по ту сторону. – Эти слова сами сорвались у меня с языка. – Играть в снежки. Выбирать платья для грядущих рождественских балов. Наставлять брата, чтобы сдерживал отрыжку на светских мероприятиях…

Удивительно, но я улыбался, хотя слезы так и подступали к глазам.

– А не здесь, – пробормотал я. – Не сидеть здесь взаперти, глядя в никуда, не слыша ничего… не видя никого.

Она слегка шевельнулась, чуточку отвернув от меня лицо. Казалось, что руки ее задрожали сильнее, но, возможно, это просто я пригляделся внимательнее.

Я снова болезненно сглотнул.

– Простите, что донимаю вас… этой болтовней.

Я выглянул в окно. На снегу все еще были видны следы нашего побоища. Чтобы увидеть все случившееся – как бедному санитару обожгли шею кислотой, – Фиалке всего-то и надо было отдернуть шторы.

– Происходит нечто… неприятное, – сказал я. – Как вы понимаете.

Понимает ли она, подумал я. Понимает ли она вообще хоть что-нибудь? От этой мысли я поежился.

– Надеюсь, вы не возражаете, – сказал я и, взяв чайник, налил себе немного чаю в ее чашку. Чай был горяч и крепок, но придать мне смелости он вряд ли был способен.

– Нам грозит опасность, – брякнул я, так и не подобрав слов получше. – Мне и вашему брату. Есть люди, которые хотят нашей… – Я с шумом втянул воздух. Внезапно на меня обрушилась вся тяжесть ситуации. Сама королева и ее самый высокопоставленный чиновник – оба не жалели ни сил, ни денег для одной лишь…

Я задрожал.

– Есть люди, которые хотят нашей смерти.

Фиалка тоже натужно вздохнула, и в этот момент шелест раковины стал громче, словно комната эта находилась на краю бескрайней бездны.

– Ужасно несправедливо, что я обращаюсь к вам, – сказал я. – Ужасно несправедливо, что я прошу вас, а не кого угодно еще, снова пережить все это…

Она выдохнула – как будто зашелестела еще одна морская раковина.

– Это ведьмы, – продолжал я. – Вернее… шайка расчетливых гадюк, что зовут себя ведьмами. Нам нужно их найти.

Фиалка сделала долгий вдох и перевела взгляд выше, на горизонт.

– Лорд Джоэл ведь общался с вами, правда? До того, как сбежал.

Она задышала чаще.

– Вы помните его, – сказал я, не сумев скрыть восторга в голосе. – Я знаю, что он был вашим соседом в Эдинбургской лечебнице. Мне говорили, что он читал вам.

Дыхание ее снова участилось. Я понимал, что слишком тороплю события, но остановиться уже не мог.

– Он назвал вам имя верховной ведьмы. Маргариты. – Я натянуто улыбнулся. – Вы написали его в моей записной книжке! Помните? Она все еще у меня.

Она отвела взгляд, но тот не был отсутствующим. Это был быстрый и выверенный жест.

– Он рассказывал вам что-нибудь еще? Где могут скрываться ведьмы? Где…

И тут она ожила.

Она вцепилась в край столика, вонзив ногти в полированную древесину, – я испугался.

До чего безрассуден я был. Знал ведь, что нужно остановиться. По глазам ее я видел, что она вне себя. Видел, как часто вздымается ее грудь. И все равно не умолк.

– Стало быть, лорд Джоэл и вправду что-то рассказал вам! Он сказал, куда направится после того, как убьет верховных ведьм? Сказал, куда они могут сбежать после того, как он…

Закончить я не успел.

Фиалка набрала воздух и исторгла из глубины своего существа самый пронзительный, самый безумный вопль, какой мне доводилось слышать в жизни. Кажется, задрожали даже стекла в оконной раме.

Кто-то забарабанил в дверь, я услышал голоса Клоустона и Дженнингс. Я быстрым шагом пересек комнату.

– Прекратите! – прошипел я в щелку двери. – У нас все нормально!

В этот момент вопль Фиалки затих. Я обернулся, и от зрелища, увиденного мною, по спине побежали мурашки.

Она сползла на ковер, к корзинке с рукоделием, и, копаясь в ней, рычала как дикая кошка.

Я шагнул к ней.

– Мисс Макгрей…

Она выгнула спину, в руке ее сверкнули ножницы. Она тяжело дышала, каждый вздох сопровождался жутким гортанным свистом, и темные глаза ее горели огнем.

Я ахнул и, забыв о своем переломе, поднял руки, отчего боль пронзила одну из них до самого плеча.

– Мисс… мисс Макгрей, прошу вас, положите это.

От моих слов она только сильнее разъярилась. Сиплое дыхание превратилось в возбужденные хрипы, и она поползла в сторону кровати, в очередной раз напомнив мне дикую кошку.

Я попытался подступить к ней, но она вскинула ножницы, словно кинжал. Перед глазами у меня сразу возник уродливый обрубок на руке Макгрея – на том месте, где прежде был безымянный палец.

Медленно, подобно вьющейся змее, Фиалка заползла на кровать, не сводя с меня немигающих глаз, которые, как и острые ножницы, были нацелены точно мне в грудь. Она съежилась, закрылась от меня, однако расположилась так, чтобы краем глаза все же наблюдать за мною.

Она задышала чаще и громче и медленно поднесла к себе ножницы. Рука Фиалки тряслась так, будто ее лихорадило. Мне захотелось отбежать к двери и отпереть ее, но я боялся спустить с девушки глаза.

– Мисс Макгрей… – прошептал я, с опаской двинувшись в ее сторону, – умоляю вас…

Увидев, что я сошел с места, она ткнула ножницами в воздух, и мне пришлось сделать шаг назад.

– Мисс Макгрей, пожалуйста…

Она все целилась в меня, свет дрожал в ее ошалелых, набухших от слез глазах.

И тут она задвигалась так быстро, что конечности ее, казалось, превратились в размытое пятно. Она повернулась ко мне спиной – ножницы пропали у меня из виду – и принялась резко дергать руками.

Она что, втыкала их себе в ноги?

Я бросился к ней.

– Прекратите! – взвыл я, и она обернулась – бесформенный комок белой материи. Я мельком заметил ее бледные ноги, которыми она с неожиданной точностью пнула меня прямо в место перелома. Я заорал – боль оказалась настолько ошеломительной, что я опрокинулся назад.

Клоустон и Дженнинг, отчаянно вопя, замолотили в дверь. Я скрючился, лежа на полу, сжимая сломанную руку, в ушах у меня стояло щелканье ножниц – частое, отрывистое, тошнотворное.

Задыхаясь, я пополз вперед. Я слышал звериное рычание Фиалки, крики и возню за дверью, ужасающий звук лезвий, щелкавших с бешеной скоростью. Разум мой заполнили мрачные картины, и я уже схватился за край лоскутного одеяла на кровати…

В этот миг дверь с грохотом распахнулась, щеколда с петлями взлетела в воздух. В комнату ворвался Девятипалый и, преодолев расстояние до кровати за два шага, оттолкнул меня в сторону.

Я снова упал на спину, а комната заполнилась людьми. То были сестра Дженнингс, Клоустон, санитар и еще одна медсестра.

Кэролайн тоже была здесь, смертельно бледная, она стояла, зажав рот ладонью. Она подошла ко мне, опустилась рядом и помогла мне сесть, но все это время не сводила исполненных ужаса глаз с кровати.

Я тоже посмотрел туда, но широкая спина Макгрея загораживала мне обзор. Я лишь видел, что он заключил сестру в крепкие объятия. Ее темные локоны каскадом ниспадали с его плеча.

– Зачем ты это сделала? – всхлипывая и дрожа, причитал он.

Подойти к ним отважилась только сестра Дженнингс, ибо даже доктор Клоустон, похоже, был поражен до глубины души.

– Мисс цела, – сказала она, успокаивающе погладив Макгрея по плечу. Голос ее прозвучал неожиданно тепло. – Она просто платье свое разрезала. Поглядите.

Клоустон и Кэролайн метнулись к ним, и оба с облегчением выдохнули. Я тоже.

– Зачем ты это сделала, глупышка? – снова застонал Макгрей, раскачиваясь взад и вперед. В этот момент он тоже производил впечатление душевно нездорового человека.

Кэролайн, немного отдышавшись, тоже коснулась его плеча.

– Ей нужно переодеться, – шепнула она. – Пойдемте, пусть миссис Дженнингс ей поможет.

Макгрей всхлипнул еще пару раз и еще крепче стиснул Фиалку в объятиях, но отпустил ее гораздо быстрее, чем я ожидал.

Миссис Дженнингс и медсестра принялись хлопотать вокруг Фиалки, которая снова впала в привычное состояние. Руки и ноги ее безвольно повисли, и, когда женщины повели ее за ширму, ножницы соскользнули на пол, а вместе с ними и кусочек ткани.

Все еще сидевший на кровати Девятипалый накрыл глаза рукой и согнулся с совершенно несчастным видом, будто кто-то только что водрузил ему на плечи невообразимую тяжесть. Я был рад, что Кэролайн здесь, ибо ее ладонь на его плече, похоже, была единственным, что не давало ему окончательно расклеиться. Служило ли ее присутствие для него утешением, или он просто стыдился проявлять при ней свои чувства, я понять не мог.

Довольно долго мы хранили тишину – никто из нас не знал, что теперь делать. Я ждал, что кто-нибудь накинется на меня с обвинениями в случившемся. К счастью, этого не произошло.

За окном сплошной массой плыли облака, пока сквозь них внезапно не просочился лучик солнечного света. В его сиянии вспыхнули два предмета: кусок материи и ножницы, лежавшие на полу. Клоустон подскочил и поднял обрывок ткани.

– Миссис Дженнингс любит приходить сюда и рукодельничать здесь рядом с Эми, – объяснил он с заметно пристыженным видом. – Здесь светлее всего и… ну, девушке полезно находиться в чьей-то компании.

– Нельзя оставлять здесь такие вещи, – вырвалось у меня. – Тот факт, что прежде мисс Макгрей их не брала, вовсе не означает, что…

И тут я умолк – кое-что на полу привлекло мое внимание.

– Я так и передам ей, – сказал Клоустон. – Я убежден, что она не будет… кхм… Инспектор, что вы делаете?

Присев на корточки, я разглядывал лоскуты белой ткани, валявшиеся на ковре. Длинный обрывок юбки Фиалки и совсем маленький кусочек ткани – размером чуть больше шиллинга.

– Что это? – спросила Кэролайн, а Макгрей отнял руку от лица.

Я поднес этот кусочек ткани к свету, чтобы лучше его рассмотреть. Это было нечто круглое, с пятью неровными лепестками. Примитивной формы, разлохматившийся на углах, этот лоскуток все же выглядел как то, что вырезали с явным умыслом.

Кэролайн нахмурилась.

– Это что… лист клевера?

Макгрей встал и подошел поближе, глаза его все еще были красными. Он посмотрел на кусочек ткани, лежавший у меня в ладони, и сглотнул.

– Это похоже на маленький цветок.

15

Я переложил бесформенное соцветие на стол, и Девятипалый, Клоустон и Кэролайн молча уставились на него.

Кэролайн вопросительно выгнула бровь.

– Ведьмы часто выбирают имена в честь растений и цветов. Маргарита, Осмунда, Дубик…

– Белена, – пробормотал Макгрей.

– Может, это символизирует имя еще какой-нибудь ведьмы? – спросил Клоустон.

– Возможно, – сказал я и повернулся к Макгрею: – Она хорошо в цветах разбиралась?

Он кивнул:

– Да, пионы от петуний отличала. Сам я в этом ни гугу.

Мы все посмотрели на Кэролайн, но она насмешливо фыркнула:

– С какой стати вы решили, что я должна разбираться в цветах? Думаю, что в нашем случае надежды стоит возлагать на мистера Фрея.

Пожалуй, она была права, но я не собирался признавать это вслух. Только потянулся к вырезанному цветку.

Неуклюже – ибо пользоваться мне теперь приходилось левой рукой – я повернул цветок, разглядывая каждый из его лепестков. Их было пять, все они немного различались размером и формой, образуя неровный круг. Была эта непропорциональность задумана или явилась результатом того, что у Фиалки тряслись руки, я понять не мог. И у цветка этого не было ни стебля, ни каких-либо еще черт, которые могли бы послужить подсказкой.

– Это может быть что угодно, – заключил я. – Можно хоть неделю его разглядывать, но все равно ошибиться.

– Недели у нас точно нет, – мрачно заметил Макгрей.

– Но ведь это должно что-то значить, – с внезапной настойчивостью произнесла Кэролайн. – По этой самой причине они атаковали клинику.

Я задумался, складывая в уме все факты воедино.

– Пожалуй. Они знают, что Фиалка общалась с лордом Ардглассом. Вероятно, они опасаются, что ей что-то о них известно. Что-то невероятно важное.

– Достаточно важное, чтобы им понадобилось от нее избавиться, – пробубнил Макгрей. – Сведения, где они скрывались все это время, или что-то еще более серьезное – на их взгляд. Что означает…

На миг повисла напряженная тишина, нарушил которую очень встревоженный Клоустон:

– Думаешь… они могут напасть еще раз?

У Макгрея был до того виноватый вид, словно это он сам напал на клинику. В ответ он лишь кивнул.

– Когда? – выдохнул Клоустон.

Мне пришлось ответить за Девятипалого:

– Полагаю, что очень скоро. Возможно, сразу после заката.

Клоустон охнул и схватился за голову.

Кэролайн повернулась к Макгрею:

– Вашей сестре больше нельзя здесь оставаться.

– А моим пациентам и служащим? – разволновался Клоустон. – Мне что, нужно всех отсюда вывезти?

Макгрей потер заросший подбородок.

– Мне жаль, доктор. Да.

– Этим людям некуда деваться! – вскричал Клоустон.

– Это не обязательно надолго, – сказала Кэролайн. – Они охотятся на мисс Макгрей. Скорее всего, из-за этого. – Она кивнула на матерчатый цветок. – Если мы увезем ее отсюда – так, чтобы это увидели ведьмы, – думаю, они вряд ли засядут в этих местах надолго.

– В случае с вашим покойным отцом они не торопились, – заметил я.

– Угу, – поддакнул Макгрей. – Но тогда они действовали слаженнее. – Он взглянул на Кэролайн: – Меня, мамзель, больше волнует часть про «чтобы увидели ведьмы».

Кэролайн кивнула.

– Я не предлагаю вести вашу сестру через весь Керкуолл с процессией и знаменем. Мы можем уехать ночью, после того как клиника опустеет. Так ее отъезд станет достаточно заметен.

– Но…

– Два экипажа, – перебила она. – Две группы. Одна садится на один пароход, другая на другой, а потом разъедемся в разные стороны.

У Девятипалого глаза полезли на лоб.

– Меня пугает, как хорошо вы в этом смыслите.

– Я скрывалась последние десять месяцев, мистер Макгрей. А до того я годами незамеченной пробиралась в лечебницу к отцу. – Она произнесла это с явной ноткой гордости в голосе.

– Для меня этот вариант идеален, – сказал Клоустон, вынужденно смирившийся с происходящим. – Думаю, мы сможем разместить большую часть пациентов в городе – но не всех. Если мы отправимся в разные стороны, я мог бы увезти оставшихся и беднягу Артура к моему коллеге в госпиталь…

– Не говорите нам, – остановил его Макгрей. – Сделайте, как сказала мамзель, и заберите Фиалку с собой. Так она будет в большей безопасности. Мы сядем на другой пароход и продолжим нашу… – он горько усмехнулся, – охоту на ведьм.

После того как план был составлен, остаток дня заполнился бесконечной суетой. Доктор Клоустон отправил не меньше дюжины записок в местный приход, поставщикам клиники и родственникам своих служащих с мольбами дать приют хотя бы части его пациентов. Тем временем обитатели клиники, медсестры и санитары упаковывали все ценное и необходимое. Исход занял время с полудня до раннего вечера – фиакры увозили людей и сразу возвращались за следующей партией. Для этого пригодились и обшарпанная коляска Кэролайн, и ее слуга-великан, а Макгрей почти весь день провел, помогая загружать пациентов в транспорт.

Я тоже хотел поучаствовать, но Макгрей лишь ответил: «От тебя и с двумя руками толку мало…»

Я решил не ругаться с ним и вместо этого отправился принять весьма заслуженную ванну и побриться – хотя бы для того, чтобы успокоить расшатанные нервы. Решение это оказалось опрометчивым, ибо я никогда прежде не брился левой рукой, а еще никак не мог отвести глаз от белого матерчатого цветка, пытаясь – совершенно безуспешно – высмотреть в нем хоть какие-то узнаваемые черты.

К тому моменту, когда я крайне неуклюже закончил приводить себя в порядок, уже занялся закат – поверить не могу, до чего короток день на севере, – и клиника почти опустела.

Я шагал по пустым коридорам, пол усеивали обрывки упаковочной бумаги и бечевки. Камины успели затушить, и внутри стало так же холодно, как и снаружи. Я порадовался, что надел самое теплое свое пальто.

Доктор Клоустон ждал в вестибюле, подсвеченном одной лишь тусклой масляной лампой. Он взирал на безлюдное помещение тоскливым взглядом.

– Вы скоро сюда вернетесь, – пообещал я ему. – И вы, и все ваши пациенты.

Он кивнул, но все же болезненно сглотнул и отвел взгляд, затуманившийся от слез. Я почувствовал себя ужасно виноватым. Эта клиника была, по сути, венцом его карьеры, величайшим даром родному городу, а мы просто взяли и выселили всех отсюда одним днем.

Через секунду на лестнице показался еще один огонек. Это была миссис Дженнингс.

– Мисс Макгрей готова, сэр.

Кэролайн шла за ней, облаченная в бордовый плащ, капюшон которого покоился на ее плечах.

– Харрис еще не вернулся? – спросил я.

– Он здесь, – сказала Кэролайн и показала в окно, за которым виднелся силуэт ее черного коня. – Нужно дождаться возвращения мистера Макгрея из гавани, если мы хотим выехать одновременно.

Я кивнул, и все замолчали. Мы просто ждали, нервы наши были на пределе – но нам ничего не оставалось, кроме как наблюдать за приходом сумерек. Как же ненавистны мне такие моменты: выдвигаться еще слишком рано, но пытаться сделать что-нибудь полезное уже слишком поздно.

Через некоторое время я достал фляжку, которая все еще покоилась у меня в наружном кармане, и протянул ее доктору Клоустону. Он не стал утруждаться возней с серебристыми стаканчиками и отхлебнул прямо из горла, и я последовал его примеру. И тут вдалеке появился фиакр.

– Я приведу мисс Макгрей, – сказала сестра Дженнингс и зашагала вверх по лестнице.

Клоустон сам отпер входную дверь – ледяной сквозняк со свистом пронесся по коридорам, – и вскоре вошел Макгрей.

– Все ваши пациенты доставлены на корабль, – сказал он, выхватил у меня фляжку и сделал большой глоток. – Я заплатил команде с лихвой – они доставят вас, куда скажете. Не давайте этим пройдохам больше денег.

Клоустон кивнул.

– Спасибо тебе, Адольфус. Можешь ли ты… можешь сделать мне одолжение?

– Конечно, доктор.

Клоустон протянул ему внушительного размера конверт. Должно быть, в нем лежало письмо по меньшей мере о дюжине страниц.

– Пожалуйста, проследи, чтобы оно добралось до мисс Смит и доктора Харланда. В нем все указания на случай… моего неожиданного исчезновения.

Макгрей без колебаний принял конверт.

– Считайте, он уже у них. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

– Где люди премьер-министра? – спросил я.

– Фуй ждет в коляске. Второй говнюк с капитаном Джонсом – остался на всякий случай, чтобы тот не вздумал отплыть без…

Он замолчал. По лестнице спускалась Фиалка под руку с миссис Дженнингс. Как и Кэролайн, Фиалка была в длинном плаще – но темно-серого цвета. Ее капюшон уже был поднят и скрывал верхнюю часть ее лица. В тусклом цвете и обрамлении темной ткани ее бледный подбородок, казалось, принадлежал живой покойнице.

Девятипалый подошел к ней и даже раскрыл объятия, но наткнулся на ледяной взгляд медсестры.

– Можно? – пробормотал он.

Миссис Дженннингс прищурилась, взглянув на него с подозрением.

– Можно, но быстро. Не задушите ее.

С немыслимой для человека его габаритов нежностью он взял лицо девушки в свои ладони (интересно, чувствует ли она пустоту на месте его отсеченного пальца, подумал я), а затем нагнулся и осторожно поцеловал ее в лоб. Мне бы хотелось узнать, как она это восприняла, но в тот момент Макгрей был единственным, кто видел ее лицо.

– Скоро увидимся, – прошептал он. Похоже, он хотел сказать что-то еще, но сестра Дженнингс потянула девушку к выходу.

Когда та прошла мимо, Кэролайн тоже накинула капюшон на голову. Они были почти одного роста и одинаково бледны, что нам оказалось только на руку. Мне вспомнилось, что как-то раз издалека даже Макгрей спутал одну с другой.

Доктор Клоустон зажег две масляные лампы. Одну он вручил мне.

– Мистер Фрей, – сказал он серьезно, – был рад иметь с вами дело.

Меня аж озноб пробрал.

– Я… взаимно, доктор.

Затем он подошел к Макгрею и незаметно сунул ему маленький пузырек, в котором, как я догадался, был лауданум.

– На дорогу, – шепнул он. Макгрей взглянул на ярлык, затем на доктора – глаза у него были на мокром месте. – Удачи, Адольфус.

Я чуть было не брякнул: «О, да мы же не на смерть отправляемся!» – но все же передумал. Сейчас было не время искушать судьбу.

Макгрей предложил руку Кэролайн, а Клоустон – Фиалке. И этой медленной, мрачной процессией мы вышли во тьму.

16

Экипажи ехали бок о бок, гнетущую тишину заполняли лишь стук копыт и треск колес.

Мы оказались в одной коляске с Шефом, но тот лишь нервировал нас, постоянно выглядывая в окно, шумно дыша и не сводя пальца со спускового крючка револьвера. На протяжении всей поездки Макгрей не сводил глаз с коляски сестры, а Кэролайн с опаской посматривала то в одно окно, то в другое.

Несмотря на напряжение, мы добрались до гавани без происшествий. Экипаж Клоустона, в котором ехали Фиалка и сестра Дженнингс, остановился раньше нашего, поскольку их пароход был пришвартован у самого начала пирса.

Я заметил, что Макгрей напряг зрение, силясь хоть мельком еще раз увидеть сестру, но ночь была слишком темна.

Мы проехали дальше, почти до самого конца пирса, где нас уже дожидались капитан Джонс и один из его парнишек с ярким фонарем в руке. Боб, с револьвером в кобуре, который, впрочем, все равно бросался в глаза, тоже стоял рядом.

– Обратно плывем с еще двумя пассажирами, – сообщил Макгрей, как только вышел из коляски. – С этой девицей и вон тем крупным типом.

Харрис, с трудом слезая с экипажа из-за раненой ноги, лишь крякнул в ответ.

– С тремя, – поправила Кэролайн.

Едва завидев ее, капитан Джонс расплылся в улыбке и поспешил поцеловать ей руку, но Макгрей помешал ему рассыпаться в комплиментах.

– С тремя? – переспросил он.

– Да, – сказала Кэролайн. – Я не могу бросить здесь этого коня.

Боб фыркнул с издевкой.

– Я… не думаю, что у нас найдется для него место, дорогуша, – сказал капитан, но Харрис уже начал снимать с животного сбрую. – Простите, но…

– Это картезианец, – напирала она и, стянув перчатку, погладила коня по шее. – Чистокровный испанец. Он стоит небольшое состояние.

– Нам пора отплывать, – настаивал Боб. – К черту эту лошадь.

Кэролайн воззвала к Макгрею:

– Скажите им, что его надо забрать.

Девятипалый, обожавший лошадей с раннего детства, посмотрел на животное с явным сомнением. Словно красуясь, конь встряхнул своей элегантной мускулистой шеей, до того темной, что нам был виден лишь блестящий контур его гривы.

– Дорогуша, я понимаю, о чем вы. Это чудесный зверь, но…

Кэролайн сделала шажок к нему.

– Я хотела подарить его вам.

В жизни не видел, чтобы столько лиц как по команде повернулись в одну сторону. А у меня внутри вспыхнул необъяснимый жар, какого я прежде никогда не чувствовал.

У Макгрея отвисла челюсть.

– Вы что? – нехарактерно пискляво для себя спросил он.

Кэролайн опустила голову, но искоса взглянула на Макгрея. Она зарделась, что было заметно даже в слабом освещении, и голос ее зазвучал внезапно тихо и застенчиво:

– Я не хотела… не хотела сообщать об этом вот так, но… Я знаю, что мой отец убил вашего прежнего коня и вверг вас в невыносимо тяжелые испытания. Так будет честно.

Я чуть не заорал: «Он и меня вверг в невыносимо тяжелые испытания!» К примеру, нос мой до сих пор был слегка искривлен. Мне пришлось спрятать руки в карманы и вцепиться в подкладку, чтобы совладать с собой.

Макгрей, все еще с разинутым ртом, переводил взгляд с Кэролайн на коня, в глазах его светилось неверие.

– Я купила его в Севилье, – пробормотала Кэролайн. – Ему шесть лет. Как видите, он очень статен и послушен.

Макгрей был так впечатлен, что едва ли заметил, как Харрис вложил ему в руку поводья.

– Ты как, дружок? – сказал он, с чистым восторгом гладя коня по крепкой шее. Внезапно глаза его блеснули, словно у ребенка в Рождество, и на малую долю секунды он вернулся в свой настоящий возраст – на год младше меня. – Какой ты красавчик! Как его зовут?

– Оникс.

– Ох, почему вы все даете лошадям такие пафосные дурацкие имена? Я буду звать его Черныш.

– О господи боже! – в унисон процедили мы с Кэролайн, одинаково скривившись.

– Если назовете его Чернышом, я его не отдам, – заявила Кэролайн.

– Нетушки! Пути назад уже нет. Я буду биться за не…

– Вы закончили? – громко спросил я. – Нам пора отчаливать.

Макгрей лишь рассмеялся:

– Ты дуешься, потому что тебе ничего не перепало? – Я не успел придумать ответ, но, к счастью, Макгрей уже повернулся к капитану Джонсу и рявкнул на него: – Оглохли, что ли? Освободите место для моего коня! А если места не найдется, тогда мы вас за борт выкинем.

Новый конь и лауданум сыграли роль того самого успокоительного, в котором так нуждался Макгрей. Он заперся в своей каюте, и больше мы его не слышали (не считая оглушительного храпа), пока не причалили в конечном пункте назначения.

Оникса – я отказываюсь звать его Чернышом – разместили в трюме. Харрис присматривал за ним, а мальчишки из машинного отделения с радостью ему помогали. Конь держался с завидным спокойствием, равно как и прошлой ночью, когда мы сражались с ведьмами.

Шеф принялся распоряжаться на корабле – с этим мы ничего сделать не могли, – и мы отплыли на север. Несмотря на то что ночь была облачная, убывающая луна ярко сияла в небе, и вокруг было непривычно светло, отчего скрыть наше расположение не представлялось возможным. Проклиная хорошую погоду, мы несколько часов вынужденно держали курс на север, чтобы ни с одного острова нельзя было отследить, свернули мы на восток или на запад.

Испытывая потребность подышать свежим воздухом, я закутался в пальто и вышел на палубу. Я стоял на носу, овеваемый холодным соленым ветром, и наблюдал, как наше судно режет волны. Вопреки арктической стуже море было невероятно спокойным, а пейзаж – изумительно красивым. Вероятно, угроза неминуемой смерти стала причиной тому, что я снова стал находить во всем нечто прекрасное.

Пароход Клоустона, отплывший гораздо раньше нашего – безо всяких неразрешимых проблем с лошадями, все еще был виден вдали, в нескольких милях от нашего. Интересно, куда он увезет Фиалку? Останутся ли они в Шотландии? Я знал, что у доктора были коллеги и на севере, и на юге Англии.

В тот самый момент, когда я подумал, что они будут в гораздо большей безопасности, если мы останемся в неведении относительно того, куда они плывут, маленький огонек их корабля окончательно исчез за горизонтом. Когда это случилось, мне стало не по себе.

Я поморгал, надеясь снова их рассмотреть, но тут мне почудилось карканье ворона.

Я огляделся, но вокруг лишь серело и чернело бескрайнее море. Самый северный из Оркнейских островов, Холландстаун, остался черной полосой на горизонте, свет его маяка изредка вспыхивал и угасал, будто паря в воздухе. Наверное, почудилось от волнения, сказал я себе; ни один ворон, как бы его ни выдрессировали, не смог бы долететь так далеко в открытое море.

Через несколько минут стало невыносимо холодно, и я отправился обратно в кают-компанию.

По дороге туда я заметил маленькое золотистое пятнышко, которое покачивалось в воздухе над противоположной палубой.

То был кончик зажженной сигареты. Сначала я решил, что это Макгрей – но я ведь только что слышал могучий храп из его каюты. Я подошел ближе и вскоре понял, что это Шеф.

Он стоял, облокотившись на фальшборт, и пристально смотрел на небольшую бумажку. Та трепетала на ветру, и я распознал характерный глянцевитый блеск фотографии.

Шеф разглядывал чей-то портрет.

Я увидел его лишь мельком, но мог поклясться, что различил узкие плечи и волнистые волосы – это была какая-то дама.

Заметив меня, Шеф испуганно вздрогнул – ну надо же – и стремительно переменил позу. Выпрямившись, он сунул снимок в нагрудный карман.

– Переживаем? – поинтересовался я и тут же пожалел о своем ехидстве.

Прикусив сигарету, Шеф раздраженно сверлил меня взглядом. Налитые кровью глаза, свирепый оскал – все это я уже видел. Такое же выражение его лицо приняло после того, как мы отбились от ведьм – когда я заметил, как он проверяет содержимое кармана, будто боится, что потерял что-то – очевидно, эту самую фотографию.

– Уж поменьше, чем следовало бы переживать вам, – парировал он с явной угрозой в голосе. Я инстинктивно отступил на пару шагов.

– Тоска по близким одолела? – спросил я, кивнув на его карман, но он не ответил. И не сдвинулся с места. У меня же зубы стучали от холода, как бы старательно я ни закутывался в свое толстое пальто. А вот Шеф, казалось, прекрасно чувствовал себя в куда более легкой одежде.

Его невозмутимость только разбередила мое неуемное любопытство.

– У вас вообще близкие есть? – все приставал я к нему с расспросами.

– Отвали, – злобно бросил он, напрягшись куда сильнее, чем следовало ожидать в подобной ситуации. Я коснулся больной темы? У меня на языке вертелись еще вопросы, но он метнул в меня кровожадный взгляд и размял свои толстые пальцы. Похоже, он и в самом деле был готов выкинуть меня за борт.

– Вы уж меня простите, – произнес я с притворной невозмутимостью. – Я англичанин. Мы не выносим тишину.

Он лишь фыркнул.

– Служили? – перевел я тему.

Он пожал плечами и ответил, так и не выпустив сигарету изо рта:

– Было дело.

– Из армии вас политиканы выдернули? – рискнул я. – Платят-то они, наверное, раз в десять больше.

На сей раз он помедлил с ответом:

– Но и задания бывают в десять раз сложнее.

Я кивнул:

– Мне ли не знать. Скажи кто мне в прошлое Рождество, что через год я буду охотиться на так называемых ведьм и заниматься поисками медиума для королевы Виктории…

Шеф выпустил облачко дыма.

– И до сих пор ни в том, ни в этом вы не преуспели. – И он улыбнулся так, что мне стало не по себе. – Вполне возможно, что это мне придется собственными руками избавиться от вас и вашего коллеги-идиота. Каково это – повстречаться лицом к лицу со своим палачом?

И он снова размял ладони, будто уже собрался приступить к выполнению этой задачи.

Ответить мне было нечего – не только из-за его садистских манер, но и потому, что он по-своему был прав. Мы никак не продвинулись в деле. Вообще никак. Я поклялся расспросить Кэролайн, когда она проснется, и молился, чтобы леди Энн сумела добыть для нас хоть какие-то сведения. Наши с Макгреем судьбы оказались в руках этих женщин.

Шеф молча курил, взгляд его блуждал где-то в морской дали.

Я гадал, сколько же всего он, должно быть, скрывает, сколько грязных делишек он, наверное, уже обстряпал для лорда Солсбери, сколько тайн – ужасающих тайн – он, вероятно, хранит. Интересно, о скольких из них я догадываюсь…

– Тяжело вам, наверное, – сказал я. – Работать в тени премьер-министра. Подчищать за ним следы. Не иметь возможности даже именем своим представиться.

Шеф потер усы и промолчал. Вид у него был спокойный, непроницаемый, будто он парил в некой сфере, куда было не попасть людям вроде меня. Неудивительно, что премьер-министр нанял его. Но все же… то, что я увидел ту фотографию, явно выбило его из колеи.

Внезапно стало совсем темно. Мы оба оглянулись и поняли, что маяк скрылся за горизонтом.

Шеф швырнул сигарету в море.

– Капитану-крошке пора поворачивать.

– Мы заберем восточнее? – спросил я, но Шеф ушел, даже не подав виду, что услышал меня.

Я смотрел, как он удаляется – мрачный хранитель бесценных секретов. Он замер на секунду и пощупал карман пальто – убедился, что фотоснимок по-прежнему на своем месте.

И зашагал дальше.

17

Как и ожидалось, той ночью мне вновь приснилась гильотина – пожалуй, не буду вдаваться в подробности.

Наутро я был только рад проснуться от гудка парохода и, одевшись, сразу же отправился на поиски Кэролайн. В кают-компании ее не было – там я нашел только великана Харриса. Тот чистил свой револьвер, который в его мясистых, огрубелых руках казался просто крошечным. Мне впервые удалось рассмотреть татуировки, которые покрывали его череп, – изогнутые терновые ветви в шипах, уложенные в подобие кельтских узоров. Их даже можно было бы назвать красивыми – но чернила повыцвели, а границы татуировок расплылись так, что казалось, будто рисунки были проложены по влажной бумаге. Он заметил, что я разглядываю узоры, но его это, похоже, не огорчило.

– Вы видели мисс Ардгласс? – обратился я к нему. Харрис кивнул и, гортанно что-то пробулькав, показал на палубу.

Я вышел и с удивлением обнаружил, что на улице очень даже неплохо. Воздух был не морозным, но свежим, бледно-голубое небо – почти чистым. Небольшое скопление облаков наблюдалось только по левому борту, ближе к носу, – они загораживали свет встающего солнца, посеребрившего их края. Это означало, что мы забрали на запад и шли по Гебридскому морю, заключенному между скалистыми берегами.

Вид открывался просто ошеломительный: изрезанное побережье состояло из темных зазубренных утесов и острых скал, которые резко выделялись на фоне плавных линий ослепительно белого снежного покрова. А позади них, туманные и расплывчатые в утренней дымке, высились пологие холмы, все как один лишенные растительности и оледенелые.

Казалось, будто мы очутились на краю света, в сотнях миль от всех и вся. Неудивительно, что Кэролайн решила позавтракать снаружи.

Капитан Джонс, явно привыкший развлекать пассажиров, велел своим мальчишкам вынести для нее столик и стул, а заодно и чайный сервиз – оловянный, который ветром за борт не сдует.

Кэролайн, одетая в плащ с капюшоном и теплые кожаные перчатки, вдобавок была закутана в пушистый плед из кроличьих шкурок. Ее разбитая губа и ссадина на щеке зажили удивительно быстро, и она попивала чай, восседая за своим столиком с грациозной осанкой.

В ее темно-карих глазах, жадно вбиравших каждую деталь окружающего пейзажа, сквозило нечто, чего я прежде за ней ни разу не замечал. Вид у нее был расслабленный, даже безмятежный – теперь, когда черты ее смягчились, она выглядела еще привлекательнее.

Я едва не поддался соблазну развернуться и уйти, чтобы не мешать ей, но она почувствовала мое присутствие и повернулась ко мне. Мы оба покраснели.

– Доброе… доброе утро, мисс Ардгласс, – кашлянув, приветствовал я ее.

– Доброе утро, мистер Фрей, – ответила она, тотчас натянув гримасу невозмутимости. В глазах ее снова зажглось лукавство.

– Стало быть, Шеф решил, что наш путь лежит на запад, – сказал я.

– Да. Капитан Джонс пойдет вверх по реке Клайд и доставит нас в Глазго. Так мы запутаем этих гарпий.

Последнее слово она процедила, пылая яростью. Я почувствовал горечь, подумав о том, какие тяжелые чувства, должно быть, сейчас ее одолевают.

– Я прежде не бывал на Гебридах, – сказал я. – Впечатляющие виды.

Она потянулась за чаем.

– Возможно, вы еще вернетесь сюда… когда все это закончится.

Я досадливо усмехнулся. Будущее за пределами подступающего Рождества казалось менее достижимым, чем заснеженные утесы на горизонте. А вот для нее, судя по всему, подобные тяготы уже стали обыденностью.

– Как там мистер Макгрей? – спросила она.

– Одурманен лауданумом. Настолько, что проспит до конца нашего путешествия.

– Это все морская болезнь? Но ведь сегодня так тихо.

– У него тяжелый случай.

– Насколько тяжелый?

– Крайне. Поверьте, в его случае помогают только опиаты.

Она криво улыбнулась.

– Я почти завидую ему.

– А я нет, – вздохнул я. – Ни капли. Ни за что не променял бы свои мытарства на его.

Зря я это сказал. Кэролайн помрачнела, явно вспомнив о собственных невзгодах – куда более мучительных, чем любые из тех, что выпали на мою долю.

Установилась неуютная тишина; оба мы разглядывали ландшафт на горизонте, погрузившись в меланхоличные раздумья, а скалистые заледенелые просторы весьма точно отражали наши настроения. Мы молчали и даже ни разу не шевельнулись, пока один из юнг не принес для меня стул и оловянную кружку, чтобы я тоже смог угоститься чаем.

Я решил, что пора перейти к делу. Эта беседа становилась все более неловкой.

– Мисс Ардгласс, – сказал я, – вы знаете, что у меня к вам накопилось множество вопросов. Где вы были все это время, как вы узнали, что мисс Макгрей находится на Оркнейских островах, насколько глубоки ваши познания о шайке ведьм и – господи, не знаю даже, с чего начать.

Она нахмурилась.

– Я думала, что мистер Макгрей тоже захочет послушать.

– Я бы предпочел начать этот разговор без него. Я хочу выяснить все факты. Макгрей же будет расспрашивать вас только о колдовстве, проклятиях, талисманах…

– Возможно, вам тоже не помешало бы расширить свои познания обо всем этом, – мрачно ответила она. – Если вы намерены переиграть этих проклятых тварей.

Она закрыла глаза. Возможно, ей вспомнились те жуткие январские события или смерть ее дорогой Берты, а может, и что-то еще, о чем я пока не знал.

– Это тот самый шанс избавиться от них раз и навсегда… – начал я примирительным тоном. – Мы…

Кэролайн, по-прежнему с закрытыми глазами, подняла руку, требуя тишины. Хотел бы я, чтобы она перестала отвергать мою помощь. Ничего постыдного в этом не было.

– Это длинная история, – наконец заговорила она. – Пожалуй, я начну с самого начала.

Она сделала глубокий вдох, потерла лицо и подлила себе чаю, словно хотела основательно заправиться перед тем, как пуститься в долгий путь.

– Все началось прошлым летом. Я была в Севилье, скрывалась от них. Испания – ближайшая страна на материке, где я никогда не бывала вместе с отцом. Франция, Германия, Бельгия – все там напоминало мне о нем. Там я провела лучшие годы своей жизни, поэтому ходить по тем же улицам и площадям, но уже без него было бы для меня мучительно. Однажды мне пришло странное сообщение. Это была телеграмма с единственным словом: Уксус.

Я попыталась разузнать, кто ее отправил, но телеграфисты смогли сообщить мне лишь, что пришла она из Англии. Можете представить, как меня это встревожило. Эта телеграмма не могла быть случайностью. Я пыталась найти в ней какой-то скрытый смысл, возможно анаграмму – но тщетно.

Через несколько дней пришло письмо. Штемпель был английский, но адреса отправителя на нем не было, и когда я раскрыла конверт, внутри оказался только чистый лист. Я поняла, что это значит: к тому моменту я уже успела прочесть несколько книг по «колдовству». Я нагрела письмо над свечой, и на бумаге проступили письмена. Никогда не забуду, какой страх тогда испытала. Я так тряслась, что едва не спалила листок.

В письме говорилось, что отправили его друзья. Я решила именовать их «Вестницы». Они писали, что знают о моих бедах, что сочувствуют мне, что тоже испытывают ненависть к шайке, как они ее назвали, «Маргариток». Они много лет хотели покинуть ее, но боялись даже заводить об этом речь – некоторым из них верховные ведьмы отрезали языки. Им удалось вырваться на свободу, лишь когда вы с мистером Макгреем убили предводительниц шайки – Осмунду и Маргариту. После этого они разбились на маленькие группки – каждая со своими интересами – и собирались в секретных местах, как и прочие их товарки. Вестницы сообщили, что готовы мне помочь – снять с меня родовое проклятье Ардглассов. Но взамен они требовали моей помощи. – Она перевела дух.

– Вашей помощи? – возопил я. – Какой?

– Им нужно было нечто с материка. То, к чему они не могли подобраться сами.

– Вы согласились? Вы с ними встречались? Они…

Кэролайн снова воздела руку.

– Их даже не интересовало, согласна я или нет. В конце письма было сказано, что я буду получать небольшие посылки и все последующие сообщения будут написаны с изнаночной стороны оберточной бумаги – такими же невидимыми чернилами.

– Вы использовали ту же бумагу, когда отправили нам…

– Да, но я еще не добралась до этого момента. Посылки действительно начали приходить, каждая содержала только часть главного сообщения, и приходили они в разрозненном порядке и записанные шифром. Не особенно сложным, но понятным лишь тому, у кого есть все части послания.

– Ясно. Так чего же они от вас хотели?

– Они отправили меня в маленький городок под названием Аморбах.

– Бавария, – пробормотал я, вспомнив наш разговор с леди Энн. – А зачем?

– Они хотели, чтобы я выкрала книгу из аббатства.

– Книгу… по колдовству?

– Сначала я тоже так подумала. Я догадалась, что у этих ведьм не было денег на поездку туда, а если бы и были, то сомневаюсь, что они бы смогли туда попасть. Насколько я помню, большинство ведьм – неотесанные деревенщины, а то аббатство ныне располагается в центре княжества Лейнинген[14]. Их бы и на порог туда не пустили.

– И вы просто взяли и поехали туда? Вы не подумали, что это могло оказаться ловушкой?

– О, разумеется, подумала. Но мне стало любопытно. Я не могла не выяснить, зачем им понадобилась книга, спрятанная в такой глуши.

Итак, я отправилась в Аморбах, соблюдая все возможные предосторожности – Джед и Берта всюду сопровождали меня, и мы передвигались по дорогам только днем. Когда мы приехали туда, попасть в аббатство оказалось очень легко – в каком-то смысле это было даже забавно.

Я просто изображала ту, кем, по сути, и была: состоятельную молодую леди, путешествующую с няней и слугой в попытке скрыться от неприятностей на родине. Я притворилась, что интересуюсь историей и архитектурой – что действительно так, а еще у меня весьма беглый немецкий, поэтому завести друзей среди местных не составило особого труда. Вскоре пожилые герры сражались за возможность провести мне экскурсию по аббатству, что также обеспечивало мне алиби – я не бывала там одна. Книгу я отыскала довольно быстро и просто сняла ее с полки. Помню, как Берта засунула ее себе за пазуху – книга откровенно торчала у нее из-под одежды, но все смотрели только на меня. Прошло несколько дней, и никто даже не заметил пропажи. – Кэролайн развела руками.

– Что это была за книга? – спросил я, сгорая от любопытства.

Она пожала плечами.

– С виду ничего особенного: очень старый журнал посещений, мелко исписанный от и до. Видимо, что-то там было зашифровано.

– Вы попробовали?..

– Смею вас заверить: я перепробовала все. Я скрупулезно изучила каждую страницу: высматривала незаметные мазки, разглядывала страницы на свет, – она кашлянула, – я… даже кожаный переплет вскрыла. Единственное, чего я делать не стала, – это нагревать листы, чтобы проверить, не исписаны ли они невидимыми чернилами. Мне все еще предстояло передать им эту книгу, и я не хотела попасться на разнюхивании подробностей. Как я уже говорила, я не знала, можно ли им верить.

– Очень мудро. Судя по вашему рассказу, книга уже не у вас.

– Нет. Я испытала соблазн скрыться вместе с ней, чтобы изучить ее получше.

– Но…

– Воочию увидев, на что они способны, я решила этого не делать. Я не знала, на что они пойдут, если я откажусь выполнять их указания, поэтому передала им книгу.

Когда она сказала это, у меня замерло сердце и я чуть со стула не свалился от волнения:

– Так, значит, вам известно, кто они?

Кэролайн утомленно вздохнула.

– Нет, простите. Следовало сразу вам сказать. Я ни с кем из них не встречалась.

Я озадаченно свел брови.

– Тогда как же вы передали им книгу?

– Похоже, они наняли кого-то следить за мной, хотя мы вели себя очень осмотрительно. Однажды я вернулась в свое съемное жилье, и горничные сказали, что мне пришла еще одна посылка – принес ее местный мальчишка. Это было еще одно сообщение, в котором меня просили возвратиться в Англию. Вестницы написали, что сами меня найдут.

– И они нашли?

– Да. Неделю я пробыла в Дувре, и вскоре мне пришла посылка. Мне велели оставить книгу под кроватью, а самой переселиться в другое место. Я попросила Джеда – упокой Господь его душу – понаблюдать за этим заведением, но он ничего подозрительного не заметил.

Я покачал головой.

– Погодите-ка. Джед, которого вы все время упоминаете… он ведь был вашим прежним слугой? И он тоже погиб? – Кэролайн кивнула, не поднимая взгляда. – Господи, да как же…

Дрожащей рукой она накрыла глаза. Я тут же проклял свою несдержанность.

– Я еще расскажу об этом, – печально вздохнула она, явно не торопясь переходить к тому моменту истории. – Мы прождали в Дувре еще примерно неделю. Я уже решила, что мы с ними в расчете, даже проживала те дни с удовольствием. Мы стали подумывать об отъезде, и вдруг пришла еще одна посылка. – Кэролайн передернуло от этого воспоминания. – Всего лишь бурая бумага и бечевка – но до чего же ужасающее впечатление. Вы не представляете, что я тогда почувствовала. Берта сказала потом, что я закричала, как орлица.

– Не представляю, это верно, – подтвердил я. – Чего же Вестницы от вас хотели?

Кэролайн прикусила губу.

– Они… они хотели, чтобы я проследила за королевой Викторией.

– Что?! – На сей раз я чуть не опрокинул столик. Кэролайн даже пришлось придержать чайник. – Они рассказали вам про принца Альберта? Что королеве нужна была их помощь, чтобы беседовать с покойным?

– Нет, но такое предположение у меня тоже было. Либо это, либо то, что ведьмы проворачивали для нее какие-то мутные дела – варили зелье, увеличивающее продолжительность жизни, или что похуже. Как бы там ни было, Вестницы клялись, что это их последнее поручение для меня и, выполнив его, я смогу вернуться к своей привычной жизни. – Она презрительно усмехнулась. – Или к тому, что от нее осталось.

– И вы согласились.

– У меня не было иного выбора. И эта задача отнюдь не была непосильной. Мне всего-то и нужно было приехать в Виндзор и понаблюдать за замком. Мне сообщили, из какого дома и на какой улице открывается наилучший обзор, и указали, за какой именно башней следует вести наблюдение. Я лишь должна была уведомить их, как только увижу зеленое пламя. На следующий день мне прислали птицу. Сороку. В гостиницу принесли клетку, на которой был ярлык с моим именем. Птица знала дорогу назад, и мне нужно было либо выпустить ее в тот самый миг, когда я увижу зеленые огни, либо убить ее, если до Рождества никаких огней так и не появится. Мне даже посланий отправлять не требовалось.

– И вы увидели зеленый огненный сигнал?

– Да… в ту ночь…

Глаза ее увлажнились. Она попыталась сморгнуть слезы, но безуспешно. Я неуклюже порылся в карманах в поисках носового платка, но не нашел ни одного. А Кэролайн меж тем утерла слезы рукавом.

– В ту самую ночь, когда я впервые увидела те огни, нас нашли.

– Нашли? Кто?

Задавая этот вопрос, я уже знал на него ответ. Я вспомнил, какой ужас был написан на лице Кэролайн, когда она увидела головорезов, которые уносили прочь ту ведьму в плаще.

– Вас выследили те самые ведьмы, которые напали на клинику, не так ли? – с понимающим видом произнес я.

– Да. Я уже видела ту чертовку с золотой вышивкой на капюшоне. Я видела ее на Оркнейских островах и ее же видела в Виндзоре. И там я, – Кэролайн болезненно сглотнула, – я увидела, как она, не дрогнув, перерезала глотку домовладельцу. Я…

Я дал ей время успокоиться, ибо вид у нее был крайне расстроенный, зрачки бегали, словно у нее перед глазами все еще стояла та кошмарная сцена.

– Кто они такие? – спросил я, когда напряжение немного отпустило ее. – Судя по вашему рассказу, женщины, которые напали на нас, – это не те, что велели вам выкрасть книгу.

– Нет. Более того, Вестницы предостерегли меня насчет шайки, которую они именовали «Маргаритками» – те составляли ближайшее окружение погибших предводительниц. И они совершенно безжалостны. Мне велели немедленно уносить ноги, если я когда-нибудь их повстречаю.

– И как вы должны были их опознать? Я имею в виду – отличить одних ведьм от других.

– Вестницы писали, что охоту на меня ведет только та шайка. И если я увижу хоть какую-нибудь ведьму – а я, как вы знаете, весьма поднаторела в их распознавании, – то могу не сомневаться в том, что она из Маргариток.

Я кивнул.

– И… они действительно явились.

– Да. В ту самую ночь, когда Джед и…

Она сглотнула и умолкла, прижав рукав к глазам. Я потянулся было к ней, движимый желанием хоть как-то ее утешить, но подобный жест стал бы верхом неприличия.

– Я очень, очень вам сочувствую, – через некоторое время сказал я. – Жаль, что я не узнал об этом раньше. Прошу прощения, если повел себя резко или…

– Вам неоткуда было об этом узнать, – возразила она. – И ничья смерть не сделает вашу манеру высказываться менее резкой.

Мы оба усмехнулись. Обстановка немного разрядилась, но впереди нас ждало погружение в еще более темный омут.

– Простите, что я не вдаюсь в подробности, – сказала она. – Вам лишь следует знать, что мне удалось спастись, выпустить чертову птицу и организовать для Берты достойные похороны.

Я кивнул, разделяя ее боль.

– Так ведь легче, правда? Когда есть где оплакать усопшего близкого.

Кэролайн попыталась улыбнуться.

– В одной из ведьмовских книг я прочла, что между душой и местом ее упокоения есть связь. Вы, скорее всего, в подобное не верите, а вот я сейчас склонна верить.

Мы снова замолчали – вокруг шумели только бриз и волны, что бились в борт корабля. Было чувство, что мы отдаем последнюю дань погибшим.

Хотелось бы мне прекратить расспросы, но нужно было узнать еще кое-что.

– Полагаю, это все же не конец истории, – сказал я.

Кэролайн покачала головой:

– Отнюдь. Как только я похоронила Берту, мне пришла еще одна треклятая посылка. На сей раз ее доставил сам Харрис, и в ней было нечто куда более важное, чем обертка.

– Смесь для того, чтобы сотворить зеленое пламя?

– Именно. Галлон смеси по их лучшему рецепту. Поверить не могу, как ярко она горит. В том послании Вестницы сообщили, что мисс Макгрей в опасности, что я должна предупредить вас и… – Кэролайн внезапно уронила лицо в ладони, словно ее наконец захлестнуло чувствами после всех выпавших на ее долю бед. Она покачала головой, утирая очередной прилив слез. – Вы знаете, что было дальше.

Я кивнул и дал ей время допить чай, хоть тот уже совсем остыл.

– И тогда вы впервые повстречались с лысым великаном Харрисом? – спросил я. – Он один из людей ведьм?

– Его отец был их человеком. И из того, что он сумел показать жестами, я поняла, что мать его была ведьмой. Судя по всему, кто-то из них чем-то рассердил Маргариток, и те выместили свое недовольство на нем. Язык Харрису отрезали, когда он был еще ребенком. – Кэролайн поежилась. – Не знаю, что стало с его родителями, после того как ведьмы его изувечили.

– Насколько я понимаю, он не знает, где скрываются ведьмы, – сказал я. – Ни Маргаритки, ни Вестницы.

– Нет. Я спрашивала его об этом, но он ответил мне в записках – буквы он выводит еле-еле, – что из соображений безопасности его отослали прочь, что он всю жизнь жил то тут, то там и так нигде не обосновался. Могу лишь предположить, что эта новая шайка – Вестницы – завербовала его, и думаю, что он, с учетом собственного прошлого, только рад им помогать.

– Печальная история, – пробормотал я.

– Да уж.

Я откинулся на спинку стула и, потирая подбородок, попытался мысленно увязать все услышанное воедино.

– Могу я узнать, когда это было? Я про зеленое пламя в Виндзоре.

– Третьего декабря, – не задумываясь ответила Кэролайн. – Никогда не забуду эту дату.

Я посчитал дни в уме.

– Исходя из вашего рассказа, я делаю вывод, что тогда королева Виктория впервые попыталась связаться с ведьмами.

– Впервые? Хотите сказать, что она повторяла попытки? Ведьмы так к ней и не явились?

– Нет.

Кэролайн была озадачена.

– А я думала, что Вестницы отрядили меня следить за ней как раз по этой причине. Я думала, что они не хотели заниматься этим сами, потому что боялись Маргариток или, возможно, опасались, что попадут в засаду; боялись, что на них нападут… как напали на меня.

– Ни одна ведьма не вышла на связь с королевой Викторией, – повторил я и пересказал ей всю нашу историю, начиная с того жуткого визита премьер-министра. – Ее величество знает, что это мы убили верховных ведьм. Теперь она жаждет нашей смерти – и моей, и Макгрея, – подытожил я.

Кэролайн встряхнула головой.

– Но почему ни Вестницы, ни Маргаритки так и не явились к королеве? К чему сначала все эти хлопоты, а потом – полное бездействие?

– Отличный вопрос. И еще та немецкая книга, которую вы упомянули… Все так… невпопад.

Я тяжело вздохнул, а затем вспомнил, что у меня в саквояже все еще лежат те три обрывка бурой бумаги.

– У вас сохранились послания от них? – спросил я.

– Записки на оберточной бумаге? Нет… по крайней мере, не все. А что?

– Возможно – лишь возможно, нам удастся установить, откуда взялась эта бумага. Где ее изготовили. Нечто подобное я проделал во время работы над делом Милашки Мэри. – Тут я остановил себя. Все знали, что я обожаю рассказывать эту историю снова и снова, подобно – по словам Макгрея – дряхлому деду.

– Милашки Мэри Браун? – Глаза Кэролайн распахнулись. – Это та черная вдова, которая отравила дюжину своих мужей после того, как?..

– Застраховала их жизни, – закончил я за нее.

– Да! Помню, как читала об этом в газетах. Так это вы ее поймали?

– Ну… да. А вы не знали?

Кэролайн широко улыбнулась.

– Отнюдь! – Она коснулась чайника. – Нам нужно заварить свежего чаю. Ибо эту историю я послушаю с огромным удовольствием.

ДНЕВНИК – 1830

Будучи в Рамсгите, я увлекся одной Юной леди – и нахожу, что в моменты Близости мне недостает силы, чтобы проявить себя в полную мощь, – Думаю, что причиной тому может быть очередная Закупорка (если это и прежде была она), из-за которой я обратился к доктору Кортни.

[…]

Я обращался к нему за консультациями до конца февраля, он велит мне полечиться электрическим током в Партингтоне, я пройду курс лечения электричеством.

18

Мы добрались до Глазго глубокой ночью – погода к тому моменту уже начала портиться.

Шумные верфи – настоящие джунгли из мачт и труб – были подсвечены горящими окнами близлежащих пакгаузов, где, как я знал, мужчины, женщины и дети трудились до самого рассвета.

Мы еле пришвартовались – мешал сильный ветер. Капитан Джонс провожал нас едва ли не с тоской во взгляде. Он по-отечески поцеловал руку Кэролайн и вручил ей свою визитную карточку – на случай, если ей когда-нибудь снова «понадобятся его услуги». Несмотря на подавленное настроение, он просиял, когда ему вручили оставшуюся часть оплаты.

Мы поспешили на вокзал Святой Енох и взяли билеты на ближайший поезд до Эдинбурга. Отправление было назначено лишь на следующее утро, так что мы заночевали в роскошной привокзальной гостинице.

Даже пышное убранство комнат не сильно меня приободрило. По словам Макгрея, садясь на поезд поутру, я рычал на всех и вся – даже на бездомных псов.

Несмотря на сильный снегопад, поездка оказалась недолгой – чуть больше двух часов, – и за это время я успел пересказать Макгрею все то, что поведала мне Кэролайн. Он внимательно слушал меня и ни разу не перебил, но лишь потому, что, видимо, все еще находился под остаточным воздействием лауданума. Эх, если бы только можно было накачивать его так всякий раз, когда мне нужно втолковать ему нечто предельно важное…

В Эдинбург мы прибыли поздним утром и обнаружили город погребенным под трехфутовым слоем снега. Судя по всему, нам удалось пропустить весьма свирепую метель – впрочем, впереди нас ждало кое-что похуже.

Поезд приближался к временным платформам Каледонского вокзала, и я увидел впереди скопление констеблей в униформе. Состав сбавил скорость, и я различил среди них каштановую шевелюру и орлиный нос суперинтендента Тревельяна.

– Это что, начальник? – вскричал Макгрей и прилип к окну.

– Что ему здесь нужно? – Я с трудом верил своим глазам.

Из соседнего купе появился Шеф.

– Похоже, они вас тут дожидаются.

– Быть такого не может, – возразил я. – Они никак не могли узнать, что мы… – Тут я заметил ухмылку на лице у Шефа, который в тот миг раскуривал сигарету.

Макгрей вскочил и схватил его за грудки.

– Ах ты подлый кусок дерьма, ты кому-то сообщил, что мы едем назад?

Прежде чем удостоить нас ответом, Шеф осклабился и сипло рассмеялся:

– Разумеется. Вчера ночью я отправил телеграмму своим людям из гостиницы в Глазго.

– Ох, едрить твою в дышло! И ты только сейчас решил нам об этом сказать?

Шеф и усом не повел.

– Я обязан держать лорда Солсбери в курсе того, что происходит.

Макгрей воздел кулак.

– А твои сраные пешки разболтали всем, где моя сестра!

В ответ на это Шеф едва не расхохотался:

– Да как я мог это сделать, болван ты стоеросовый? Я понятия не имею, где сейчас твоя бесноватая сестричка. Равно как и ты. Поэтому советую тебе поберечь силы. Похоже, случилось нечто по-настоящему серьезное, если моим людям пришлось поделиться сведениями с твоим унылым начальником.

В купе вошла Кэролайн, бледная как полотно.

– Прошу вас, скажите, что появление этих констеблей не значит… – Она увидела, что Девятипалый все еще держит Шефа за лацканы и испуганно прикрыла рот.

Макгрей оттолкнул Шефа к стене и вышел из купе, пыхтя как паровоз. Шеф и Боб принялись пробираться вперед, расталкивая прочих пассажиров, а мы с Кэролайн пристроились за ними.

Словно в знак дурных известий, которые мне вот-вот предстояло получить, морозный воздух с примесью вони угля и машинного масла сдавил нам легкие, и мы закашлялись.

Едва завидев нас, констебли зашагали в нашу сторону. Вид у всех был чрезвычайно взволнованный – даже у Тревельяна. Макгрей уже был рядом, но суперинтендент жестом приказал ему молчать, а затем посмотрел на меня.

– Ну? – выпалил Макгрей. – Что стряслось?

На скулах Тревельяна ходили желваки.

– Прошу вас следовать за мной, инспекторы. Боюсь, что дома вам грозит опасность.

19

Не успели мы распорядиться насчет багажа и нового коня Макгрея, как нас втолкнули в экипаж Тревельяна, который тут же тронулся и повез нас на север, в Новый город. Мы миновали мрачные Сады Квин-стрит и повернули направо.

На дорогах было слякотно, снег превратился в бурую жижу, и на повороте коляску опасно занесло. Сердце мое ухнуло в пятки, когда я понял, что мы выехали на Грейт-Кинг-стрит, на которой стоял мой дом.

Я ахнул.

На фоне припорошенных снегом домов мой выглядел как вывернутый наизнанку закопченный дымоход, а окна, почерневшие от сажи, напоминали дула пушек, из которых все еще валит дым.

Я схватился за ручку двери, готовый выскочить из экипажа на ходу – а мы все еще ехали, и довольно быстро, – но в спешке забыл о том, что рука моя повреждена, и зарычал от боли. Вид у меня, похоже, был отчаянный, ибо Макгрей схватил меня за плечо.

Рядом с домом толпились люди, и среди полицейских, соседей и случайных прохожих я разглядел жалкую пожарную машинку. Со своими ярко-красными колесами и блестящей медной трубой парового насоса она походила на детскую игрушку, наугад заброшенную на поле боя.

Макгрей сдерживал меня до тех пор, пока экипаж не остановился, а затем сам открыл передо мной дверцу. Я выскочил наружу и сразу же поскользнулся в грязи, лихорадочно оглядывая все вокруг в попытке оценить масштаб бедствия.

Первый этаж все еще был в огне, правда, тот уже угасал. Окна и входная дверь выгорели полностью, крыльцо все еще поливали из пожарного шланга жалкой струйкой воды. Я посмотрел вверх. Окна на втором и третьем этажах лопнули, рамы их тоже обуглились, но пламени было не видать.

Я инстинктивно ринулся к дому.

– Лейтон! – закричал я.

Макгрею с одним из офицеров пришлось вцепиться в меня, иначе я вбежал бы прямо в догорающий холл. Макгрей показал направо:

– Вон он. Он здесь.

Неудивительно, что я его не заметил. Лейтон, закутанный в потрепанное одеяло, сидел на бордюре с чашкой горячего чая в руках. Он лишился половины волос, и кожа на их прежнем месте была обожжена и покрыта волдырями. Женщина, в которой я опознал соседскую экономку, гладила его по спине. Когда я подошел, она бросила на меня осуждающий взгляд, но мне было не до нее.

– Лейтон, ты цел? – Я опустился на колени рядом с ним.

Бедняга весь дрожал и с отсутствующим видом вглядывался в свой чай, от него сильно несло горелым деревом. Он поднял голову и взглянул на меня, попытавшись изобразить улыбку.

– Я спас ваши запонки, господин, – прошептал он – даже в такой момент его безупречный английский звучал учтиво. Он покопался в нагрудном кармане и вручил мне маленький кожаный футляр, весь в пепле. – Но только золотые, сэр. Те, что из слоновой кости, я забрать не успел. Простите.

Меня захлестнуло нежностью – да так, что я едва не прослезился. Я кашлянул и ласково стиснул его плечо, а затем принял у него футляр – здоровой рукой.

– Что произошло? – спросил я его, когда понял, что он в относительном порядке. – Это был несчастный случай? Ты что-то…

Я захлопнул рот. И так было понятно, что это не случайность.

Лейтон покачал головой.

– Я уже рассказал констеблям. Я наводил порядок в винном погребе, искал кларет, чтобы подать его вам, как только вы вернетесь. Я услышал звук разбитого стекла и решил, что мне почудилось. Когда я поднялся на первый этаж, гостиная уже пылала, словно недра ада!

На последнем слове голос его сорвался на визг, и он прикрыл рот. Экономка заставила его сделать еще глоток чаю.

В этот момент к нам подошел констебль Макнейр. Под глазами у него залегли темные круги.

– Все случилось еще до рассвета, – сказал он. – Мальчишка-газетчик как раз обходил район. Говорит, что заметил пару старух – по крайней мере, ему показалось, что это старухи. Они были похожи на попрошаек. Проходя мимо дома, они метнули в окна кирпичи и какие-то склянки. Мальчишка говорит, что никогда не видел, чтобы дом так быстро занимался огнем.

– А что те старухи? – спросил я.

– По словам парнишки, их будто ветром сдуло.

Я медленно поднялся, стиснув в руке футляр с запонками.

– Мне очень жаль, инспектор.

– Вы что, больше никого не допросили? – рявкнул я. – Соседей? Фонарщика? Уж кто-то точно видел, куда они сбежали!

Ко мне подошел Тревельян.

– Мы уже допросили и ваших соседей, и их прислугу. Все утверждают, что либо спали, либо находились далеко от окон. Похоже, что тот мальчишка – единственный свидетель.

Соседская экономка смотрела на меня с неодобрением. Неудивительно, что никто ничего не рассказывал – кому же хочется, чтобы его дом сгорел следующим? А от меня в качестве соседа, с учетом моей новообретенной репутации, все будут только рады избавиться.

– Чертовы трусы, – пробурчал я.

Тут изнуренные пожарные наконец-то вошли в дом, и я бросился за ними. Открытого огня там больше не было, зато сам я пылал от ярости, поэтому никто не рискнул встать у меня на пути.

От пропахшего гарью раскаленного воздуха я сразу же закашлялся. Пожарный, стоявший рядом, сказал мне что-то, чего я не разобрал, – возможно, велел проявить осторожность. Я вошел в гостиную.

Все в ней было черным и серым, в воздухе витали хлопья пепла. Кое-где обнажились балки, от стен все еще исходил жар. Я не смог опознать ни одного предмета мебели – все выгорело до бесформенных угольков, усеивавших пол комнаты.

Сверху задуло, и я задрал голову. Огонь прожег в потолке большую дыру, сквозь которую мне были видны почерневшие стены моего кабинета этажом выше. Я хотел подняться туда, посмотреть, что осталось от моего любимого уютного гнездышка, но сделать этого не мог. Половина лестницы отсутствовала, другая же половина держалась на одних лишь обугленных щепках.

Вобрав в себя это зрелище, я будто получил пощечину: этот дом стал немой жертвой какой-то варварской ненависти, омерзительного вторжения в самый укромный уголок моей жизни. Жилище это, пусть и съемное, пусть и недолго служившее мне домом, все же было моим.

На пол легла широкоплечая тень, и я, даже не оборачиваясь, понял, что это Макгрей.

– Такого они раньше не творили, – пробормотал я. – Даже когда были на пике влиятельности.

Макгрей остановился рядом со мной – отвращение на его лице читалось почти столь же явно, как и на моем.

– Это был акт отчаяния, – сказал он. – Как у рыбы, когда та на крючке дергается. Понятия не имею, что мы сделали, но они, видимо, почувствовали себя загнанными в угол. Это ведь хорошая новость, Фрей. Это значит…

– О, это замечательная, мать твою, новость! – заорал я. – Да ты оглядись! – Я повел рукой, и тут от потолка отвалилась пара кусков почернелой лепнины.

– Сочувствую, Фрей. Я знаю, что у тебя было много всего…

– Давай-давай! Потешайся над моими сгоревшими нарядами, пальто из шерсти мериноса, коллекцией булавок для галстука…

Он насупился.

– Да я не собирался…

В этот момент в комнату, подобрав юбки и осторожно ступая между грудами обломков, вошла Кэролайн.

– Мистер Фрей, – сказала она. – Это ужасно. Я…

– Прошу, уведи ее отсюда, – недобрым тоном произнес я, отвернувшись от обоих.

– Да мы не собирались издеваться, – настаивал Макгрей.

– Вон! – взревел я, и в пустой оболочке, какую ныне представлял собой этот дом, мой крик прогремел как выстрел.

Я так и не повернулся к ним. Пожарные, явно привыкшие к подобным сценам, покинули дом первыми. Спустя секунду за ними последовал Макгрей, а затем до моих ушей донеслось шуршание юбок Кэролайн.

Сквозь разбитые окна я слышал, как Макгрей разговаривает с Тревельяном – наверное, объясняет причину моего срыва и просит ненадолго оставить меня в покое. Его заступничество только сильнее распалило бурлившее во мне негодование.

С угрюмым видом я сел на останки мебели, и все мысли покинули мою голову.

Должно быть, не меньше двух часов я просидел там, поигрывая с запонками и глядя в никуда. В конце концов я очнулся – когда вокруг запорхали снежинки. Они проникали внутрь сквозь дыры в потолке и крыше и залетали в разбитые окна. Лишь тогда я понял, что сижу как истукан, и принялся размышлять.

Впал бы я в такое же оцепенение, случись подобный пожар тринадцать месяцев назад – когда я все еще был в Лондоне и наслаждался своей работой, когда по-прежнему был влюблен в свою невесту, когда дядя мой все еще был жив, когда меня не посещали еженощные кошмары с огнями, мерцающими над водной гладью?[15]

Ничто из этого, ни одно из злоключений уходящего года не случилось бы, задержись я в Оксфорде или Кембридже. Оксфорд я любил особенно: медицина завораживала – в отличие от надувательской изворотливой юриспруденции, путь которой избрали для себя мои отец и старший брат.

Я глубоко вздохнул и встал – и то лишь потому, что у меня затекли конечности. Выглянув в искореженный дверной проем, я увидел, что окна в доме напротив горят. Внутри сидел унылый, скучающий мужчина лет шестидесяти, который всматривался в старую книгу и клевал носом.

Я мог бы стать им.

Не брось я Оксфорд, я мог бы стать унылым, скучающим профессором, который чахнет над нудным учебником, переживает из-за цен на уголь, сырых стен и откровенной глупости студентов из обеспеченных семей.

Как же я позавидовал этому скучающему типу.

Я тяжело вздохнул и посмотрел себе под ноги – мысли снова разлетелись прочь. Не думать ни о чем, держать ум чистым, словно белый лист, было приятно. И тут мне в голову пришел вопрос…

А может быть, то же самое произошло и с сестрой Макгрея? Я вспомнил исступление в ее глазах и то, как быстро она превратилась в пустой безвольный сосуд. Могло ли случиться так, что она отстранилась от мира, переживая из-за хаоса, который учинила – убила родителей, изувечила брата, – и ее рассудок просто дал трещину, не вынеся всей тяжести содеянного? При мысли о том, что я, возможно – лишь возможно, испытываю то же, что испытала она, я весь похолодел.

К счастью, в этот момент у крыльца остановился черный экипаж. Дверь открылась, и, к моему удивлению, оттуда вышла Джоан.

– Вы в порядке, господин? – заверещала она и бросилась ко мне. – Я уже все знаю! Весь город об этом судачит! Мне так жаль!

Меня поразило не столько ее появление, сколько то, что она приехала в коляске.

И тут я увидел, как оттуда же выходит Кэролайн, и все стало на свои места.

Несмотря на тревогу, написанную на ее лице, выглядела она отдохнувшей; на ней было весьма элегантное котиковое пальто, высокий воротник туго обнимал ее тонкую шею.

– Я в порядке, Джоан, – почти не соврал я, – но ты-то что здесь делаешь?

– Мне теперь ее сопровождать положено, – заныла Джоан. – Господин Адольфус сказал, что не подобает ей разъезжать по городу в одиночестве.

– Он сказал, что так я привлеку к себе излишнее внимание, – добавила Кэролайн, столь же недовольная, сколь и Джоан. – Можно подумать, на меня и без того не показывают па…

– Мне сказали, что вы очень расстроились, господин, – бесцеремонно перебила ее Джоан. – И что это у вас с рукой! Бог ты мой, да вам, наверное, ужасно больно!

– Ерунда, – снова соврал я, будто считаные минуты назад и не задавался вопросом, не тронулся ли я рассудком.

Кэролайн шагнула ко мне.

– Мистер Фрей, нам нужно отвезти вас в безопасное место. Так приказал ваш суперинтендент.

– Тревельян? А почему он сам не приехал?

– Господин Макгрей велел нам за вами съездить, – сказала Джоан и взяла меня под здоровую руку. – Сказал, что нам вы препятствовать не станете. Поедемте.

И он был прав, думал я, пока она вела меня к экипажу.

Вскоре мы уже мчали на юг. Я спросил, куда мы направляемся, но Кэролайн и Джоан хранили молчание – как и было велено.

– В наши окна тоже что-то горящее кинули, – рассказывала Джоан. – Но собаки тут же это услышали и жутко расшумелись. Мы успели затушить огонь. Его только в одну комнату успели забросить.

– И в доме было трое, а не один человек, – добавила Кэролайн, – поэтому все обошлось. Мистер Макгрей был так рад, что собаки остались целы. И книги. И что нового коня еще не успели…

– Конь! – вскричал я. – Я забыл про Филиппу! Что с…

– С ней все хорошо, – успокоила меня Джоан. – Огонь не добрался до стойла. Господин Адольфус увел ее, пока вы там сидели в раздумьях. Мой Джордж о ней позаботится. Вы все равно еще нескоро в седло вернетесь.

Я прикрыл глаза, представив себе передряги, которые еще ждали нас впереди.

Мы миновали кладбище Ньюингтон – это значило, что мы уже на окраине города, – и поехали дальше по широкому белому полю. Примерно через милю, у заснеженной хвойной рощицы, экипаж замедлил бег. Деревья окружали небольшой участок земли, в центре которого стояло несколько обветшалых домишек: маленький коттедж, две конюшни и пара-тройка хозяйственных пристроек между ними.

– Что это за место? – спросил я.

– Одно из имений леди Гласс. – Джоан без всякого смущения произнесла ее прозвище.

– Суперинтендент сказал, что вам обоим пока следует пожить здесь, – объяснила Кэролайн, ничуть не оскорбившись от дерзости Джоан. – Сюда трудно подобраться незамеченным. Он сказал, что вам здесь вряд ли что-то грозит.

– А леди Гла… то есть ваша бабушка ничего против не имеет?

Кэролайн утомленно вздохнула.

– Она сама это предложила. И, судя по тому, что перед нашим уходом сказал мистер Тревельян, у нее есть для вас новости.

Тут экипаж остановился, и я увидел, что парадная дверь открыта настежь и Лейтон вместе с юным Ларри усердно сметают с порога снег.

Джоан вышла первой.

– Не позволяйте этому типу Лейтону приближаться к кладовой. Я приготовлю для вас ужин, как только мы вернемся из магазинов.

– Из магазинов? – переспросил я.

– Ага. Вам ведь одежда новая нужна, господин. Не будете же вы в одной паре кальсон и исподнего неделями расхаживать, правда?

Она протянула было руку, чтобы помочь мне спуститься, но тут Кэролайн звучно кашлянула.

– Погоди минутку, Джоан, – произнесла она, заметно смущаясь – и, как вскоре выяснилось, вовсе не потому, что перед этим речь невзначай зашла о моем нижнем белье. – Мне нужно поговорить с мистером Фреем.

– Наедине?! – взвизгнула Джоан.

– Да, представь себе, наедине! – раздраженно бросила Кэролайн и резко захлопнула дверь. И даже шторку на окне задернула – я нервно сглотнул.

– Простите, мистер Фрей, но другого шанса поговорить с вами мне может и не представиться. Видите ли, прежде чем мы приехали за вами, я пробралась в бабушкин дом, дабы забрать кое-что из необходимых мне вещей: пальто, платья и тому подобное…

– Пробрались? Но это же ваш дом.

Она с горечью улыбнулась.

– Я там не останусь. Я предпочла бы больше никогда не видеть эту мерзкую пропойцу и не общаться с ней. Так, я отвлеклась. Я кое-что для вас… приберегла…

С этими словами она принялась расстегивать пальто, и мне открылся крайне непристойный вид на его шелковую подкладку. Я залился краской и снова сглотнул и чуть было не попросил ее прекратить, но тут понял, что она просто ищет что-то во внутреннем кармане.

– Я была к вам очень несправедлива, – сказала она, достав некий крошечный предмет, разглядеть который я не сумел. – Если бы не мой отец, вам не пришлось бы проходить через весь этот бедлам. Я любила его, но это он виноват в том, что вы оказались втянуты во все это. И мне очень жаль. Прошу вас, примите эту вещь… – Она вложила бархатный мешочек мне в ладонь и потупилась. – Это мелочь, и она, конечно, никак не восполнит все те лишения, что выпали на вашу долю, но ничего другого я придумать не смогла. И еще… Я некрасиво вела себя с вами – с тех самых пор, как моя бабка предложила вам мою руку, словно я залежавшийся кусок сала.

Пощупав мешочек, я помрачнел.

– Мисс Ардгласс, это ведь кольцо.

Она густо покраснела.

– Я нашла его среди вещей, которые прежде принадлежали отцу. Мне оно велико, а других родственников мужского пола у меня нет… Оно должно было отойти дяде Алистеру, но… вы сами знаете, что с ним стало. Вы были тому свидетелем[16].

Она умолкла и отвела взгляд. Перед глазами у меня тотчас встала сцена смерти ее напыщенного дядюшки – да так четко, будто я снова оказался там, рядом с ним. Я пожалел бедную девушку: из родственников у нее осталась одна лишь бабка – жестокосердная алкоголичка, которую Кэролайн презирала.

Слова на ум не шли, и я раскрыл мешочек, чтобы хоть куда-то сместить внимание.

Это оказался тончайшей работы перстень: большой плоский изумруд в обрамлении гладкого золота. Оттенок у камня был глубокий, темный, и я сразу понял, что перстень идеально сядет на мой мизинец. Я достал его из мягкого ложа – судя по истертым краям, это была весьма старинная вещь. С внутренней стороны виднелась гравировка – две крошечные буквы. Первая – явно А, очевидно, означавшая «Ардгласс», а вторая, куда более поистершаяся, походила то ли на Д, то ли на Б.

– Мисс Ардгласс, это же семейная реликвия. Мне бы не хотелось…

– Примите его, – взмолилась она. – Снимите этот груз с моих плеч. – Мне показалось, что она хотела сказать что-то еще, но, видимо, передумала и открыла дверь. – Залезай, Джоан. Поедем сейчас же.

Видимо, я оказался крайне ошарашен сим неожиданным презентом, ибо следующее, что мне помнится, – это как я стою в заснеженном поле и, сжимая в руке кольцо и футляр с запонками, провожаю взглядом быстро удаляющийся экипаж.

Когда он пропал из виду, я наконец повернулся к дому и сделал глубокий вдох.

Настоящая работа, настоящая охота на ведьм только начиналась.

20

Помогая себе теми двумя пальцами, которые не были обездвижены перевязкой, я надел перстень на мизинец левой руки и вошел в дом.

Первым, что я услышал, был ритмичный грохот – словно кто-то задался целью снести стены дома.

Внутри было сыро и довольно холодно, стоял затхлый дух давно пустующего помещения. Старый Джордж уже начал разжигать камины, но как следует прогреться этим комнатам предстояло еще нескоро.

– Господин Адольфус там, – сообщил Джордж, показывая на ближайшую дверь, что вела в большую комнату, которая, видимо, прежде была столовой.

Девятипалый был занят: все пространство занимали ящики, набитые книгами, а длинный обеденный стол, придвинутый к стене, ломился от корреспонденции. Там лежали записки, карты и прочие бумаги, некоторые – в опасной близости от зажженной масляной лампы с отсутствующим стеклянным колпаком. Под столом в забытьи валялись оба его пса – им можно было только позавидовать.

– Поверить не могу, что вынужден торчать в доме этой усохшей коровы! – пробурчал он, едва ли не носом водя по огромной карте Британских островов. Он прибил ее к стене толстыми гвоздями и аналогичным образом прикреплял вокруг записки и вырезки из газет и документов.

– После нашего отъезда швейцарский сыр умрет от зависти к этой стене.

Он обернулся с весьма удивленным видом и громко выдохнул с облегчением:

– Ох, слава богу! Я думал, твоя истерика дольше продлится.

А потом, к моему изумлению, он подошел ко мне и с чувством пожал мне левую руку.

– Ты и это спас? – спросил он, взглянув на перстень с изумрудом.

– Э-э… это семейная реликвия, – сказал я (вряд ли стоило уточнять, чьей семье она принадлежала).

– Мне очень жаль, что они до твоего дома добрались. Правда. Я знаю, что тебе от этого не легче, но они и мой дом пытались…

– Знаю, знаю, – перебил я и остановил его жестом. – Джоан мне рассказала.

– Если тебе нужно будет пожить где-то, когда со всем этим дерьмом будет покончено… ну… Джоан только обрадуется, если ты будешь рядом.

Я поймал себя на желании похлопать его по спине – я понимал, до чего виноватым он, должно быть, себя чувствовал: не раз и не два я возлагал на него ответственность за все свои горести, но сейчас – в кои-то веки – он не имел к ним никакого отношения. Я чуть было не произнес все это вслух, но вовремя заметил, что оба мы сморщили носы от этого неловкого проявления не подобающих мужчинам чувств.

– Давай сейчас не будем об этом, – протараторил я и, кашлянув, подошел к карте. – Быстро ты тут обустроился.

– Ага, а еще я получил кучу писем от знакомых торговцев с черного рынка. Как я и думал, почти у всех сейчас проблемы с поставками ведьмовских штучек.

– Почти у всех? – переспросил я, шагнув ближе к карте. Это была та же карта, которую он показывал мне у себя в библиотеке, но здесь на ней появилось много новых отметок – то бишь ржавых гвоздей, – разбросанных по всей Англии.

– Здесь отмечены места, где по-прежнему можно раздобыть вызывающие галлюцинации кактусы или ведьмину бутылку. Как и сказала девица Ардгласс, ведьмы разбились на множество мелких групп и былые связи друг с другом подрастеряли.

– Да здесь практически пояс вырисовывается от Ланкастера до Гулля, – сказал я.

– Ага. И это сужает нам область поиска.

– Недостаточно… – покачал головой я.

– Ох, благодарю покорно за твою сраную похвалу!

– Прости, прости. Я хотел сказать…

– Да знаю я, что ты хотел. И ты прав. За неделю мы все эти места не обыщем.

– За неделю? Какое сегодня число?

– Семнадцатое.

– Что?! Быть такого не может… – Я принялся загибать пальцы. – Ох, черт возьми…

В этот момент вошел Лейтон с графином и двумя стаканами. В более спокойный день я был бы ошарашен его работоспособностью; сегодня же меня хватило лишь на то, чтобы принять у него графин с виски и налить себе щедрую порцию. Глотку обожгло, и в голове внезапно прояснилось.

– Что там с моим багажом? – требовательно осведомился я.

– Ох, Перси, тебя волнует судьба твоих…

– Там были мои записи! И бумажки, которые прислали мисс Ардгласс. И то, что твоя сестра…

Уставившись на карту, я умолк, мой разум взвился ураганом. Мысли проносились в голове с такой скоростью, что на некоторое время я утратил дар речи.

– Ваш багаж привезли вместе со всем остальным, сэр, – доложил Лейтон. – Я как раз собирался отутюжить ваши рубашки и сюртук.

– Принеси мою маленькую записную книжку, – попросил я. – В нее вложены два клочка бумаги и маленький лоскут ткани. Смотри, чтобы они не вывалились.

Лейтон поклонился и ушел. Я хотел было рассказать Макгрею о том, что только что пришло мне в голову, но тут произошла череда событий, тому помешавших: сначала вошел Шеф, впустив за собой ледяной сквозняк, отчего мы с Макгреем сразу напряглись. У этого человека, казалось, был дар отравлять всю окружающую атмосферу.

– Эй, Фуй! – окликнул его Макгрей. – Мой любимый говнюк!

Шефа приветствие не впечатлило. Его кустистые усы были покрыты инеем и составляли яркий контраст с румяными щеками. Похоже, он мчал сюда во весь опор.

– У меня сообщение от руководства, – буркнул он, сразу переходя к делу.

Макгрей рассмеялся.

– Ох, почему сразу не скажешь, что это от…

– На твоем месте я не стал бы заканчивать это предложение. – Он достал пару конвертов из нагрудного кармана. Да, из того самого кармана.

Я шагнул в его сторону, чтобы взглянуть…

– Стоять! – рявкнул он и отвернулся так, чтобы я не увидел надписей на конвертах. Он дважды проверил, кому какой адресован, один сунул обратно в карман, а мне вручил второй: – Сожгите сразу после прочтения.

– Что ж, мы получили сообщение, – сказал я. – Можете идти.

– Я должен убедиться, что вы его сожгли.

– Ох, да какого хрена!

Я устало вздохнул, не видя смысла спорить. Подойдя к столу, я раскрыл послание – поближе к свету лампы и подальше от глаз Шефа. С письмом пришлось повозиться – справиться с ним одной лишь рукой было нелегко, и усилия мои отнюдь не были вознаграждены.

Это было краткое, емкое и резкое сообщение от лорда Солсбери – нагоняй за бесчинства на Оркнейских островах.

– Но ведь не мы это затеяли! – возопил Макгрей, который заглянул мне через плечо и тоже прочитал послание.

– Думаете, нам есть дело до того, кто что затеял? – огрызнулся Шеф. – Все на том проклятом мерзлом островке видели пламя. Вы и представить себе не можете, сколько денег сейчас перетекает из рук в руки, чтобы ни одна лондонская газета не напечатала об этом заметку. – Он взглянул на Макгрея и грубо усмехнулся: – Хотя риск не так уж велик: кто поверит сказочкам с острова, населенного дикими шотландскими вырожденцами?

Макгрей сжал кулаки, поэтому я тут же подпалил письмо от масляной лампы. Оно сразу занялось огнем, и я помахал горящей бумагой перед Шефом.

– Вот, – сказал я. – Теперь можете…

– Уноси отсюда свою вонючую английскую задницу, – процедил Девятипалый. Шеф хотел что-то возразить, но Макгрей его опередил: – Ваша единственная работа – следить, чтобы мы не сбежали. Наше расследование – не ваше, черт побери, дело.

Шеф не сдвинулся с места. Он улыбнулся и вперил взгляд в карту, будто пытался запомнить ее содержимое.

– Ты абсолютно прав. Мне наплевать, в какую яму вас бросят гнить. Если не придется слишком далеко волочь к ней ваши трупы…

– Пшел вон! – гаркнул Макгрей, и Шеф, хоть и повиновался ему, сделал это не спеша и с нахальной улыбочкой на лице.

– Давай вернемся к делу, – предложил я, видя, как завелся Макгрей. Я подошел к столу и просмотрел стопку распечатанных писем. Одно из них сразу же привлекло мое внимание. – Тебе Катерина написала?

Девятипалый потер лицо в попытке заставить себя сосредоточиться.

– Ага. Я перед отъездом и ей написал с просьбой о помощи.

– Почерк у нее ужасающий, – отметил я. Перед глазами у меня встали трехдюймовые ногти Макгреевой ясновидящей, которой он доверял как никому. Интересно, подумал я, отрастила ли она их снова и сложно ли орудовать пером с такими ногтями. – Что она пишет?

– У нее есть новости, но она хочет сообщить их нам лично. Считает, что писать такие вещи небезопасно.

– Она может сюда к нам приехать?

Макгрей покачал головой:

– Пишет, что не вернется в Эдинбург – слишком мало времени прошло с ее суда.

– Черт! Ну, винить ее нельзя, конечно – после всего, что ей довелось пережить, но…

– Но ради встречи с нами она готова приехать куда угодно.

– Хорошо. Это нужно сделать в первую очередь. Как ни противно мне это признавать, осведомленность этой мадам всегда превосходит наши ожидания.

Тут мой взгляд упал на толстую папку с бумагами. На обложке ее было написано «Энн Ардгласс».

– Есть что-нибудь полезное? – спросил я.

– Не-а. Ничего нового. Меня только удивило, что этой старой карге всего семьдесят.

– Всего? – эхом откликнулся я.

– Охренеть, да? Она же выглядит как ископаемое.

Я заглянул в документ, в котором был указан ее возраст, – то была не выписка из метрики, а свидетельство о передаче прав на недвижимость – одно из ее первых приобретений. Бровь моя поползла вверх.

– Так… Она родилась в один год с королевой Викторией.

Макгрей тотчас выдернул документ у меня из рук.

– Что, серьезно?

– Да. Ее величеству в этом году исполнилось семьдесят. Неужели не помнишь? Об этом шумели в каждой треклятой газетенке.

– Родилась в один год… – пробормотал Макгрей. – Обе – хитрые вероломные суки и обе связаны с черной магией… Любопытненько.

– И все это предначертано на небесах? – поддразнил его я, но Макгрей лишь помотал головой.

– Узнай у нее, когда она планирует сообщить нам свои предположительно «важные» сведения. Надеюсь, эта старая корова соизволит явиться в ближайшее время.

Следующие два часа мы провели за разбором прочей его корреспонденции и вбили в большую карту еще несколько гвоздей. Правда, новые отметки только усложнили лежавшую перед нами задачу.

Оторвались мы от работы лишь тогда, когда до нас донеслась перепалка в прихожей – два женских голоса громко о чем-то спорили. Первым я опознал голос Кэролайн.

– Прекрати! – возмущалась она. – Я тебе уже говорила: я уезжала не для того, чтобы скрыть положение!

– Тише, тише, мисс, – примирительно отвечала ей Джоан. – Вы не первая девушка, которая польстилась на десерт раньше ужина.

Кэролайн ворвалась в комнату, горя негодованием.

– Вы можете унять эту женщину?

Мы с Макгреем откашлялись.

– Мы пытались, мамзель.

– Да, мы действительно пытались.

Вошла Джоан, нагруженная пакетами – то были мои новые вещи.

– О, но я же просто объясняла девушке, что знаю, как…

– Джоан, – перебил ее я, придумав отличный повод выпроводить ее из комнаты, – будь добра, сходи к Лейтону и напомни ему, что я все еще жду, когда он принесет мне записную книжку, которую я попросил его принести часа три назад.

– Слушаюсь, господин, – сказала она, перехватила пакеты и бросила на Кэролайн задиристый взгляд: – А вы помните, что я вам сказала. За версту их обходите.

Как только она вышла, я повернулся к Кэролайн:

– Прошу прощения, если Джоан оскорбила…

– Если?! – рявкнула Кэролайн, стягивая лайковые перчатки. – Меня в жизни не обвиняли в распутстве столько раз и в таких разных выражениях за столь короткий отрезок времени! – Возможности для дальнейших извинений мне не представилось, ибо она уже разглядывала карту. – Это места, где, по-вашему, могут скрываться ведьмы?

– Места, где они все еще снабжают желающих своими товарами, – пояснил Макгрей.

Кэролайн скривилась.

– Не могу сказать, что вы изрядно постарались сузить область поиска.

С тем же успехом она могла бы ткнуть в меня раскаленной кочергой.

– Что?! Вы ожидали, что мы быстренько со всем разберемся, пока вы гуляете по магазинам в Новом городе, скупая…

– Скупая для вас исподнее, – закончила она, отчего я моментально умолк.

Макгрей воздел обе руки вверх.

– Эу! Хватит, девочки! Фрей, ты ж ее знаешь. Мисс Ардгласс, все это мы узнали исключительно потому, что я много лет поддерживаю связи с теми, кто торгует колдовскими штучками. Проявите хоть немного уважения к нашему труду.

Кэролайн шумно выдохнула, столь же расстроенная, как и мы.

– Вы должны понимать, – сказала она. – Я на пороге отчаяния.

– Мы тоже. – Я все еще кипел от злости. – Следует ли мне напомнить вам, что через неделю нас двоих ждет смерть?

Кэролайн явно собиралась чем-то парировать, но тут взгляд ее упал на мою руку с перстнем. Она густо покраснела, и какой бы ответ ни был готов сорваться с ее губ, мы его не услышали. Настроена она была воинственно, однако едва заметную признательность ей скрыть не удалось.

– Перси сказал, что у вас сохранились послания, которые отправляли вам ведьмы, – сказал Макгрей, воспользовавшись тем, что она внезапно умолкла.

– Сохранились, – пробормотала она. – Я схожу за ними.

Вскоре она вернулась с видавшей виды жестянкой для чая. Следом за ней вошел Лейтон с крайне виноватым видом.

– Сэр, прошу, простите меня! Я хотел сразу же ее принести, но затем увидел, в каком состоянии воротнички ваших рубашек и как та ланкаширская распустеха…

– Все в порядке, Лейтон, – успокоил я его, получив наконец записную книжку. – У тебя был долгий день.

Лейтон низко поклонился, снова рассыпался в извинениях и покинул комнату. Макгрей закрыл за ним дверь, а затем пододвинул стул для Кэролайн.

Втроем мы подсели к столу, она открыла жестянку и достала оттуда аккуратно сложенные клочки белой и бурой оберточной бумаги.

– Боюсь, что целиком обертки у меня не сохранилось, – сказала она, – только обрывки с самими посланиями.

– Жаль, – только и ответил я и добавил к ее запискам наши.

– Эти я получила в Севилье, – сообщила Кэролайн, разгладив листок и телеграмму. Как она уже упоминала в разговоре со мной, в телеграмме было всего одно слово: «уксус».

Телеграмма была выбита на готовом бланке – так делали и в Англии. Кэролайн с чьей-то помощью уже перевела испанскую белиберду на язык Королевства и надписала значения слов над печатным шрифтом.

– Как видите, здесь не понять, откуда прислали сообщение. То ли ведьмы нашли способ как-то это скрыть, то ли эти сведения потерялись в процессе пересылки и перенаправления телеграммы – точно не знаю.

Она была права. Международные телеграммы часто приходилось слать через посреднические конторы. Возможно, это была вовсе не попытка спрятать отправителя, а действительно изъян телеграфной сети.

– Это то самое письмо, которое Вестницы вам потом прислали? – уточнил Макгрей, взяв листок с опаленным краем.

– Да. Если уж я с телеграммой разобраться не смогла, то здесь и подавно надеяться было не на что.

Макгрей направился к одному из своих все еще не разобранных ящиков с книгами и достал оттуда толстую лупу. Мы дружно склонились над бумагой и принялись изучать написанное.

– Не сказать, что безупречный почерк, – отметил я. – Местами рука явно дрожала. Я бы сказал, что написала это молодая персона – но в спешке.

Мы с Макгреем завороженно читали письмо. Это было прочувствованное послание о деспотичных ведьмах и изувеченных дезертирах, а заканчивалось оно мольбой о помощи Кэролайн.

– Группы немногочисленны и действуют на обширной территории, – зачитал вслух Макгрей, а затем поднял взгляд на карту. – Это мы и так знаем. – Он перевернул лист и внимательно осмотрел те его участки, которые не затронул огонь. Даже понюхал бумагу. – Водяных знаков нет, – сообщил он.

– Простите, – сказала Кэролайн. – Если бы я знала об их существовании, то осмотрительнее вела бы себя с огнем.

– Это не ваша вина, мамзель, – ответил ей Макгрей. – Что пришло после письма?

– Вот эти. – Кэролайн расправила три клочка оберточной бумаги. Они явно проделали длинный путь – с одной стороны бумага выцвела и поистерлась.

– Все три выглядят по-разному, – заметил я и взял одну из записок. – Бумага разных оттенков бурого и разной толщины.

– Вы видели на них какие-нибудь штемпели? – спросил Макгрей.

– Нет, ни на одной из записок. Только надписи с адресатом. Мне всегда сообщали, что приносили их местные мальчишки.

Макгрей кивнул:

– Значит, там была как минимум одна ведьма, которая всем этим занималась. В Германии посылки вы получали тем же манером?

– Да. Туда мне доставили два послания. Вот они.

На одном из них все-таки обнаружился водяной знак – едва заметный, чуть расплывшийся посередине из-за сообщения, написанного уксусом.

Макгрей попытался прочесть готический шрифт:

– Тут написано Verp… а потом …ngen.

– Verpackungen, – поправила Кэролайн. – По-немецки это значит «упаковка».

– Бесполезно, – сказал Макгрей. – Что пришло потом?

– Возможно, от этих толку будет больше. – Кэролайн достала две последние записки. – Это послание я получила в Дувре. А второе… – она сглотнула, ибо та записка, похоже, навевала на нее тягостные воспоминания, – я получила, когда была в Бракнелле, неподалеку от Виндзора. Это там… туда я отвезла мою Берту, чтобы предать ее тело земле.

На сей раз послания, хоть и написанные явно той же рукой, заметно отличались друг от друга: в одном буквы были ровными и аккуратными, в другом почерк был смазанный и неразборчивый. Неудивительно – в последнем сообщении Кэролайн приказывали немедленно отправиться на Оркнейские острова и поджечь колокольню.

– А эти обычной почтой прислали? – уточнил Макгрей.

– Нет, ни то, ни другое.

Я выгнул бровь.

– Любопытно. Я разглядел небольшой отпечаток на наших записках. На тех, что вы отправили нам и доктору Клоустону. Я решил, что это след почтового штемпеля.

– Где это? – удивился Макгрей, и я передал ему клочок бумаги.

– Вот здесь, с краю.

Он поднес записку к свету и принялся изучать ее с помощью лупы. Кэролайн придвинулась к нему, чтобы тоже взглянуть, – куда ближе, чем допускают приличия, подумал я.

– Выглядит так, будто чернила просочились через другой лист, – сказал Макгрей.

– Я тоже так подумал, – согласился я. – Два слоя обертки, этот был под тем, на который поставили штамп.

– Должно быть, эту обертку использовали повторно, – сказала Кэролайн. – Оторвали ту часть, на которой были штемпель и адрес, и завернули в оставшуюся бумагу новую посылку.

– А вы, в свою очередь, отправили нам клочки бумаги, оторванные от одного и того же листа, – уточнил я.

– Да. Представьте себе, я очень торопилась, и другой бумаги у меня под рукой не было.

Макгрей взял три наши записки, края которых, как мне помнилось, безупречно совпадали друг с другом. Затем он приложил их к записке Кэролайн. Линия отрыва совпадала не идеально, но тут нам помогли грубые волокна самой бумаги, которые начинались на одной записке и продолжались на другой.

След штемпеля, который я заметил, обнаружился и на послании для Кэролайн.

Затаив дыхание, мы снова склонились над лупой, разглядывая изгиб этой отметины.

Она выглядела как участок круга, из центра которого расходились прямые линии, рассекавшие его на…

– Я знаю, что это! – вскричал я – сердце мое бешено заколотилось.

И тут мы услышали выстрел.

21

– Какого чер…

Макгрей тут же встал, расчехлил револьвер и шагнул к двери. Открыть ее он не успел, ибо в комнату ворвался Шеф.

– Дерьмо! Она только что нас выдала!

В одной руке у него был револьвер, в другой – мертвый ворон.

От выстрела бедную птицу почти разорвало надвое: черные крылья повисли, на старый ковер капала кровь.

– Кто? – возопил я. – Джоан?

– Нет, – резко ответил Шеф и бросил ворона в ближайшую корзину для бумаг. – Вон та старая карга…

Я вскочил и выглянул в окно – у крыльца стояло роскошное ландо, запряженное тройкой крепких рослых лошадей. Каждый в Эдинбурге знал, кому принадлежит этот экипаж – в нем разъезжала леди Энн.

Когда я обернулся, она, высокая и костлявая, уже стояла в дверях комнаты.

Ее головной убор, обильно украшенный черными перьями мертвой птицы, очень походил на нашу корзину для мусора. В руках у нее была трость, но леди Гласс на нее не опиралась, а держала, перехватив древко посередине, будто готовилась дать кому-нибудь отпор.

Она придирчиво осмотрела комнату и, упершись взглядом в Кэролайн, презрительно сощурилась.

– Ты действительно хочешь, чтобы тебя считали потаскушкой!

Кэролайн, так и не переменившую свою расслабленную позу в кресле, похоже, все это даже забавляло.

– Бабушка, вы здоровы?

Леди Энн – колосс, замотанный в черные меха и бархат, – шагнула в ее сторону, потрясая тростью.

– Одна – в доме, полном мужчин! Разгуливаешь по магазинам у всех на виду вместе со служанкой этого паразита, скупая мужское исподнее! Ты для него теперь и шлюха, и горничная?

Кэролайн тоже прищурилась – в ее взгляде было не меньше злобы, чем в бабушкином.

– Вот что огорчило бы тебя по-настоящему, правда?

Не знаю, что за яд крылся в этих словах, но леди Энн бросилась к Кэролайн, будто разъяренный зверь, готовый растерзать ее на этом самом месте.

Макгрей преградил ей путь. Я думал, что леди Энн накинется на него, стукнет его своей тростью и они сойдутся в безумной схватке, но она остановилась, едва удержав равновесие, словно Макгрей был листом раскаленного докрасна железа, до которого она боялась дотронуться, и свирепый огонь в его глазах только подкреплял это впечатление.

– Убью, – сплюнул он – этот его хриплый, леденящий кровь рык наводил ужас на жителей Эдинбурга. – Только дотронься до девицы, и, клянусь, я это сделаю. Прямо здесь, прямо сейчас, своими голыми руками. Чтобы свернуть твою куриную шейку, мне даже напрягаться сильно не придется.

Леди Энн заскрежетала зубами, глаза ее налились кровью – все остальные краски с ее мертвенно-бледного лица схлынули. Справившись с первым потрясением, она ухмыльнулась:

– А вот мне, чтобы избавиться от тебя, достаточно молча отсюда уйти.

Я накрыл глаза рукой, не в силах созерцать эту хищную улыбку.

– Мне, пожалуй, стоило бы бросить эту вертихвостку на произвол судьбы, – продолжала леди Энн. – В приличное общество ей больше входа нет. Чтобы восстановить наше доброе имя, понадобится не одно поколение.

– Вот и проваливай, – огрызнулась Кэролайн. – И смотри шею не сверни на лестнице.

Леди Энн гоготнула. Она порылась в складках платья, достала серебристую фляжку и сделала из нее солидный глоток.

– Я сделаю это не ради тебя, – сказала леди Энн, оглядевшись по сторонам. Она сбросила с ближайшего стула на пол пакеты с одеждой, которые там оставила Джоан, и села. – Я сделаю это ради своего отца и деда. И ради себя самой. Все эти годы, проведенные в попытках совладать с вами – с произволом и безумствами твоего отца… Все затраченные мною усилия не пропадут даром.

Она снова приложилась к фляжке и прочистила горло.

– Род Ардглассов переживет этих проклятых ведьм. Это мы одержим над ними верх, а не наоборот. Даже если ради этого мне придется спасти этих паскудных Макгреев. Буду считать это… побочным эффектом достижения цели.

– Все уже? – завелся Макгрей, но леди Энн ответила не сразу.

Она отпила из фляжки в третий раз – судя по запаху, это был весьма дорогой бренди.

– Отошлите грубияна прочь. – Она кивком указала на Шефа. Тот, как я и ожидал, не сдвинулся с места. Он даже не стал ей отвечать, предпочтя отмолчаться в этом споре.

– Он так или иначе узнает все, что вы нам сообщите, – уведомил я леди Энн. – Даже если он покинет эту комнату, это лишь…

– От него разит, – пояснила леди Энн, водя открытой фляжкой у себя под носом.

Шеф осклабился, но так и не сошел со своей позиции, проявив такое же упрямство, как и леди Энн.

Сделав глубокий вдох, я заставил себя – вопреки собственной воле – походатайствовать за нее.

– Умоляю, сделайте, как просит леди Энн, – опасливо обратился я к Шефу. – Сейчас мы все надежды возлагаем на нее. Не усложняйте нам работу.

Шеф все стоял, переминаясь с ноги на ногу, – при каждом его движении Макгрей скрипел зубами. Благо в конце концов он все-таки вышел из комнаты.

Когда дверь за ним закрылась, леди Энн вздохнула, окинула карту на стене насмешливым взглядом и в последний раз отхлебнула из фляжки.

– Мои люди в Ланкашире, – сказала она, внезапно сменив тон на отчетливо деловой, – нанесли визиты многим нашим старым знакомым – шпионам, местным фермерам, бывшим любовникам ведьм. Не буду вдаваться в подробности.

– Что они узнали? – спросил я.

– Действует как минимум восемь шаек.

– Восемь! – возопил Макгрей.

– Большинство из них вполне довольны жизнью в тени и предпочитают держаться подальше от неприятностей, берутся за мелкие заказы и работают только с проверенными клиентами.

– Прямо как в былые времена, – сказал Макгрей. – Так кто же из них мутит воду?

– Исходя из сведений, собранных моими людьми, есть две противоборствующие шайки.

– Маргаритки и Вестницы, – пробурчал Макгрей.

Леди Энн поморщилась при звуке его голоса.

– Про Вестниц не слышала, а вот название «Маргаритки» действительно всплыло.

– Вы узнали, где они скрываются? – спросил я.

Леди Энн покачала головой:

– У меня нет для вас списка адресов, мистер Фрей. Но я знаю, в каких регионах обитаются эти восемь шаек. – Она указала тростью на стену: – Все эти места располагаются в пределах ваших дурацких отметок. – Она отложила трость и принялась водить по карте пальцами. – Ланкастер, Уолли, Грассингтон, Мальтон…

С каждым названным ею городом Макгрей становился все мрачнее – его явно тревожила мысль о том, что нам никак не успеть прочесать все эти места.

Не успела леди Энн закончить перечисление, как я метнулся к столу и пролистал свою записную книжку, вспомнив, о чем думал перед тем, как Шеф подстрелил ворона.

– И Йорк?

Леди Энн моментально повернулась ко мне:

– Да. Как вы поняли?

Не сдерживая ликования, я показал лоскут, который Фиалка вырезала из собственного платья. Тогда-то мы и поняли, что она хотела изобразить белую розу[17].

22

Я положил изрезанный лоскут рядом с обрывками оберточной бумаги.

– Это похоже на лепесток, – сказал я, постучав пальцем по следам чернил. – Нужно проверить, но, по-моему, только в Йорке для франкирования используют штемпель с белой розой.

– Вы правы, – подтвердила леди Энн.

Макгрей подошел к столу и осмотрел записки через лупу.

– Слишком много совпадений, – заявил он. – Видимо, все те посылки пришли оттуда.

Леди Энн вытянула шею.

– Откуда у вас эта белая роза?

– Не твое сраное дело, – огрызнулся Макгрей. – Все, что нам нужно, мы узнали. Можешь проваливать.

Ее рот растянулся в кривой, жутковатой улыбке.

– Дело рук твоей сумасшедшей сестры?

С тем же успехом она могла бы бросить в нас подожженную динамитную шашку. Кэролайн ахнула, у меня отвисла челюсть, а Макгрей выронил лупу и сжал кулаки.

Он сделал маленький резкий шажок вперед, но замер, дрожа всем телом. Казалось, будто давно заключенный в клетку хищник пытался вырваться на свободу, и Макгрей всеми силами старался сдержать его.

– Пошла вон! – прошипел он.

Леди Энн действительно поднялась, но явно потому, что ей не меньше нашего хотелось завершить эту встречу.

– Хорошо. Я лишь надеюсь, что если вас и перебьют в Йорке, то произойдет это после того, как вы разберетесь с этой треклятой шайкой. – Она бросила на меня насмешливый взгляд: – И если вы вернетесь, то мы еще обсудим, как вы будете возмещать ущерб, по вашей вине нанесенный моей собственности.

– Ущерб по моей ви…?!

Кэролайн пришлось схватить меня за запястье – благо не за пострадавшее, – и все мы проводили мерзкую старуху взглядами. Со спины в своих черных перьях, мехах и с тонкой шеей она походила на гигантского стервятника.

После ее ухода – только когда мы услышали, что ее экипаж тронулся с места, – Кэролайн заговорила первой:

– Как она поняла, что это дело рук мисс Макгрей? Думаете, она узнала, что мы побывали на островах? Узнала, что ведьмы сообщали мне все это время?

Она прикрыла рот – на мой взгляд, расстроившись больше, чем следовало бы, хотя понять причину тому я не мог.

Я вздохнул.

– Как она сама сказала, догадаться не так уж сложно. Вероятно, она прознала, что ее сын – ваш отец – разговаривал с мисс Макгрей в январе, ну, знаете, перед своим побегом. – Я повернулся к Макгрею и сунул ему под нос белую розу: – И это, разумеется, объясняет, откуда твоя сестра узнала, что ведьмы скрываются в Йорке, – должно быть, лорд Джоэл перечислил ей все остановки на своем пути в погоне за ведьмами. Вот почему ведьмы так напуганы; потому-то они и охотятся на Фиалку.

Пока я выкладывал свои умозаключения, Макгрей немного остыл. Он сделал глубокий вдох и повернулся к карте.

– Теперь мы знаем, куда ехать.

– Но не в точности, – заметил я. – Не можем же мы приехать туда, встать под дверьми Йоркского собора и спрашивать у проходящих мимо женщин, не ведьмы ли они.

– И поездом вы туда отправиться не можете, – добавил Шеф, стоявший на пороге комнаты, – он явно подслушивал все это время, даже когда леди Энн еще была здесь. Он показал на мертвого ворона. – Должно быть, ведьмы следили за старой каргой. Я уверен, что это ее экипаж привел их сюда. Они обязательно сядут вам на хвост, если вы решите добираться туда традиционным путем.

– А еще, – добавил я, – если те, кто скрывается в Йорке, поймут, что мы туда собрались, они сбегут еще до того, как наш поезд покинет Лотиан[18].

– Дерьмо, – не выдержал Макгрей.

Кэролайн медленно поднялась с места и пристально вгляделась в карту.

– Запутать их будет не так уж трудно. Мистер Макгрей, вы можете отправить весточки своим знакомым из городов, которые назвала моя бабушка, и сообщить им, что хотите встретиться.

– И обставить дело так, чтобы ведьмы смогли перехватить эти весточки, – пробормотал Макгрей. – Хитрый план, мамзель. Вы действительно меня пугаете.

– И мы снова можем разделиться, – продолжала Кэролайн. – Поедем второстепенными маршрутами и притворимся, что направляемся в те места, которые вы…

– Погодите-погодите-ка, – оборвал ее Девятипалый. – Мы? Вы никуда не едете.

Кэролайн издала пронзительное «Ха!».

– Мистер Макгрей, вы ведь только что признались, что моя сообразительность вас пугает!

– Пугает, но мы ведь понятия не имеем, что нас там ждет. Вам стоило бы…

– Это вам уже стоило бы уяснить, что вашим указаниям я следовать не собираюсь.

Макгрей кивнул:

– Угу, но задумайтесь сами. Ваша жизнь – именно то, что нужно этим тварям. Вы же последняя в роду Ардглассов.

Кэролайн с усилием втянула воздух, взгляд ее внезапно помрачнел.

– Я последняя, да – причем вне зависимости от того, убьют ли меня. Детей я заводить не планирую.

От такого откровенного заявления меня бросило в краску, и даже Шефу, кажется, стало не по себе.

Макгрей посмотрел на нее и покачал головой, в его голубых глазах сквозило нечто вроде… сочувствия.

– Очень жаль, мамзель. Такую тонкую талию стоило бы передать по наследству.

Кэролайн, должно быть, ожидала любого ответа, кроме этого, ибо густо покраснела, едва не сравнявшись тоном лица с темно-красным бархатом своего платья.

Я звучно кашлянул.

– Нам следует спланировать маршруты. И выбрать тех, кому ты напишешь. Надо отвлечь внимание от Йорка, но так, чтобы не казалось, будто именно это мы и задумали.

Кэролайн помотала головой, словно пытаясь изгнать румянец со щек, и бросила на брюки Макгрея презрительный взгляд.

– И вы же понимаете, что для этой поездки вам понадобится другая одежда?

– Чего?! Бросьте! Эта вполне сойдет.

– Сойдет за сигнальный огонь, – возразила Кэролайн. – Неужто вы забыли, что практически вся Шотландия слышала о девятипалом чудаке с ужасающим вкусом в одежде? – Мне захотелось ее обнять. – Если хотите выделяться еще больше, у меня осталось немного той смеси для зеленого огня – он подойдет к вашим штанам.

Шеф, хихикая, вышел из комнаты.

План сложился быстро.

Кэролайн, Джоан и Харрис должны были отправиться сначала дилижансом, а затем паромом в Ньюкасл, где им предстояло разыскать мадам Катерину. Цыганка жила там с тех пор, как ее оправдал суд Шотландии (длинная история; достаточно лишь сказать, что это решение возмутило весь Эдинбург, из-за чего ей пришлось покинуть город). Катерина либо передаст им сведения там, либо сама приедет в Йорк и все расскажет нам при личной встрече. Я был склонен верить, что она предпочтет последний вариант и что Макгрей не преминет воспользоваться шансом обратиться к ее «внутреннему оку».

С учетом сломанной руки (и чувствительной натуры, как деликатно выразился Макгрей) мне надлежало отправиться дилижансом в Данбар – в сопровождении, или, вернее сказать, под надзором Боба и Шефа. Оттуда комфортабельный поезд доставит нас в Йоркшир – билеты у нас будут до Лидса, но сойдем мы с поезда раньше: либо в Харрогейте, либо в еще более тихом городишке Уэзерби – и остаток пути проделаем в фиакре.

Макгрею достался самый длинный маршрут. Отправиться в путь он должен был верхом – ему не терпелось проверить, каков его новый картузианец в деле, – затем на первом попавшемся поезде пересечь центральную часть Ланкашира, а потом свернуть обратно на восток и последний участок дороги снова покрыть верхом.

Весь этот спектакль должен был занять почти двое суток – немалая цена за то, чтобы просто не дать ведьмам повода сбежать до нашего прибытия. В довершение ко всей этой канители мы по-прежнему не знали, где именно в Йорке они скрываются – и там ли они вообще. Макгрей собирался нанести внезапный визит торговцам ведьмовскими артефактами, которые все еще вели там дела, но вполне могло случиться и так, что эти ловкачи ничего полезного нам не сообщат.

Эти мысли занимали меня весь оставшийся день – мы также пришли к выводу, что всем нам следует отправиться в путь в одно и то же время – после заката, – и, поскольку все были ужасно заняты подготовкой к отъезду, мне оказалось совершенно нечего делать – оставалось лишь томиться в ожидании.

Сначала я пошел в конюшню проведать Филиппу, встреча с которой почти всегда меня успокаивала. Увы, она, похоже, чувствовала висевшее в воздухе напряжение и совсем не обрадовалась моей ласке – животным она была темпераментным, и я порадовался, что это приключение она пропустит, ибо путешествия в поездах были ей особенно ненавистны.

Иных дел у меня не осталось, и я решил потренироваться в стрельбе. Я был обучен орудовать левой рукой на тот случай, если буду ранен в правую, однако много лет не практиковался и вскоре обнаружил, что левой целюсь просто отвратительно.

Две зеленые стеклянные бутылки, которые я установил на ограду поместья, так и стояли на месте, хотя я выпустил в них всю обойму револьвера – форменное издевательство над моей непригодностью к стрельбе. Опустошив барабан, я даже не смог перезарядить его и в сердцах бросил этот проклятый револьвер в снег.

Лед под все еще раскаленным оружием зашипел, я уговорил себя сделать медленный глубокий вдох, и в этот момент с неба донеслось насмешливое карканье.

ДНЕВНИК – 1831–1834

[1831] С этого времени я больше ничего не делаю для Исцеления, лишь иногда прибегаю к лечению электричеством вплоть до августа 1832 года, когда я отправился в Бакстон.

[1833] Я тяжело переношу инфлюэнцию: 1 июля я прибываю в Пирмонт, где пью Воды и принимаю Теплые Ванны и Душ – поток воды, который режет плоть, будто острый инструмент, и оставляет рубцы…

[1834] Мой разум пребывал в изрядном волнении и возбуждении, пока я был вовлечен в судебный процесс касательно Моего немецкого наследства, – что, вероятно, помешало мне извлечь ощутимую пользу из курса Лечения в Пирмонте.

23

Одетый с ног до головы в черное и темно-серое, Макгрей выглядел престранно. Я, он и Кэролайн стояли на крыльце в полутьме, освещаемые лишь тусклой масляной лампой в дрожащей руке Джоан.

Девятипалый протянул нам с Кэролайн два сложенных листка бумаги.

– Вот где мы встретимся, – прошептал он. – Прочтите и сожгите их.

Кэролайн сразу же так и сделала: беззвучно произнесла слова, чтобы запомнить их, а затем подожгла листок от лампы Джоан. Я последовал ее примеру. Когда бумага занялась огнем, Лейтон подбежал к нам с подносом, на который мы положили горящие записки. Он, Джордж и Ларри стояли рядом, в полумраке, еще более взволнованные, чем мы, готовые раствориться в ночи.

Джордж, едва не плача, поцеловал Джоан в лоб, а она что-то утешительно шепнула ему на ухо. Я снабдил Лейтона достаточной суммой денег, чтобы он сумел вернуться в мое поместье в Глостершире (ему было дано задание «доставить мои запонки в безопасное место»), и торопливо отошел в сторону, пока меня тоже не застигли эмоции.

Макгрей взлетел на своего вороного коня, почти неразличимого беззвездной ночью, а Кэролайн и Джоан погрузились в свой экипаж.

Я же сел в тот, где уже дожидались Шеф и Боб, и не успел я вымолвить и слова, как все мы тронулись – в трех разных направлениях, под дополнительным прикрытием тяжелых туч и ревущего ветра. Через пару секунд я потерял из виду Макгреева коня и экипаж Кэролайн – спасибо за это омерзительной декабрьской погоде.

Однако устроиться поудобнее и расслабиться у меня не получалось. Невозможно было понять, преследуют ли нас ведьмы. За каждым из нас могло мчаться по их упряжке, а может, это была одна группа, которой пришлось выбрать одну цель из трех. И судя по тому, как мне в последнее время везло…

Настороженные Шеф и Боб держали револьверы наготове. Я тоже – несмотря на то что целился из левой неважно, – и так мы провели почти все последующие пять часов дороги.

К счастью, мы добрались до Данбара вовремя и успели на ночной рейс до Йоркшира. По иронии судьбы это оказался тот самый поезд, на который можно было сесть еще в Эдинбурге, не нуждайся мы в отъезде тайком.

Шеф привел нас в купе второго класса, в котором мы должны были ехать втроем – он счел, что таким образом у нас будет больше шансов остаться незамеченными. Но увидев те койки шириной в один фут, с простынями, от которых разило самым дешевым мылом на свете, я тотчас сообщил ему, куда он может идти с этим предложением, и отправился прямиком в вагон первого класса, чтобы добыть для себя персональное купе.

От напряжения я был весь на нервах, и состояние мое никак не облегчали мысли о том, что ведьмы, возможно, шли по пятам за Макгреем, который передвигался в одиночку, или решили перехватить экипаж Кэролайн и Джоан. Да и мое положение было ничуть не лучше, а может, даже и хуже: мне приходилось остерегаться Шефа, которому могло вполне прийти в голову напасть на меня, чтобы поскорее управиться со своим заданием.

Я растянулся на свежем крахмальном постельном белье, снедаемый всеми этими дурными мыслями, а в памяти упорно всплывала картинка с гильотиной из моих кошмаров. Снова и снова я повторял про себя записанное Макгреем название места сбора – гостиница «Джордж» на Кони-стрит, – опасаясь, что забуду его, а поезд прокладывал путь сквозь ночную тьму. Я боялся, что не смогу уснуть из-за тревог, но так устал, что моментально провалился в сон.

Когда я проснулся, было по-прежнему темно, и на один блаженный миг я забыл, где нахожусь. Шум и запахи поезда медленно пробрались в мое сознание, и я издал громкий стон досады, когда вспомнил о происходящем.

Я умылся, оделся и заказал себе завтрак в купе, но в тот момент, когда я решил приступить к нему, ко мне внезапно постучали. Не успел я ответить, как дверь распахнулась и с порога на меня уставились плечистые Шеф и Боб. Они бесстыжим образом ощупали взглядами каждый уголок моего купе. Я заметил, что сюртуков на них не было, и испугался, что они сняли их, потому как собирались избить меня до полусмерти и нуждались в свободе движений.

– Как видите, – тем не менее глумливо заявил я, – этой ночью я все-таки не выпрыгнул из поезда.

Шеф поворошил усы, которые, однако, не потеряли при этом симметрии.

– Да и сейчас не стоит. Нам скоро выходить. – Он сверился с зацарапанными карманными часами и кивнул Бобу: – Давай-ка позавтракаем, время еще есть.

И они отправились в вагон-ресторан, не удосужившись закрыть за собой дверь купе.

Я раздраженно встал, чтобы сделать это самому, но как только я прикоснулся к дверной ручке, мне вспомнился образ необъяснимо взволнованного Шефа, проверяющего свой нагрудный карман. Сейчас на нем этого сюртука не было.

И тут мне в голову пришла безумная, совершенно бредовая мысль.

– Не делай этого, Иэн, – прошептал я сам себе, высунувшись из купе и оглядев коридор в обе стороны. Все керосиновые лампы горели, отбрасывая янтарный свет на красные бархатные ковры и оконные рамы из темного дерева. В коридоре было пусто, и я представил, как люди премьер-министра жадно поглощают горы яичницы с беконом а-ля Девятипалый. И сюртуков на них нет, напомнил тонкий голосок у меня в голове. Такой возможности мне больше не представится.

Я вышел из купе, закрыл за собой дверь и на цыпочках зашагал в сторону вагона второго класса.

Через несколько ярдов поезд внезапно заложил поворот, и я был вынужден упереться рукой в дверь чужого купе. Взбудораженному мне этот звук показался пощечиной. Не успел я сделать и двух шагов, как из того купе вышел весьма элегантный пожилой джентльмен.

– Чем могу помочь? – осведомился он, и я чуть не поддался соблазну сказать ему «проваливай обратно».

– Прошу прощения, – сказал я. – Потерял равновесие.

Я поклонился и пошел было дальше, но тут джентльмен снова заговорил:

– В той стороне вагон второго класса, молодой человек.

Я скрипнул зубами и обернулся к нему, улыбнувшись так, что, вероятно, стал похож на гиену.

– О… Я знаю, я просто хочу размять ноги.

– Вы можете размять их и в…

– Ох, не суйтесь не в свое дело! – не выдержал я, а затем развернулся и зашагал прочь.

Вскоре я достиг двери в тамбур, но стоило взяться за ее ручку, как ко мне подошел юный проводник.

– Сэр, эта дверь ведет в вагон второго…

– Да знаю я! – рявкнул я и распахнул дверь.

Ледяной ветер безжалостно хлестнул меня по лицу – поезд ехал с большой скоростью. Снег не шел, но воздух был до того морозным, что я испугался за свои ноздри – не хлынет ли из них кровь. К счастью, терпеть это пришлось совсем недолго – вскоре я вошел в следующий вагон.

Ковров здесь не было, лак на сосновых панелях местами облупился, и я почувствовал запах все того же дешевого моющего средства, каковым пользовались в штаб-квартире полиции, – спутать его с чем-либо еще было решительно невозможно.

Я резво зашагал по коридору, огибая шумных детей и женщину, укачивавшую младенца. Купе моих громил нашлось довольно быстро. Я опознал его скорее не по номеру, а по царапинам и пятнам на раздвижных дверях, что бросились мне в глаза еще накануне ночью. Я дернул за ручку, и, к немалому моему удивлению, двери оказались не заперты.

На миг я застыл там, раздираемый сомнениями. Войди я туда, путь назад будет отрезан; мне придется исполнить свой план, иначе… что ж, лучше не думать о возможных последствиях.

Сердце мое пустилось вскачь. Я уже собирался закрыть дверь в купе, когда со стороны вагона первого класса потянуло ледяным сквозняком.

Я задохнулся, подумав, что это Шеф возвращается обратно, но нет – это был все тот же проводник, обратившийся ко мне ранее, и теперь он совершал свой обход.

Это и подтолкнуло меня к действию. Я быстро шагнул внутрь и задвинул за собой дверь, прежде чем юноша успел меня заметить и поинтересоваться, зачем это я прокрался в купе второго класса.

Я поморщился. В отсеке стоял густой мужской дух, смешавшийся с тошнотворной вонью выдохшегося спиртного. В двух койках определенно ночевали – одеяла сбились в небрежные кучи. Третья же, изначально предназначенная для меня, осталась нетронутой – за исключением одной детали: на ней лежали пальто и сюртуки двух здешних пассажиров.

Я быстро осмотрелся, надеясь найти что-нибудь еще, но эти двое, похоже, имели обыкновение путешествовать налегке – неудивительно, что пахло здесь как в зверином логове. Я занялся их верхней одеждой: постаравшись запомнить, как именно лежали вещи, я принялся осторожно перебирать сюртуки и пальто.

Сердцебиение мое участилось настолько, что зашумело в ушах, а паровоз, казалось, стучал колесами все громче и громче.

Лежавшие сверху пальто и сюртук, судя по выцветшей материи и обтрепавшимся рукавам, принадлежали Бобу и не являли собою ничего выдающегося. В них я нашел связку латунных ключей, пакетик дешевого табака и книжонку с непристойными иллюстрациями – одну из тех, в которых изображения движутся, если быстро их перелистывать. Денег, оружия и пуль в его вещах не обнаружилось; видимо, Боб всегда держал их при себе. Я вернул все найденные предметы на свои места и отложил его одежду в сторону.

Затем я перешел к вещам Шефа.

Его пальто было тоньше и новее; оно явно принадлежало человеку, которому платили куда лучше, и отдавало дешевым лавровишневым одеколоном. Бутылек с ним я обнаружил в одном из карманов, но больше в пальто ничего не нашлось.

Я взялся за его сюртук в надежде, что в нем кроется что-нибудь поинтереснее, – иначе моя невероятно опасная вылазка окажется бесполезной тратой времени. Когда я сунул руку в правый нагрудный карман, сердце мое замерло – там я нащупал сложенную вдвое маленькую фотографию.

Должно быть, это ее он разглядывал, когда мы плыли на пароходе. Я вспомнил, как он смутился, когда я застал его за этим занятием, и как поспешно спрятал ее обратно. Пульс мой снова участился, когда я увидел маленькую надпись в уголке.

Хильда, 1878.

Раскрыв фотокарточку, я ахнул, ибо то оказался выцветший портрет очень красивой темноволосой дамы – взгляд ее светлых глаз пронизывал насквозь.

– Значит, у тебя все же есть своя история, Шеф, – прошептал я, стараясь запомнить черты лица этой леди. Было в ее облике нечто пленительное: своенравие, которое сквозило в ее глазах, смотревших в объектив фотографического аппарата, едва различимый намек на горделивую улыбку. На вид я бы дал ей лет тридцать, то есть она была примерно того же возраста, что и Шеф. Возможно, на пару лет старше.

В этот момент раздался оглушительный свисток паровоза. Поезд сбавил ход, и я похолодел от страха. Мы приближались к следующей станции. Мне следовало уходить – и побыстрее: до возвращения Шефа и Боба оставалась минута-другая, не больше.

Дрожащей левой рукой я сложил фотоснимок и вернул его на место, чувствуя, как он липнет к моим потным пальцам.

Вместо того чтобы уйти, я, откинув здравый смысл, ощупал остальные его карманы.

Там тоже нашелся табак, а еще спички и пара смятых бумажек. Я вытащил последние наружу, хоть поезд и продолжал замедляться. Капля пота сбежала по моему виску.

Квитанции, обертки – бесполезная ерунда. Я крякнул, проклиная свою неосмотрительность, – и тут поезд остановился. Шеф с Бобом явно были на пути сюда, вероятно уже шли по вагону – все пропало.

Я сунул бумаги обратно в карман и в этот момент заметил там еще один листочек. Он зацепился за подкладку. Телеграмма. В голове у меня сразу вспыхнуло воспоминание о том, как Шеф принес нам послание. Как он рявкнул на меня, когда я чуть не увидел, от кого пришла вторая телеграмма.

– К черту, – пробормотал я и вынул ее на свет. Если меня здесь застанут, то пусть это хотя бы будет не зря.

Разворачивая телеграмму, я чуть не порвал ее – в послании содержалось одно лишь короткое предложение: «Дай знать, если они найдут д’Эсте».

Отправителем значилась некая леди Лоис Брерс.

Я дважды прочел эти слова, чтобы запомнить их, и тут снова раздался свисток паровоза. Времени больше не было. Я сунул телеграмму обратно в карман, бросил сюртук на койку, уже не заботясь о том, как и где именно он расположился, и выскочил из купе.

Сердце мое ушло в пятки – в коридоре уже толклось с полдюжины людей, которые выносили свой багаж или застегивали пальто, готовые покинуть поезд.

Я ощупал вагон взглядом, но людей премьер-министра здесь не было. Пока не было.

Я заспешил к вагону первого класса, но не успел я достичь двери в тамбур, как за спиной у меня раздался детский голосок:

– Сэр! Сэр!

Не обратив внимания на мальчишку, я схватился за ручку двери и осторожно выглянул в оконце. Даже сквозь два запотевших стекла различить в вагоне первого класса узнаваемые – рослые и крупные – фигуры Шефа и Боба было нетрудно. И они быстро шагали в мою сторону.

– Вы обронили! – настаивал ребенок, дергая меня за полу сюртука.

Я развернулся, чтобы прогнать его, но наткнулся взглядом на широкую улыбку мальчишки, который сжимал в своей пухлой вытянутой ручке маленькую сложенную бумажку.

Имя Хильда бросилось мне в глаза, словно дротик.

– О боже!

Я выругался на свою неуклюжую больную руку. Видимо, фотография пристала к потным пальцам, а потом зацепилась за пуговицы моего сюртука или лацканы карманов. Как бы там ни было, сейчас ею, словно флагом, размахивал этот маленький мальчик.

– Ничего страшного, я ее для вас сберег! – воскликнул он, неверно истолковав мое потрясение.

Мне оставалось лишь выхватить у него проклятый снимок и запихнуть его в собственный карман. Когда я обернулся, они – пешки премьер-министра – уже были здесь, в вагоне второго класса, и стояли в каких-то дюймах от меня.

– Какого черта ты тут делаешь? – проворчал Шеф, который не удосужился закрыть за собой дверь в тамбур, отчего пространство вокруг нас заполнили морозный воздух и грохот.

К счастью, его голос и физиономия до смерти напугали мальчишку, и тот, не вымолвив больше ни слова, умчался прочь.

Рука моя все еще покоилась в кармане вместе с фотографией бывшей, по всей видимости, любовницы Шефа. Вытащить руку я не решался: снимок мог снова прилипнуть к пальцам и вывалиться прямо ему, и без того смотревшему на меня с подозрением, прямо под ноги.

– Я думал, что вы уже собрались, – процедил я, изобразив негодование. – Но, как вижу, все это время вы набивали пасти. – Я с презрительной гримасой указал на желток, размазавшийся в углу рта у Боба.

И немедленно шагнул мимо них, а затем, пошатываясь, перешел из одного вагона в другой. Руку из кармана я вынул лишь тогда, когда оказался вне поля их зрения. Фотография осталась на месте. Я обернулся, чтобы закрыть дверь в вагон, подумывая выбросить снимок в ближайшее окно. К моему неудовольствию, рука Шефа остановила дверь, прежде чем та успела захлопнуться.

– Возьми наши вещи, – велел он Бобу. – Я прослежу, чтобы инспектор вышел из поезда… невредимым.

Я недовольно засопел, изо всех сил пытаясь скрыть свою досаду.

Благо собственные вещи я уже сложил. Я схватил чемодан, сделал последний глоток порядком остывшего кофе и вышел на заиндевелую платформу.

Боб вскоре присоединился к нам – в снегу позади него осталась цепочка глубоких следов. У меня возникло ощущение, что я не на открытый воздух вышел, а попал в темную пещеру. Вблизи был лишь один источник света – огни скромного вокзала Уэзерби, и после того, как поезд отъехал, видны остались только блестящие рельсы по обе стороны платформы.

– Быстрее, – сказал Шеф после того, как Боб перекинул ему сюртук и пальто. – Нужно взять фиакр, пока не налетели чертовы вороны.

Я пристально следил за ним, пока он надевал верхнюю одежду. К счастью, карманы он проверять не стал.

Заходя за ним в здание вокзала – или, точнее, домишко из красного кирпича, – я попытался пристроиться рядом и подбросить ему треклятый портрет. Когда мы влезем в тесный экипаж и руки мои окажутся у них на виду, у меня не будет возможности это проделать. К моему неудовольствию, Боб не сводил с меня глаз.

Мне оставалось лишь продолжать начатое и молиться, чтобы Шеф пореже испытывал желание взглянуть на свою любимую.

24

Мы ехали весьма запутанным маршрутом – тихонько крались по темным полям Йоркшира. Ускорились мы лишь после восхода солнца, чтобы поскорее миновать открытую местность; на мили вокруг вздымались укрытые снегом гряды холмов, то тут, то там изредка встречались голые дубы. В небе медленно клубились низкие тучи, напоминая варево, булькающее в котле. Картина эта не менялась на протяжении всего дня.

Поскольку рассказывать кому-либо о конечном пункте назначения нам было нельзя, мы остановились в крохотной деревушке – кажется, на дорожном знаке было написано «Бишопторп», – где и провели ночь. Мы заплатили вознице и, как только он скрылся из виду, отправились на поиски другого средства передвижения и лошади.

В таком маленьком поселении на продажу нашлась только одна коляска – черная двухместная пролетка, ужасно тесная и походившая на крупноразмерный гроб. К ней прилагалась кляча, место которой было скорее на живодерне, а еще мы раздобыли карту Йорка – ее за баснословную сумму нам продал хозяин единственной гостиницы в деревне.

Избавиться от крали Шефа у меня не было никакой возможности. В той невзрачной гостинице нам пришлось ночевать в одной комнате (не буду вдаваться в подробности, ибо до сих пор надеюсь стереть это из памяти), и следующим утром мы без промедления отправились в путь. Боб устроился на козлах, так что мне пришлось тесниться в пролетке с Шефом. Я несколько раз пытался вытащить из кармана фотоснимок, чтобы выбросить его в окно, но Шеф то и дело с подозрением поглядывал на меня.

Так продолжалось несколько часов кряду, поэтому я решил сосредоточить внимание на карте. Кони-стрит тянулась вдоль северного берега реки Уз на юг и, похоже, была одной из главных местных магистралей. Гостиница «Джордж», занимавшая солидную площадь, оказалась на разумном расстоянии от шумного вокзала и Йоркского собора. Макгрей сделал выбор с умом.

Когда я оторвался от карты, вдали уже показались стены города – мрачное защитное каменное сооружение, гордо стоявшее на гребне семифутовой возвышенности, окружавшей Йорк. За стеной, бледные и мутные в утренней дымке, вздымались призрачные башни собора – шпили их походили на зловещего вида короны. Я сразу же представил, какой священный ужас это зрелище, должно быть, наводило на средневековых крестьян.

– Сверни направо, – велел я Бобу, когда мы достигли стены. – В той стороне причаливает паром.

И вскоре мы его увидели: плоское судно, доставлявшее грузы и людей на другой берег реки. Большинство пассажиров составляли торговцы, чьи телеги ломились от всевозможных товаров, а возницы зевали, прихлебывая горячие напитки из высоких дымящихся кружек. На часах было уже около полудня, но из-за хмурой погоды и холода было ощущение, что стоит раннее утро.

Боб оплатил проезд, и мы сидели в полной тишине, дожидаясь возвращения парома. Сама же переправа, напротив, оказалась мучительным времяпрепровождением: маленькое шумное судно плясало на неспокойных водах, навевая мне неприятные воспоминания о нашей жуткой поездке на Оркнейские острова.

Благо всего через несколько минут нас высадили на другом берегу, прямо перед Йоркским замком – изрядно громкое название для средневековой груды известняка, которая по-прежнему использовалась в качестве главной тюрьмы графства. Мы поехали вдоль его внушительной стены, покрытой копотью, а сверху для контраста присыпанной снегом. В глубине замка, затмевая своим ростом сторожевые башенки, высился старый донжон – башня Клиффорда, если верить пометкам на карте. Древние стены его, округлые и изъеденные временем, навели меня на мысль об исполинском улье на вершине заснеженной горы.

Затем мы свернули влево, в самое сердце Йорка.

– Правь вперед и никуда не сворачивай, пока я не скажу, – приказал я Бобу.

На карте Кони-стрит выглядела широким трактом – одной из крупнейших артерий города. В действительности же это была грязная и смердящая улочка, гораздо у́же самого тесного участка Королевской Мили в Эдинбурге. Несмотря на то что улица была вымощена каменными плитами, она утопала в таком количестве навоза и снежной жижи, что местами казалось, будто мы едем по голой земле.

Завидев слева небольшую вывеску гостиницы «Джордж» – та висела прямо над закопченной керосиновой лампой, в которой приходилось поддерживать огонь даже в дневное время, – я обрадовался.

– Приехали, – сообщил я Бобу. Он затормозил точно под лампой, и мы с Шефом выскочили из пролетки.

По обе стороны парадной двери колонны, маленькие и довольно пошлого вида, подпирали еще два этажа красного кирпича. За мутными стеклами окон я разглядел старые занавеси, которые некогда были белыми, и даже небольшой участок потолка с осыпающейся лепниной.

– Заходим, быстро, – сказал Шеф и сунул мне мой чемодан, а Боб направил пролетку в узкий проулок, который вел во внутренний двор гостиницы и, судя по запаху, к стойлам.

Мы вошли в холл гостиницы – маленький и темный, весь в рассохшихся деревянных панелях и потертых зеленых коврах. Вокруг было достаточно чисто, но в воздухе стоял запах пыли и старого здания.

К стойке подошел дряхлый старик, согбенный и с до того обвислым лицом, что череп его, казалось, был на пару размеров меньше мешка из плоти, в котором был заключен.

– Желаете номер, джентльмены? – без лишних церемоний осведомился он с мощным йоркширским акцентом.

– Два, – поспешил ответить я, поморщившись при мысли о прошлой ночи (и чувствуя, как снимок с возлюбленной Шефа прожигает мне карман). Последний лишь фыркнул, когда старик выдал нам ключи. Едва они оказались у меня в руке, я приложил все усилия, чтобы в ту же секунду не броситься вверх по лестнице. Лицо меня, однако, выдало.

– Никуда не выходить, – приказал мне Шеф. – Дождемся здесь остальных, так что экскурсию придется отложить до следующего раза. – С этими словами он приподнял полу сюртука и коснулся рукоятки револьвера.

Это оказалось для меня достаточным поводом сунуть ключи в карман, подхватить чемодан и торопливо зашагать по лестнице.

Усталая, тощая как цапля горничная подметала мою комнату.

– Изволите уйти? – довольно грубо попросил я ее – терпение мое иссякло.

– Позже забегу, – ленивым тоном ответила она, живо напомнив мне говор Джоан – в подобном я ни за что не сознаюсь самолюбивой уроженке Ланкашира.

Едва она вышла, я опустил на пол багаж, запер дверь и оглядел свою пугающе тесную комнатушку – опять-таки довольно опрятную, но потерявшую вид за долгие годы без основательного ремонта. Узкое окно выходило на слякотный двор, где Боб как раз передавал наш кеб с лошадью парочке конюхов, с виду сильно недоедавших. Заметив его, я задернул шторы и поспешил к миниатюрному прикроватному столику, где разжег масляную лампу – та еще задача, если управляешься только одной рукой.

Как только пламя занялось, я вытащил проклятую фотографию, готовый спалить ее на этом самом месте. Я развернул ее и в последний раз (как мне тогда казалось) взглянул в лицо этой женщине.

И снова увидел манящий взгляд ее, вероятно, голубых глаз – взгляд лукавый и уверенный. Портрет выглядел скромно, но освещение и поза были подобраны со вкусом.

Что же с ней стало? Умерла? Против воли выдана замуж за другого? В счастливом браке с кем-нибудь другим?

Я перевернул фотографию и снова прочел надпись: Хильда, 1878.

Была ли это просто дата снимка, или она означала что-то иное? Возможно, год ее гибели? Платье на ней было старомодное, но определить год, когда носили именно такие, мне было не под силу. Карточка успела пожелтеть, присутствовали заломы, но опять-таки я не мог понять, сделали ли ее пять, десять или двадцать лет назад.

И тут, как будто сей маленький портрет меня околдовал, в голову мне закралась еще одна безумная идея.

Я сохраню его.

О важности его я все еще не имел ни малейшего понятия, но, как бы там ни было, в моих руках он имел куда большую ценность, чем в виде кучки пепла.

Оставалось лишь куда-нибудь его спрятать. Мне было неведомо, как поступит Шеф, если узнает, что я рылся в его вещах, или если поймет, что я каким-то образом прознал о том, что, вероятно, составляло один из самых тягостных отрезков его жизни.

Я огляделся в поисках места, подходившего для тайника – помимо чемодана и кровати. Осматриваясь, я решил, что следует записать и то, что я прочел в телеграмме, – пока не забыл. Я достал свой карманный карандаш и нацарапал на обороте фотографии то послание: Дай знать, если они найдут д’Эсте. Я также записал и имя загадочной отправительницы… леди Лоис Брерс.

И тут моим глазам открылась истина.

Имя отправительницы было не чем иным, как грубой анаграммой слов лорд Солсбери.

Возможно, я понял бы это и раньше, не будь так озабочен поисками места для тайника.

И вот же оно, у меня прямо под носом! То, о чем, судя по опасениям премьер-министра, могли прознать мы – или ведьмы!

Могло ли имя д’Эсте быть еще одной анаграммой или шифром? Могло ли оно…

Тяжелые шаги на лестнице, вероятно производимые Бобом, напомнили мне, что сначала следует спрятать фотографию, а потом уже предаваться размышлениям. Если Шеф и узнает, что он ее лишился, то это, скорее всего, произойдет с минуты на минуту, когда он, оказавшись у себя в комнате, снимет пальто.

Я повертел головой, присел и ощупал половицы, но затем нашел местечко получше. Я сложил фотографию вчетверо и засунул ее в щель между плинтусом и стеной прямо под прикроватным столиком.

А затем быстро поднялся, словно опасаясь, что кто-то увидит меня сквозь стену, и рухнул на кровать.

Долгое время я провел в ожидании момента, когда Шеф взревет, забарабанит кулаками в дверь и потребует, чтобы я вернул ему то, что взял.

Этого так и не произошло.

И все же мне следовало передать этот кусочек бумаги в более надежные руки. Желательно в те, которые могли бы дать сдачи.

Скорее бы приехал Девятипалый.

25

Я попытался забыться, но разум мой наводнили сомнения. Портрет, зашифрованная телеграмма, тот факт, что Макгрей, Кэролайн и Джоан могут сюда не добраться… Что будет, если мы не сумеем отыскать йоркских ведьм, или они откажутся помогать нам, или попросту неспособны связаться с покойным принцем Альбертом, и нам придется испытать на себе всю силу гнева королевы Виктории?

Последняя мысль выгнала меня из кровати. Я вышел из номера, в котором внезапно стало нечем дышать, и, трижды проверив, сработал ли замок на моей двери, отправился на поиски курительной комнаты.

Она располагалась этажом ниже, ее широкое окно выходило на дорогу. Мутные, зацарапанные окна приглушали свет и без того вялого зимнего солнца, и витающие в воздухе пылинки вызвали у меня ощущение, будто я вхожу в затянутое туманами болото. Тусклые зеленоватые оттенки истрепанных ковров и мебельной обивки лишь дополняли это впечатление.

Кроме меня, здесь был только тучный пожилой мужчина, задремавший с газетой в руках, так что я расположился со всеми удобствами.

В комнате стоял высокий книжный шкаф, пыльный, как древнеегипетская гробница, и набитый книгами с абсолютно выцветшими корешками – к ним, вероятно, не притрагивались годами.

Я тщетно высматривал хоть что-нибудь, чем можно было бы увлечься – один титул хуже другого, – как вдруг…

Я не сдержался и ахнул. Взгляд мой упал на потертый томик, на корешке которого золочеными буквами было написано: «Страницы из дневника нашей жизни в Шотландском нагорье».

Я снял книгу с полки и раскрыл ее – лицевая сторона обложки при этом чуть не оторвалась. Титульный лист оправдал мои ожидания:

ВОСПОМИНАНИЯ КОРОЛЕВЫ ВИКТОРИИ О ПРИНЦЕ-КОНСОРТЕ

Это была первая книга королевы!

Меня отнюдь не удивило, что экземпляр ее хранился даже в такой заштатной гостинице. Этот исполненный себялюбивых пассажей, отвратительно написанный кирпичик когда-то продавался многотысячными тиражами – вся Британская империя жадно выуживала из него подробности предполагаемого романа ее величества с ее слугой Джоном Брауном. Даже леди Энн хранила в своих домовладениях по экземпляру – купленному с рук на вес вместе со случайным набором других изданий, поскольку это была одна из тех некогда нашумевших книг, никому более не интересных.

Томик был увесистый и зачитанный, поэтому я положил его на стол, где смог бы перелистывать страницы одной рукой. Я почти не сомневался, что ничего полезного в нем не найду, но так буду хоть чем-то занят.

Занят, но не доволен. От слащаво-сентиментальных описаний пейзажей, дворцов и людей, танцующих шотландский рил и польку, меня вскоре одолела зевота. Особенно раздражение вызывало ее пристрастие перечислять по именам всех лордов и сэров, которые хоть раз одалживали ей свои экипажи, – большинство из них были дальними родственниками королевской семьи, не представлявшими никакого интереса для основной массы простонародья.

А еще волынщики! Бесчисленное количество страниц она посвятила проклятым, ненавистным волынщикам. «Они очень часто играли за завтраком, потом чуть позже, во время ланча, и всякий раз, когда мы выходили на прогулку…» И именовала она их непременно с большой буквы «В», словно они были когортой высочайшего духовенства.

Ближе к концу я уже рычал от злости. Та же самая капризная особа, что распиналась о невероятнейшей красоте Инверарея, чистейших озерах и превосходнейших лесах, подписала и мой смертный приговор после того, как ей не удалось связаться со своими наиболее доверенными ведьмами.

Я уже занес было руку, чтобы захлопнуть книгу, но внезапно взгляд мой упал на пассаж, который сплетницы наподобие моей мачехи, несомненно, зачитали до дыр. И даже в этом экземпляре книги та самая страница была самой захватанной, куда темнее прочих и держалась на последнем стежке. В пассаже упоминалась фамилия «Браун», за которой следовала «сноска», занимавшая большую часть страницы, отчего собственно текста над ней уместилось всего три строчки. Вот что сообщалось в сноске:

В 1851 году он поступил к нам на постоянную службу и в тот год начал тренировать моего пони и постепенно рос в должности благодаря своему благонравию и уму. Ничто не сравнится с его вниманием, заботой и верностью; и при моем состоянии здоровья, которое в последние годы, к сожалению, ослабло и принесло немало огорчений, подобные качества ценнее всего, и без постоянного сопровождения носителя оных решительно не обойтись. Позже (в декабре 1865 года) он, совершенно заслуженно, получил повышение до старшего слуги и моего личного и постоянного камердинера. У него крайне независимый и восприимчивый дух, характерный для горцев, и он необыкновенно прямолинеен, простодушен, добросердечен и бескорыстен; всегда готов услужить и обладает деликатностью, какая ныне встречается редко. Ему идет сороковой год.

Неудивительно, что поговаривали всякое. Мне вспомнились скандалы, сопровождавшие Ганноверов: бесчисленные списки любовниц, множество аннулированных браков и такое необъятное количество незаконнорожденных детей, что в какой-то момент не осталось ни одного отпрыска королевской династии, способного по закону претендовать на престол. Сама королева Виктория, вопреки ее необъятному самомнению, была зачата по приказу, в наспех заключенном браке, который был устроен лишь потому, что ни один из полусотни ее кузенов не мог по праву унаследовать корону. Ничему это семейство жизнь не учит, подумал я.

Я все читал – в надежде узнать что-нибудь еще, но, кроме раздутой сноски, посвященной ее предполагаемому любовнику, ничего полезного больше не нашлось. На последующих страницах Виктория в изнурительных подробностях и выражениях описывала бал при факелах: горцы танцевали чередуясь и почти без остановки. Она даже перечислила волынщиков – их имена и где им прежде доводилось служить.

Я закрыл книгу, утомленно вздохнул и потер глаза. В комнату вошла горничная, которая принесла для меня очередной чайник горячего чая – премерзкое пойло, – но девушка была так обходительна, что жаловаться я не стал.

– Вы весь день эту книжку читаете, сэр, – сказала она, наклонившись, чтобы забрать остывший чайник, и подмигнула. – Заберите ее с собой. Никто ее не хватится.

– Благодарю, – сказал я, – но в этом нет нужды. – Она принялась зажигать лампы, и лишь тогда я понял, как пролетело время. – Новые постояльцы не прибывали? – осведомился я у нее и встал выглянуть в окно. В небе было черным-черно.

– Нет, сэр. Месяц выдался спокойный. Слишком спокойный.

В груди у меня начало разрастаться зловещее предчувствие, и оно лишь усилилось, когда в комнату, зажигая сигарету, вошел Шеф.

– Уйди, – рыкнул он на горничную, и та присела и вышмыгнула вон. Шеф окинул комнату взглядом, дабы убедиться, что мы одни – задремавший старик давно ушел, и закрыл за собой дверь.

Прищурившись, он уставился на меня, и на миг я решил, что сейчас он превратит меня в отбивную.

– Отойди от окна, – наконец произнес он, и я вернулся туда, где просидел весь день. Шеф же остался на своем месте и пристально посмотрел в окно. – Видимо, в пути что-то случилось.

– Похоже, – согласился я. – Мисс Ардгласс с сопровождающими уже должна была приехать.

– Та цыганка, за которой они поехали, – она надежный человек?

Я усмехнулся.

– Я бы не назвал ее надежной, но она многим нам обязана. И она, без всяких сомнений, не предаст инспектора Макгрея.

Шефа явно терзали сомнения. Взгляд у него был пытливый – из тех, что будто бы пронизывают вас насквозь.

– Она ни за что нас не выдаст, – искренне сказал я, но Шеф лишь кивнул, по-прежнему не убежденный. Он сощурился сильнее. Я подумал, что он хочет что-то сказать, но он просто вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Я снова потер глаза. Очень скоро мне придется признать, что, возможно, случилось худшее; что на Макгрея или Кэролайн – или на обоих – напали на пути сюда. Как мне быть в таком случае? Сколько еще ждать здесь? Что это за… Что это за ледяной сквозняк влетел в курительную комнату?

Словно кто-то открыл окно и впустил внутрь морозный декабрьский воздух.

Дверь скрипнула, и я пошел закрыть ее. Но не успел я коснуться ручки, как кто-то рывком распахнул дверь и меня выдернули в затемненный коридор.

26

Огромная ладонь, крепкая и затянутая в перчатку, схватила меня за шиворот, а вторая накрыла мне рот и глаза – я даже ахнуть не успел.

Я рычал и брыкался, пока меня волокли бог знает куда, а в глазах плясали звезды, поскольку одна из рук сдавливала мне лицо.

Я настраивал себя, что меня будут всячески пытать: изобьют до полусмерти, зарежут и выбросят в канаву… Я услышал звук открываемой двери, и воздух вокруг стал заметно холоднее.

Ладонь, закрывавшая мне лицо, сползла – рот по-прежнему был зажат, но глаза мои уже видели – густую черноту. Вторая рука ослабила хватку, и я услышал, как скрипнула дверь.

Та же самая рука пригвоздила меня к холодной отсырелой стене – неровная кирпичная кладка врезалась мне в спину. Пока я пытался вырваться, дверь захлопнулась, и я услышал металлический щелчок замка. Меня загнали в ловушку.

Перед лицом у меня вспыхнула спичка, и я даже ощутил жар ее пламени. Я заскулил и скорчился, испугавшись, что сейчас ее воткнут мне в глаз и тот расплавится, словно восковая свеча.

Пара налитых кровью, желтоватых глаз блеснула в свете огня.

Мне пришлось дважды сморгнуть, чтобы поверить в то, что я увидел. В тяжелую ладонь, сжимавшую мне рот, я промычал нечто, напоминавшее слово «Харрис!».

Тот кивнул, и я увидел его череп – идеально гладкий, весь изукрашенный татуировками. Он понял, что я его узнал. Лишь тогда он отнял руку от моего рта, но сразу прижал к губам палец, веля мне молчать.

Я резко вдохнул, внезапно почувствовав, как ноет сломанная рука. Похоже, я обо что-то ударился ею, пока отбивался. Я поднес больную кисть к груди и накрыл ее здоровой рукой.

– Они здесь? – шепнул я как можно тише. Харрис кивнул. – Все? И Девятипалый? И дамы? – Он снова кивнул, а затем вручил мне клочок бумаги, свернутый в рулон, как пергамент.

Я разгладил записку и прочел ее при свете огня. Почерк Макгрея я не спутал бы ни с чьим другим:

Люди П-М опасны. Они предадут нас. Приходи в паб «Братство садовников» на Гудрамгейт-стрит. Сейчас же. Убедись, что тебе не сели на хвост.

Ошарашен я не был, лишь утомленно застонал. В ту же секунду Харрис выхватил у меня записку, смял ее в шарик и проглотил. В буквальном смысле проглотил.

– Что он имеет в виду? – спросил я. – Мне грозит опасность? – Харрис закивал. – Нам нужно идти прямо сейчас?

Харрис снова кивнул, а я внезапно вспомнил о фотографии, спрятанной у меня комнате, о револьвере и деньгах лорда Солсбери…

– Я успею за оружием сходить? – спросил я.

Харрис посмотрел на меня с сомнением. Спустя миг он коротко кивнул мне и изобразил, будто щелкает пальцами, – поторопил меня. Он приоткрыл дверь на дюйм, выглянул в щелку, затем позволил мне выйти. И показал на пол – мне надлежало вернуться сюда же.

Я крался по коридору, стараясь двигаться как можно тише и быстрее. Благо Харрис затащил меня в чулан рядом с черной лестницей. Я взлетел на третий этаж и вскоре добрался до своей комнаты. Вот только…

Там был Боб – он курил, прислонившись к стене возле моей двери.

Он косо посмотрел на меня.

– А что ты в той стороне забыл? – требовательно осведомился он и кивком указал на лестницу посолиднее в нескольких ярдах от нас.

– Искал треклятую горничную, если тебе так надо знать, – ответил я с показательным негодованием в голосе, быстро отпер дверь, и вошел в комнату. И снова заперся, как можно громче бренча ключами и проклиная судьбу. Пока этот чертов громила стоит там, мне отсюда не выйти.

Сначала – главное, решил я и глубоко вдохнул. Я достал фотографию из-за плинтуса, забрал револьвер, пули и толстый бумажник, по-прежнему туго набитый банкнотами.

На одну неприятную секунду я засомневался, стоит ли надевать пальто и шляпу. Я выглянул в окно – во дворе вокруг единственного фонаря порхали крупные хлопья снега. Там, должно быть, лютая стужа. Но опять-таки, если я выйду из комнаты и Боб увидит, что я одет в уличное…

Тут кто-то закричал.

Это был женский голос, за которым раздалось тихое, но зловещее рычание. Боб сорвался с места – его тяжелая поступь удалялась, затем под его ботинками заскрипели ступени.

Терять время было некогда. Я тотчас накинул пальто, отпер дрожащей рукою дверь и, так и не успев схватить шляпу, метнулся к черной лестнице.

Едва я занес ногу над ступеньками, как услышал жалобный писк горничной. Той самой, что днем приносила мне чай.

– Это не я! Это не я, сэр! – в отчаянии верещала она этажом ниже. – Я даже в комнату к вам не заходила!

На долю секунды меня охватил порыв бежать дальше, но тут Шеф взвыл как дикий зверь:

– Ах ты, лживая ведьма!

За этим его воплем последовал звук двух ударов – кулаком по плоти, и бедная девушка завизжала от боли.

Я помчался обратно к парадной лестнице, на ходу вытаскивая револьвер. О том, как ужасно целюсь левой, я вспомнил, когда уже был на лестничной площадке, где Шеф тряс за плечи девушку, а Боб стоял рядом.

– Ты украла ее, лживая тварь!

– Это не я! Это не…

– Это я ее взял! – заорал я. – Я взял фотографию!

Все повернулись ко мне: Боб и горничная – моментально, а вот Шеф – медленно, скрежеща зубами и пыхтя от неконтролируемого гнева.

Его свирепый взгляд метался между моим лицом и револьвером.

– В поезде, значит… – прошипел он. – Так я и знал, гаденыш!

Он отбросил девушку в стену. Та взвизгнула и рухнула на пол, как куль тряпок, а Шеф и Боб медленно, с угрожающим видом двинулись в мою сторону.

– Стоять, не двигаться! – крикнул я, сжимая револьвер в руке, но они лишь рассмеялись, шагая по скрипучим ступеням.

Я неуклюже попятился – подниматься задом наперед, не сводя с них глаз, было непросто.

– Стоять! – снова выкрикнул я, но они только усмехнулись.

– Мы видели, как ты тренировался в Эдинбурге, – ехидно произнес Шеф и опустил взгляд на мое пальто. – Сбежать хотел? Не глупи. Отдай мне тот снимок, и я, возможно, притворюсь, что ничего этого не было.

Я сделал еще один шаг назад и чуть не оступился.

– Кто она? – спросил я – эти слова моментально стерли улыбочку с его лица. – Твоя зазноба? Она умерла в 1878 году? Долго же ты горюешь.

Сказав это, я взглянул на горничную и кивком велел ей улепетывать. Бедное создание поползло прочь и вскоре исчезло в темноте коридора.

Когда я перевел глаза на Шефа, он был уже в опасной близи от меня.

– Не подходи! – взревел я, и когда они просто захохотали и, нимало не смутившись, бросились вперед, чтобы схватить меня, как малое дитя, я преисполнился жгучей ярости.

Я выстрелил в потолок – эти двое инстинктивно прикрыли лица, а я метнулся вверх и, не оглядываясь, дважды выстрелил в их сторону.

Когда я достиг третьего этажа, ноги у меня горели. Я снова пробежал мимо своей комнаты и помчался к черной лестнице. Оттуда выступила огромная тень: Харрис – с оружием наголо и настороженным взглядом желтоватых глаз. Он потянул меня за локоть на узкую лестницу в тот самый миг, когда позади послышались голоса и топот бегущих ног.

Мы бросились вниз, с каждым шагом на лестнице становилось все темнее и темнее, пока единственным, что можно было различить, не остались лишь очертания плеч Харриса. Затем я услышал треск дерева и звон металла – он пнул какую-то хлипкую заднюю дверь, – и пространство впереди залил тусклый лунный свет. Увидев перед собой обледенелый двор, я, не помедлив ни секунды, побежал.

Ноги скользили в снежной жиже, и я чуть не потерял равновесие, но Харрис поймал меня за воротник и удержал от падения. Он решительно потащил меня в сторону конюшни и пинком распахнул ближайшую дверцу – старые доски брызнули щепками, словно сухая галета – крошками.

Я опознал убогую лошаденку, которую мы с Шефом купили тем же самым утром, – бедное животное было напугано и забилось в угол. Харрис запрыгнул ей на спину, и ноги ее на миг подогнулись под его весом. Я хотел возразить, но Харрис стиснул мою правую руку – да, ту самую – и дернул меня вверх.

Я завопил от боли, но, кое-как взобравшись на лошадь, уцепился за его пояс. Он тут же пришпорил клячу, и животное галопом поскакало в сторону проулка.

Когда мы пересекали двор, из черного хода выскочил Шеф и рванулся ко мне, выпростав руки, чтобы стащить меня вниз.

Мне не потребовалось особой ловкости, чтобы врезать ему точно в нос, отчего абсурдные усы его густо оросило кровью.

И пока Харрис гнал лошадку прочь оттуда, а полы моего пальто развевались на ледяном ветру, я понял, почему Макгрею так нравилось раздавать тумаки.

27

Несколько минут мы мчали во весь опор, петляя по узким улочкам Йорка.

Нас окружали каркасные дома эпохи Тюдоров с нависающими над дорогой верхними этажами и решетчатыми окнами, и с каждым шагом хрипевшей от натуги лошади мы, казалось, все глубже погружались в многовековое прошлое.

В отсутствие уличных фонарей ориентироваться мы могли лишь на свет каминов и свечей, исходивший из окон здешних густонаселенных домов, и за каждым углом я опасался увидеть шайку ведьм в плащах до пят, вооруженных зелеными факелами.

Стоило мне подумать об этом в очередной раз, как раздалось карканье ворона. Я задрал голову и увидел, что тот летит прямо над нами.

Сердце мое замерло, а птица скрылась за остроконечными крышами.

Как они нас нашли? Кто из нас троих ненароком выдал свой маршрут? Макгрей, Кэролайн или я сам? Означает ли это, что йоркские ведьмы уже сбежали отсюда? Еще одна порция вопросов для моей и без того сбитой с толку головы. Я вспомнил послание Макгрея: «Люди П-М опасны. Они предадут нас». Что он имел в виду? Откуда он об этом узнал? Вдруг это ловушка? Мог ли кто-то подделать почерк Макгрея? Что, если Харрис везет меня на верную смерть?

В тот момент, когда я поежился от этой мысли, Харрис направил лошадь в темный проулок, спешился и помог мне спуститься. Он что-то буркнул извиняющимся тоном, когда увидел, что я сжимаю перевязанную руку.

– Все нормально, – пробормотал я, стараясь не выдать своих внезапных сомнений в его преданности. – Ты… ты сделал, что должен был.

Лошадь мы оставили в проулке – бедное животное пыталось отдышаться, выпуская клубящиеся облачка пара, – и дальше зашагали пешком. Доставать карту не было нужды, ибо Харрис шел быстро, уверенно сворачивая то тут, то там.

Я же, напротив, постоянно оглядывался по сторонам, опасаясь услышать голоса Шефа и Боба или обнаружить их высокие фигуры за очередным поворотом. Следил я и за каждым движением Харриса в страхе, что он, стоит нам свернуть в какой-нибудь темный уголок, достанет кинжал и перережет мне глотку. Когда мы наконец достигли кривой улочки под названием Гудрамгейт, нервы у меня были уже ни к черту.

Вскоре показалось и «Братство садовников». Вывеска паба, вся в трещинах и выцветшая за десятки лет под ветрами и дождями, поскрипывала на морозном ветру.

Это было здание шестнадцатого века: потемневшие дубовые балки, сотни лет поддерживавшие верхние этажи, прогнулись, лепнина и эркерные окна, нависавшие над дорогой, казалось, грозили вот-вот рассыпаться в прах.

И, судя по всему, это было единственное бойкое место на улице: за запотевшими окнами двигались бесчисленные силуэты, но голоса звучали тихо и спокойно – ничего общего с криками и гоготом, которые я неизменно встречал в «Энсине Юарте» в Эдинбурге.

Харрис толкнул входную дверь, и нас окатило жарким влажным воздухом, насыщенным запахами выдохшегося пива, закисших солений и множества человеческих тел. Впрочем, закашлялся я вовсе не из-за этой вони, а из-за густого тошнотворного дыма, витавшего внутри.

Сомнительная местная клиентура – сплошь мужчины, за исключением нескольких беззастенчивых распутниц, – тотчас повернулась в нашу сторону, сверля меня грозными взглядами. Это была одна из тех берлог, куда люди приходили обстряпывать свои неблаговидные делишки.

– Нутрь з’ходь! – крикнул кто-то из-за барной стойки. Я лишь захлопал глазами, услышав сие безжалостное надругательство над языком, но тут одна из местных леди подошла и захлопнула дверь у меня за спиной. Крикуна это, похоже, угомонило.

Харрис опустил руку мне на плечо. Его прищур как бы сообщал всем присутствующим: «Не лезьте к денди, он со мной». Он повел меня вверх по крутой лесенке с перилами, до того липкими, что, едва коснувшись их, я не сдержался и отдернул руку. Я зашагал вверх, испытывая страх при мысли о том, что меня там ждет. К счастью, то были не темнота и не безмолвие.

Второй этаж был поделен на закутки: столы друг от друга отсекали деревянные панели и дымчатое стекло. Вокруг гудели разговоры – все они велись приглушенным, но суровым тоном. Я мог лишь догадываться, что за сделки заключались…

– Иэн, мальчик мой!

При звуке этого громкого скрипучего голоса я вздрогнул – в тот же момент ко мне бросилась тучная низкорослая фигура. Пара пухлых рук обхватила меня, серые перья, украшавшие дешевый чепец, защекотали мне нос.

После такого бурного приветствия я наконец смог рассмотреть стоявшую передо мной женщину – мадам Катерину собственной персоной.

Немолодая цыганка очень изменилась. Разноцветные шали, бесчисленные нитки бус и кулоны, коими она увешивалась, проводя сеансы ясновидения в Эдинбурге, исчезли. В ту ночь на ней было простое платье из серого бархата, а ее знаменитый огромный бюст, который, безусловно, притягивал к ней клиентов мужского пола, был подобающим образом прикрыт. Ногти, обычно длиной в пару дюймов и загибавшиеся, словно когти орла, оказались короткими и бесцветными. На первый взгляд, в ней было совершенно невозможно угадать ту, что всего несколько месяцев назад владела заведением даже похлеще этого – наполовину пивоварней, наполовину салоном для гадания, где она накачивала спиртным и облапошивала самые жалкие слои шотландского плебса.

Единственным напоминанием о прошлом, а именно о нескольких бурных месяцах в Эдинбурге, была черная шелковая лента у нее на шее, которая, как я знал, скрывала шрам, полученный ею на виселице.

Несмотря на все эти перемены, огонь в ее проницательных зеленых глазах не угас, а сейчас в них сквозила еще и тревога.

– За вами следили? – спросила она у Харриса, прежде чем я успел вымолвить хоть слово. Великан покачал головой, и Катерина шумно выдохнула. – Пойдемте, времени у нас не много. – И она затащила меня в слабо освещенный закуток в самом укромном углу второго этажа. – Все здесь, живы-здоровы. Ну… почти.

Первым мне в глаза бросился – спасибо единственной горевшей рядом свече – пирог с дичью размером с голову Харриса, окруженный стаканами и пивными кружками. Позади него, вытянув ноги, которые заняли почти весь закуток, сидел Девятипалый.

Я снова подумал, до чего же странно он выглядит без своих пестрых тартановых брюк. Он сидел, откинувшись назад, и постанывал, белая рубашка на нем была в пятнах засохшей крови. Слева от него сидела Джоан с миской теплой воды, а справа – Кэролайн, которая пыталась промокнуть лоскутом ткани его сочащийся кровью висок. Он явно прибыл сюда за считаные минуты до того, как отправил мне записку.

– Ай! Больно же, черт возьми!

– Это потому, что вы шевелитесь! – возразила Кэролайн. – Тоже мне, девятижильный инспектор…

– Что случилось? – спросил я.

– Твари нашли меня, – ответил Макгрей.

– Чего?! – возопил я. – И как же вы все… Зачем вы позвали меня… Когда это…

– Мы все объясним, – сказала Катерина. – Но сначала поешь. Я попросила принести нам лучшее, что у них есть. Только здесь, уж прости, не подают такого вина, как ты любишь.

Катерина пододвинула для меня стул и даже протерла его своим рукавом. Распрямившись, она заметила, что Кэролайн наблюдает за ее знаками внимания со скепсисом во взгляде.

– Этот молодой человек спас мне жизнь, – заявила цыганка, погладив меня по плечу и буквально усадив меня на стул. – Такой смелый и умный. Вот, Иэн. Смотри. – И она вытянула из ворота платья маленький серебряный медальон. Она с волнением раскрыла его, и я увидел крошечную фотографию двенадцатилетнего мальчика. Даже на черно-белом снимке глаза юноши, большие и живые, явно того же оттенка зеленого, что и у матери, сразу обращали на себя внимание.

– Ну не красавчик ли? – проворковала она. – Я первым делом его навестила. Правда, пока не призналась ему, что я его мать… Может, расскажу, когда он чуть подрастет… там видно будет. – Глаза ее увлажнились, она с любовью смотрела на портрет сына. Катерина помотала головой и спрятала медальон обратно в вырез. – Но ты-то ешь, мальчик мой!

Она отрезала солидный кусок пирога и чуть ли не силой впихнула мне его в рот. Начинка была сочной – фазан и голубятина, удачно приправленные шалфеем и розмарином.

– Для тебя – лучший йоркширский пирог, – сказала она.

Джоан, сидевшая напротив, взглянула на Катерину с явной ревностью.

– Да быть такого не может, какой же он йоркширский, – возмутилась она, гордо артикулируя своим ланкаширским акцентом. – Вы только гляньте, сколько тут мяса!

Интересно, подумал я, в моем взгляде сверкнула та же ревность, когда я увидел, как Кэролайн хлопочет над раненым Макгреем?

– Что произошло? – обратился я к нему. – Как ты сюда добрался? Я видел ворона на улице. Это тебя ведьмы преследовали? И почему ты велел мне сбежать от троглодитов премьер-министра? Что ты имел в виду, написав, что они предадут нас? Откуда ты вообще…

Макгрей воздел руки.

– Эу, эу, успокойся! Я все тебе расскажу… Ай! – Он зажмурился – Кэролайн перевязывала ему голову, – но снова натянул отважную мину. – Сперва о главном. Да, как видишь, сраные ведьмы нашли меня. Видимо, заприметили меня в каком-то из поездов в Ланкошмаре.

– В Ланкашире, ты хотел сказать?

– Неа. Весь смысл поездки туда был в том, чтобы они поверили, что мы напали на их след в той стороне, и это сработало – и, черт подери, слишком хорошо! Они напали на меня, как только я вышел в сраном Бернли.

– Эй! Я оттуда родом! – возмутилась Джоан.

Макгрей не обратил на нее внимания.

– Трое головорезов покрупнее этого, – добавил он, кивком указав на Харриса. А затем закатал рукав и продемонстрировал еще одну толстую повязку. – Пырнули меня, прежде чем я успел их с себя стряхнуть. Чертовы полицейские на вокзале и пальцем не шевельнули!

– Это ведьмы их подкупили? – спросил я.

– Может быть, а может, они просто решили, что не справятся с этими сволочами. Мне удалось столкнуть одного на рельсы, а потом я побежал к вагону с лошадьми, чтобы забрать Черныша. Едва успел в седло вскочить. Слава богу, было очень темно, и они меня упустили. – Он сделал большой глоток эля и брезгливо поморщился. – Но им удалось меня выследить. Проклятые вороны весь день надо мной кружили… Это было вчера! Черт, а кажется, как будто сто… Ай! Какого…

– Все уже! – рявкнула Кэролайн, закрепляя последний хвост бинта. – Я закончила, вы довольны?

– Был бы доволен, если бы ваши нежные ручки вообще меня не касались. Так о чем я – приехал я в Йорк, уже собирался пройти сквозь те чертовы средневековые ворота…

– Ворота Бутам-Бар, – пояснила Кэролайн. – Они поняли, что в город вы войдете с той стороны.

– Ага, – продолжал Макгрей, – а потом те два говнюка возникли просто из ниоткуда, да еще и с дубинками толще, чем ты в обхвате, Фрей. Они стащили меня с коня, – он указал на свой висок, – не самое мягкое приземление, – и на секунду я решил, что они сделают из меня чертову отбивную. – Его передернуло, и он, посерьезнев, перевел взгляд на Харриса: – Спасибо, дружище. Если бы не ты, я был бы мертв.

Харрис ответил коротким кивком, словно его поблагодарили за одолженный грош.

Я уставился на Кэролайн и Катерину:

– Откуда вы узнали, что на него нападут, да еще и точное время и место этого нападения?

Макгрей утомленно выдохнул и накрыл глаза рукой.

– Расскажите ему, дорогуша. Я без сил.

Он махнул Катерине, которая, чиркнув спичкой, неспешно раскуривала трубку. Я заметил, как Кэролайн тревожно заерзала на своем месте.

– Это были Вестницы? – спросил я. – Они снова вышли на связь?

Ответила мне Катерина – но лишь после того, как затянулась и выпустила облачко дыма:

– Да, и нам нужно много тебе о них поведать. Как вы и предполагали, Вестницы и есть йоркские ведьмы.

28

В этот момент я как раз откусил пирог, и крошки его посыпались из моего разинутого рта.

– Что?! – воскликнул я. – Откуда вы знаете? Вы не могли сообщить нам это телеграммой?

– Нет-нет, – сказала Катерина. И нетерпеливо выдохнула. – Лучше расскажу все по порядку. Я кое-что знала об уцелевших ведьмах и разузнала еще больше после того, как мне написал Адольфус. Изначально я хотела сообщить вам, что шайка, оставшаяся в Ланкашире, которую вы называете Маргаритками, – именно те, кого следует опасаться больше всего. Это они шантажируют своих старых должников; даже глотки то и дело перерезают некоторым, чтобы остальным было неповадно. Они те, кого сейчас боятся вообще все, возможно, даже ваш премьер-министр. Видимо, это на них он нацелился; это их он поручил вам отыскать, чтобы позже разобраться с ними самому. – Она посмотрела на Кэролайн: – И это они напали на вас с няней, милая. Очень тебе сочувствую.

Кэролайн лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Отважная девочка, – похвалила ее Катерина и погладила по ладони. – Встретилась со мной в Ньюкасле и рассказала обо всем, что с вами приключилось. Само собой, я не могла взять и бросить вас самостоятельно разбираться со всем этим, так что мы сразу же поехали сюда. Прибыли всего пару часов назад. Первым делом зашли сюда за моей корреспонденцией…

– За вашей корреспонденцией? – удивился я.

Катерина кивнула:

– Сюда мне доставляют письма и посылки с черного рынка. Мои связные оставляли их здесь, а потом мои люди их забирали. – Она взглянула на Девятипалого: – Немало книг и предметов из твоей коллекции прошло через это место, прежде чем оказаться у тебя. Перед отъездом из Ньюкасла я отправила телеграмму своему посреднику здесь, в Йорке. Попросила его встретиться с нами. Я думала, что он, как обычно, оставит записку с ответом здесь… но он этого не сделал.

Кэролайн тяжело вздохнула.

– Мы обнаружили, что вместо записки нас ждала маленькая посылка. Вернее, ждала меня.

– И так вы поняли, что Вестницы обитают здесь? – вставил я.

– Да, – подтвердила Кэролайн. – Только ведьмы из Йорка знали, что мы с мадам Катериной направляемся в это… славное заведение. Даже вам с мистером Макгреем не было известно, что мы сюда заглянем. А еще я сразу же узнала ту посылку. Она выглядела в точности как те, что ведьмы присылали мне прежде, и в ней также содержалось сообщение, написанное уксусом.

– Последнее доказательство нашей теории, – сказал Макгрей. – Все те посылочки приехали из Йорка.

– Мы развернули ее за этим самым столом и прочли сообщение с помощью этой самой свечи, – добавила Кэролайн. Она взглянула на Катерину: – Покажите им, пожалуйста.

Тот клочок бумаги оказался спрятан у Катерины на груди – видимо, по старой привычке – рядом с медальоном. Она достала его, расправила и выложила на стол. Дотронуться до него я не решился.

– Они предупредили нас о двух вещах. Во-первых, о том, что Маргаритки гонятся за Адольфусом, поэтому мы должны прислать к старым воротам кого-то ему на подмогу.

Макгрей отсалютовал пивным стаканом.

– А второе предупреждение? – спросил я. – Насчет лорда Солсбери?

– Да, – ответила Катерина и указала на соответствующие строки. – Они написали, что люди премьер-министра предадут вас и что вы должны отделаться от них как можно скорее. Мисс Ардгласс знала, где вы условились встретиться, поэтому мы сразу же послали за тобой нашего детину.

Я вгляделся в послание. Тот же почерк, что и на записках, которые Кэролайн получала до того. Я дважды прочел короткое сообщение.

– Они… не дают никаких подробностей, – сказал я. – О том, зачем людям премьер-министра предавать нас или откуда им это известно.

– Да, – сказала Катерина. – Они лишь подчеркивают, что каждая секунда, проведенная в их компании, подвергает вашу жизнь огромному риску.

Я откинулся на спинку стула и на мгновение задумался. Я вспомнил обезумевший взгляд Шефа, когда он узнал, что это я стащил фотографию из его кармана. Он вовсе не устыдился – то была чистая, беспримесная ярость. А что, если…

– Мы можем им доверять? – подал голос Макгрей. – Вестницам. Думаете, они не врут насчет мошонколицего? То есть насчет премьер-министра?

Кэролайн издала утомленный вздох.

– Они ни разу не обманули, когда предупреждали меня об опасности.

Но Катерина покачала головой:

– Это не значит, что этим йоркским Вестницам можно доверять. Это вполне может означать лишь то, что ты была нужна им живой и здоровой, чтобы выполнить то сомнительное поручение в Германии.

Джоан раскрыла рот. Видимо, хотела вставить нечто вроде: «Так вы и вправду не положение скрывать туда поехали!» Я метнул в нее строгий взгляд, и она прикусила язык.

Я снова повернулся к Катерине – вид у нее стал совсем хмурый.

– Я тут начинаю думать, – сказала она, – что эти Вестницы, возможно, хуже всех. Мой посредник почти ничего о них не знал – только то, что эти женщины из Йорка сознательно обходили неприятности за милю, пока остальные ведьмы точили друг на друга зубы. Возможно, они берегут силы, дожидаясь момента, когда остальные шайки – менее осмотрительные – будут окончательно разбиты. И то, что они отправляли тебе все те посылки и просили выполнить все те задания… По-моему, все это выглядит очень расчетливо, очень хитро. – Она откинулась и, уставившись в потолок, затянулась. – О да… возможно, они самые коварные из всех.

За столом воцарилась мертвая тишина, приглушенные голоса остальных гостей заведения словно зазвучали громче. У всех нас был растерянный вид.

– Что вы знаете об этих йоркских ведьмах? – спросил Макгрей у Катерины. – Говорите, вели с ними какие-то дела?

– Да, было дело – покупала мирру, особые свечи, пепел мумий, печень бабуина… Ну, сам знаешь, Адольфус, все то, чем я обычно пользуюсь.

– Конечно, – ответил он и бровью не повел.

– Но, как я понимаю, лично с этими ведьмами вы не встречались, – сказал я.

– Нет, общалась через знакомого.

– Это тот тип, который так и не ответил? – уточнил Макгрей, и Катерина кивнула. – Вы здесь должны были с ним встретиться?

– О нет. Я назначила время и место. Он лишь должен был оставить здесь записку с ответом, согласен он встретиться с нами или нет. – Она опустила взгляд. – Очень странно, что он не ответил. Он всегда, всегда отвечает, даже если ничем не может мне помочь. Обычно его отказ значит, что все очень непросто. Вот как сейчас.

Девятипалый откинулся назад, в глазах его сверкнуло подозрение.

– Думаете, что ведьмы перехватили телеграммы? И велели ему держаться от нас подальше… или вообще избавились от него?

Катерина несколько раз пыхнула трубкой. Даже выпустила идеальное колечко дыма.

– Я правда не знаю, мальчик мой.

Некоторое время мы провели в молчании, наблюдая, как дым парит над столом, как колечко медленно кружится и изгибается.

Ко всеобщему удивлению, тишину нарушила Джоан:

– Как по мне, эти йоркширские девки выглядят подозрительно. Когда люди не говорят прямо, чего им надо, и не показывают своего лица, тому всегда есть веские причины.

Я удивленно взглянул на нее, не смея перечить ее житейской мудрости.

– Я тоже так думаю… и все же… это ведь на встречу с ними нас Фиалка – мисс Макгрей отправила.

Катерина повела носом, на лице ее отразились сомнения.

– Ты уверен, что она именно это имела в виду?

После этих слов атмосфера над столом сгустилась.

– Возможно, она хотела нас предостеречь, – пробормотал Макгрей. – А мы заявились именно туда, куда не следовало.

Я накрыл глаза рукой, тревога снова распустилась у меня в груди. На миг я испытал желание выскочить из-за стола и убежать как можно дальше отсюда.

– Вот бы поговорить с ней сейчас, – пробурчал я. – Вот бы попасть к ней в голову и узнать, что она…

Макгрей вскинул лицо, словно его поймали на удочку и вытянули из воды. Как только взгляды наши встретились, я немедленно пожалел о сказанном.

– Нет, – возразил я. – Ты же не серьезно.

На лице Катерины уже гуляла улыбка.

– Мисс Ардгласс рассказала, что деточка Фиалка вырезала розу. Она у тебя с собой?

– Хотите взглянуть на нее «внутренним оком»? – съехидничал я, но Катерина просто выгнула бровь.

– Ох, просто дай ей треклятый цветок, – не выдержал Макгрей. – На кой ляд мы притащили сюда чертову гадалку, если не пользуемся ее даром? – Он исподлобья взглянул на Катерину: – Уж простите, дорогуша.

– Ничего, мальчик мой.

Я раздраженно засопел, копаясь в кармане.

– Зачем я вообще трачу время на эти споры?

Я достал записную книжку, чуть не выронив из нее портрет любимой Шефа.

– А это что такое? – спросил Макгрей.

– Потом расскажу. – Я нашел среди страниц маленький цветок из ткани и выложил его на стол.

Все настороженно уставились на него, словно это было самое ядовитое растение на свете, – особенно Девятипалый. На скулах его ходили желваки, глаза сузились, словно он знал, что увидит нечто кошмарное, но все равно не мог отвести взгляд.

Катерина передала трубку Харрису, сделала несколько глубоких вдохов, затем распрямила и снова сжала пальцы, будто те нуждались в разминке.

Когда она поднесла руку к тому маленькому лоскутку, голоса в пабе словно притихли, а дым вокруг нас сгустился и помутнел.

Кончик пальца Катерины парил меньше чем в дюйме от белой розы, описывая над нею маленькие круги, однако не касаясь ее. Я затаил дыхание – как и все за столом – и подумал о двух магнитах с одинаковым зарядом, уклоняющихся друг от друга.

И тут она дотронулась до цветка.

29

Казалось, всколыхнулся сам воздух. Катерина откинулась назад, засипела, и лицо ее исказилось так, будто она испытала невыносимую боль. И все же она не отнимала палец от белой розы – кисть ее была напряжена до предела.

Я не раз становился свидетелем подобных сцен в ее исполнении, и как-то она призналась мне, что время от времени притворяется, но сейчас, вопреки всему, я видел некий надрыв в ее чертах, который невозможно было сыграть. Трепетание век, сжатая челюсть, натянутые жилы на шее, дрожание руки… Возможно, она сама верила, что обладает неким даром – доктор Клоустон рассказывал мне о впечатляющей силе самоубеждения, – но при этом у Катерины имелась чрезвычайно раздражающая особенность: ее предсказания почти всегда сбывались.

Она крепко зажмурилась – как делаешь, когда свет до того яркий, что защититься от него не помогают даже закрытые веки. Она что-то забубнила, затем застонала и закряхтела, выгнула шею и заскрипела зубами с таким усилием, что те, казалось, вот-вот рассыплются в крошки. Меня пробрала дрожь; в таком состоянии я видел ее лишь дважды – и в последний раз ей грозила виселица.

Кэролайн и Джоан потянулись к ней, несколько любопытных лиц выглянули из-за перегородок. Макгрей поднял обе руки, приказывая женщинам не вмешиваться, и кивком велел Харрису избавиться от зевак.

Я так и не узнал, что именно сделал наш великан, ибо и сам не сводил глаз с мадам Катерины. Я вспомнил, когда впервые увидел ее настолько преобразившейся: в тот раз она тоже коснулась предмета, побывавшего прежде в руках мисс Макгрей, и ничего хорошего мы тогда не узнали.

Катерина протяжно вздохнула. Этот звук – тихое, ровное шипение, словно ракушку приставили к уху, – показался мне странно знакомым. В ту же секунду я мысленно перенесся на Оркнейские острова, в ту далекую клинику. Я снова оказался в комнате Фиалки, рядом с сидящей возле окна девушкой в белоснежном платье, из которого она через несколько секунд вырежет маленький лоскут, который теперь лежал на нашем столе.

Катерина вздрогнула всем телом, словно ее окатили ледяной водой.

– Здесь… – она задыхалась, – здесь так много… – Она на некоторое время замолчала и закончила фразу, лишь когда Макгрей подался вперед, готовый вытрясти из нее слова. – Горя…

Губы Кэролайн дрогнули – как и губы Макгрея. Зрачки его расширились, он явно хотел сказать что-то, но так и не сумел издать ни звука.

А Катерина нахмурилась, лицо сложилось в гримасу непонимания – как бывает, когда пытаешься разобрать какую-то надпись, сделанную крошечным шрифтом. Она не дышала, но мне показалось, что я все еще слышу то тихое шипение ракушки.

– Я вижу… души, что жаждут покоя…

Макгрей склонился к ней, грохнув коленками об стол.

– И Фиалка среди них?

Катерина сглотнула.

– Она устала. Ужасно устала, Адольфус. А как еще… взаперти в маленькой комнатке и в окружении безумцев… Конечно, устала.

И тут она, вскинувшись, отдернула руку от розы. Она потерла кончик пальца, словно только что дотронулась до огня. Кэролайн бережно коснулась ее плеча и утешительным тоном обратилась к ней:

– Вы в порядке? Что вы увидели?

Катерина сделала долгий вдох, затем протянула руку, требуя вернуть ей трубку. Закрыв глаза, она глубоко затянулась. Когда веки ее наконец открылись, она посмотрела на нас в замешательстве.

– Она намеренно послала вас сюда, – пробормотала цыганка и медленно подняла взгляд на Макгрея. – Здесь вы и должны быть.

Но Макгрея волновало совсем другое.

– Вы сказали, что она жаждет покоя…

Его слова повисли в воздухе. Никто не знал, что сказать – особенно когда Катерина смотрела на него с таким сочувствием.

– Скоро все изменится, мальчик мой… Мне очень жаль.

Макгрей на это ничего не ответил и потер подбородок, его глаза наполнились слезами. Лицо его, словно темной пеленой, подернулось унылой обреченностью.

Я вспомнил зрелище, от которого кровь застыла у меня в жилах, – как Фиалка двигалась, словно белый стервятник, как щелкали ножницы, тот миг, когда я решил, что она режет собственную плоть. До тех пор мне и в голову не приходило, что в отчаянии девушка может навредить сама себе.

Катерина кашлянула.

– Но теперь вы знаете, что идете по верному следу. Твоя сестра знала, что местные ведьмы смогут вам помочь.

Кэролайн опустила глаза, столь же мрачная, как и Девятипалый.

– Должно быть, мой отец обо всем ей рассказал, – прошептала она, возвращаясь на свое место. – Возможно, она всегда знала, что ведьмы имеют отношение к принцу Альберту. Возможно, все эти месяцы она провела, дожидаясь, когда начнется весь этот бедлам…

Я кивнул. Это могло бы объяснить, почему состояние Фиалки неуклонно ухудшалось. И Макгрей, судя по всему, подумал о том же. Он явно умирал от усталости, взгляд у него был почти отсутствующий, слова Кэролайн, казалось, долетали до него сквозь сон.

Я же, пусть это было и эгоистично, мог думать лишь о том, что не время горевать, когда кругом одни враги.

Эти слова были у меня уже на кончике языка, но Катерина мягко сжала мне плечо, намекая, чтобы я сдержался, а другой рукой взяла четырехпалую ладонь Макгрея.

– Мне очень жаль, Адольфус, – сказала она со всею возможной заботой в голосе, – но с этим тебе придется разобраться позже. – Она сглотнула. – Если ты хочешь дожить до следующей встречи с ней.

В глазах ее стояла мольба – и отражался мерцающий огонек свечи.

Макгрей, не поднимая взгляда, нахмурился. Он коснулся белой розы, которая казалась крошечной на фоне его пальцев, и многозначительно посмотрел на нее.

Его накрыло новой волной чувств, смесью гнева и… чего-то еще – чего именно, я разобрать не мог. Вероятно, решимости. Лоскуток затрепетал у него на ладони, и он сунул его в нагрудный карман – прочь из виду, прочь из памяти. Возможно, это было и не плохо: ситуация вынуждала его отложить все те мысли на потом.

– Что ж, – сказал он, голос его чуть дрогнул. Он прочистил горло. – Хоть какая-то ясность появилась.

– Да неужто? – усомнился я.

– Угу. Ты что, не слышал? Фиалка отправила нас к нужной шайке, поэтому мы должны приложить все силы, чтобы встретиться с человеком Катерины.

– Нет, – возмутился я. – Нет! – повторил я, когда Катерина раскрыла было рот, чтобы вставить свое слово. – Давайте не будем принимать поспешных решений. Насколько я понимаю, это может быть западня.

– Западня? – возопил Девятипалый. – Катерина только что сказала, что мы там, где и должны быть.

Я повысил голос:

– Позволь, я суммирую все, что мы знаем. – Я не стал дожидаться возражений. – Девятипалый, ты убил самых любимых ведьм королевы…

– Эй!

– После этого их уцелевшие товарки разбились на мелкие группы – отдельные шайки.

– Ага.

– Насколько мы знаем, интерес для нас представляют только две из них. Маргаритки, которые, предположительно, взялись шантажировать своих старых клиентов, включая премьер-министра… – Макгрей кивнул. – И Вестницы, которые, как мы теперь знаем, обитают здесь, в Йорке. Они заставили мисс Ардгласс выполнить для них два поручения. – Я посмотрел на нее: – Поправьте меня, если я в чем-то ошибусь, мисс. Одно из них – похищение немецкой книги – совершенно не поддается объяснению, и сейчас я даже не буду пытаться разгадать, в чем его смысл. Второе – слежка за королевой Викторией – выглядит несколько логичнее.

– Да, – подтвердила Кэролайн. – Как я уже вам говорила, мне думается, что шайки сражаются за возможность первыми выйти с ней на связь и заручиться ее расположением. Поддержка королевы даст им значительное преимущество перед остальными ведьмами.

– Верно, – кивнул я. – Далее, я понимаю, почему королева жаждет нашей смерти…

– Ведь всем известно, что она капризная и мстительная жирная старая дура. – Стоит ли уточнять, кому принадлежала эта реплика.

– Грубо, но я бы точнее не выразился, – добавил я. – И в том, что премьер-министр приказал нам отыскать ведьм, тоже есть своя логика – особенно если он опасается их угроз. Если не учитывать то, что мы прежде уже вели дело ведьм, во всей Британии вряд ли сыщется много людей, которые разбираются в шарлатанстве лучше, чем вы двое. – Я кивнул в сторону Девятипалого и Катерины, которые просияли, словно я отпустил им ценнейший комплимент. – До сей поры все события складывались в единое целое. Однако сейчас действия обеих сторон несколько утеряли логику. Предполагаемая двойная игра премьер-министра… и то, что ведьмы не смогли связаться с королевой Викторией.

Катерина кашлянула – со знающим видом.

– Думаю, последнее я могу объяснить.

– Прошу вас, мэм, – сказал я.

Катерина набрала в грудь воздух.

– Похоже, с принцем Альбертом общались сами верховные ведьмы, Осмунда и Маргарита. Только они знали, как это происходит. И теперь они обе мертвы.

– Я тоже подумал, что в этом может быть дело, – сказал Макгрей, – но так и не понял почему. Это же просто общение с умершим. Такое даже хитроумным колдовством не назовешь. Люди постоянно устраивают спиритические сеансы.

– Мне на ум приходят две причины, – сказала Катерина. – Возможно, они вообще не связывались с принцем Альбертом. Возможно, они попросту десятилетиями шпионили за королевой, поэтому знали ответы на любые вопросы о ее покойном супруге. Такое могло быть известно только верховным ведьмам, которые ныне мертвы. Они держали все эти сведения в тайне, намереваясь передать их другой ведьме, когда одна из них умрет.

Я подался вперед.

– Ну конечно! Видимо, это и…

– Либо, – перебила меня Катерина, – все куда мрачнее.

– Мрачнее? – переспросил Макгрей. Катерина потупилась, под глазами у нее залегли глубокие тени.

– Иногда, – пробормотала она, – мертвые не хотят, чтобы с ними связывались. Иногда они жаждут, чтобы их оставили в покое, жаждут забыть о прошлом. Что-то подсказывает мне, что в случае с принцем Альбертом дело обстоит именно так. Его оплакивают почти тридцать лет, Адольфус. Тридцать! Это слишком долго – и не только для живых, но и для мертвых. Возможно, упокоиться ему не дает скорбь его собственной жены, и ведьмы этим пользовались.

– Пользовались? – переспросила Кэролайн, к моему изумлению весьма заинтересованная темой. – Что вы имеете в виду? Они наложили на него заклятие?

Катерина, не выпуская трубку изо рта, посмотрела на Кэролайн с одобрительной полуулыбкой:

– Скорее всего. Вполне возможно, что они заарканили его душу; заключили его где-то между мирами, откуда могли вызывать его, когда нужно. Это очень сильные, очень опасные чары.

Катерина заметила, что я смотрю на нее с нескрываемой насмешкой.

– Ну что еще? – возмутилась она.

– Вы ни капельки не изменились, – таков был мой дипломатичный ответ.

Макгрей ожидаемо взирал на нее без тени сомнения в лице.

– Я вам верю, дорогуша. Справиться с таким заклятием под силу только верховным ведьмам.

– Это как если бы они держали его в клетке, – пояснила Катерина, заметив мой озадаченный вид. – Открыть ее может кто угодно, но тогда душа просто вылетит оттуда и, возможно, даже натворит бед. Общаться с ним и успешно загонять его потом обратно в клетку смогли бы только те, кто его заарканил. Даже я не сумела бы преодолеть подобное заклятие, чтобы пообщаться с ним.

Кэролайн слушала и кивала головой так, будто звучало все это абсолютно разумно. Лицо Джоан тоже светилось пониманием потусторонних истин.

– Господь всемогущий, – сказал я. – Да как все вы…

– Значит, – перебил меня Макгрей, – нам не помешало бы узнать, действительно ли те ведьмы призывали принца Альберта.

– Разумеется, не призывали! – вскричал я.

– Ох, тебе-то откуда знать?

– Потому что все это полный бред!

Выкрикнув это, я грохнул ладонями по столу, на миг забыв о переломе. От боли из глаз посыпались искры, и сил моих хватило лишь на то, чтобы отхлебнуть из чьей-то кружки с элем. Не лучшая была идея.

– Боже, это омерзительно! – сказал я, когда хозяин заведения подошел забрать пустые стаканы. – Ох, простите великодушно. Неужто вы сами не в курсе?

Метнув в меня гневный взгляд и процедив сквозь зубы нечто нечленораздельное, он удалился.

– Допустим, ты прав, – подытожил Макгрей, когда тот отошел подальше, – и ведьмы просто подыгрывали старой дуре – но ведь для этого они должны были много чего знать. За три дня нам ни за что не собрать достаточно сведений, чтобы устроить для этой проклятой немецкой суки убедительный спектакль. – Он тихо застонал. – Отыскать йоркских ведьм – по-прежнему наш лучший шанс сохранить головы на плечах. – Внезапно глаза его вспыхнули. – Мы можем попробовать разузнать, почему они так и не связались с королевой Жирдяйкой. Если они способны хоть как-нибудь призвать сраного Альберта, то, может, даже согласятся нам помочь. Мы сами отведем их к королеве! Возможно, это наша последняя надежда, если чертов премьер-министр действительно намерен нас прикончить.

– Спасибо, что напомнил, – сказал я. – Как я уже говорил, совсем не вижу в этом логики. С какой стати премьер-министру избавляться от нас еще до того, как мы найдем нужных ему ведьм?

Макгрей подтянул к себе последнее сообщение и молча перечитал его.

– Больше похоже на то, что он планировал предать нас сразу после того, как мы отыщем ведьм. – Он задумался. – А может, он сам хотел представить их королеве? Присвоить себе все заслуги. Он ведь и правда упоминал, что нуждается в ее влиянии на его противников в парламенте.

– Вполне возможно, – сказал я.

– А еще, – добавил Макгрей куда более мрачным тоном, – есть шанс, что… он и не собирался нам помогать. Может, он просто хотел, чтобы мы вывели его на ведьм – а потом избавиться от всех нас сразу. Мы мертвы; ведьмы, которые докучают ему, мертвы; королева только рада. Семерых одним ударом.

Пламя свечи дрогнуло, словно кто-то попытался ее задуть, и меня пробрал озноб.

Я вспомнил, как Шеф разминал руки на пароходе; каким взглядом сверлил меня, когда признался, что ему не терпится от нас «избавиться». Я решил не упоминать об этом эпизоде, ибо у меня была еще одна теория.

– Либо… местные ведьмы, те самые Вестницы, поняли, что мы вот-вот их найдем, и решили настроить нас против премьер-министра. Разделяй и властвуй.

Вот это было логично. Настолько, что даже суеверный Макгрей уронил лицо в ладони и застонал от отчаяния. Он опустошил свой стакан и поморщился: напиток показался отвратным даже ему – с его-то пейзанским вкусом.

– Кому, черт подери, мы вообще тогда можем верить? – проворчал он.

Я покачал головой.

– В данный момент… Никому. Что-то подсказывает мне, что игроки перемещают нас по доске, как треклятые пешки, а мы даже не способны понять зачем!

После этих слов все примолкли, и раздражающе долго за нашим столом звучало только громкое чавканье Харриса. Кэролайн, вздыхая, смотрела в потолок, словно просила у небес прозрения. Катерина барабанила пальцами по столу, а Джоан вообще не поднимала глаз.

Наконец Макгрей выпрямился.

– Я доверюсь Фиалке, – сказал он, бросив твердый взгляд на Катерину. – Если вы говорите, что она намеренно сюда нас привела…

– О, ради всего святого, – буркнул я, но Макгрей этого, кажется, не заметил.

– Этот посредник – как его зовут? – спросил он у Катерины.

– Он просит называть себя Джоффом, – ответила та.

– И вы говорите, что назначили ему место и время встречи?

– Да. Сегодня в одиннадцать.

– Где?

– На лужайке возле дома капитула при соборе.

– Что?! – возопил я. – Это же одно из самых приметных…

– Это открытое пространство, – вмешался Макгрей. – Оттуда легко увидеть, кто идет, будь то друг или враг. – Он обернулся к Катерине: – Он надежный тип?

– Не святой, – признала она.

Макгрей потер щетину, а я, не выдержав, прыснул.

– Ты же не всерьез собираешься явиться на эту встречу. В лучшем случае там никого не будет и ты окажешься как на ладони перед Маргаритками или людьми Солсбери. В худшем – это чертова западня и свора ведьм будет ждать тебя там в засаде.

– Ох, заткнись уже, Фрей! Только эти йоркские твари могут объяснить весь этот кавардак. И если тот говнюк Джофф придет, он сможет вывести нас прямо на них. – Он повернулся к Катерине: – Он с ними лично общается?

– Да, – ответила Катерина. – Он сам так говорил.

Макгрей выразительно посмотрел на меня:

– Вот видишь?

– Что вижу? Я все равно считаю…

– Помолчи. Так и поступим. И не переживай, тебя с собой я не возьму. С такой рукой от тебя еще меньше пользы, чем раньше!

– Не соглашусь, – встряла Кэролайн. Я готов был поблагодарить ее за слова поддержки, но тут она продолжила: – Мы с ним могли бы нести дозор. Присмотреть за вами.

– Что? – хором возмутились мы с Макгреем.

– Если вам придется дожидаться того человека на лужайке возле собора, то мы с мистером Фреем могли бы вести наблюдение с центральной башни.

Макгрей удивленно выгнул бровь.

– Отличная точка для наблюдения, – отметил он. – Вы можете взять с собой фонарь и подать нам сигнал, если что-то пойдет не так. И у нас будет куча времени, чтобы скрыться. Да вы умница, мамзель!

Я раздраженно зарычал.

– Это очень опасная затея! Ты же не думаешь, что мы с этой юной леди сможем проникнуть в собор посреди ночи. – Я прикусил язык, чтобы не добавить «да еще и без компаньонки».

– Харрис и мистер Макгрей по очевидным причинам больше других годятся для того, чтобы отправиться на эту встречу, – сказала Кэролайн. – И если вы, конечно, не считаете, что помочь мне должны Джоан или мадам Катерина, то вам придется…

– Я-то могу пойти в дозор, – перебил ее я, пока в моем мужестве не усомнились еще больше. – Меня не это тревожит. Это вас я не желаю подвергать риску. Вам и так уже изрядно досталось!

Слабый, едва заметный румянец проступил у нее на лице, но она тут же отринула смущение.

– Вам пригодится человек, который сумеет управиться с револьвером, – сказала она, выразительно посмотрев на мою сломанную руку. На сей раз кивнул даже немой Харрис.

Я шумно выдохнул.

– Допустим, я соглашусь: как, по-вашему, мы должны попасть в Йоркский собор посреди ночи?

Катерина презрительно фыркнула, будто я спросил, как наливать молоко в чай. Она встала и направилась к хозяину паба, который собирал посуду с одного из ближайших столов – или, скорее, подслушивал чужие толки, чтобы позже продать эти сведения.

Он любезно наклонился, чтобы Катерина смогла шепнуть ему свою просьбу на ухо. Через некоторое время он помотал головой, что-то шепнул в ответ, и я услышал, как Катерина говорит: «Знаю, знаю». Закончив показавшийся мне бесконечным торг, она вернулась на свое место.

– Его люди могут помочь вам проникнуть в собор, – сказала она, однако в голосе ее слышалось напряжение, и она беспокойно ерзала на месте.

– Но? – спросил Макгрей.

Катерина вздохнула и показала на меня пальцем:

– Не вздумай больше сетовать на местный эль. Его варит слабоумный брат хозяина.

Не прошло и двадцати минут, как хозяин возвратился и подозвал Катерину. Они снова зашептались в темном уголке, а затем он ушел вниз по скрипучей лестнице. Катерина вернулась к нам с грубо начерченной схемой собора и окружающей его местности.

– Вы двое подойдете к северной стороне собора, – прошептала она, взглянув на нас с Кэролайн. Цыганка разгладила на столе чертеж и ткнула пальцем в нужную точку. – Вот здесь, в углу, где северный трансепт соединяется с нефом, есть маленькая дверь для служек. Она настолько узкая, что колонны скрывают ее почти со всех сторон.

– Дверь будет открыта? – уточнила Кэролайн.

– Обычно она заперта, – ответила Катерина, – но вас там кое-кто встретит. Он впустит вас внутрь и доведет до центральной башни. Заплатите ему на месте.

– Сколько? – спросил я.

– Пятнадцать фунтов.

– Пятнадцать чертовых фунтов за то, чтобы попасть в треклятый собор?!

– Ох, умолкни, – сказал Девятипалый. – Это ж деньги сраного премьер-министра.

– Пятнадцать, – тем не менее повторил я, качая головой.

– А вам двоим, – Катерина обратилась к Девятипалому и Харрису, – уже пора идти, чтобы всех вас не засекли выходящими в одно и то же время. Погуляйте по этим аллеям с восточной стороны, – повела она рукой над самодельной картой. – Чтобы Кэролайн и Иэн успели выбрать для себя удобную точку обзора.

– И так мы заодно стряхнем с хвоста тех, кто вздумает следить за нами, – добавил Макгрей. Он посмотрел на нас с Кэролайн: – Вопросы есть? – Мы покачали головами. – Ладненько. Ну, мы пошли.

Макгрей и Харрис решительно встали и надели пальто и шляпы, надвинув последние на лица. Макгрей проверил, полностью ли заряжены их револьверы, рассовал по карманам запасную амуницию, и когда они уже повернулись к выходу, Катерина вложила ему в руку маленький кинжал.

– На всякий случай, мальчик мой, – шепнула она, едва не плача, а затем потрепала Макгрея по заросшей щеке. Он, кажется, хотел ответить что-то, глубоко вдохнул, но в итоге просто кивнул и ушел. Когда они исчезли на лестнице, в пабе будто стемнело.

Джоан и мадам Катерина должны были выйти отсюда следующими. Им предстояло дожидаться нас в «приличной комнате» при пабе, как назвал ее сам хозяин.

Мы с Кэролайн молча ждали своей очереди. Я вертел в руке грязный стакан, попивая до того гадкий джин, что боялся ослепнуть еще до того, как мы выйдем на улицу. Эх, вот бы я успел забрать ту фляжку, которую Лейтон вложил мне в чемодан…

Кэролайн теребила перьевую опушку на своих лайковых перчатках – внезапно она показалась мне ужасно хрупкой и ранимой. Мне хотелось сказать что-нибудь – что угодно, дабы облегчить ожидание, – но все, что лезло мне в голову, прозвучало бы глупо.

Кэролайн подняла лицо и встретилась со мной взглядом, и, пусть она ничего и не сказала, на миг в ее проницательных глазах мелькнуло сочувствие. Она жалела меня не меньше, чем я ее.

Я глотнул еще джина, поежившись от его дурного, резкого вкуса.

– Ох, довольно, – сказал я, грохнув стаканом по столу. – Я скорее приму болезненную смерть, чем сделаю еще один глоток этого пойла.

Кэролайн вздохнула и поднялась с места. Она завернулась в плащ с капюшоном и натянула перчатки. Шляпу-котелок я оставил в гостинице «Джордж», так что мне пришлось довольствоваться тем чудовищным головным убором, который Харрис стянул из грязной гардеробной паба.

– Дадите мне револьвер? – попросила Кэролайн, и я нехотя вручил его ей. Все мое вооружение теперь составлял тяжелый фонарь, одолженный хозяином заведения. Да и тот не следовало зажигать до тех пор, пока мы не достигнем собора.

Мы спустились вниз, и, как и в момент прибытия, все присутствующие проводили нас взглядами. Я шагал споро, надеясь, что выход на улицу принесет облегчение, но оказался неправ.

Дверь паба захлопнулась за нами, и гомон и теплый воздух внезапно пропали. Мы с Кэролайн остались одни в ледяной безмолвной темноте. Вьюга метала в нас снежинки, в слабом свете из окон вокруг пролегли длинные тени.

Кэролайн инстинктивно подступила ближе и взяла меня под руку – карие глаза ее были настороженно распахнуты.

И мы зашагали в глубь темных извилистых улиц Йорка.

30

Ноги утопали в свежевыпавшем снегу, мягкое шуршание наших шагов было единственным звуком на всю округу.

Мы плутали по тем грязным средневековым улочкам, над головами нашими грозно нависали верхние этажи жилых домов.

Большинство окон уже не горело. Свет исходил только из сомнительных заведений, где развлекались худшие из худших – но и те уже впали в усталое пьяное отупение.

– Хорошо, что на улицах сейчас безлюдно, – прошептал я. – В такой час люди добра не ищут.

– Как, собственно, и мы, – нервно сглотнув, произнесла Кэролайн.

К счастью, идти было недалеко. Мы подошли к собору с запада, старательно избегая переулков с восточной стороны, по которым должны были двигаться Макгрей с Харрисом.

Я понял, что от ворот Бутам-Бар – того самого места, где на Макгрея напали не далее чем два часа назад, – нас отделяет одна лишь улица. Но решил не упоминать об этом вслух.

Литл-Блейк-стрит, тесная и темная, как и прочие местные улочки, резко закончилась, и перед нами внезапно возник Йоркский собор – каменная глыба такого размера, что в просвете между зданиями виднелась лишь малая ее часть.

Мы вышли на эспланаду, но даже с нее вид на собор нам открывался не полный. В бесчисленных витражных окнах тускло сияли свечи, но большая часть здания была погружена в ночную тьму.

На секунду замерев в безмолвном восхищении, я зашагал с пущей быстротой, ибо нас больше не скрывали тесные, забитые домами улочки. Более уязвимого положения – на случай нападения ведьм или кого-либо еще – и придумать было нельзя.

Стоило мне поймать себя на этой мысли, как воздух, словно гладким острым ножом, прорезало карканье. Самого ворона я не увидел, но услышал хлопанье его крыльев.

Мы заспешили на север и прошли мимо величественных главных ворот. В темноте я не разглядел ни дубовых дверей, ни кованых петель и засовов, только смутные очертания толстой каменной арки, обрамлявшей их, и пустые ниши, которые некогда занимали статуи святых.

Мы свернули вправо, стараясь держаться как можно ближе к стене. Взгляд мой ощупал ряд больших квадратных колонн, высившихся впереди. Я различал только их грани – темно-желтые в свете, лившемся из окон собора. А дверь – нет.

– Вы видите ее? – спросила Кэролайн. В ее голосе звучало напряжение.

– Нет, – признался я, хотя разглядел место, где северное крыло под прямым углом соединялось с центральным нефом. Северный трансепт с его узкими остроконечными окнами тоже был слабо подсвечен; однако в том углу – той самой точке, которая была нашей целью, – было черно, как под траурной вуалью.

Кэролайн потянула меня за локоть и ускорила шаг. Я тоже – мне не терпелось добраться до места встречи.

Мы остановились напротив нужного угла, и на один пугающий миг я решил было, что там ничего нет. Но затем, когда глаза мои немного привыкли к той глубокой темноте, я увидел, как между колоннами и контрфорсами проступает каменный контур. То была полуарка, соединявшаяся со стеной нефа, а прямо над ней висела ржавая масляная лампа – незажженная.

Подойдя ближе, мы разглядели три небольшие каменные ступени, которые стены собора обступали так плотно, что туда не попадал даже снег.

Саму дверь, очень узкую, из темной древесины, я различил лишь потому, что шагнул вперед и поднялся на одну ступень.

Фонарь мне пришлось поставить на пол, дабы ранение моего запястья осталось незамеченным, и левой рукой я негромко постучал в трухлявую дверь.

Мы ждали.

Затаив дыхание, я не сводил глаз с двери и задавался вопросом, сколько еще мы тут простоим и насколько это опасно. С каждой секундой пульс мой становился все чаще, а ладонь Кэролайн все крепче сжимала мой локоть.

И тут что-то звякнуло – в замок вставили ключ.

Передо мной возникла прожилка тусклого света, едва не ослепившего нас в ту мрачную ночь, и, тихо скрипнув, дверца открылась, словно за ручку потянул призрак.

Я торопливо шагнул внутрь и потянул за собой Кэролайн, дверь захлопнулась за нами с громким лязгом, и звук этот отразился в сводах нефа.

Я сразу же почувствовал ту смесь запахов ладана и сырости, тот затхлый дух, столь характерный для церквей, и увидел человека, открывшего нам дверь, – да так близко, что сердце у меня ушло в пятки.

Он походил на мумию – бледный и костлявый, весь в морщинах, высокие острые скулы были самой выдающейся его чертой. Одетый в черное, в шапочке причетника и с длинным крючковатым носом, он напомнил мне жутковатого medico della peste[19] – запах ладана и елея, исходивший от его одеяния, только усиливал это впечатление.

– Деньги принесли? – спросил он трескучим голосом, глаза его перебегали с меня на Кэролайн и обратно. Ключ из связки, которую он так и не выпустил из рук, все еще торчал в замке. Он был готов выставить нас за дверь, если мы не подчинимся его требованию.

Кэролайн забрала у меня фонарь – я держал его левой рукой и, освободившись, смог достать из нагрудного кармана деньги. Причетник недоверчиво осмотрел банкноты, затем свернул их и спрятал под манжету, и кислое выражение его лица сменилось щербатой улыбкой – у него было всего два передних зуба.

– Сюда, – сказал он.

Мы зашагали за ним в сторону центральной башни, наша поступь эхом разносилась по всему собору.

Даже в ту напряженную ночь ни я, ни Кэролайн не смогли не оценить внушительные размеры нефа и сводчатые потолки с арками, сходящимися на такой умопомрачительной высоте, что дымок ладана, казалось, размывал их очертания. Было в этих каменных стенах нечто, вселявшее благоговение, словно за минувшие века они пропитались речами и настроениями и теперь насыщали здешнюю атмосферу их отголосками.

Я осмотрелся – все вокруг было древним. Позеленевшие головы, из которых пробивались виноградные лозы; искаженные лица – часть из них демонического вида – выглядывали из-под основания каждой арки; острозубые гаргульи и шуты с жуткими носами. Как людям полагалось достигать духовного просветления в месте, изукрашенном самыми уродливыми чудовищами, каких только можно вообразить?

Кэролайн, вероятно, занимали примерно те же мысли, ибо я заметил, что облачка пара, выдыхаемые ею, стали появляться чаще. И неудивительно. Внутри собора было едва ли теплее, чем на улице.

Мы прошли под сводом центральной башни, и, взглянув вверх, я ощутил странное головокружение. Те исполинские колонны поднимались в такую высь, что стены башни попросту исчезали за пределами видимости: казалось, что это идеально вычерченная квадратная пропасть, которая уходит в сплошную черноту.

Я перевел взгляд влево, на алтарь и орган. Оттуда на нас суровыми лицами взирал ряд покойных монархов, высеченных из темного камня, каждый – с позолоченной короной. На миг я испытал глупый страх, что они сейчас оживут, спрыгнут со своих затейливых постаментов и изобьют нас скипетрами.

Я посмотрел вперед – Кэролайн и причетник уже были у противоположного трансепта, ярдах в двадцати от меня. С помощью свечи служка разжигал фонарь Кэролайн. Я подошел к ним, и он повел нас в дальний угол того крыла, к двери столь же узкой, как и та, сквозь которую мы сюда попали.

– Идите наверх, – сказал он, – пока не достигнете лестничной площадки. Оттуда вам…

– А вы что, с нами не подниметесь? – возмутилась Кэролайн. – Мы ведь вам не гроши заплатили.

– Я все еще могу вышвырнуть вас отсюда, – заявил причетник, сжимая в руках большую связку ключей. – Или можем позвать архиепископа, если хотите.

Кэролайн задохнулась от его наглости, но ничего иного нам не оставалось.

– И без него обойдемся, – шепнул я ей.

– Не обращайте внимания на боковые двери на площадке, – продолжал тем временем причетник, – и пройдите до конца длинного коридора, где будет еще один лестничный марш. Вам нужно будет пересечь трансепт по крыше. Потом увидите дверь – она там одна такая. Оттуда поднимайтесь наверх. Крышку люка я оставил открытой.

Он отпер дверь, и когда та открылась, поток сырого ледяного воздуха выплеснулся в неф.

Кэролайн, все еще негодуя, повернулась и быстро зашагала вверх по спиральной лестнице. Я последовал за ней, но перед этим еще раз мельком взглянул на причетника, который закрывал за нами дверь.

– Удачи, – сказал он, растянув рот с двумя желтыми зубами в странной улыбочке, которая мне совсем не понравилась.

Я шел за Кэролайн, поднимаясь по очень тесной спиральной лестнице, и живо представлял себе, как Макгрей натер бы здесь плечи. Перил не было, поэтому слева мне пришлось упираться рукой в холодную стену, а справа помогать себе локтем.

Вскоре у меня сбилось дыхание. Впрочем, Кэролайн пришлось даже хуже, чем мне: она путалась в длинных полах юбок и плаща, поскольку руки у нее были заняты фонарем и револьвером.

– Можем нести наблюдение с башни! – язвительно передразнил я ее, а затем Макгрея с его акцентом: – Ох-х, ага, какая чудненькая идея!

– Это вы сейчас… шотландский изображали? – спросила она, судорожно втягивая воздух. И это мы еще до первой лестничной площадки не добрались.

Когда мы наконец достигли ее, нам обоим потребовалась передышка. Кэролайн отдала мне фонарь и рукавом промокнула пот со лба.

Все еще тяжело дыша, я поднял фонарь, чтобы изучить окружающее пространство. Как и обещал причетник, перед нами был длинный сводчатый коридор, а также две деревянные дверцы, каждая – шириной полтора фута от силы. Замков на них не было, только ржавые задвижки, которые, вероятно, рассыпались бы в прах, дотронься я до них.

Как и было велено, мы проигнорировали их и дошли до конца прохода. Там, рядом с лестничным маршем, обнаружилась еще одна дверь. Сквозь замочную скважину, истертую за десятки лет, тянуло холодом. Кэролайн толкнула дверь, ибо единственной своей годной рукой я держал фонарь. Кэролайн забрала его и пошла вперед.

– Я могу нести свет, – сказал я, шагая по ступеням. – Вы и так уже оружие держите.

– Сама справлюсь, благодарю покорно.

Я раздраженно закряхтел, чувствуя, как с висков льет пот.

– Да, я знаю, что справитесь. Предложение помощи не подразумевает, что я считаю вас неуклюжей калекой.

– Зрите в корень, мистер Фрей, – задыхаясь, парировала она. – Из нас двоих сейчас калека скорее вы.

– Вот же упрямая паршивка, – процедил я себе под нос, и мы потащились дальше.

От подъема по бесконечной спирали меня мутило, и вонь селитры, исходившая от ступеней, никак не облегчала ситуацию. В конце концов мы добрались до следующей лестничной площадки, и мне пришлось опереться рукой о стену, чтобы отдышаться.

Перед нами было две двери. Та, что слева, являлась источником сквозняка: ветер свистел в замочной скважине и трещинах рассохшихся досок. Сквозь щели в двери справа пробивался не ветер, а слабый свет.

– Похоже, эта ведет к верхнему углу южного трансепта и окну-розе, – сказал я, но Кэролайн было не до меня.

Она открыла дверь, ведшую на крышу трансепта, вьюга отвесила нам безжалостную ледяную пощечину, и мы начали свой мучительный путь вперед, терзаемые свирепой стихией.

Я прятал лицо от ветра, придерживая шляпу на голове. Мне почти ничего не было видно ни с той, ни с другой стороны, лишь фонарь в руках Кэролайн сиял крошечным сгустком света над безмерной громадой собора.

Справа от меня был оловянный габль трансепта, укрытый снегом. Слева тянулся неф с остроконечными окнами и арочными контрфорсами. Впереди, высокая и массивная, словно черный монолит, возвышалась центральная башня.

Вдоль крыши пролегал кованый поручень, но, даже держась за него, было трудно справиться с приступами головокружения, когда налетал очередной шквал ветра. Мы шли, поскальзываясь на заваленном снегом проходе, – каждый шаг требовал немалых усилий, – пока Кэролайн наконец не достигла основания башни и не потянула за железную задвижку.

Дверь распахнуло ветром, Кэролайн торопливо шагнула внутрь и очутилась на маленькой площадке. Я вошел следом и был вынужден приложить серьезное усилие, чтобы подтянуть и закрыть за собой дверь.

Мы оба перевели дух, прежде чем двигаться дальше.

Впереди нас ждал самый длинный лестничный марш, спиралью поднимавшийся на немыслимую высоту. Мы миновали еще одну продуваемую насквозь дверь, которая, похоже, вела на центральную крышу нефа, но ступеньки все не заканчивались. Когда я уже подумал, что вся моя жизнь обратилась в мучительное восхождение по кругу, мы достигли узкого окна, вырезанного в стене толщиною в три фута.

Кэролайн присела, чтобы перевести дух, руки ее, опустившие фонарь на пол, дрожали.

Я остановился рядом и манжетой стер пот с лица.

– Это… была бы… идеальная ловушка, – пытаясь отдышаться, сказал я.

Меня пробрала дрожь при мысли о том, каково было бы застрять здесь, в полной темноте, посреди бесчисленных ступеней, ведущих в обе стороны. Мне вспомнилась жутковатая улыбочка причетника, и я схватил фонарь. Чем раньше мы выйдем на открытое место, тем лучше.

Последний марш мы преодолели молча, и я шел, радуясь, что воздух становится все холоднее и подвижнее. Вокруг запорхали снежинки, и мы наконец добрались до выхода на крышу башни.

Люк действительно был открыт, последние ступени – припорошены белым. Я выскочил наружу – ноги горели, а сам я слишком устал, чтобы издать хоть некое подобие восторженного возгласа. Вся крыша была в снегу, глубоком и нетронутом, – до нашего появления, а ветер на такой высоте, не встречая никаких преград, дул совершенно безжалостно. Я тут же лишился шляпы.

Я обернулся, поставил фонарь на снег и протянул руку Кэролайн. Она с благодарностью схватилась за нее, хотя лицо ее выражало нечто иное.

– Вот мы и на месте, – громко сказала она, поскольку вокруг ревел ветер.

Мы подошли к северной стороне башни, Кэролайн достала крошечный театральный бинокль, и мы оба уставились вниз.

Перед нами расстилался весь Йорк, и светилось в городе лишь несколько окон. Я прищурился, дабы рассмотреть старинные дома эпохи Тюдоров, теснившиеся вдоль узких улиц. Покосившиеся и осевшие от времени, они наводили меня на мысль о рядах костлявых стариков, которым удавалось сохранять вертикальное положение тела лишь потому, что стояли они, упершись плечами в плечи соседей.

Чуть дальше виднелись фрагменты городской стены, подсвечиваемые горящими окнами домов, а возле средневековых ворот – уличными фонарями. За этими обветренными камнями не было ничего, кроме густой тьмы, – будто стена та служила границей существующего мира.

Ветер, холодный и напористый, так бился мне в грудь, словно вот-вот должна была разразиться ужасная буря. Мадам Катерина заявила бы, что я увидел ее «внутренним оком».

– А вот и они, – произнесла Кэролайн, указывая на лужайку перед собором чуть правее от нас.

Я увидел оловянную крышу дома капитула, круглую и остроконечную, как ведьмин колпак, которая соединялась с нефом Г-образным проходом. Чуть левее, посреди ровного поля, я различил маленькую черную точку.

– Макгрей? – спросил я.

– Харрис, – ответила она и передала мне бинокль.

Тот был настолько миниатюрным, а моя левая рука – столь неуклюжей, что я едва не уронил бинокль в пропасть – и притворился, что не заметил осуждающего взгляда Кэролайн. Потом я с трудом отыскал нужную точку, ибо в увеличенном виде все казалось сплошным черным маревом.

– Да вон же! – проворчала Кэролайн и навела мою руку куда следовало. Ее зоркость впечатлила меня, но вслух я в этом не признался.

– Кто бы мог подумать, что однажды все те вечера, проведенные в опере за выуживанием слухов, принесут пользу… – пробормотал я.

Я действительно разглядел Харриса – спутать его могучие плечи с чьими-либо еще было невозможно. Но даже сквозь окуляры он выглядел лишь силуэтом, до которого едва доходило сияние горевших в соборе свечей.

– Где Макгрей? – спросил я. – Вы его видели?

– Нет, только Харриса. Сможете различить его без бинокля?

Я попробовал и покачал головой:

– Боюсь, что нет.

– Я могу. Буду за ним следить. А вы оставьте себе бинокль и смотрите по сторонам, не грозит ли откуда беда. И мистера Макгрея высматривайте.

– Что, собственно, одно и то же, – пробурчал я. Мне не нравилось получать указания подобным манером, но спорить о такой ерунде сейчас было не время. Я просто фыркнул и повиновался: медленно повел биноклем слева направо.

Мы молча вели наблюдение на протяжении нескольких минут, ветер отчаянно трепал нас, и уши мои так замерзли, что я представил, как они идут трещинами, словно льдины.

– Кто-то приближается, – сказал я, указывая на дом капитула. Я хотел отдать бинокль Кэролайн, но…

– Я вижу. – Она остановила меня жестом. – Это мистер Макгрей?

Я снова направил туда бинокль и, несмотря на темноту и расстояние, узнал его уверенную походку. Возле него вспыхнул крошечный огонек.

– Он что, курит? – вскричал я – то маленькое пламя было словно маяк в ночи.

– Может быть, он так пытается помочь нам разглядеть их, – сказала Кэролайн. – Или…

Она ахнула. Я посмотрел на нее – взгляд ее был направлен чуть выше Макгрея.

– Что там? – спросил я и немедленно перевел окуляры в ту сторону. Сердце мое зашлось от ужаса, когда я увидел три темные фигуры, приближавшиеся с северо-восточной стороны лужайки. Две – высокие и крупные, одна – поменьше и стройная, в развевающемся на ветру плаще.

– Ведьмы! – гаркнул я. Кэролайн мгновенно подняла фонарь и принялась размахивать им из стороны в сторону.

И тут два белых луча – явно от фонарей наподобие полицейских – засияли с западной стороны собора. Их свет прорезал темноту, словно два длинных меча, и до нас донеслись неразборчивые крики.

– Боже! – задохнулась Кэролайн. На северной стороне лужайки, там, откуда двигались три фигуры, вспыхнул шар огня. Поначалу золотистый, он вскоре позеленел и, как те два луча, метнулся в сторону Макгрея и Харриса.

Теперь их силуэты выглядели четче – они бежали к дому капитула, но скрыться им было негде: все пути были отрезаны.

– Им нужна помощь, – прошипел я и шагнул назад, но тотчас вспомнил о бесконечных лестничных маршах, длинных коридорах и проходе по крыше. С тем же успехом мы могли бы помочь им, будучи в Шотландии.

– Я не стану стоять здесь и смотреть, как их убивают! – закричала Кэролайн. Развернувшись, она бросилась к люку, но на полпути встала как вкопанная и ахнула.

Я проследил за ее взглядом и увидел, что отверстие люка, в котором еще минуту назад было темно, как в волчьей пасти, теперь светилось изнутри.

До нас донеслось эхо выстрела, прозвучавшего где-то внизу, через секунду – эхо второго, а затем крики откуда-то с лужайки.

Кэролайн шагнула вперед в отчаянной надежде сделать хоть что-то. Я отбросил бинокль и остановил ее.

Мы наблюдали, как свет становится ярче, а затем раздался звук, от которого нас пробрал озноб, – тихое натужное дыхание, походившее на всхрапывание быка. Через миг на изогнутых стенах показалась тень человека, медленно поднимавшегося по ступенькам, размеры которого соответствовали его тяжелому дыханию.

Кэролайн нацелила револьвер на люк, ее палец плотно прижался к спусковому крючку. Затем тень нагнулась, будто стервятник над падалью. Сердце мое колотилось как бешеное. И тут…

К чему этот свет? – подумал я и похолодел. – Почему бы просто не подкрасться в темноте, чтобы застать нас врасплох? Или…

Тут что-то взлетело вверх – темно-зеленая бутыль с пробкой, запечатанной сургучом. Она упала на снег, покатилась в нашу сторону, и отвратительные мурашки побежали у меня по телу, когда я все понял.

Я рванулся к Кэролайн, выставив руки вперед, и не успел я закричать, как весь мир вокруг взорвался.

31

Мы оба упали в глубокий снег, но беспощадный жар просачивался сквозь одежду. Ослепительно-зеленое пламя обожгло мне веки, и я рычал от боли, чувствуя, что горю.

Руки Кэролайн подтолкнули меня, вынудив перекатиться по снегу. Я услышал шипение – будто раскаленный металл опустили в воду. Запахло паленой одеждой, и я услышал отчаянные вопли Кэролайн, которая хлопала по мне, пытаясь загасить огонь.

Я заставил себя открыть глаза: изумрудные всполохи плясали прямо на снегу. Темные пятна смолистой зажигательной смеси ведьм окропили всю крышу башни, и каждое из них подпитывало зеленое пламя.

Смесью оросило и полы моего пальто, которые тоже горели – равно как и низ моих брючин. Кэролайн прикладывала все усилия, чтобы потушить их, – но без особого успеха. Я отчаянно перекатывался с боку на бок и, совершая эти движения, краем глаза заметил люк. Оттуда показались две крепкие ручищи, которые вцепились за оснеженный край крыши – словно необъятный мертвый зверь поднимался из своей могилы. Снедаемый безумной болью и гневом, я заорал:

– Стреляй в него!

Кэролайн заскулила, отчаянно раскидывая снег в поисках револьвера. Я отполз от крупного участка огня, с трудом сбивая пламя со своей одежды, и тут увидел, как исполин вылезает из люка. Лицо его показалось мне подозрительно знакомым – это был один из приспешников ведьм. Я видел его много месяцев назад, еще в Ланкашире.

Он, вероятно, тоже меня узнал, поскольку, топая в мою сторону, злорадно улыбался. Никогда не забуду его кривые желтые зубы, на которые я смотрел, пока он приближался ко мне.

– Стреляй! – закричал я снова, краем глаза увидев, что Кэролайн все еще пытается нащупать револьвер. И тут исполин настиг нас.

Голой рукой – несмотря на то что брюки мои все еще горели – он схватил меня за ногу и потащил за собой. Я вопил и брыкался, пока он волок меня по крыше мимо пятен раскаленной смолы и огня. Затем он поднял меня, будто тряпичную куклу, и занес над балюстрадой.

Конечности мои свело от страха высоты, когда я увидел перед собою бескрайнюю пропасть. Заснеженные поля и крыши, отражавшие зеленое сияние огня, были готовы принять мое тело, которому предстояло вдребезги о них разбиться. Исполин захохотал.

Я вцепился в резной камень обеими руками, не чувствуя боли в сломанном запястье; все ощущения мои сосредоточились на тех мощных ручищах, упорно толкавших меня вперед. Внезапно в ладонях закололо, и глаза заволокло картиной с золотистыми факелами над тихим озером.

И тут с лужайки раздался еще один выстрел.

Исполин оглушительно взвыл и повалился назад – туловище его казалось черным на фоне зеленого пламени. На миг он потянул было меня за собой, но затем хватка его ослабла, и я снова повис над бездной.

Я верещал, пальцы соскальзывали с влажного камня. Я цеплялся за балюстраду с такой силой, что перед глазами все поплыло, но тут что-то сомкнулось вокруг моего левого запястья.

Кэролайн пыхтела и тянула меня изо всей мочи, выбившиеся из ее прически волосы метались на ветру. Я взмахивал ногами до тех пор, пока не зацепился одной за край парапета. Пришлось задействовать и правую руку – боль была неописуемая, – и, перебросив себя вперед, я попросту завыл.

Мы снова рухнули в снег, я перекатился и уперся во вздрагивающий живот исполина. Его то и дело потряхивали судороги, как только что обезглавленную курицу. Я предпочел не смотреть на это и, отвернувшись, в каких-то дюймах от себя увидел исполненное паники лицо Кэролайн.

Она стояла на коленях, бледная как призрак, глаза ее были полны слез. Она сглотнула, прежде чем что-либо сказать.

– Я думала, что вы погибнете, – всхлипнула она. – Вы… вы чуть не выскользнули у меня из рук.

На ответ у меня не хватило сил – я еле дышал и испытывал чувство, будто тело мое плывет в воздухе. Я выдавил из себя подобие улыбки, но тут позади Кэролайн что-то блеснуло.

Считав ужас в моих глазах, она обернулась, и мы оба увидели, что в люке снова показался свет. Оттуда раздался женский вопль.

Что-то внутри меня сдвинулось.

Сердце заколотилось, в ушах зашумело, запястье охватила пульсирующая боль. От всех этих ощущений в груди во мне поднялась волна ярости, подобная пожару. Я хотел прикончить этих женщин, всех до одной, и всех их безмозглых головорезов.

Я осмотрелся в поисках револьвера, судорожно выдыхая густые облачка пара. Кэролайн выронила его себе под ноги. Я встал и, метнувшись к оружию, потянулся к нему правой рукой. Но схватил все-таки левой и развернулся к люку, из которого уже показалась темная фигура в плаще.

Шумно дыша и сжимая револьвер в руке, я прыжками помчался к ней – передо мной была ведьма: на голове капюшон, полы плаща развевались, словно крылья летучей мыши. Я не успел увидеть ее лица – она тут же швырнула в меня стеклянный пузырек. Я инстинктивно прикрыл лицо правой рукой и вслепую выстрелил в сторону лестницы.

Снова раздалось шипение, глаза и ноздри обожгло, и я почувствовал, как жар охватывает мое плечо. Пальто, повязка и шина на запястье, чернея, истлевали прямо у меня на глазах. Кэролайн завизжала и бросилась ко мне. Задыхаясь, она содрала с меня рукав и то, что осталось от деревянной шины, и отбросила их подальше. Мы увидели, как они растворяются в снегу – туда же Кэролайн кинула и свои перчатки, кончики которых тоже разъело. Неудивительно, что люди считали это черной магией.

Мы оба зашлись кашлем от едких испарений, но стоять на месте я не мог.

Я помчался вниз по лестнице вслед за быстро удалявшимся огоньком свечи. Я бежал, задыхаясь и очертя голову, отталкиваясь правым локтем от стены, и каждый мой шаг был шагом наобум в полную темноту.

Кэролайн бежала за мной, и, судя по теням на стенах, она не забыла прихватить фонарь.

– Нам нужно выбираться отсюда! – крикнула она. – Это же идеальная ловушка, вы сами это сказали.

Мы миновали окно, которое уже видели прежде, – это возле него Кэролайн присаживалась отдышаться.

– Они уходят, – сказал я. – Видимо, израсходовали все, что…

И тут раздалась какофония жутковатых смешков, многократно усиленная взвившимся вверх эхом. Свет снизу опять стал ярче, и мы услышали быстрый топот сразу нескольких пар ног.

– Они возвращаются! – закричала Кэролайн, а у меня сердце пустилось вскачь.

– За мной! – скомандовал я и побежал вниз с удвоенной скоростью.

– С ума сошли? Они же оттуда…

– Бежим, черт возьми! – взревел я и припустил по винтовой лестнице навстречу своре ведьм. На изогнутых стенах плясали тени фигур в капюшонах и рук, воздетых вверх, словно крылья стервятников. Их голоса, отчетливые и взбудораженные, вызвали у меня панический страх. Кэролайн испустила долгий вопль ужаса – и тут перед нами возникла узкая деревянная дверь.

Я пинком распахнул ее – старый дубовый щит попросту слетел с петель – и выскочил из башни. Ветер бросился мне в лицо – передо мной простиралась длинная крыша центрального нефа.

Кэролайн вышла наружу в тот самый момент, когда на лестнице показались силуэты трех ведьм. В неожиданно молодых руках блеснули стеклянные пузырьки – ведьмы приготовились метнуть кислоту нам прямо в лица.

Кэролайн зарычала и, подняв фонарь повыше, бросила его прямо в них. Мы тотчас развернулись, не желая знать, что будет дальше; за нами раздался хор воплей, а мы помчались вперед по крыше в сторону колоколен-близнецов.

В темноте Кэролайн бежала первой: одной рукой она держалась за железный поручень, второй – за мой правый локоть. Я мельком оглянулся и увидел на вершине центральной башни угасающее зеленое пламя, а ниже, в проеме узкой двери, – горящие свечи и скопление черных теней, готовых пуститься за нами в погоню.

Я выстрелил не глядя и побежал дальше. Стоило мне подумать о том, чтобы выстрелить еще раз, как мы достигли обшарпанной двери, которая вела в южную колокольню. Пули еще пригодятся мне, если нас загонят в угол.

Кэролайн открыла дверь, пропустила меня вперед, шагнула внутрь следом и закрыла дверь за собой на щеколду.

Это был лихорадочный забег – на ощупь в полной темноте, вниз по винтовой лестнице; ступали мы неуверенно, и потому спуск наш тянулся ужасно долго. Где-то над нами скрипнула дверь и издевательски загоготали ведьмы.

– Они здесь! – прошипела Кэролайн и схватила меня за плечо. Вокруг стало чуть светлее – ведьмы несли огонь, – и я стремглав побежал вниз.

Мы достигли маленькой лестничной площадки. Выбор был невелик: либо бежать дальше вниз, либо свернуть в пустой коридор. Я отдал предпочтение последнему, и мы помчались по нему со всех ног. Вскоре мы уперлись в тупик.

Я услышал, как Кэролайн в отчаянии хлопнула рукой по стене, и осознал, что понятия не имею, где мы находимся.

Гогот стал громче.

Я процедил было сквозь зубы: «Проклятье!» – но тут мы оба ощутили дуновение холодного воздуха. Похоже, что слева от нас была еще одна дверь, но без света разглядеть ее мы не могли. Кэролайн нащупала ее и, найдя задвижку, открыла, и мы снова выскочили на крышу.

Я понял, где мы, только когда мы пробежали около десяти ярдов. Этот проход пролегал вдоль южного нефа, арочные контрфорсы изгибались над нашими головами влево, словно свод гигантской летней беседки. Впереди возвышалась центральная башня, как и уже знакомый нам южный трансепт с его остроконечными пинаклями и нависающими гаргульями.

– Они побежали обратно! – завопил кто-то сверху, и я увидел одинокий маленький огонек посреди крыши центрального нефа – в том самом проходе, который мы только что пересекли.

Я в ярости выстрелил в ту сторону и выстрелил бы снова, не потяни Кэролайн меня за локоть.

Сзади послышались голоса ведьм, но никто из нас оглянуться не осмелился. Мы добежали до остроконечной башенки в конце прохода, где обнаружилась еще одна ветхая дверь. Кэролайн открыла ее, и мы снова оказались посреди очередного лестничного марша, будь он неладен.

– Дерьмо! – выдохнул я, мы побежали вниз, снова двигаясь на ощупь. Марш оказался очень короткий.

– Ступеньки закончились, – сказала Кэролайн с некоторым облегчением в голосе, а лестница вывела нас к длинному коридору.

Пока мы бежали по нему, я пытался представить схему собора. В конце коридора мы обнаружили еще один лестничный марш – тот самый, который мы преодолели первым, а у подножия его – благословенный первый этаж.

Кэролайн распахнула дверь, но не успела сделать и пяти шагов вниз, как впереди засияли свечи.

– Сюда бегут! – завопила женщина внизу, и я обомлел от ужаса.

Кэролайн застыла на месте, и я врезался в нее. Мы чудом не полетели кубарем вниз. Женские голоса стали громче – они звучали уже в какой-то паре ярдов от нас.

– Куда нам…

– Вверх! – скомандовал я.

Мы побежали к смежному коридору, который оба сразу же узнали, и снова начался подъем.

Я пыхтел, сердце отчаянно билось в ребра, колени горели. Лестничная спираль все не заканчивалась, ритм наших усталых шагов все замедлялся, вопли и гогот ведьм звучали все ближе и звонче.

На один жуткий миг я подумал, что нам конец. Казалось, они были всюду, заполонили собой даже лужайки вокруг собора, а мы не могли бесконечно носиться вверх и вниз по собору. Наша поимка была вопросом времени.

Когда мы достигли лестничной площадки, Кэролайн потянула меня за собой. Она открыла дверь, ведущую на крышу трансепта – ту самую, которую мы пересекли перед тем, как взобраться на башню. Ледяной ветер снова хлестнул нас по лицам, Кэролайн закричала. Застонал и я, ибо с другой стороны, от основания башни, в нашу сторону двигались две ведьмы с трепещущими огоньками в руках. Те, которых я видел на крыше нефа. Теперь ведьмы были и позади нас, и прямо перед нами.

Пришел мой черед потянуть за собой Кэролайн, поскольку бедное создание окоченело. Я пнул соседнюю дверь. Я вспомнил, куда она ведет, лишь когда мы уже вошли внутрь и очутились внутри собора – перед нами был узкий балкон. Справа от него располагалось неимоверных размеров окно-роза: витражи мелкими лепестками расходились из его центра. Слева, за каменной балюстрадой, не было ничего, кроме пропасти глубиной футов в сорок, которая заканчивалась полом нефа. Я вцепился в холодные перила и, перегнувшись, посмотрел вниз, на мраморные плиты. Свечи, горевшие внизу, напоминали светлячков. Я в отчаянии вертел головой, но ни лестниц, ни проходов, ни дверей рядом больше не было.

Мы описали полный круг. И оказались в ловушке.

32

Кэролайн добежала до противоположной стены – дальше было некуда – и принялась молотить ее обеими руками.

Затем бросилась к краю балкона и, схватившись за холодные каменные перила, посмотрела вниз. Движения ее были порывистыми, как у птицы, пойманной в силки.

– Нет, – мрачно пробормотала она. – Это не может быть конец… Это…

Дверь распахнулась с таким грохотом, что эхо разлетелось по всему собору. Мы вскинулись и увидели, как из темноты выходят три ведьмы. Все они были в длинных черных плащах, с маленькими фонарями, мощи которых не хватало, чтобы осветить их лица c обвислыми капюшонами.

Я оттащил Кэролайн от края балкона и загородил ее собой, нацелив револьвер на приближающихся ведьм. Пуль у меня осталось всего ничего – одна-две, а путь к отступлению нам отрезали три женщины. У нас все еще был шанс спастись – но лишь в том случае, если оба моих выстрела, сделанные неуклюжей левой рукой, попадут в цель. Я сглотнул. Нужно было подпустить их поближе.

Подступая к нам, они все рылись в складках своих плащей. Блеснули маленькие пузырьки желтого и зеленого стекла, в которых явно содержались ужаснейшие субстанции. Я представил, что они забрасывают нас своей кислотой и гогочут, глядя, как наши лица плавятся, словно воск, а потом сюда вбегают их дружки и скидывают нас с балкона. Я похолодел от страха и внезапно услышал собственный крик:

– Кого из вас убить первой?

Я целился в них со всею отвагой, какую был способен изобразить, но они сразу заметили, как дрожит моя рука.

И расхохотались – их пронзительные голоса заполонили собор, словно карканье стаи ворон, а капюшоны жутковато затряслись в темноте. И вскоре я понял почему.

Головорез-громила, лицо которого также скрывал капюшон, выступил из темноты позади них. Человеком он был до того крупным, что ему пришлось согнуться и с усилием протиснуться сквозь маленький дверной проем. Я проклял все на свете, когда ведьмы уступили ему дорогу, образовав тем самым плотную, непроницаемую преграду.

Из-за спины его выступила еще одна фигура. Женщина, тоже в плаще, но довольно рослая, – ее я опознал моментально, еще до того, как золотистая вышивка на капюшоне блеснула в свете окружающих свечей.

Я почувствовал, как за спиной у меня съежилась Кэролайн, и вспомнил, что она рассказывала об этой ведьме: как та на ее глазах, не усомнившись ни на миг, перерезала глотку мужчине, а затем ее люди застрелили Джеда и старушку Берту.

– Ни с места! – надсадно взвыл я, когда они медленно двинулись в нашу сторону.

Они шли единым непробиваемым фронтом, неспешно загоняя нас в угол, – казалось, они упивались паникой, написанной на наших лицах. В дымке от ладана и тусклом сиянии свечей они походили на видение из загробного мира – старуху с косой в сопровождении приспешников-демонов.

Они остановились, но лишь потому, что верховная ведьма вскинула руку в перчатке. Она достала серебряную фляжку, сделала из нее глоток, а затем передала ее своим товаркам. Какой-то наркотик для куража, определил я по опиумному запаху; то, что заставит их осатанеть и убивать без оглядки. Отхлебнув из фляжки, каждая из них передернулась, будто ворона, которая стряхивает капли дождя с оперения. Глоток сделал даже великан.

– Бросай, – приказала главная ведьма, кивком указав на мой револьвер; этот жест обнажил ее бледный подбородок – единственную черту, которую я смог разглядеть под капюшоном. Голос ее, пусть и низкий, принадлежал вовсе не старой женщине. Я заметил, что плечи у всех расправлены, а осанки – ровны. Старухи были мертвы; мы сражались с новым поколением ведьм.

Я стоял не шевелясь, рука не сдвинулась ни на дюйм, но, похоже, глаза меня все-таки выдали.

– Бросай сейчас же, – повторила она и шагнула вперед. Я пытался разглядеть ее лицо, но она предусмотрительно подтянула свой вышитый капюшон. – Застрелишь хоть одну из нас – и будешь вопить, как дитя, при виде того, что мы с ней потом сделаем.

Кэролайн еще крепче вцепилась в мое плечо, едва ли не вонзив ногти мне в кожу – но не от страха. Она была в гневе – я слышал, как разъяренно она сопит.

От самодовольства, сквозившего в голосе ведьмы, у меня все внутри воспылало.

– Значит, первой будете вы, мадам, – процедил я с таким ядом в голосе, что сам себя не узнал.

Я думал, что она загогочет, но, к моему изумлению, та растерялась. Я нацелил револьвер точно в ее скрытое капюшоном лицо.

– Страшновато отдать жизнь за своих сестричек? – язвительно спросил я, скорее бравируя, чем с намеренной издевкой. – Мисс Маргарита была бы так разочарована.

На миг повисла глухая, леденящая кровь тишина. В руках, затянутых в перчатки и занесенных для броска, снова блеснули стеклянные пузырьки. Возможно, целились ведьмы тоже неважно и потому хотели подобраться поближе, прежде чем атаковать.

Я ощутил, как вдоль позвоночника сбегает капля пота. Рука заныла от напряжения.

Сначала пристрелю великана, подумал я, но тут в темноте что-то пошевелилось.

Оттуда – словно я его призвал – возник еще один мужчина, столь же рослый и дюжий, как и первый. Он беззвучно выступил из полутьмы. А позади него, безмолвные, как призраки, появились еще три женщины, отрезав путь к выходу, чтобы, если до того дойдет, точно не дать нам сбежать.

Не оборачиваясь, верховная ведьма подняла свой пузырек так, чтобы мы его увидели.

– Отдайте то, что нам нужно, и, возможно – возможно, мы вас пощадим.

– Катитесь в ад! – выкрикнула Кэролайн, и женщины расхохотались – их смешки раскатились по гулкому нефу, словно жуткий концерт. Рассмеялась и верховная ведьма – и тут я мельком увидел ее влажный язык в пятнах, судя по всему от будоражащего зелья. Она отвратительно причмокнула губами.

– Отдай то, что нам нужно, дорогуша, – повторила она – на сей раз ласковым тоном, который прозвучал куда страшнее, чем крик.

– Чего они хотят? – процедил я, но Кэролайн не ответила.

На заднем плане произошло какое-то шевеление. Второй громила стянул с головы капюшон. Я увидел лысину, а на ней в свете, отразившемся от окна-розы, – переплетения старых расплывчатых татуировок.

Харрис.

Вид у него был почти расслабленный, он жевал соломинку.

В груди у меня потеплело, но он приложил палец к губам, требуя молчания. Посасывая соломинку, он короткими, бесшумными шажками приблизился к головорезу, стоявшему перед ним. Ни тот, ни три ведьмы, стоявшие перед нами, не оглянулись.

Верховная ведьма, встряхнув пузырьком, сделала еще один шажок вперед.

– Видела, что это может сделать с твоей прелестной кожей, дорогуша? Ощущала ли ты подобное?

Кэролайн все молчала. Мы оба думали о бедном санитаре с навсегда изувеченной шеей, а еще о деревянной шине на моей руке, которая истлела до черноты, словно сгоревшая в невидимом огне.

Ведьма усмехнулась.

– Избавь себя от этой муки. Тебе всего-то следует ответить на один вопрос.

Кэролайн упорно хранила молчание. Мне захотелось взглянуть ей в лицо, но я не осмелился. Я не сводил глаз с Харриса, следя за его бесшумными движениями и готовясь нажать на спусковой крючок, как только начнется светопреставление. Однако я чуть не выронил револьвер, услышав то, что прозвучало дальше.

– Что было в той немецкой книге? – повысила голос верховная ведьма.

Я задохнулся, не веря своим ушам.

– Немецкая книга! – не сдержавшись, пробурчал я.

Стало быть, Маргаритки тоже о ней узнали! Но как? Зачем? Кэролайн не нашла в ней ничего существенного – она сама мне об этом сказала. Я живо вспомнил тот момент: пароход нес нас по ледяным шотландским водам, глаза ее были искренними.

Разве что…

Я заметил, что она оцепенела, даже затаила дыхание. Я все еще чувствовал ее руку на своем плече и, более того, ее сердцебиение, отдававшееся в кончиках пальцев.

Увидев эту реакцию, верховная ведьма издала торжествующий смешок.

– Так ты и правда знаешь, что нам нужно, дорогуша! – И она снова причмокнула, словно предвкушая сытную трапезу.

Кэролайн расхохоталась – да так жутко, что я вздрогнул. Ее голос был похож на хриплый, исполненный ненависти рык, который становился громче с каждым словом:

– Ваше племя свело моего отца с ума и годами поддерживало в нем это помешательство. Вы вынудили меня скрываться. Моя бедная Берта, самое добросердечное создание из всех, кого я знала, истекла кровью у меня на руках из-за вас! А теперь вам нужна моя помощь? Да катитесь вы в ад, проклятые шавки!

Раздалось мерзкое хихиканье, Кэролайн задыхалась от безудержной ярости.

– Я лучше сгорю заживо, чем помогу вашей грязной своре, – прошипела она. – Но не думайте, что я умру, не попытавшись выцарапать ваши чертовы глаза.

Харрис тоже усмехнулся, зажав соломинку в зубах и светясь задором. Слишком правдоподобным задором. Я перевел взгляд на его старые татуировки, и сердце мое ушло в пятки.

Рисунок в точности повторял вышивку на капюшоне верховной ведьмы.

Мог ли он…

Словно прочитав мои мысли, Харрис, все еще посмеиваясь, посмотрел на меня в упор, а затем сплюнул в сторону. Соломинка описала в воздухе дугу и полетела к нефу.

– Не хочешь говорить, – злобно процедила верховная ведьма, – тогда не будем терять время. У нас есть и другие способы узнать то, что нужно. И даже если ты разговоришься после того, как мы примемся за тебя, – мерзкая усмешка, – мы не остановимся.

Она и окружавшие ее товарки вскинули руки со стеклянными сосудами. Одна, с бутылкой смолистой смеси, чиркнула спичкой, другая подняла очень тонкий и острый кинжал. Их воздетые руки вдруг стали похожи на когти хищной лапы, готовой разорвать нас на части.

Я прицелился в предводительницу шайки – прямо ей в сердце, но тут, вероятно, в ту самую секунду, когда соломинка Харриса коснулась пола, весь собор сотрясся.

Взрыв, первым делом подумал я, – грохот отдался в камне, плоти и костях. Все как один вздрогнули, и пара стеклянных пузырьков выпала у ведьм из рук, разлетелась на осколки, а содержимое их, испаряясь, противно зашипело.

Словно рев чудовища, прозвучал раскатистый, оглушительный органный аккорд.

Харрис, двигаясь с молниеносной быстротой, пнул первого громилу в почки, а затем пригвоздил его к балюстраде. Я отскочил – кислотные испарения обжигали мне ноздри – и краем глаза заметил, что троица ведьм недоуменно озирается по сторонам.

Но то была лишь доля секунды. Кэролайн пришла в чувство первой и с бешеным воплем бросилась на ведьму слева, только что выронившую свой пузырек. Ведьма справа метнулась к Кэролайн, и я выстрелил в нее, не успев толком прицелиться. Та взвыла от боли, а ведьмы, стоявшие в дверях, рванулись вперед, и все они сцепились в одно большое месиво из плащей и капюшонов.

Что происходило с ними дальше, я не увидел, ибо на меня, клокоча, словно хищная птица, накинулась верховная ведьма. Она швырнула в мою сторону пузырек с кислотой, от которого я едва уклонился, а затем бросилась на меня, растопырив руки, – одной она попыталась вырвать у меня револьвер, другой с дикой яростью полоснула мне по лицу. Пока мы боролись, до меня долетали крики и стоны других женщин, тяжелые тумаки, которыми обменивались Харрис и головорез, и нескончаемый аккорд, затопивший весь собор.

Ведьма схватила меня за больное запястье. Я закричал и, обезумев от боли, пнул ее со всею возможной силой. Она отлетела прочь, как бесформенный черный куль, и вышитый капюшон сполз с ее головы, когда она покатилась по каменным плитам пола.

Остановившись, она, все еще на четвереньках, взглянула на меня.

Сердце мое зашлось, ибо я тотчас узнал ее.

– Хильда! – не сдержавшись, выкрикнул я. На миг, забыв про ожесточенную схватку за нашими спинами, она окоченела и ошарашенно уставилась на меня.

У меня была всего секунда, чтобы разглядеть ее, но сомнений не осталось – на меня смотрело лицо с той самой фотографии: светлые глаза и темные кудри, в которых теперь проглядывали серебристые пряди. Органные аккорды, казалось, становились все громче и пронзительнее, а она все сверлила меня взглядом.

Я поднял револьвер, и в тот же момент она откуда-то достала кинжал, но никто из нас так и не бросился в атаку.

Одна из женщин в плащах, появившихся позже, напала на Хильду сбоку, а я получил мощный удар в ребра.

Я повалился на бок, глядя, как головорез-великан мчится ко мне – его мощная тень заполонила все пространство. Харрис перехватил его, и они снова сошлись в драке, каждый пытался оттащить другого поближе к краю балкона.

– Вы целы? – спросила Кэролайн. Она опустилась на колени рядом со мной, мертвенно-бледная, но, похоже, невредимая.

– Что стало с…

Мой вопрос прервал тошнотворный мученический вой. Возле двери одна из женщин, схватившись за лицо, осела на пол, от капюшона ее поднимался дымок. Я уже не понимал, кто здесь кто. Когда две ведьмы присели возле нее, чтобы помочь, рядом с ними промелькнул расшитый золотом капюшон Хильды, выскользнувшей в тесный дверной проем.

Кэролайн помогла мне подняться на ноги. Я сразу же наставил револьвер на сбившихся в кучку женщин, но Кэролайн опустила мою руку.

– Они помогли мне! – сказала она.

Я все никак не мог отдышаться.

– Помогли? – удивился я и повернулся к ним. Отличить одни простые черные плащи от других было невозможно.

– Это вы – Вестницы? – обратился я к ним.

Раненая женщина, съежившись, стонала и прижимала руки к лицу. Две другие осторожно погладили ее по спине и встали. Я не видел их лиц, а они молчали. И молчание это мне совсем не понравилось.

Я повернулся к Харрису – увы, в тот самый момент, когда он спихнул головореза с балкона, и необъятное тулово того полетело вниз. Громила шлепнулся о каменный пол со звуком, от которого меня чуть не стошнило. Со стороны нефа раздались женские визги и лихорадочный топот – то явно были Хильда и ее ведьмы, улепетывавшие со всех ног.

Лишь тогда органный вой наконец затих. Однако мрачное эхо его все еще висело в воздухе, будто застоявшийся туман. Харрис потер руками и как ни в чем не бывало перевел дух, будто всего лишь сменил колеса на карете.

Я же, отнюдь не расслабившись, повернулся к двум безмолвным ведьмам и наставил на них револьвер. Были ли в нем еще пули, я не знал. Даже если и были, то вряд ли больше одной.

– Это вы – Вестницы? – повторил я, на сей раз громче.

Ответа так и не последовало. Я посмотрел на Харриса, продолжая целиться в ведьм.

– Кто они? Это йоркская шайка?

Он заворчал, знаком велев мне опустить револьвер. Я не послушался. И перевел взгляд на Кэролайн. С растущим недоверием в лице она тоже смотрела на ведьм, так и не снявших капюшоны.

Секунды, на которую я отвлекся, хватило Харрису для того, чтобы подшагнуть ко мне и вывернуть мою левую руку.

– Да что же ты тво…

Я попытался высвободиться, но хватка у него была железная. Кэролайн пришла мне на помощь – она принялась колотить Харриса из всех своих сил, ее кулачки казались смехотворно маленькими на фоне его могучего тела. Пока мы боролись, я то и дело поглядывал на двух ведьм, которые вроде и не двигались, но всякий раз, когда я видел их, оказывались все ближе.

Харрис, которому это было уже не впервой, выкручивал мою руку до тех пор, пока я не почувствовал, что кости мои вот-вот хрустнут. Мыча от боли, я все равно отказывался выпустить револьвер, но хватка моя ослабла, и великан без особых усилий забрал у меня оружие.

Он перекинул его через балюстраду и крепко перехватил меня так, чтобы я развернулся лицом к ведьмам. У обеих в руках были маленькие кинжалы – их тонкие лезвия сверкнули в сиянии свечей.

– Бегите! – крикнул я Кэролайн.

Она метнулась к противоположному концу балкона и лихорадочно заозиралась в поисках выхода.

Харрис, все еще крепко державший меня, стоял к ней спиной, и больше я Кэролайн не видел. Только услышал ее крик – долгий пронзительный вопль, от которого кровь застыла у меня в жилах. Потом он стал глуше, словно ей в рот засунули кляп, и спустя секунду внезапно прервался.

Все это время я рычал, дергался и бился в руках у Харриса – пока рядом вновь не возникли ведьмы.

С лестницы донеслись торопливые шаги, и в дверном проеме мелькнула чья-то тень. Причетник.

– Простите, сэр. Они пришли сюда первыми. – Но в чертовом лице его не было и капли раскаяния. – И ведьмы всегда хорошо платят.

В голове роились проклятия, но прокричать их мне не удалось, ибо одна из ведьм крепко стиснула мою голову. Я сопротивлялся, но вырваться из твердой хватки Харриса так и не смог. Я почувствовал на лице чужие костлявые руки в холодных кожаных перчатках. От них несло какими-то химикалиями.

Вторая ведьма прижала к моему носу влажную тряпку – вонь была нестерпимая. Я пытался задержать дыхание, но безуспешно; гадкая субстанция заползла мне в ноздри и легкие, и последним, что я увидел, стал блеск серебристого лезвия.

ДНЕВНИК – 1844

С сожалением сообщаю, что вместо того, чтобы последовать бодрящему Предписанию доктора Гранвилля касательно приема Вод в Бате при всяком недомогании, я по прибытии в Бат послал за Врачом, у которого здесь наилучшая Репутация, то бишь доктором Барлоу. […]

Мой курс лечения был прерван необходимостью моего возвращения в Лондон из-за моего Запроса о наследовании английского пэрства Отца – я вернулся в Бат – нашел доктора Барлоу при смерти…

33

Мир вокруг колыхался – очень, очень плавно. Казалось, будто я лежу в маленькой лодочке, подо мною набитый вереском матрас, и нежный бриз укачивает меня так, что глаза слипаются. Постепенно райский ветерок сменился холодным сырым воздухом, и дышать стало больно. Влажность вокруг была такая, что больное запястье мое заныло, и я вспомнил момент, когда громила ведьм сломал мне руку. Я действительно лежал на чем-то мягком, но кожу щипало, и мне вспомнилось зеленое пламя. И тогда по всему телу, по бедрам, коленям, спине и голове, начала растекаться боль. Кажется, я застонал – но не уверен, был ли то именно я. Так или иначе, мне не хотелось ничего знать, не хотелось ничего чувствовать, и снова впасть в блаженное забытье оказалось нетрудно.

Не помню, сколько раз я приходил в себя и снова забывался; не желая открывать глаза, я раз за разом заставлял себя проваливаться обратно в сон, но с каждым разом это занимало все больше времени. С каждым разом воздух становился все более влажным, а раны ныли все сильнее, пока боль окончательно не лишила меня сна.

И даже тогда я продолжал лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к мерному капанью, доносившемуся откуда-то издалека. Звук был отчетливый и приятный, он кружил вокруг меня, словно отражаясь от стен… собора…

Я взвыл, резко сел и сразу открыл глаза.

Просидел я всего секунду, ибо привел себя в вертикальное положение с помощью правой руки. Ее пронзила острая боль, и я тотчас откинулся назад, прижав к себе сломанную кисть. Кто-то вновь наложил на нее шину.

Тут я заметил над головой золотистое свечение. То была маленькая масляная лампа, свисавшая с низкого сводчатого потолка. Я поморгал – в глазах прояснилось, и я увидел контуры рыже-охряной кирпичной кладки, отсырелой и в пятнах селитры.

Я что, был в крипте?

Рядом кто-то тихо произнес: «Он очнулся».

Голос принадлежал ребенку.

Я снова сел – болел каждый дюйм моего торса. Она стояла у меня в изножье – девочка лет пяти, одетая в толстое-претолстое пальто. Ее лицо с большими голубыми глазами, показавшееся мне удивительно знакомым, обрамляли темные кудри. Она смотрела на меня со страхом и любопытством, руки ее теребили обрывок красной ленты.

– При… привет? – попытавшись улыбнуться, выдавил я и оглядел пространство за спиной у девочки.

Похоже, я действительно находился в крипте, которая открывалась в большое подвальное помещение. Оттуда, где я лежал, была видна лишь малая его часть, но я различил странные колонны – вернее сказать, стопки плоских камней, которые усеивали пол из песчаника. Они напомнили мне кренящиеся башни из книг в кабинете Макгрея – разве что эти располагались на одинаковом расстоянии друг от друга. Не успел я подивиться, что это такое, как на древнюю кладку упала длинная неровная тень. Тень женщины.

Она была худой и немного сутулой, куталась в рваную шаль, а темно-рыжие волосы ее были собраны в небрежный узел. В руках она держала миску, от которой шел пар. Мой пульс участился.

Так и не выйдя на свет, она нагнулась и зашептала что-то на ухо девочке. Я разобрал лишь имя той – Мелисса. Я удивился, ибо оно показалось мне знакомым.

Девочка кивнула, еще раз бросила на меня взгляд и скрылась из поля зрения. Женщина же вошла в крипту и заговорила с неожиданно приятной, хорошо поставленной дикцией:

– Простите за грубое обращение ранее. Мы должны были убедить остальных, что вы погибли.

Не совсем понимая, о чем она, я моментально узнал этот голос. Я ахнул и отшатнулся – на лицо женщины как раз упал свет висячей лампы.

– Вы! – вскричал я, глядя в ее по-прежнему молодое лицо. Красотой она никогда не отличалась, но черты, придававшие ей сходство с грызуном, вряд ли можно было спутать с чьими-то еще.

Она ухмыльнулась:

– Может быть, вы даже помните, как меня зовут, мистер Фрей?

Меня захлестнуло шквалом воспоминаний.

– Мисс Дубик, – зло бросил я. – Разве забудешь вам подобных?

Я действительно не забыл. Она была той самой ведьмой, которую мы преследовали от Эдинбурга до Ланкашира. До того она ухаживала за отцом Кэролайн в лечебнице для душевнобольных. И это она сбежала из всесильной шайки Маргариток, невзирая на последствия.

– Вы одна… одна из Вестниц?

– Если вы имеете в виду тех ведьм, что связывались с девицей Ардгласс, – то да.

– Мисс Ардгласс… – пробормотал я. – Что вы с ней сделали? А Макгрей! Где мы? Что…

– Тише, тише. Прилягте. С ними все хорошо. Вот, выпейте это.

Она опустилась на колени возле кучи тряпья и одеял, которые служили мне постелью, и протянула мне дымящийся напиток. От него исходил приятный травяной аромат, но я все равно смотрел на глиняную миску с недоверием.

– В прошлый раз после вашего горячего отвара, – напомнил я ей, – я попал в госпиталь Ланкастера – у меня тогда чуть селезенка не лопнула.

Мисс Дубик скривилась. Она сама пригубила напиток и сглотнула. Только после этого я принял его, но все равно пил с осторожностью, понемногу.

Стоило моим рукам согреться от теплой миски, как вдруг сама земля заходила ходуном. Задрожали кирпичные стены, сводчатый потолок, и даже напиток мой пошел рябью.

– Что происходит? – спросил я.

Мне ответил другой голос:

– Да над нами чертов вокзал.

Хотя в дальнейшем я буду это отрицать, не могу передать, какое счастье и какое облегчение испытал тогда, услышав Макгреев говор уроженца Данди.

Он вышел из темноты – ужасно осунувшийся, всклокоченный и небритый, но все-таки живой и здоровый.

– Я слышал, что денди кричал, – сообщил он Дубик. – Он в порядке?

– Да, но ему будет лучше, если он выпьет отвар, – ответила она тоном недовольной сиделки.

Макгрей кивнул:

– Угу. Допей, а потом мы все тебе объясним.

– Допей? – взвизгнул я. – Ты что, не помнишь, как эта женщина однажды пыталась…

– Конечно, помню! Мне пришлось тащить твою заблеванную тушу, когда ты лишился чувств, будто пьяная дебютантка. Поверь, я не позволил бы тебе пригубить это варево, существуй хоть малейший шанс на то, что мне снова придется наблюдать нечто подобное.

Я вздохнул и заглотил горячий напиток. К моей досаде, травяной отвар оказался вкусным и согревающим; он слегка горчил, но отдавал мятой и был щедро подслащен медом. Я прокашлялся, и в голове немного прояснилось.

– Как ты сюда попал? – спросил я у Девятипалого. – Они и тебя схватили?

Он бросил обиженный взгляд на Дубик.

– Угу, примерно так же, как вас с мамзель Ардгласс. – Я подался вперед. – С ней все в порядке. Скоро сам увидишь. Мы с Харрисом заметили ваш сигнал с колокольни. Говнюки премьер-министра подошли с одной стороны, а те твари – с другой.

– Мы вас спасли! – рявкнула Дубик. – Одна из моих сестер обезображена на всю жизнь! И не забывайте, что враги окружили вас со всех сторон. Наши ланкаширские сестры, видимо, прознали, что вы ищете человека, который запустит вас в собор, поэтому слетелись туда, как саранча. Они подкупили причетника, чтобы он впустил их и не мешал им ловить вас, но этот идиот решил, что все ведьмы заодно. Мои сестры просто зашли в собор и бросились к вам на выручку, а у него даже не возникло подозрений. – Она даже усмехнулась. – Как же они ошалели, когда мы напали на них со спины. Даже с агентами премьер-министра справиться оказалось труднее, чем с ними.

Девятипалый громогласно расхохотался.

– Да, они такого не предвидели. Мы накинулись на них, эти ведьмы накинулись на них, и ты бы видел их лица, когда на башне собора вспыхнул зеленый огонь. И как только они дали деру, эти паскуды напали на меня.

– Эй! – возмутилась Дубик.

– Ох, простите! Обиделась, что ли? Вообще-то ты чуть не задушила меня проклятым хлороформом, после того как Харрис придавил меня к земле.

– Харрис знал, что вы на нас нападете? – спросил я.

– Нет, – ответила Дубик. – Он и вживую нас ни разу не видел до прошлой ночи. Я выкрикнула фразу из наших сообщений. Он понял, что это мы, и сделал, что было велено.

Я нахмурился.

– Просто взял и послушался? Он настолько вам предан?

На лице у Дубик отразилась гордость.

– Да. Некоторые из моих сестер поддерживали с ним связь на протяжении всей его жизни, посылали ему деньги и берегли от всяких напастей. Его родители – я, пожалуй, избавлю вас от подробностей о том, как старуха Маргарита обошлась с его родителями. – Она тяжко вздохнула.

– А что стало с Бобом и Шефом? – спросил я, но Макгрей лишь покачал головой.

– Сбежали. И довольно быстро, надо сказать. Как только они подумали, что эти твари…

– Только попробуй еще раз нас так назвать!

Макгрей прыснул.

– Как только они подумали, что эти нежные цветочки намерены прикончить нас, тут же удрали.

– Решили, что ведьмы сделают за них грязную работу?

– Это лишь малая часть того, что мы должны вам рассказать, – сказала Дубик. – Как и то, почему мы хотели убедить их, что собираемся вас прикончить. Впрочем, они не дураки. Очень скоро они обнаружат, что вы живы. У нас есть бесценная фора, так что действовать нужно быстро.

– Фора для чего? – уточнил я.

– Объясним позже. Или сейчас, если вам уже лучше. Все наши уже собрались.

– Здесь? – удивился я.

– Да.

– Простите, а сколько мы здесь уже пробыли? – спросил я.

– Сейчас почти полдень, – сказала Дубик. – Чем скорее вы к нам присоединитесь, тем будет лучше.

– Идти сможешь? – спросил Макгрей и протянул мне руку.

– Конечно, черт подери, смогу! Я же не хромой. – Я знал, что выгляжу и веду себя как упрямый дед, и еле поднялся на ноги, помогая себе одной лишь рукой, – каждый сустав в моем теле в этот момент хрустнул, но все равно отказался принять его помощь.

Не желая больше лежать в чем-то вроде катакомбы, я с готовностью последовал за ними. Основное помещение снова затряслось, я различил приглушенный перестук вагонных колес, ибо теперь знал, что это за шум.

Я прижал ладонь к больному виску – в этот момент мы проходили между рядами колонн. Я уставился на них и на сводчатый потолок.

– Что это за место? – спросил я.

– Древние римские купальни, – ответила Дубик. – Эти камни служили опорами для подогреваемого пола. В той нише, где вы лежали, видимо, находилась печь, производившая пар.

Я хотел было поинтересоваться, откуда ей все это известно, но вспомнил, что она ведьма. А они всегда были на десять шагов впереди остальных.

Что-то металлическое звякнуло у меня под ногами. Я остановился и поднял старинную ржавую монетку с оттиском профиля губастого мужчины.

– Ох, да хватит безделушки собирать! – заворчал Макгрей.

– Этим безделушкам, вероятно, больше тысячи лет. Тебя вообще хоть что-нибудь впечатляет?

– Впечатляться буду, когда все сраное правительство прекратит грозить мне смертью.

Я опустил монетку в нагрудный карман и зашагал дальше.

Дубик поднялась на несколько ступеней, которые вывели нас к низкому дверному проему. Мы вошли в небольшое помещение, идеально круглое, подобно дому капитула в соборе. Стены его были выложены разноцветной мозаикой – каждый элемент размером с ноготь, а изображения представляли собой изящнейшие и замысловатые римские мотивы: рыбак вытягивает полные сети из моря, девушки танцуют с гроздьями винограда в руках, почти лишенные облачения мужчины расслабляются в купальне, человека душат ярко-зеленые змеи…

Все это подсвечивал маленький костер, располагавшийся в самом центре помещения пятью футами ниже каменных плит, на которых я стоял. Большую часть пространства занимало то, что, по всей видимости, некогда было бассейном семи-восьми ярдов в ширину, окруженным каймой из красных глазурованных кирпичиков – некоторые из них по-прежнему блестели как новенькие.

А на дне его, рассевшись вокруг потрескивавшего костра, словно рыцари короля Артура, ведьмы держали совет.

34

Мы с Макгреем спустились следом за Дубик в пустой бассейн, шагая по тем же самым ступеням, что и древние римляне, которым хотелось окунуться в горячую воду. По пути я рассмотрел это жутковатое сборище.

Там была как минимум дюжина женщин, от девочек-подростков до пары дряхлых согбенных старух, все как одна в черном, а пламя костра отбрасывало резкие, пляшущие тени на их лица. Они передавали по кругу миску с дымящимся варевом: каждая отпивала из нее и бормотала какое-то неразборчивое заклинание. Судя по звучанию, это был один из кельтских языков – точнее я определить не мог.

Помощников-здоровяков с ними было всего трое, включая Харриса. Он сидел поодаль от шайки, потная лысая макушка блестела в свете костра, и вид у него был довольно напряженный. Как и у ведьм вокруг, которые, вероятно, увидели его впервые лишь вчера и, подобно мне, были напуганы его ростом и обликом. Я испытывал нечто сродни благодарности – он как-никак вступил в схватку с Маргаритками, чтобы защитить нас, – но я все же предпочел держаться на некотором расстоянии от него, особенно с учетом того, с какой легкостью он сбросил человека в пропасть.

Малышка Мелисса, похоже, была единственной, кто его не боялся. Девочка стояла у него на бедре и с весьма заинтересованным видом водила пальчиками вдоль расплывчатых линий его татуировок. Она обернулась и взглянула на меня – в глазах ее светилось все то же любопытство.

Неудивительно, что лицо ее показалось мне знакомым. Она была дочерью той несчастной медсестры, которую лорд Джоэл – отец Кэролайн – отравил перед тем, как сбежать из Эдинбургской лечебницы для душевнобольных. Никогда не забуду то зрелище: молодая женщина задыхается в кровати, пока стрихнин медленно лишает ее жизни. У этой девочки были большие голубые глаза и темные волосы, как у матери.

Кэролайн по понятным причинам села по другую сторону костра, как можно дальше от ребенка, и взгляд ее выражал смешанные чувства. Да, ее отец убил мать этой девочки, но та молодая ведьма несколько лет играла роль его сиделки, притворяясь, что ухаживает за лордом Джоэлом, тогда как в действительности ее работа заключалась в том, чтобы не дать его рассудку вернуться. Будь она жива, она явно нашлась бы в рядах Маргариток, и Кэролайн это знала.

Я догадывался, что она никогда не простит этих женщин. Возможно, она заживет своей жизнью и ненависть потеряет свою остроту, но, укоренившись в ее сердце, это чувство не покинет Кэролайн до конца ее дней.

В свою очередь, большинство женщин, собравшихся вокруг костра и прекрасно знакомых с этой историей, бросали на нее презрительные взгляды.

Я думал, что с наибольшей враждебностью на нее смотрела мисс Дубик, но затем натолкнулся на пронзительный взгляд голубых глаз, принадлежавших пожилой женщине – она сидела, скрестив руки на груди, с неописуемо неприязненным видом. И она имела на то основания – это была миссис Лессок, мать убитой сиделки. Она держала за руку женщину, лицо которой было забинтовано полностью, и небольшие щели остались лишь на месте глаз, ноздрей и рта. Это была та самая ведьма, которая рухнула на колени в соборе, когда ее лицо стало плавиться. Меня пробрала дрожь.

Миссис Лессок перевела на меня взгляд, исполненный ярости, но как только глаза наши встретились, кто-то схватил меня за правую руку.

Я вздрогнул, увидев то постаревшее лицо: кожа на нем была бледна, как у существ, обитающих под землей, и изрезана морщинами, словно кора трехсотлетнего дерева. Рот был приоткрыт, почерневшие зубы в нем торчали во все стороны, а нос, возможно сломанный много лет назад, был искривлен. На меня смотрела пара глаз, окруженных многочисленными складками и ввалившихся так глубоко, что я едва различал блеск зрачков. И все же я сразу ее узнал:

– Белена?

Старуха что-то забубнила, неспособная говорить, ибо верховные ведьмы отрезали ей язык десятки лет назад. А еще они вынудили ее вести отшельнический образ жизни посреди Ланкаширских пустошей, где нам с Макгреем посчастливилось однажды ее повстречать.

Она внимательно осмотрела мою шину и повязку, а затем подняла лицо. Маленькие, испещренные сосудиками глаза переполняли чувства.

– Это ваша работа? – спросил я, вспомнив о том, что она была опытной целительницей.

Белена кивнула и что-то буркнула. К нам подошла мисс Дубик.

– Она сделала все, что смогла, но вашей руке сильно досталось, и вы не дали ей как следует зажить. Возможно, управляться ею как раньше вы больше не сможете.

– Почему мне всегда так везет? – заныл я, а Белена подвела меня к месту возле костра. Макгрей опустился рядом.

– Ты бы это предпочел? – спросил он, помахав перед моим носом девятипалой ладонью.

Ответить я не успел, ибо между нами в тот момент уселась Кэролайн, ища защиты от окружавших нас ведьм. Упрекнуть ее за это я не мог.

Я заметил, что место на толстом камне, расположенное чуть выше остальных, пустует. Его заняла Белена, и мне выдался шанс рассмотреть ее получше.

Я помнил, что она раньше ходила в тряпье, которое с равным успехом использовала в качестве одежды и для мытья пола. Теперь же на ней было черное платье, чистое и без изысков – однако смотрелось оно в сравнении с ее прежним одеянием почти по-королевски, – а на плечах лежала толстая шаль ему в тон. Теперь она была верховной ведьмой – самой старшей и самой мудрой в этом кружке уцелевших, которые взирали на нее с почтительностью. А мисс Дубик, сидевшая по правую руку, служила ей голосом.

– Повторюсь: мы приносим извинения за то, что доставили вас сюда таким образом, – начала она после того, как Белена кивком дала добро. – Как я уже сказала, нам нужно было убедить всех остальных, что вы погибли.

– И Маргариток? – спросил Девятипалый, и мисс Дубик кивнула. – Ту свору мерзавок?

Белена кивнула и что-то промычала.

– Клубок гадюк, – сказала Дубик. – Худших из худших еще с давних пор. Пока мы копили древние знания, они собирали наемников и деньги, а еще пытались сохранить влияние. – Белена пихнула Дубик в бок, кивнув на Кэролайн. Дубик поджала губы, взглянув на ту с еще большей обидой. – Это они пристрелили вашу служанку. Не мы.

Она произнесла эти слова с видимым усилием, едва не давясь ими.

Кэролайн побагровела.

– Это вместо извинений? – злобно процедила она. – Берта была бы жива, не отправь вы меня на континент делать за вас грязную работу!

Дубик ощерилась.

– Да вы понятия не имеете, что такое грязная работа! Что… ваша семейка сделала с нами!

Белена сжала ее руку и мягко покачала головой. По нашу же сторону фронта усмирить Кэролайн постарался Макгрей – он мягко похлопал ее по плечу.

– Давайте лучше к делу перейдем, – сказал Макгрей. – Вы явно притащили нас сюда, поскольку думаете, что мы можем помочь друг другу. Так?

Белена кивнула, и Девятипалый посмотрел ей в глаза:

– Вот вы сможете связаться с принцем Альбертом?

Казалось, будто сам этот вопрос раздул костер – дрова в нем затрещали, пламя заплясало, и я внезапно ощутил укол надежды. Если кто-то здесь и способен нам помочь, то это наверняка Белена.

Однако надежда моя быстро угасла. Дубик скривила рот.

– Мы… мы пока не знаем, возможно ли это.

Кэролайн подалась вперед.

– Вот почему никто так и не вышел на связь с королевой, да? Никто не знает, как его призвать.

– Именно, – ответила Дубик. – Знаний о том, как это делать, почти не сохранилось. Это одна из множества тайн, которые были известны лишь двум старшим ведьмам, Маргарите и Осмунде. По древней традиции самыми ценными сведениями владели только они – на тот случай, если одна из них умрет. Никогда прежде обе предводительницы не погибали в одну ночь. Мы потеряли очень многое – и я имею в виду не только рецепты зелий и снадобий; как только они умерли, кошки перестали слушаться нас, и с каждым днем все больше воронов улетало и не возвращалось. В Ланкашире осталась лишь жалкая горстка сестер, а нам приходится использовать сорок, но и тех особенно не приручишь. Даже знакомые нам снадобья теперь действуют не так, как прежде, и мы не можем понять почему. Наше сестринство никогда не будет прежним.

Все женщины опустили лица, и над бассейном повисла гнетущая тишина.

Меня затопило чувство вины, и Макгрея, судя по лицу, тоже. Мы ненароком подрубили корни чему-то куда более сложному и значительному, нежели наши представления о нем.

– Мы действительно хотим помочь королеве, – снова заговорила Дубик. – Мы нуждаемся в ее расположении. Оно защитит нас от Маргариток и людей вроде лорда Солсбери. Нам нужно узнать, как связываться с принцем Альбертом.

Я усмехнулся:

– Но ведь покойные Маргарита и Осмунда не разговаривали с ним на самом деле, правда?

Белена хмыкнула и повела головой из стороны в сторону.

– Мы точно не знаем, – ответила за нее Дубик. – Как я вам уже говорила, все знания об этом утеряны.

– Как думаете, они заключили его душу в ловушку? – встрял Макгрей.

– Вполне возможно, – ответила Дубик, а затем перевела взгляд на меня. – Как возможно и то, что все эти годы они попросту обманывали королеву. Никто из нас точно не знает, как было на самом деле.

Макгрей покачал головой.

– Те две карги наверняка приняли какие-то меры на тот случай, если обе отдадут концы. Знамо дело! Вряд ли две такие ушлые ведьмы допустили бы, чтобы все их знания погибли вместе с ними.

Дубик протяжно вздохнула.

– Они действительно приняли меры. Но… несколько неочевидные.

– В каком смысле? – удивился Макгрей.

Дубик поджала губы, но Белена кивком велела ей продолжить рассказ.

– Давным-давно одной из старших ведьм кое-что передали – но не само знание, а сведения о том, где оно спрятано.

Все мы повернулись к Белене – та переплела пальцы и окинула нас крайне утомленным взглядом.

– Вы знаете, где заклинания! – ахнул Макгрей.

Белена не кивнула и не помотала головой – она лишь смотрела на огонь. Танцующее пламя отражалось в ее глазах – казалось, что форму меняют сами ее зрачки. Меня передернуло, и тут старуха подняла руку с двумя вытянутыми пальцами.

Дубик снова тяжело вздохнула, скорее раздраженно, явно не желая выдавать следующие сведения.

– Спрятано оно было в двух местах, – сказала она. – Одним из них была та немецкая книга.

Кэролайн вскинула голову – да так резко, что чуть шею не сломала. Все взгляды снова устремились на нее – на сей раз куда более злые, куда более грозные.

– Однако, – мрачно произнесла Дубик, – вы, мисс Ардгласс, нас предали.

35

У Кэролайн отвисла челюсть. Внезапно вид у нее стал напуганный. Даже виноватый.

А Дубик ехидно улыбнулась:

– Вы ведь знаете, о чем я, правда?

Одна из пожилых ведьм наклонилась в сторону, взяла с пола холщовую торбу и вынула из нее толстую книгу. В ярко-красном кожаном переплете, с позолоченным корешком и затейливыми золотыми уголками.

Кэролайн тотчас узнала ее и резко побледнела.

– Это та самая книга, которую вы выкрали в Аморбахе? – спросил я у нее. Она лишь кивнула, и, поскольку дар речи к ней так и не вернулся, мне пришлось ответить за нее: – Но это же всего лишь журнал посещений. Мисс Ардгласс видела его; в нем только имена посетителей и больше ничего.

– Было кое-что еще, – сказала Дубик. – И она это забрала. Покажите им.

Старая ведьма поднесла нам книгу. Она протянула ее Кэролайн, но та отказалась ее взять, поэтому книгу принял я и положил к себе на колени. Женщина открыла ее с конца, и я увидел, что форзац оторван. Я осторожно приподнял его – под ним была лишь тонкая деревянная дощечка обложки. Кто-то прорезал в ней отверстие – идеально ровный овал.

Белена настойчиво показывала на книгу.

– В это отверстие что-то было вложено, – сказала Дубик, – и на коже свежий клей. Мисс Ардгласс, вы оторвали обложку, а потом приклеили ее обратно. – Голос ее зазвучал угрожающе. – Что там было?

Я быстро огляделся, оценивая лица ведьм. Все они в нетерпении подались вперед, словно древние римляне на стадионе, затаившие дыхание в ожидании, когда львы разорвут последнего христианина.

Рот Кэролайн приоткрылся, губы дрогнули. Из них вырвалось нечто вроде стона, но тут…

– То есть вы сами не знаете, что там было?

Прозвеневший в тишине вопрос Макгрея застал врасплох всех – даже меня. Ведьмы зашептались, парочка ахнула, а я отвел от них взгляд лишь потому, что книга соскользнула у меня с колен и свалилась на древний мозаичный пол.

Я поднял ее, и она сама раскрылась на одной из последних страниц, которую явно неоднократно перечитывали. Одно из имен было подчеркнуто карандашом.

Когда я прочел его, сердце у меня зашлось.

– Боже… – пробормотал я. Когда я открыл рот, чтобы сказать об этом вслух, одна из женщин – миссис Лессок – выкрикнула какую-то гадость, и я передумал. Я закрыл книгу, надеясь, что никто не заметил моей реакции. Нужно будет рассказать Макгрею, когда мы останемся наедине.

– Разумеется, мы не знаем, – огрызнулась Дубик. – Потому-то мы и хотели ее заполучить.

Девятипалого это не убедило.

– И почему же древняя ведьма из Ланкашира решила спрятать свои знания где-то в сраной Баварии?

Глаза вокруг смотрели все враждебнее. Женщины заерзали на своих сиденьях, и я испугался, что они сейчас достанут пузырьки с кислотой – или натравят на нас Харриса.

– Все в порядке, – сказала Кэролайн, положив руку на плечо Макгрея – при виде этого жеста я поморщился. – Я действительно кое-что вынула оттуда.

– Что там было? – повторила свой вопрос Дубик.

Кэролайн сделала глубокий вдох, прикрыла глаза, словно собиралась спрыгнуть с утеса, и ответила:

– Там была миниатюра.

Эхо ее слов повисло над бассейном – все вокруг пришли в замешательство.

– Миниатюра? – переспросил я. – Вы имеете в виду… миниатюрный портрет?

Кэролайн кивнула:

– Да. Акварель на слоновой кости. Очень красивая.

Дубик и Белена недоуменно переглянулись. Лицо пожилой ведьмы дернулось, и она шевельнула пальцами – что можно было заметить, только если внимательно за нею наблюдать. Этот жест, видимо, что-то означал, ибо Дубик повернулась к Кэролайн и твердо спросила:

– Чей это был портрет?

Кэролайн закусила губу.

– Я… я не знаю. Имени на нем не было.

– Она лжет! – вмешалась миссис Лессок, отчего немедленно поднялся гвалт.

Белена хлопнула руками по сиденью. Голос ей был не нужен – все моментально замолкли. Она посмотрела на Кэролайн – ее выразительные глаза требовали ответа.

– На нем не было имени, клянусь, – настаивала Кэролайн.

– Вы узнали того, кто там изображен? – спросил Макгрей.

Кэролайн покачала головой. На миг она показалась мне столь же озадаченной, как и все остальные.

– Нет, это… это был портрет маленького мальчика, лет четырех или пяти. Кудрявые русые волосы, красивые голубые глаза.

Белена шевельнула пальцем, и Дубик задала еще вопрос:

– Еще что-нибудь можете о нем сказать?

Кэролайн кивнула, однако нахмурилась.

– На обратной стороне была дата, но я не поняла, что она значит. 1799 год.

– 1799 год? – переспросил Макгрей.

– Мне тоже это показалось странным, – сказала Кэролайн. – В журнале посещений были отмечены визиты за 1818 и 1819 годы.

Услышав это, Макгрей вздернул бровь, глаза его чуть распахнулись, но он быстро взял себя в руки. Я хорошо его знал – и не стал ни о чем спрашивать. По крайней мере, пока.

– Еще что-нибудь? – не отставала Дубик.

– Нет, – сказала Кэролайн. – И это правда. Клянусь.

Но что-то мелькнуло в ее взгляде. Я был близко и понял, что она что-то скрывает. Но благодаря слабому освещению этот промельк не заметил больше никто.

– Зачем вы его забрали? – выкрикнула миссис Лессок, сидевшая поодаль.

Кэролайн злобно воззрилась на нее, грудь ее вздымалась, и я понял, что выражений выбирать она не будет.

– Я вам не доверяла! – свирепо бросила она. – Никому из вас! Вы же не ждете слепой преданности от того, с кем общаетесь посредством анонимных записочек, правда? – Ведьмы взволнованно зашептались, но Кэролайн повысила тон. – Я до сих пор вам полностью не доверяю. Уж простите, но я сочла, что подобный козырь отнюдь не помешает мне в будущем.

Белена подняла руки, утихомиривая свою шайку.

– Где он сейчас? – спросила Дубик.

Кэролайн сделала глубокий вдох и ответила – на мой взгляд, помедлив чуть дольше, чем требовалось:

– Я увезла его в Эдинбург. И спрятала в доме у бабушки. Там он будет в безопасности.

Пока Кэролайн объяснялась, я не дышал, ибо не сомневался, что она лжет – об этом ее тоже нужно будет расспросить чуть позже. Я тихо выдохнул, надеясь, что моя собственная реакция ее не выдала.

– Мистер Фрей… – вдруг сказала Дубик.

Я вздрогнул от этой внезапности.

– Д-да?

– Кажется, вы тоже рассказали нам не все, что знаете.

Сердце у меня екнуло. Я протянул книгу старой ведьме, чтобы не встречаться глазами с Дубик.

– Что вы имеете в виду?

Я повернулся к ним и увидел, что обе они – и Дубик, и Белена – сверлят меня взглядами.

– Наши сестры, – сказала Дубик, – слышали, как вы назвали ту ведьму по имени.

У меня перехватило дух – скорее от облегчения, но они приняли это за чувство вины.

– В соборе, – напомнила Дубик. – Вы назвали ее Хильдой. Эти сестры слышали вас.

Три женщины, чьи фигуры остались у меня в памяти с тех самых жутких моментов, дружно закивали.

Я расстроенно вздохнул, притворившись, что пойман с поличным.

– Я… да, назвал.

Макгрей, явно сбитый с толку, повернулся ко мне.

– Откуда вы узнали ее имя? – спросила Дубик, прежде чем он успел раскрыть рот.

– Я не успел рассказать тебе об этом в пабе, – сказал я Макгрею, а потом перевел взгляд на ведьм: – Я увидел ее фотографию лишь несколькими часами ранее. Она была в кармане у одного из людей премьер-министра.

– Где ты ее увидел? – спросил Макгрей.

Я кашлянул.

– Я… ну… в поезде покопался в его вещах, когда его не было рядом.

Девятипалый присвистнул.

– Кто бы мог подумать, что ты на такое способен?

– Я решил, что она была умершей возлюбленной Шефа. Он чуть не пристрелил меня, когда понял, что я ее, – я чуть было не брякнул «ее взял», но вовремя одумался, – когда понял, что я ее увидел.

Я снова испытал чувство, что фотография, которая все еще покоилась в моем нагрудном кармане, занялась огнем. И поспешил задать встречный вопрос:

– Почему эта женщина вас так волнует?

Дубик помедлила с ответом.

– Рассказать им? – шепнула она Белене, и старая ведьма просто что-то безразлично промычала. «Да теперь-то какая разница?» – казалось, имела в виду она.

Дубик особенно не устроил такой ответ, но она все же заговорила:

– Она… сводная сестра лорда Солсбери.

Макгрей чуть не свалился со своего места.

– Да вы, мать вашу, шутите!

Дубик раздраженно засопела.

– А ее мать была одной из наших.

Челюсть у меня отвисла, казалось, до самого пола. Кэролайн, в свою очередь, просто усмехнулась. Подобные светские сплетни она слушала на балах и в гостиных всю свою жизнь.

– Дочь второго маркиза, – сказал я – глаза у меня полезли на лоб. – Было ли это, скажем так, устроено извне?

Дубик ухмыльнулась:

– Не только королевские семьи производят наследников по заказу. Неуместные отпрыски были одним из любимейших стратегических приемов Маргариты и ее предшественницы. И Хильда оказалась их шедевром. После долгих обсуждений они остановили выбор на втором маркизе. Он занимал очень высокое положение в палате лордов и был претендентом на повышение. Время их интервенции тоже было рассчитано с большим умом.

Макгрей гоготнул на слове «интервенция».

– Первая жена маркиза, мать нашего премьер-министра, умерла несколькими годами ранее, – продолжала Дубик. – Обольстить его оказалось несложно, и вскоре наша сестра понесла – миссис Маргарита, как и ее предшественница, знала рецепт особого зелья, которое усиливало плодовитость.

Я слегка покраснел.

– А потом ваши принялись шантажировать папочку премьер-министра? – спросил Макгрей.

– Верно, – ответила Дубик. – И, как я уже говорила, момент был выбран идеально. Второго маркиза незадолго до того посвятили в рыцари, и он собирался жениться снова – на дочери графа, если не путаю, – это помогло бы ему подняться выше в парламенте. – Белена кивнула. – Если бы стало известно, что он прижил ребенка с женщиной, которая занималась колдовством…

Макгрей сухо улыбнулся.

– Что ваши попросили у него взамен?

– Разное, – сказала Дубик, – например, второй маркиз позаботился о том, чтобы один из наших шпионов стал главным волынщиком королевы Виктории в Балморале.

На этих словах я вскинул голову, да так резко, что мне чуть шею не свело: чудовищно скучные страницы мемуаров королевы Виктории внезапно обрели новый смысл. Дубик вопросительно посмотрела на меня, и я еле нашелся с ответом.

– Это… это же гениально, – сказал я. – Волынщики всегда где-то рядом: на светских приемах, под окнами у королевы, когда будят ее по утрам… Это даже лучше, чем горничная или судомойка.

– Именно, – кивнула Дубик. – Он был не единственным волынщиком на службе у Маргариты – мы разбросали их по всей Шотландии, но тот тип в Балморале оказался самым толковым из всех. Если Маргарита и Осмунда смогли убедить королеву в том, что действительно общаются с Альбертом, то они, должно быть, использовали сведения, полученные от него. – Она покачала головой. – К сожалению, тот человек стал требовать все больше денег и попытался их шантажировать. Они тут же от него избавились.

Две ведьмы постарше украдкой улыбнулись – с явным одобрением. Белену же это все отнюдь не забавляло.

– Значит, – сказал Макгрей, – эта Хильда и есть то самое грязное белье, которое премьер-министру хотелось бы засунуть куда подальше?

– Вероятно, он выдал ее фотографию своим людям, чтобы те знали, кто им нужен, – добавил я, и Белена закивала – морщины вокруг глаз ее углубились.

– Ей достало наглости шантажировать лорда Солсбери, – сказала Дубик. – И не раз! Это она виновата в том, что он открыл охоту на нас; она виновата в том, что его люди следят за вами в надежде, что вы приведете их к нам.

Я выпрямился и чуть отстранился от костра. Шеф и Боб с самого начала знали обо всех наших делах. Они видели карту, на которой Макгрей разметил все возможные места пребывания ведьм.

Взгляд Белены помрачнел. Она смотрела на меня с неописуемой тоской и усталостью.

– Что мы, собственно, и сделали, – пробормотал я.

– Именно, – сказала Дубик. – Поэтому мы и настаивали на том, чтобы вы отделались от них. Обнаружив нас, они бы сразу и от вас избавились. А потом перебили бы всех нас, независимо от того, на чьей мы стороне. Лорд Солсбери использовал вас. Он вообще не собирался вам помогать.

Воцарилась напряженная тишина, одни ведьмы приуныли, у других на лицах было написано отвращение.

Макгрей же, к моему удивлению, хохотнул.

– А ведь нам следовало этого ожидать! Слово политика! К тому же сраного англичашки!

И тут, раскатившись эхом под сводами потолка, неожиданно раздался детский вопль. В одной из полуразвалившихся арок возникла девушка с безутешно рыдающим ребенком – я заметил, что это была девочка. Она передала ребенка Дубик, и та, поцеловав девочку в лоб, принялась ее укачивать.

– Мы готовы бежать, – пробормотала она. – Начать новую жизнь в другом месте – нам это не впервой. Но у нас все еще есть шанс раз и навсегда избавиться от этих угроз. Вот поэтому вы нам и нужны.

Она покрепче прижала малышку к груди.

– Вы можете спасти нас, – сказала она. – И если будем действовать с умом, то и мы успеем спасти вас.

36

– Ох, да бросьте! Мы такую брехню уже слышали!

Кэролайн снова вцепилась в плечо Макгрея. Она что, только и ждала повода?

– Прошу, дайте им объяснить, – сказала она. – Обругать их сможете потом.

Дубик откашлялась. Просить нас о помощи ей явно было нелегко.

– Как я уже сказала, есть еще одно место, где хранится утерянное знание. – Секунда, на которую она замолкла, чтобы перевести дух, показалась мне вечностью. – Это древний гербарий. В нем хранится вторая часть знания, которое поможет нам связаться с принцем Альбертом.

– Разве вы сами только что не сказали, что не верите во все это? – возмутился я.

– Эта книга даст нам точный ответ, – сказала Дубик, повысив голос. – Мы знаем, что Маргарита и Осмунда сверялись с этой самой книгой, перед тем как впервые призвали дух принца. И позже обращались к ней еще не раз.

Белена недовольно заворчала. Вероятно, она узнала об этом от самих верховных ведьм – прежде чем те лишили ее языка и изгнали из шайки.

– Где эта книга? – спросил Макгрей.

– Потому-то нам и нужна ваша помощь, – ответила Дубик. – Она хранится в одной из библиотек Оксфорда.

Макгрей тут же обернулся ко мне:

– Ты же там учился!

Ведьмы тоже посмотрели на меня. Они явно хорошо подготовились к этому моменту.

– Верно, – сказал я. – Я изучал там медицину, но всего одиннадцать месяцев, и было это больше десяти лет назад.

– Это лучше, чем ничего, – вам хотя бы знакомы те места, – сказала Дубик.

Я утомленно вздохнул.

– В какой из библиотек?

Белена нарисовала в воздухе круг, а потом изобразила ладонями крышу. Дубик нахмурилась – слегка озадаченно.

– Рядом со зданием, у которого есть купол. Похоже на ротонду.

– Видимо, это Бодлианская библиотека, – сказал я, и Белена яростно закивала. Впервые за много дней я улыбнулся. – Что ж, так гораздо проще. Мы можем просто подкупить старшего библиотекаря или кого-то из деканов. Если поднимем нужные связи, нам позволят делать все, что…

Белена замотала головой. Это встревожило даже малышку.

– Никто, никто не должен узнать, что мы ищем, – сказала Дубик. – Это непреложное условие. Ни лорд Солсбери, ни Маргаритки. – Она бросила взгляд на Белену, которая на сей раз покачала головой в знак несогласия. – Не могу вдаваться в детали, скажу лишь, что если они узнают, что мы вас туда послали, то немедленно поймут, как связываться с принцем Альбертом. Им нельзя даже знать, что за книгу вы возьмете.

Я выгнул бровь.

– Библиотекарь рано или поздно все равно заметит, что книга пропала.

– Мы дадим вам старый гербарий, который вы оставите на месте нужного нам, – сказала Дубик. – Пройдут месяцы, если не годы, прежде чем кто-то заметит подлог. О вашем вторжении туда – если кто-нибудь вообще его заметит – к тому времени уже все позабудут.

Кэролайн нахмурилась.

– Я понимаю, почему вы не хотите, чтобы об этом узнали другие ведьмы, но к чему вам скрывать это от лорда Солсбери – ведь с его помощью попасть туда было бы проще всего?

Макгрей закивал.

– Мы больше не нужны этому ублюдку. – Он посмотрел на меня с пугающе тревожным видом. – У него и так уже есть все нужные сведения. И он может сам охотиться на ведьм.

Я накрыл лицо левой ладонью и тяжко вздохнул. Как же я устал. Кэролайн и Макгрей выглядели столь же изнуренными.

– Наши судьбы в руках друг у друга, – сказала Дубик. – Ни у нас, ни у вас нет выбора – если только вы не желаете провести остаток жизни в бегах, шарахаясь от собственной тени. – Она с любовью посмотрела на свое дитя, глаза ее наполнились слезами. – И скажу вам так… бывают дни, когда чувствуешь, что в таком аду больше жить не можешь, и думаешь: будь я одна, – она сглотнула, – я бы просто сдалась им и покончила со всем этим.

Мы переглянулись с Кэролайн и Девятипалым. Сколь изможденными бы мы себя ни чувствовали, в глазах наших все еще горела ярость. Та самая ярость, которую я ощутил на крыше башни собора. Мы не позволим им одержать победу. Мы не отступим и отрубим голову горгоны.

Одна из ведьм передала мне миску с горячим отваром. Я принял ее и сделал большой глоток горького варева, покорившись участи, которая требовала броситься в очередную гибельную авантюру.

И я боялся, что эта окажется для нас последней.

37

Сорока, которую мы должны были выпустить на волю, как только выполним задачу, с любопытством наблюдала за всем из своей маленькой клетки. Она время от времени раскрывала крылья, чтобы удерживать равновесие на жердочке, ибо передвигались мы по самым жутким, самым непроглядным дорогам Йорка. В темноте были различимы лишь бледный подбородок Кэролайн и белое оперение птицы.

– Это та же птаха, которую они вам и в прошлый раз выдали? – спросил я у нее.

– Думаю, да, – сказала она – клетка покоилась у нее на коленях, лицо почти полностью скрывал черный капюшон. Макгрей, сидевший напротив, пристально смотрел на птицу. Под сиденьем у него был спрятан гербарий, который нам следовало оставить в библиотеке, и где-то среди его страниц пряталась подсказка к названию древней книги по колдовству, которую мне предстояло отыскать в библиотечном каталоге. Похоже, Дубик и Белена давно продумали все наперед.

Они даже приготовили для нас обшарпанную, ничем не примечательную коляску, которую тащила столь же непримечательная лошадка: достаточно темной масти, чтобы сливаться с ночью, но и не блистательно вороная, как Макгреев Черныш.

Последний должен был привезти Катерину и Джоан на встречу с нами где-то за городом. Дубик послала им весточку, в которой наказала покинуть Йорк, не привлекая внимания. Вместе с Кэролайн им предстояло отправиться в Эдинбург, где та должна была забрать миниатюрный портрет из дома бабушки и передать его ведьмам Белены. Эта загадочная вещица явно была для них очень ценна.

Вскоре мы миновали городскую стену, и даже самые слабые огни остались позади – уж не знаю, как Харрису удавалось править коляской, не съезжая с дороги.

Девятипалый, словно полной темноты ему было недостаточно, задернул шторки на окнах. Через секунду он чиркнул спичкой, и золотистая вспышка осветила ту малую часть пространства в коляске, которое оставалось свободным. Мне казалось, что мы сидим, скрючившись, в крошечной земляной норе.

Макгрей зажег сигарету, которая вскоре осталась единственным источником света, и лукаво посмотрел на Кэролайн.

– Вы им солгали, мамзель, – заявил он самым тихим шепотом, на какой был способен.

Она вздернула нос.

– Разумеется, солгала!

– Как и ты, – сообщил я Макгрею.

Он фыркнул:

– Ох, ты сам хорош! Три проклятых раза соврал, Перси, я все видел!

– Три? – переспросила Кэролайн. – Который я пропустила?

– Для начала скажите, – сменил тему я, – где у вас спрятан портрет? Он явно не в Эдинбурге.

На ее лице проступил румянец.

– Он у вас с собой? – спросил Макгрей, подавшись вперед, словно опасался, что Харрис услышит его сквозь стену коляски.

Кэролайн недовольно крякнула и сунула клетку с сорокой Макгрею.

– Отвернитесь, – приказала она. – Оба.

Я повиновался – скорее, чтобы скрыть смущение. Она зашуршала юбками, и я чуть было не принялся нервно насвистывать «Филлис – вся моя отрада»[20]. Краем глаза я заметил, что Макгрей самым непристойным образом подглядывает – в надежде увидеть щиколотки Кэролайн. Я незаметно пнул его.

– Все, – наконец сказала она.

Макгрей зажег еще одну спичку, едва управившись с этой задачей из-за того, что у него в руках была птичья клетка, и поднес огонь к белому носовому платку, который разворачивала Кэролайн.

– Больше у вас нет секретов, мисс Ардгласс? – поинтересовался я, но она лишь ухмыльнулась и отогнула последний уголок материи.

Среди кружева, словно величайшая реликвия на свете, лежал маленький овальный портрет.

Основа из слоновой кости шириной чуть больше двух дюймов была столь тонкой, что просвечивала как костяной фарфор. Мы с Макгреем наклонились, чтобы рассмотреть портрет.

Как и сказала Кэролайн, на нем был изображен маленький мальчик с кудрявыми волосами и большими голубыми глазами. Румяные щеки, округлый подбородок, нежно-розовая капля губ – но больше всего меня впечатлила сама акварельная техника. Этот крошечный предмет был выдающимся произведением искусства: мазки толщиной с волосок – тысячи таких мазков сливались воедино, образуя нежнейшие переливы света и тени. Контраст с ними составляли четкие линии воротника мальчика, а глаза его казались до того блестящими – благодаря белым бликам, с большим мастерством расположенным на зрачках, – что я бы не удивился, отразись в них пламя спички Макгрея. Только очень любящие и состоятельные родители могли заказать нечто подобное.

– С виду богатенький сопляк, – выдал свою оценку Макгрей. Вид у мальчика действительно был непринужденный, руки скрещены на груди едва ли не в капризной позе. Его прямой, беззастенчивый взгляд тоже выдавал уверенность в себе: левая бровь приподнята, правая – почти прямая линия.

– Еще один незаконнорожденный отпрыск? – спросил я.

– Он мог бы им быть, – сказала Кэролайн, – но взгляните на дату.

Она перевернула портрет, и мы увидели мелкую надпись, которая шла вдоль нижнего края.

Косвей, КА, 1799.

– Это имя мальчишки? – спросил Макгрей.

– Нет, – ответила Кэролайн. – Имена и посвящения обычно располагаются в центре, не с краю. Это подпись художника.

– Имя не немецкое, – заметил я. – Портрет либо написали в Англии, а потом увезли в Германию, либо художник сам отправился туда, чтобы выполнить заказ. Он…

Я умолк, прищурился и взглянул поближе.

– Что там? – спросил Макгрей и зажег очередную спичку.

– Не знаю, – пробормотал я. – Он почему-то кажется… знакомым.

– Как это возможно? – спросила Кэролайн. – Если дата верна, то он давно уже мертв.

– Мертв, или ему под сотню лет, – добавил Макгрей. – Даже старше, чем жирдяйка Вики.

– Я сначала подумала, что это принц Альберт, – сказала Кэролайн. – Он же все-таки был немцем. Но потом я узнала, что он ровесник королевы. Даже младше на несколько месяцев.

– И какое это имеет отношение к возможности связаться с ним? – спросил я. Макгрей задул спичку, и, заметив перед этим блеск в его глазах, я понял, что у него уже есть мысли на этот счет.

– Помнишь, как это работает у Катерины – ей нужна личная вещь? Что-то, на чем есть след человека?

– Помню, – сказал я. Увы, я был слишком хорошо знаком с приемами ясновидения этой цыганки. – Ты думаешь, что этот самый предмет ведьмы использовали во время своих спиритических сеансов?

– Вполне возможно. Он даже мог быть ниточкой к его духу – объектом, к которому они его привязали. Для этого им понадобилось бы то, что покойный Альберт любил всем своим сердцем.

Глаза Кэролайн распахнулись.

– Может быть, этот мальчик… его отец?

– Мне надо будет свериться с историческими справочниками, – сказал я, – но если миниатюра была написана в 1799 году, то этот ребенок вполне годится ему в отцы.

Я заметил, что Девятипалый прищурился.

– Мамзель, вы сказали, что в том журнале посещений были отметки за 1819 год?

– Да. Я запомнила. В тот же год моя…

– Ваша бабушка появилась на свет, – закончил за нее Макгрей, вспомнив досье, которое собрал для нас суперинтендент Тревельян.

Девятипалый долго в задумчивости потирал щетину – вид у него был такой, словно ему есть что сказать, но гипотеза еще не сложилась у него в голове до конца.

Я заговорил первым:

– Если принц Альберт родился в тот самый год, то портрет вполне мог прибыть в Германию тогда же; его могли прислать в качестве подарка для матери – или младенца.

– В королевских семьях питают большую любовь к таким «жестам», – заметила Кэролайн. – Вероятно, чтобы подчеркнуть, каким сходством обладали отец и сын, будучи детьми.

– Он действительно немного похож на принца Альберта, – сказал я. – Этот его маленький подбородок… подбородок Ганноверов.

Макгрей издал протяжный сердитый рык. Так, должно быть, звучало само замешательство.

– Если это необходимый предмет для проведения спиритических сеансов, – спросил он сам себя, – тогда зачем его отправили обратно в Баварию? Он бы им понадобился. Зачем прятать его в этой старой книге и… – Он резко повернулся ко мне. – Перси, что ты увидел в том журнале посещений? Я видел, что ты чуть в штаны не напрудил, когда он у тебя из рук вывалился.

Я вздохнул.

– О, это длинная история…

– Значит, рассказывай покороче.

– Одно имя там было обведено. Знакомое мне имя.

– Чье? Откуда?

– Когда я обыскивал карманы Шефа, я нашел в них телеграмму.

– Ты ее забрал?

– Нет, – сказал я, – но я забрал фотографию Хильды и записал на ней содержимое телеграммы. Будем считать, что это уже два из трех моментов, когда я – это вообще считается за ложь? Я же просто умолчал, что она у меня с собой.

Я достал фотокарточку.

– Вот. Здесь записал.

Макгрей снова чиркнул спичкой, и им с Кэролайн хватило секунды, чтобы прочесть то короткое сообщение: «Дай знать, если они найдут д’Эсте».

– Кто, черт возьми, эта леди Лоис Брерс? – спросил Макгрей, указав на имя отправительницы.

Я не сдержался и с ноткой самодовольства ответил:

– Это анаграмма слов «лорд Солсбери». Возможно, мне повезло, но я почти сразу это понял.

– И, полагаю, Д’Эсте – то самое имя, которое вы увидели в журнале, – сказала Кэролайн.

– Именно. Это не может быть совпадением. Кроме того, ведьмы ни разу его не упомянули, хотя очевидно, что именно его они искали в том журнале посещений.

Кэролайн покачала головой:

– Может, это шифр? Который сигнализирует, что в тексте спрятано что-то еще?

Вид у Макгрея по-прежнему был недоумевающий.

– Может, Д’Эсте – это тоже анаграмма?

Я быстро попробовал переставить буквы в уме.

– Сомневаюсь. Мне на ум приходит только… эстет.

Девятипалый опять прищурился, словно пытался разглядеть пылинку, которая улетала все дальше и дальше от него.

В конце концов он помотал головой.

– Я еще подумаю над этим. А что там была за третья ложь, Фрей?

– Опять-таки это не то чтобы ложь, – сказал я. – Дубик рассказала нам про волынщиков королевы. В своих мемуарах Виктория уделяет им очень много внимания. Я читал их в гостинице, пока дожидался вас. Очень много – это не фигура речи, она пишет не только о том, как они были хороши в своем деле или привлекательны, но и об их личных успехах и семьях, об их прежних и последующих нанимателях…

Кэролайн сменила позу.

– По тому, что там написано, можно понять, кто из них шпионил для ведьм?

– Я не помню. В подробности я не вчитывался.

– Где та книга? – спросил Макгрей.

– Оставил в гостинице. Это не та литература, с которой не захочешь расставаться.

– Найти другой экземпляр будет нетрудно, – сказала Кэролайн. – Такой есть у любого букиниста.

– Стоит ли нам копать в эту сторону? – подивился я.

Макгрей, весь в раздумьях, едва заметно кивнул.

– Может быть… А может, это все только запутает. – Он помотал головой, вероятно, стараясь отбросить в сторону мысли, которые его занимали. – Будь у нас чуть больше времени… Нет, сейчас нам нужно сосредоточиться на срочной задаче, а обо всем этом подумаем потом.

– Постой-постой, – поднял я руку. – Ты тоже что-то скрыл от ведьм. В чем там было дело?

Он вернул птичью клетку Кэролайн.

– Вас не настораживает весь этот кавардак из имен и дат?

Мы с Кэролайн озадаченно переглянулись.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, но Макгрей только пожал плечами.

– Может, это ерунда. Может, позже расскажу.

– Может, позже! – возопил я. – О чем ты, черт возьми…

Я не успел договорить, ибо коляска резко остановилась.

Макгрей поднял шторки, и у меня сердце ухнуло вниз, когда за окном возникло лицо Харриса, почти вплотную прижавшись к стеклу.

Я протяжно выдохнул, даже не пытаясь скрыть облегчения. Как и Кэролайн. Нервы у нас уже были ни к черту.

– Они здесь? – спросил Макгрей.

Харрис в ответ лишь жестом пригласил нас с Макгреем выйти. А сам отошел к козлам и исчез из нашего поля зрения. Мы услышали женские голоса, и во взгляде Макгрея тоже мелькнуло облегчение.

Он хотел было открыть дверь, но замер, едва коснувшись ручки.

– Спрячьте это, – велел он Кэролайн, показывая на миниатюру, которая все еще лежала на сиденье рядом с ней, небрежно завернутая в носовой платок. – И, Фрей, отдай ей ту фотографию.

– Че… чего?

– Она надежнее будет спрятана в ее… ее… – В кои-то веки покраснел и он. – Ну, там, где она прячет всякое.

С этим я не мог не согласиться и отдал ей фотографию. Макгрей выскочил из коляски, а я последовал за ним – ноги мои провалились в глубокий снег. Кэролайн, спрятав оба портрета, вскоре присоединилась к нам.

Ночь была до того темной, а дорога пролегала сквозь такие густые леса, что я едва разбирал очертания того, что было перед нами: большого дилижанса, коня настолько темной масти, что я различал лишь блеск его глаз, и двух невысоких пухлых женщин, которые шли нам навстречу.

Свет исходил лишь от сигареты Макгрея, но его хватило, чтобы увидеть, как бледны и взволнованны Катерина и Джоан.

– Ты цел! – воскликнула Катерина и, бросившись к Макгрею, схватила его за руки. – Слава богу! Весь Йорк только и судачит о зеленом пламени над собором. И что причетник обнаружил тех, кто пытался… ну, он сказал, стащить что-то.

– Говорили, что нашли два трупа, – добавила Джоан, едва не плача. – Один – на крыше башни с простреленной головой, Второй – посреди собора с расколотым черепом. И когда вы не вернулись… Мы боялись, что случилось худшее!

Макгрей стиснул плечо Джоан.

– Тише, тише, дорогуша. Видите, мы в порядке.

Джоан все всхлипывала, а Катерина надулась.

– И тот причетник еще заявил, что сам остановил грабителей. Пускай ему медаль за это дадут! А я-то думала, что все мои знакомые надежны. Простите меня, ребята. Я буквально отправила вас на смерть!

Я вздохнул.

– Не будем тратить время на поиск виноватых. Возможно, все сложилось даже лучшим образом.

– А что там за дела с мисс Ардгласс? – спросила Катерина, понизив голос, и бросила взгляд на нашу коляску. – Нам лишь велели ехать с ней прямиком на север, обратно в Эдинбург. И даже кучера костлявого прислали, чтобы за нами приглядел.

Она произнесла это достаточно громко, чтобы человек, сидевший на козлах, ее услышал. Но тот и ухом не повел.

– Мамзель Ардгласс сама все объяснит, – сказал Макгрей. – Но вы проследите, чтобы она добралась до Эдинбурга. Сил нет, какая она упрямая.

Кэролайн успела подойти к нам и услышала его последние слова, но восприняла их скорее как комплимент.

– Дорогая моя девочка, – сказала Катерина, – ведьмы велели передать тебе – слово в слово, – что им нужен мальчик. Что бы это ни значило. И что если ты опять попытаешься их обмануть, то навлечешь этим смерть – и на себя, и на этих двоих.

Кэролайн взглянула на Макгрея и, тщательно выбирая слова, спросила:

– Мне рассказать им, где он спрятан? Тогда я могла бы отправиться вместе с вами.

Я хотел ответить ей, но тут внезапный порыв холодного ветра донес до нас карканье ворона.

– Ох, будьте вы прокляты! – завопил Макгрей в небеса, и все мы в страхе задрали головы. Даже рослый и крепкий Харрис.

Клетка с сорокой все еще была в коляске, но птица так яростно хлопала крыльями, что мы слышали ее с улицы.

– Нет, – ответил Макгрей Кэролайн. – Поедете с ними – и сами покажете.

– Поехать с ними? – переспросила она.

– Ага.

– Нет, – заупрямилась она. – Вам двоим пригодится помощь.

– Мамзель…

– Мистер Макгрей, вы считаете, что у вас больше шансов преуспеть в компании хрупкого, обессиленного, раненого мистера Фрея?

– Эй!

Девятипалый раздраженно потер лицо.

– Со всем этим не поспоришь, мамзель, но неужели вы думаете, что я позволю вам…

– Позволите мне! Да кем вы себя возомнили? У вас нет никакого права…

В этот момент Макгрей обхватил ее за талию, взвалил себе на плечо, будто набитый мешок, и понес в дилижанс Катерины.

– Да, мой аргумент – грубая сила, смиритесь.

Кэролайн безостановочно ругалась, но мы ее не видели, поскольку она уже сидела в экипаже. Макгрей произнес громкое «цыц!», и до нас долетали их сердитые шепотки. Позже он рассказал мне, о чем шел разговор, – цитирую дословно:

«– Я все равно не верю тварям Белены. Неужто вы верите?

– Конечно, не верю!

– Хорошо. Значит, нам нужен тот, кто за ними приглядит; тот, кто предупредит нас, если они замыслят что-то недоброе. У вас есть тот портрет. Это наш последний козырь. И козыри нам сейчас очень нужны. Вы сами это сказали.

– Но…

– Тот портретик спасет нам жизни. Нутром чую!»

Смысл этих слов дошел до меня немного позже. Как и до Кэролайн. Однако в тот момент она согласилась с ним лишь потому, что снова закаркал ворон. И Макгрей выскочил из экипажа, пока она не передумала.

Он погладил по шее Черныша, который сохранял завидное спокойствие, и вернулся к нам.

– Готово. Она едет с вами, – сообщил он Катерине и Джоан. Последняя совершенно бесстыже усмехнулась:

– Наконец-то кто-то поставил эту девку на ме…

– Джоан, довольно мешкать, – перебил ее я. – Нам всем пора ехать.

Она подняла на меня взгляд, и лицо ее неожиданно сложилось в гримасу печали.

Теперь я жалею, что не дал ей договорить, сболтнуть какую-нибудь глупость и отвлечь нас от суровой действительности еще на минуту-две. Другого шанса улыбнуться над чем-то нам могло и не представиться.

– Будьте осторожны, сэр, – уныло сказала Джоан и сжала мое плечо – в глазах у нее стояли слезы.

Катерина выглядела не лучше – она стиснула четырехпалую ладонь Макгрея. Казалось, что мы прощаемся с нашими приемными матерями, и мне совсем не понравилось ощущение зловещей неотвратимости, которое внезапно приобрел тот момент.

Джоан приобняла Макгрея, а Катерина подошла пожать мне руку.

Она ахнула и посмотрела вниз. Я заметил, что ее указательный палец лег точно на перстень, который недавно подарила мне Кэролайн. Катерина нежно погладила изумруд, провела по нему самым кончиком пальца. Затем подняла на меня взгляд – глаза ее застилали слезы, однако в них светилась совершенно неожиданная… могу лишь назвать это радостью. А потом она улыбнулась.

– Ты… ты проявил большую отвагу, – прошептала она и сморгнула слезы – с некоторой стыдливостью, какой я прежде за ней не замечал. – Все вы. Но вскоре все изменится.

Я так и не понял, что все это значит, а она не оставила мне времени спросить.

– В добрый путь, мальчики мои, – сказала она и, выпустив мою руку, отступила к своему дилижансу. – В добрый путь!

Они с Джоан поспешили к карете, а я в последний раз взглянул на Кэролайн, которая с задумчивым видом смотрела куда-то вниз.

Когда их дилижанс растворился во тьме, меня охватило навязчивое предчувствие, что этих женщин ждет куда более опасное приключение, чем нас.

38

Харрис гнал без остановки почти всю ночь, держась лесистой местности и узких проселочных дорог. Из-за того, что по пятам за нами шли Маргаритки и, вероятно, люди премьер-министра, передвигаться поездами не представлялось возможным, и путешествие выдалось долгое. Зато Макгрею хватило времени изучить указания ведьм – написанные таким образом, что понять их мог только тот, кто хорошо разбирался в колдовских делах. Я тоже успел хорошенько поразмыслить над тем, как нам следует поступить, когда мы доберемся до Оксфорда.

Не считая двухчасовой передышки для лошади, мы сделали остановку только следующим вечером и заночевали в маленькой невзрачной гостинице на полпути.

Когда мы вышли из коляски, я заметил, что небо прояснилось. Света убывающей луны – едва заметного полумесяца, который к следующей ночи пропадет совсем, – было достаточно, дабы увидеть, что все поля вокруг застелены ровным белым одеялом снега. Мы плотнее закутались в пальто и быстро зашагали в гостиницу.

Заведение было заполнено путешественниками, большинство из которых составляли сотрудники Оксфорда и академики с акцентами со всех Британских островов, так что мы быстро смешались с толпой. Даже клетка с сорокой не привлекала особого внимания: эксцентричные зоологи – довольно многочисленное племя.

Макгрей, Харрис и я сели за стол в укромном уголке, вдали от потрескивающего камина, подле которого теснилась большая часть посетителей. После того как хозяин гостиницы принес нам еду и мы убедились, что никто не смотрит в нашу сторону, Макгрей достал послание от ведьм. Он развернул листок на столе – почти весь он был исписан убористым, едва различимым почерком. Я наклонился, чтобы прочесть сообщение, но он покачал головой.

– Не утруждайся. У меня весь день на это ушел. – Он заговорил тише: – Книга, которая им нужна, называется… – он сделал драматическую паузу, – «Красная книга Хергеста».

Я захлопал глазами.

– Красная книга чего?

– Хергеста! – снисходительно повторил он.

– И я, по-твоему, должен знать, о чем речь?

Макгрей фыркнул:

– Это древняя книга с рецептами валлийских снадобий! Я думал, что ты слышал о ней в своем дурацком Оксфорде. Вас там истории медицины не учат, что ли?

– Учат истории медицины, а не шарлатанства.

– Так это и есть она! Ты что, не слышал о лекарях деревни Миддфай?

– Они чем-то прославились?

– Просла… Это была династия валлийских целителей, которая продолжалась больше пяти сотен лет. Они были настолько уважаемыми людьми, что даже проклятые английские дворяне обращались к ним за помощью.

– Ты, видимо, про Средние века говоришь.

– Ага. Если память меня не подводит, последний из них умер в четырнадцатом веке. Он-то и собрал воедино все познания своих родных – все пять веков их опыта.

– И в этот опыт входит общение с мертвыми?

– Возможно. Ребята из Миддфая, скорее всего, неплохо разбирались… ну, в магии.

Я кивнул:

– Этого следовало ожидать. В те времена медицину и магию считали примерно одним и тем же.

– И это объяснило бы, почему ведьмы хотят сохранить это в тайне. На протяжении веков Миддфайский манускрипт несколько раз переписывали. Его копии, вероятно, разбросаны по всей стране. Даже книга, которую они нам дали, – тоже его копия. – Он похлопал себя по груди, ибо книга была спрятана под его толстым пальто.

– Копия? Тогда зачем…

– Копия неполная, вот зачем. – Он ткнул в послание. – Здесь говорится, что в полной версии ровно триста шестьдесят две страницы. В этой столько же, но я пролистал – они разбавили ее страницами из других книг: валлийской поэзией и всякой всячиной, чтобы по толщине она была такой же. Ну, и она того же цвета и размера. – Он оттянул лацкан, чтобы показать нам угол темно-красного кожаного переплета, с виду весьма потертого и растрескавшегося. – Похоже, они давно это задумали.

Я в очередной раз взглянул на Харриса, который только что одним глотком опустошил трехпинтовый стакан. Интересно, была ли его беспечность подлинной, или он просто хорошо притворялся.

– Если это манускрипт четырнадцатого века, – сказал я, – то храниться он должен в старом читальном зале – в библиотеке Хамфри, как ее называют.

Я достал записную книжку и принялся чертить примитивную схему здания: четырехугольный двор в окружении зданий, которые с западной стороны соединялись с Т-образным крылом.

– Это западное крыло и есть библиотека Хамфри, – сказал я. – Библиотечные каталоги и картотеки находятся здесь, – я нарисовал маленький квадратик у самого входа в крыло Хамфри, – прямо перед столом библиотекаря. Поскольку у нас уже есть название книги, найти учетную карточку будет нетрудно.

Макгрей одобрительно кивнул:

– Ты хорошо все помнишь, Перси.

– Да, я провел там за чтением бесчисленное количество часов. Я лишь надеюсь, что за последние десять лет там все не сильно изменилось.

– Есть идеи, как нам попасть внутрь?

Прежде чем ответить, я сделал большой глоток кларета.

– Гм… возможно, нам придется… импровизировать.

Пришел черед Макгрея недоуменно хлопать глазами.

– Чего?

Я кашлянул.

– Мы не сможем проникнуть туда через главный вход – помимо того, что он у всех на виду, это еще и крепкие дубовые двери с засовами и замками величиной со ступню Харриса.

– А какие еще есть варианты? – подгонял Макгрей.

– Можем попасть туда с южной стороны. Там есть боковой вход – тоннель, по которому завозят и вывозят тележки с книгами, мебель и тому подобное. – Я отметил его пунктирной линией. – Там только кованые ворота с цепью.

– Предлагаешь ее перепилить?

– Нет, но пока мы ехали сюда, я вспомнил дело, над которым работал несколько лет на…

– Треклятая Милашка Мэри Браун?

– О, заткнись, будь добр! Нет. Ограбление ювелирной лавки на Риджент-стрит. Грабители перекусили одно из звеньев цепи на двери черного хода, вошли внутрь, поживились драгоценностями, а уходя, сомкнули рассеченное звено обратно. Хозяин лавки вызвал нас лишь потому, что пропало несколько вещей. Это я догадался, как они проникли внутрь. – Я посмотрел на Харриса. – Думаю, мы тоже могли бы воспользоваться грубой силой, которая есть у нас в распоряжении.

Тот горделиво кивнул.

– Для этого нам понадобятся крепкие кусачки для металла, – сказал Макгрей. – Достать их нетрудно. Так мы попадем во двор. А дальше что?

Я вздохнул.

– Вот тогда-то и нужно будет импровизировать. Там есть несколько дверей, но я точно знаю, что все они запираются на ночь. И все они дубовые, на засовах – кроме той, что ведет в крыло Хамфри.

– Из чего она?

Я фыркнул:

– Из стали. Это сделано для защиты старейших манускриптов в случае пожара.

– Ох, боже правый! – Макгрей откинулся и спрятал лицо в ладонях. – Неудивительно, что ведьмы хранят там свои самые ценные заклинания.

– Возможно, там есть окно, сквозь которое мы могли бы проникнуть внутрь, – сказал я, глядя на свою схему, – или проход, или даже старая труба отопления. Но, как я уже сказал, нам придется искать нечто подобное на месте. Я много там шнырял, будучи студентом, но никогда не искал способ проникнуть туда тайком.

Макгрей фыркнул:

– Я ожидал от тебя большего.

– У нас будет предостаточно времени, чтобы разобраться, – сказал я. – Сейчас декабрь, значит, библиотека закрывается в три.

– В три?!

– Да. Там запрещено любое освещение. И свечи, и масляные лампы, и…

– В сраной библиотеке запрещено освещение?

– Там тысячи легковоспламеняющихся книг, деревянные балки и полы, которые рассохлись за сотни лет. Кто-то подсчитал, что в случае пожара это место выгорит дотла меньше чем за полчаса.

– Погоди, Перси, но мы-то возьмем с собой свечи, правда?

– О, разумеется.

Макгрей медленно подался вперед, взял стакан и с сомнением посмотрел на меня.

– В таком случае держать их буду я, – сказал он. – На твои руки-крюки нет надежды, даже когда обе здоровы.

Я не успел возмутиться, ибо со стороны входа донесся гвалт. Пятеро юных студентов Оксфорда, все лощеного вида и заметно навеселе от бренди, ввалились внутрь, а за ними вошли их утомленные слуги, которые волокли гору чемоданов и дорожных сундуков. Дикий гогот юнцов прервал историю о привидениях, которую рассказывал у камина какой-то старик, грязь с их ботинок разлетелась по полу, а их внушительных размеров грейхаунд, столь же надменного вида, как и его владельцы, прямым ходом отправился к лучшему месту возле огня.

Хозяин гостиницы засуетился вокруг них – те уже расселись за столом и принялись кидаться друг в друга булочками.

– Ты был таким же, как эти черти? – спросил Макгрей, сморщив нос так, будто кто-то окунул его лицом в выгребную яму.

Я покачал головой, отказываясь верить, что когда-то и сам был столь же ребячлив. И тут меня осенило.

– Нам нужна другая одежда, – пробормотал я.

– Что? – удивился Макгрей.

– Для Оксфорда у нас слишком экстравагантный вид, – сказал я, бросив взгляд на татуированную голову Харриса. – Даже если мы всего одну ночь там пробудем. Нам стоит подумать о…

Слова мои потонули в оглушительном взрыве смеха. Обернувшись, мы увидели, что юный слуга растянулся на полу, рухнув прямо на груду чемоданов. Один из студентов подставил ему подножку, и теперь этот надменный говнюк в белом костюмчике кидался в бедолагу хлебными крошками.

Макгрей неприязненно сощурился.

– Угу, – сказал он. – Нам нужно слиться с пейзажем.

Подкупить хозяина гостиницы и рассерженного парнишку-слугу (который приходился тому сыном) оказалось нетрудно. Они позволили нам порыться в сундуках тех студентов, и мы с Макгреем обзавелись достаточным количеством чистой одежды. Хозяин также продал нам огромные кусачки для металла, которые его сын притащил с конюшни (интересно, для чего они их использовали?..).

Следующим утром – я наконец-то выспался и побрился – мы были готовы отправляться на дело.

Макгрей в темно-сером костюме, который почти чудом пришелся ему впору, выглядел почти как приличный человек. Почти.

Он заметил мой оценивающий взгляд, когда мы шли к коляске.

– Ну чего? – спросил он.

– Даже без отросшей щетины и тартана ты выглядишь недостаточно степенно для Оксфорда. Если кто-то спросит, скажем, что ты мой лакей.

– Ну уж нетушки!

– А твой говор – боже! Лучше вообще помалкивай. Мы всегда можем сослаться на то, что ты немой или умственно отсталый.

Макгрей открыл рот, чтобы возмутиться, но…

– Дерьмо, терпеть не могу, когда ты прав. – Тут он заметил Харриса, который подтягивал упряжь. Макгрей остановил меня: – А что будем делать с этим голиафом?

Я уставился на того – он как раз взобрался на козлы: высокий здоровяк, невежественный и действительно немой. В сказку об одном немом слуге еще могли поверить, но о двух…

– Такое не замаскируешь, – сказал я. – Он может высадить нас примерно за милю от библиотеки и подойти к нам своим ходом с другой стороны.

– Мне не хотелось бы упускать его из виду, – шепнул Макгрей с гримасой недоверия на лице. – После того как он обратился против нас в Йорке…

– Знаю, – пробормотал я, – но сейчас нам придется ему довериться. Другого выбора нет.

Сказав это, я понял, до чего же безвыходным было наше положение: впереди ждала очередная навязанная нам безумная вылазка. Я покачал головой и залез в коляску, сердце мое сжалось в комок. Сорока, метавшаяся в клетке, похоже, разделяла мою тревогу.

В Оксфорд нам предстояло прибыть к вечеру, уже после заката. Один из самых коротких дней в году совпал с новолунием и пасмурной погодой.

Я решил не заводить об этом речь, дабы Макгрей не заявил, что все это дурные знаки.

ДНЕВНИК – 1846

22 января. Я соглашаюсь на Лечение у доктора Сеймура из дома № 13 на углу Чарльз-стрит и Беркли-сквер – Он навещает меня, читает эту книгу – Он выражает Мнение, что у меня нет Болезней органов – что он не видит причины, по которой я не мог бы поправиться, – далее, он говорит, что видел Случаи и похуже…

13 июня. Доктор Сеймур принимает решение наложить Компресс на всю длину Позвоночника и поясничную Область. Он прописывает следующую Примочку:

R Iodidi Hydrageri 3i

Adipis preparatae 3i[21].

Я применяю ее, и спустя несколько нанесений она вызывает весьма неприятное ощущение Зуда и Раздражения Кожи там, где ее втерли.

3 июля. Девять дней с тех пор, как мазь начали втирать мне в спину – и появились ОЧЕНЬ НЕПРИЯТНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ, – симптомы ничуть не ослабли.

Рамсгит – 22 сентября. Вскоре после завтрака я испытал величайшую Боль в Мочевом пузыре – Вчера я был вынужден принять один из Успокаивающих Отваров доктора Сеймура, дабы снять Эффект Шпанской мушки…

39

Город казался горсткой золотых огоньков на черном фоне, ветер доносил до нас отзвук церковных колоколов.

Харрис забрал на юго-запад, огибая город со стороны реки Темзы. Как я и велел, он остановился на границе с Крайст-Черч-Медоу – огромным лугом, который в тот момент был темным, словно вход в пещеру. Идеальное место для того, чтобы проникнуть в город незамеченными.

Девятипалый подобрал с пола кусачки и заткнул их себе за пояс сзади.

– Я думал, что действовать ими будет Харрис, – прошептал я.

– Лучше сами возьмем, – сказал он. – Мало ли какая у него случится… заминка.

Он проверил, полностью ли заряжены наши револьверы, один вручил мне, а затем ощупал свой нагрудный карман, в котором хранил запасные пули. Я спрятал оружие в кобуру, надеясь, что нужды воспользоваться им не возникнет.

Сорока успела уснуть и не забеспокоилась, даже когда Макгрей поднял клетку, чтобы достать из-под нее книгу.

– Вряд ли мы кого-то встретим, – сказал я, сунув в карман три свечи и коробок спичек, который мы прихватили в гостинице, – но если такое случится, просто помни…

– Да-да, я слабоумный и немой.

Я глубоко вдохнул, собрался с силами и открыл дверь.

Мы вышли из коляски, и я направился к Харрису.

– Поезжай на север и сверни на Пемброк-стрит. Правь вперед, пока не увидишь церковь. За ней есть маленькое кладбище – весьма укромное место; никто не заметит коляску, если ты оставишь ее у южной ограды. На то, чтобы доехать туда, а потом добраться до места встречи пешком, у тебя уйдет примерно столько же времени, сколько у нас – чтобы добраться до библиотеки этим путем. Если нас к тому моменту не будет, сверни в темный переулок – Брейзноуз-лейн. Подожди нас там.

Он коротко кивнул, но взгляд у него блуждал, поэтому я не был уверен, хорошо ли он понял мои указания. Я снова подошел к Макгрею. Тот кивнул Харрису, и мы, развернувшись, тихо зашагали в глубину темного парка.

И так все началось.

Я плотнее завернулся в пальто, чувствуя, как холод проникает под одежду. Самого снега мы не видели, но шли, утопая в нем футов на пять, и через некоторое время пальцы у меня на ногах онемели.

Вдалеке, сотнях в двух ярдов, показался ряд фонарей – я узнал за ними серые стены Мертон-колледжа. Эти старые, изъеденные временем камни напомнили мне городские стены Йорка, только уменьшенную их версию. За ними вздымались старинные здания колледжей – свет горел лишь в десятке узких окон, но этого оказалось достаточно, чтобы мы различили покатые крыши и высокие дымовые трубы.

– Этот променад называется «Дорога мертвеца», – шепнул я, когда мы были уже близко. – Весьма подходящее название.

– Там есть маленькие ворота, – сказал Макгрей и показал в угол стены слева от нас. Я проследил за его жестом – это оказались хлипкие кованые ворота с тяжелой цепью. Позади них виднелись затемненные сады колледжа. Там не было ни души.

– Нам лучше избегать открытых мест, – прошептал я, но Макгрей уже потянулся за кусачками. – Макгрей, нет, давай лучше…

Тут мы что-то услышали. Звук походил на тихие шаги, заглушаемые снегом. И на шуршание одежды. Мы повертели головами, пытаясь разобрать хоть что-то, но луга заливала непроглядная тьма – казалось, что мы стоим на краю черной бездны.

– К черту, – сказал Макгрей. Он сунул мне увесистую книгу, а затем одним быстрым, ловким движением рассек цепь.

Я успел поймать звенья, прежде чем они загремели. Макгрей забрал у меня цепь и осторожно положил ее на землю, а затем открыл ворота.

Стремительным шагом мы пересекли сады. По обе стороны дорожки высились голые деревья – их ветви смыкались в густую паутину над нашими головами, а сверху лился свет из пары зажженных окон. У меня участился пульс, у Макгрея, видимо, тоже, ибо мы не отважились переброситься и словечком, пока не достигли другого конца тропы. Там нас ждали еще одни железные ворота.

Макгрей без промедления рассек и эту цепь – кусачки он так и не спрятал обратно. Ворота громко скрипнули, когда он толкнул их, – в мертвой тишине этот звук был оглушительным.

Я невольно обернулся, вгляделся в нагие сады, и мне показалось, что я заметил чью-то бесформенную тень. Макгрей потянул меня за локоть, и мы торопливо вышли на улицу.

Мы свернули в первый же проулок, чтобы как можно скорее укрыться от чужих глаз. Я понял, что мы – какое совпадение! – оказались в Сорочьем переулке. С обеих сторон местные улочки освещали газовые фонари, отчего мы были видны как на ладони. Я поглубже надвинул шляпу, надеясь, что она скрывает большую часть моего лица, если не поднимать головы.

– Что это было? – прошептал я, прижимая книгу к груди. Сказав это, я оглянулся и с облегчением выдохнул, увидев, что нас никто не преследует.

– Понятия не имею. Я думал, ты что-то увидел.

– Нет, мне только… убери это!

Лишь тогда Макгрей осознал, что все еще держит кусачки в руках. Он немедленно спрятал их.

– Этот путь оказался гораздо короче, чем я думал, – сказал я. – Мы доберемся до библиотеки намного раньше Харриса.

– Давай просто подождем его там, где ты сказал. Не хочу шататься у всех на виду по этому проклятому местечку.

Через пару минут мы достигли конца переулка и вышли прямо на широкую Хай-стрит.

Несмотря на то что я не был здесь много лет, я тотчас узнал каждое здание. Книжные лавки, здания Олд-Банка и вытянутые готические окна церкви Святой Девы Марии. Из витражей лился свет, а со стороны нефа доносилось пение хора мальчиков, репетировавших рождественские гимны.

Больше в округе не было слышно ни звука. Главная улица, обычно заполненная толпами людей, походила на город призраков: ни колясок, ни пешеходов, ни открытых заведений.

– Нам вперед? – спросил Макгрей, и, как только я кивнул, он ускорил шаг. Я последовал его примеру. Пусть и безлюдная, эта улица была самой открытой частью нашего маршрута.

Пока мы ее пересекали, я не дышал, словно газель, которая переплывает реку, кишащую крокодилами. Я считал шаги и вертел головой во все стороны, высматривая воронов в темном небе и ведьм, таившихся в тени каждого фонаря. Мне пришлось напомнить себе, что библиотека была всего в нескольких ярдах от нас – на площади сразу за церковью Святой Девы Марии.

Я шагнул на бордюр – витражное окно было уже так близко, что я мог разглядеть лица святых. И в этот самый миг, как только я выдохнул было с облегчением, карканье ворона прервало нежное детское пение.

Мы застыли. Я затаил дыхание и увидел облачко пара перед лицом Макгрея. Птица издала еще один крик, и я принялся высматривать ее, но Макгрей дернул меня за плечо – да так резко, что я чуть не выронил книгу.

– Как они нас нашли? – проворчал он, когда мы вышли на площадь. Круглый купол ротонды Радклиффа, ее сливочные каменные стены, подсвеченные фонарями, расставленными вдоль двора, напоминали склеп как никогда прежде.

– Может, это просто случайный ворон? – с надеждой пробормотал я.

– Не будем на это рассчитывать. Где тот переулок?

– Вот он, – сказал я и, свернув налево, а затем направо, быстро обошел ротонду. Перед нами возникли высокие крепкие стены Бодлианской библиотеки, увенчанные остроконечными каменными пинаклями, которые выглядели как резные копья, указующие в небо. Боковые ворота, врезанные в массивную стену, выходили на эту сторону площади – их железные стержни отделяли нас от густой тьмы, что ждала в глубине. Средневековые окна, разумеется, не светились – их каменные переплеты напоминали тюремные решетки.

Мы метнулись в переулок и затаились под древними стенами сада с южной стороны библиотеки. К моему ужасу, стены высившегося напротив готического колледжа Кингс-Холл были увешаны газовыми лампами. И подсвеченные ими шапки снега, облепившие углы здания, казались насмешкой над нами.

– Ты же говорил, что тут темно будет! – злобно процедил Макгрей.

– Я здесь почти десять лет не был!

Макгрей разочарованно потер лицо.

– Тоже мне – знаток.

Я не придал значения его словам и огляделся по сторонам. Как и предполагалось, Харриса еще видно не было.

– Нам остается только ждать, – раздраженно бросил я.

Макгрей зажег сигарету, но я отнял ее у него – нервы у меня так разыгрались, что я едва удерживал книгу под мышкой. Сделав пару затяжек, я понял, как подозрительно мы, должно быть, выглядим: двое мужчин в шляпах и длинных пальто, стоящие в пустынном переулке в один из самых тихих вечеров в году.

Мы услышали, как кто-то негромко переговаривается, и сердце у меня ушло в пятки. Я не решился высунуться и взглянуть на площадь, откуда доносился звук, но вскоре две длинные тени, очерченные светом фонарей колледжа, легли на каменные плиты перед нами. Двое людей, которые шли бок о бок.

Я вздрогнул, когда они вывернули из-за угла, – но обнаружилось, что мой испуг был не самым сильным.

Мужчина, явно пожилой профессор, был слегка навеселе и шел под руку с весьма юной особой в очках – вероятно, новенькой библиотекаршей.

Они замерли – и стали белее снега, лежавшего вокруг. Они не двигались с места, пока Макгрей не отшвырнул сигарету и не огрызнулся:

– Ох, валите прочь!

Так они и сделали – развернулись и трусливо засеменили туда, откуда пришли.

– Ты же должен был молчать! – прошипел я.

Макгрей лукаво улыбнулся:

– Эти двое болтать не будут.

Наше ожидание продолжилось – каждая секунда его была пыткой. Мысли мои блуждали – в голове роились картинки всяких ужасов. Харрис мертв, Харрис заблудился… Харрис уже близко, а вместе с ним – свора ведьм…

– Слишком долго его нет, – пробормотал Макгрей, зажигая еще одну сигарету.

– Да уж, – через некоторое время отозвался я.

Не могу точно сказать, сколько мы там прождали. Вряд ли больше пяти минут, но казалось, что прошло несколько часов. Сердце мое бешено колотилось в груди.

– К черту, – сказал Макгрей. – Сам перекушу.

– Что, если Харрис придет, а нас тут…

– Жди здесь. Если он не явится к тому моменту, как я подам сигнал, просто иди за мной. Мы не можем тут больше торчать.

Я нехотя уступил ему – он быстро зашагал к библиотеке. Его темное пальто превратилось в тень, мелькающую у решетчатых ворот, а позвякивание цепи, пусть и тихое, резало мне слух – так я был взволнован.

Я поглядывал то на Макгрея, то в переулок. Старые стены последнего сужались вдали, и чем меньше впереди было фонарей, тем там было темнее. Мне почудилось какое-то движение…

Лязгнул металл, и Макгрей выругался. Я оглянулся на него и увидел, как он, выставив локоть, пытается одолеть цепь. Он закряхтел от натуги. Я испытал желание подойти к нему и попросить вести себя потише, но тут надо мною захлопали крылья.

Я задрал голову – на ближайшем фонаре сидел крупный ворон. Подлая птица смотрела вниз, перья ее блестели в газовом свете, а глаза-бусины наблюдали за мной.

Я выглянул в переулок – вдали что-то появилось. Поначалу это была точка, чернее уличных теней, и она быстро двигалась в мою сторону. Я узнал те узкие плечи. Фигура в черном плаще, высокая, но стройная. Женщина.

Я сорвался с места и помчался к библиотеке, за спиной у меня закаркал ворон. По спине пробежал холодок, словно пальцы той темной фигуры в капюшоне уже дотянулись до меня.

Макгрей чуть не отпихнул меня – он налегал на кусачки всем телом.

– Быстрее, быстрее, – поторопил его я.

– Они уже здесь?

Ответ мой ему не потребовался, поскольку раздался вороний грай. Макгрей сосредоточил все свое внимание на воротах, от усилия на висках у него выступил пот. Я бросил взгляд на цепь и понял, в чем заключалась причина его неудач – звенья были толщиной с его большие пальцы, висячий замок – шире, чем его кулак.

Он снова и снова сжимал кусачки изо всех своих сил – вены набухли у него и на руках, и на лбу. Я даже не пытался вмешиваться – даже будь обе мои руки целы, толку от меня было бы не больше. Мне оставалось лишь стоять там и ждать, наблюдая за тем, как кусачки до ужаса медленно вгрызаются в сталь.

– Далеко они еще? – процедил он.

– Я… я не знаю. В последний раз, когда я смотрел, были ярдах в пятидесяти. Может, меньше.

Я обернулся и вперил взгляд в начало переулка – ворон по-прежнему гордо восседал на фонаре.

Тут раздался металлический щелчок, и Макгрей облегченно выдохнул.

Я даже не заметил перекушенное звено. Макгрей успел оттянуть цепь, приоткрыв ворота ровно настолько, чтобы можно было пролезть внутрь. Я просочился следом за ним, толкнул ворота обратно и, обернувшись, увидел, как из-за переулка появилась тень. Черные полы плаща развевались на ветру.

Не мешкая, я потащил Макгрея прочь от ворот, мы нырнули в тоннель и очутились во внутреннем дворе библиотеки. Концы цепи болтались, как маятники, цепь была грубо перекушена, но нам уже было не до этого. Мы схоронились сразу за углом тоннеля, вжавшись в холодную стену. Перед нами был двор, погруженный в абсолютную темноту – сюда не добирался свет уличных фонарей, а луны и звезд сегодня не было. Я видел только контуры готических пинаклей, венчавших весь периметр библиотеки, – с внешней стороны здания их освещали фонари. Над ними нависало лишь густо-черное небо.

Мы ждали, напрягая слух. С улицы донеслись тихие шаги, затем – едва слышное хлопанье крыльев. Мог ли ворон разглядеть нас даже в такой кромешной тьме? Вполне вероятно.

Я услышал шорох одежды Макгрея – он достал револьвер. Я положил книгу наземь и сделал то же самое, сердце громко стучало в груди. Если та, кого я видел, – ведьма, она точно знает, что мы здесь.

Мы ждали, но ничего не происходило. Мы больше не слышали ни шагов, ни карканья, ни звяканья свисающей цепи.

Но тут раздался звук, от которого мы вскинулись. Над городом раскатился бой колоколов, отмечающий середину часа.

Макгрей, воспользовавшись моментом, шепнул:

– Что дальше-то?

Я не ответил и просто пошел вдоль стены, ощупывая известняк в поисках двери. Первая обнаружилась всего через пару шагов: дубовая и на засове, заперта. Я потрогал широкую задвижку – ледяная на ощупь сталь, замочная скважина величиной с мой палец – и вспомнил связку увесистых ключей, которую библиотекарь везде носил с собой. Я пошел дальше – Макгрей тихо двигался следом – и добрался до башни в углу двора. Там нашлась еще одна дверь – тоже запертая.

Я осмотрелся, пытаясь представить схему двора. В каждом углу должно быть по паре дверей, но было бы глупо надеяться, что какую-то из них оставили незапертой. Я чуть не застонал от досады.

Вдруг нечто – поначалу медленно – поползло по моей ноге вверх. Едва ощутимое, неожиданное тепло – словно нерешительное прикосновение руки, возникшей из-под земли.

Я отскочил, едва сдержав вопль ужаса. Я услышал, как Макгрей бросился ко мне, наступил на что-то металлическое, а я снова ощутил тепло – на сей раз обеими ногами.

И тут я понял: это теплый сквозняк, который вылетал наружу сквозь железную решетку в земле. Под этим люком проходили трубы бодлианской смехотворно бесполезной системы обогрева пола.

Я присел и поднес руку к земле. Вот он, теплый воздух, тихонько дует вверх. Я нащупал края решетки. Сталь была влажная – снег вокруг люка тоже подтаял. Это был воздухоотвод, созданный для того, чтобы вода остужалась и легковоспламеняющиеся полы не перегревались, когда библиотека не работает.

Макгрей тоже дотронулся до решетки, и мы оба нащупали толстые болты, которыми люк крепился к земле.

– Сможем? – шепнул он.

Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить свои студенческие годы, когда все, от студентов до профессоров, жаловались на нещадный холод. Я вспомнил, что в полу всюду были широкие решетки и как мы сражались за возможность занять место рядом с ними. Трубы пролегали в каменных желобах и потому не соприкасались с деревянными половицами. Возможно, их ширины как раз хватит для того, чтобы мы смогли протиснуться внутрь. И паровой котел никогда не топили по ночам – то, что мы почувствовали, было остатками дневного тепла, – так что ошпариться об трубы нам не грозило.

– Возможно, – ответил я.

Макгрей в ту же секунду принялся за болты. Он отсек первый, и звук головки, отскочившей на брусчатку, вышел чудовищно громким. С оставшимися тремя он проявил большую осторожность, а я тем временем приглядывал за выходом из тоннеля, опасаясь, что фигуры в плащах появятся оттуда в любой момент. Пока что все было тихо.

Я был уверен, что видел тех женщин. Не сомневался ни на секунду. А они наверняка увидели меня и перекушенную цепь. Почему они не преследовали нас?

Времени задаваться вопросами больше не было. Макгрей оттолкнул меня, поскольку я стоял на решетке, и оттащил ее в сторону. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я разобрал стенки коллектора шириною в два фута, вдоль которого пролегала пара свинцовых труб.

Макгрей свесил вниз ногу.

– Черт, тут немного…

– Сможешь проле… – начал было я, но Девятипалый к тому моменту успел нырнуть вниз – лицом вперед – и, дергаясь и кряхтя, едва протиснул внутрь свои широкие плечи. После долгой возни его ботинки наконец пропали из виду – он уполз в сторону ближайшего крыла библиотеки.

Я сунул книгу под пальто – так, чтобы она была плотно прижата к груди. И, сделав последний обреченный вздох, полез вниз.

Воистину это был позорнейший, самый унизительный момент в моей жизни.

Я передвигался самым неуклюжим и нелепейшим манером, зажатый промеж все еще теплых труб и ледяного влажного камня, по каналу, покрытому грязью смутного происхождения, скопившейся тут за бесчисленные годы. Я абсолютно ничего не видел и слышал только сердитое кряхтенье Макгрея, которому пришлось куда туже, чем мне. Он протискивался вперед, одежда его шумно терлась о желоб. Это звучало так, словно кто-то пытался протолкнуть винную пробку внутрь бутылки. Ему же на ум пришла куда менее изящная аллегория:

– Вот, видимо, на что похож запор изнутри…

Я все продирался вперед, радуясь, что на сей раз я хотя бы не в своей одежде, – но тут же вспомнил, что все мои любимые костюмы сгорели дотла в Эдинбурге, и меня захлестнуло волной отчаяния. На пару секунд я замер – сломанная рука заныла от сырости и холода. Я попробовал медленно подышать, чтобы успокоиться, но это лишь вызвало боль – вдохнуть полной грудью в этом крошечном пространстве не получалось никак. Я уперся лбом в теплую трубу, чтобы ощутить хотя бы толику физического комфорта в мире, ополчившемся против меня по всем фронтам.

– Тут решетка, – вдруг сказал Макгрей с тенью надежды в голосе. Он был гораздо дальше, чем я думал. – Кусачки у тебя?

Я застонал:

– Нет. Я сам еле…

– Ох, твою же мать! – не выдержал он, дергаясь, как живая сардина, запечатанная в жестянке. – Я даже рукой тут пошевелить не могу! – И со всей мочи ударил в железную решетку. Он прополз еще немного вперед, чтобы пинать ее ногами – коему занятию и предался с неистовой яростью. Трубы вздрагивали, и оглушительный лязг разносился по всему каналу.

– Макгрей! – возмущенно окликнул я, но тут решетка поддалась – я услышал, как она сдвинулась, а потом снова упала. Грохот был ужасный – слышно его было, вероятно, даже в самых дальних углах здания.

Не успело эхо утихнуть, как Макгрей выскочил наружу и громко, с облегчением выдохнул. Я пополз вперед – в желоб пролился слабый золотистый свет. Передо мной возникла четырехпалая ладонь Макгрея – он вытянул меня наверх, и я очутился на краю люка.

Внезапно я снова мог дышать, а глаза мои – видеть тусклое сияние уличных фонарей, проникавшее внутрь сквозь широкие окна библиотеки.

Я вытащил книгу из-за пазухи и позволил себе протяжно, утомленно выдохнуть.

Наконец-то мы были внутри.

40

– Теперь весь Оксфорд знает, что мы здесь! – простонал я, доставая из кармана спички и свечи.

– Ох, простите, пожалуйста! – воскликнул Макгрей, потирая ладони и локти – все в ссадинах. Плечи на его пальто и брючины на коленях протерлись до дыр. – Это я испортил твою чертовски гениальную идею, как проникнуть внутрь? – Он повертел головой. – Ты хоть знаешь, где мы, черт возьми, находимся?

Я как раз зажег первую свечу – воск вскоре закапал на старинные половицы. По обе стороны этого крыла были витражные окна, а изящные резные арки камня сливочного оттенка соединялись у нас над головами в готический сводчатый потолок. Ни книг, ни полок здесь не было. Продолговатое широкое помещение скорее напоминало богато убранную церковь. Я сразу же понял, где мы.

– Это просколиум, – сказал я.

– А книги-то где?

– На втором этаже. Лестница, видимо, там.

Я показал на северную часть крыла, где сквозь витражное окно с улицы попадало немного света от фонарей. Макгрей взял еще одну свечу и зажег ее от моей. Он помог мне подняться, подобрал книгу с пола, и мы направились в ту сторону – пламя свечей плясало, поскольку шли мы быстро.

Слева мы увидели тяжелую дубовую дверь.

– А эта куда ведет? – спросил Макгрей.

– Прямо на улицу, – сказал я, и Макгрей недовольно крякнул. Это был один из множества запертых входов, которыми мы не смогли воспользоваться.

Напротив этой двери высилась темная арка, которая вела к лестнице. Мы свернули туда, и в тот же самый миг, смешавшись со звуком моих шагов, раздался приглушенный лязг металла.

Мы с Макгреем замерли на месте. Звук повторялся с неравномерными промежутками – где-то у нас за спиной. Из-под пола. Мой пульс ускорился.

Мы молча ждали – дыхание Макгрея собиралось облачками над его свечой.

– Это они? – пробормотал я.

Мы прислушались – Макгрей с хмурым видом. Лязг постепенно утих, но наступившая тишина тревожила не меньше.

– Давай-ка поспешим, – процедил Девятипалый, и мы двинулись дальше.

Ступени были низкими, лестница широкой – ничего общего с удушливыми коридорами Йоркского собора, – и мы быстро поднялись на второй этаж.

Мы вышли с лестничного пролета, и я очень осторожно поднял свечу повыше, опасаясь, что совершу одно неловкое движение – и либо она выпадет у меня из рук, либо выбросит искру, и вокруг сразу же вспыхнет пожар. Масштабы библиотеки медленно проступили во тьме.

Мы увидели набитые книгами двухъярусные стеллажи высотой в пятнадцать футов, которые занимали все крыло, от края до края. Ряды тонких дубовых колонн поддерживали балконы, на которых находились самые высокие полки, – каждый из них был снабжен лестницей на колесиках. В воздухе, пусть и прохладном, стоял терпкий, чем-то схожий с коричным аромат кожи и старой бумаги. Над нами в сиянии свечи тускло поблескивал средневековый кессонный потолок, богато украшенный орнаментами и позолоченной резьбой.

– Это Отдел искусств, – сказал я. – Мы приходили сюда поглумиться над парнями из Школы богословия.

Я посветил в сторону остроконечной каменной арки в самом центре крыла. От нее начинался просторный темный коридор.

– А вон библиотека Хамфри, – пояснил я, указав на арку. – Каталог должен быть там.

Он обнаружился именно там, где я и ожидал его найти, – прямо за аркой, напротив стола библиотекаря. Каталог представлял собой лишь аккуратный книжный шкаф, уставленный томами, которые были явно новее, чем все остальные издания вокруг. Я бросился к нему и посветил на корешки книг. Макгрей тоже подошел – сразу стало светлее.

– Хергест, говоришь? – спросил я его.

– Ага, «Красная книга Хергеста».

Вскоре я нашел соответствующий том каталога. Единственной здоровой рукой я держал свечу, так что снять его с полки пришлось Макгрею. Он отнес его на стол библиотекаря (а заодно и нашу книгу-фальшивку) и раскрыл.

– Ищи, – велел он и забрал у меня свечу.

– Будем надеяться, что запись все еще соответствует действительности, – вздохнул я, спешно перелистывая книгу. – Эти штуки имеют обыкновение быстро устаревать.

– А картотекой тут не пользуются, что ли? – удивился Макгрей.

– Она только для печатных книг. Перечень древних манускриптов – в этих каталогах. Старая традиция.

Я вел пальцем по бесконечному алфавитному указателю, краем глаза видя, что Девятипалый с тревогой поглядывает в сторону лестницы.

– Есть, – сказал я – сердце мое совершило кульбит, когда я увидел нужный титул. – «Красная книга Хергеста», MS III. Господи, ну и древний же шифр.

С этими словами я шагнул в арку и очутился в крыле Хамфри. Мы шли вперед, выставив свечи перед собой – их свет выхватывал из глубокой тьмы нескончаемые ряды старинных книг с выцветшими, а в некоторых случаях – и раскрошившимися корешками. Здешние стеллажи были ниже, к каждому крепился стол, два ряда их тянулись по обе стороны продолговатого зала. Над ними между расписными балками висели мрачные портреты маслом. Те землистые, растрескавшиеся лица елизаветинцев, казалось, с возмущением следили за открытым огнем в наших руках.

Шифры манускриптов были записаны на бумажных карточках, закрепленных на торцах стеллажей. Как я и ожидал, наша книга, похоже, была в самом конце зала. Я ускорил шаг.

Вновь до нас донесся металлический лязг, и вновь мы застыли.

Казалось, что звук этот исходит из самих стен, и когда я понял это, сердце у меня заколотилось как бешеное.

– Они что, по чертовым трубам ползут? – пробормотал Макгрей.

– Я… я не понимаю, как это возможно, – сказал я. – Им пришлось бы взбираться по идущему вверх трубопроводу, а он…

– Я найду эту проклятую книгу, – перебил меня Макгрей и бросил взгляд на мое запястье. – Ты иди за выходом присмотри.

Он зашагал в другой конец зала, подсвечивая по пути карточки с шифрами. Я пошел в обратную сторону и встал под аркой, ведущей в крыло. Света из окон, походивших на церковные, и от моей свечи вполне хватало для сносного обзора лестницы. В полу чернели желоба, по которым проходили трубы отопления. Я не сводил с них глаз, чувствуя, как револьвер оттягивает мне нагрудный карман – впрочем, толку от него было бы немного, покуда единственная моя годная рука держит тоненькую свечку.

Я попытался достать оружие, не выронив при этом свечу. Когда мне это почти удалось, дважды звякнул металл – сначала раз, потом другой.

Первый донесся из-под пола, где пролегали трубы. Второй, к моему изумлению, раздался с той стороны, куда ушел Макгрей.

– Ох, дерьмо! – воскликнул он.

Я вперил взгляд в темноту, но увидел лишь контуры стеллажей, на которые падал свет его свечи.

– Что такое? – спросил я и оглянулся на решетку над желобом.

– Она прикована!

– Чего?

– Эта сраная книга прикована!

Меня бросило в холодный пот. Оставлять свою позицию я не хотел, опасаясь, что кто-то может пробраться сюда по лестнице или из-под пола, но тут громкий лязг цепи в том конце, где был Макгрей, стал просто оглушительным.

Я выругался и помчался к нему. Он уже успел достать книгу с полки – толстый древний фолиант лежал на читательском столе. Я увидел красный кожаный переплет, благодаря которому книга получила название, и крепкую черную цепь, каковую Макгрей пытался содрать с книги.

– О да, – прошептал я. – Я совсем об этом забыл. Это защита от кражи.

Девятипалый ощерился и почти сорвался на визг:

– Ох, правда? Какой уголок твоего сраного оксфордского умишки считает, что я этого все еще не понял?

Он накрыл лицо ладонями и осел на ближайший стул, со скрежетом выдвинув его из-за стола. Когда этот звук стих, установилась абсолютная тишина – в обоих концах зала. Я изо всех сил напрягал слух, упершись взглядом в арочный проход. Никого. Пока что.

Я нагнулся осмотреть книгу. В заднюю часть переплета был продет толстый железный карабин – он соединял книгу с цепью. К другому концу цепи было приделано громоздкое железное кольцо – сквозь него шел железный стержень, тянувшийся вдоль всего стеллажа. Я провел пальцем по холодному металлу – к нему были прикованы все книги на полке, а сам стержень крепился к шкафу четырьмя тяжелыми амбарными замками.

Я фыркнул:

– Нам следовало бы отомкнуть все четыре замка, открепить стержень от шкафа, спустить с него все ненужные цепи – а потом вернуть все на место.

Я посмотрел на Макгрея – он поглядывал в сторону лестницы, тоже опасаясь, что кто-то вот-вот за нами явится.

– Как думаешь, стоит попробовать проползти по тому желобу обратно и притащить сюда кусачки?

Я сглотнул.

– Вернуться к тому люку? Сильно сомневаюсь. Мы понятия не имеем, кто – или что успело там затаиться. Застрять в желобе и наткнуться там на ведьму, вооруженную склянкой с кислотой, – так себе идея.

Почти готовый поддаться панике, Макгрей нервно потер лицо, но вдруг задумчиво прищурился.

– У библиотекаря должны быть ключи от этой штуки, – сказал он.

Я усмехнулся:

– Верно, но я сомневаюсь, что он оставляет их здесь на ночь.

– Давай все равно посмотрим. Сходи поищи на столе у старого хрыча. – Голос его прозвучал непривычно высоко. – Пока ты там копаешься, я попробую тут как-нибудь выкрутиться.

Я был уверен, что ничего не найду, но все-таки зашагал обратно в Отдел искусств.

Воздух там, казалось, остыл и даже загустел. Я шел к столу, вглядываясь в темноту и старательно прислушиваясь.

На столе обнаружилась оловянная карандашница, куда я и воткнул свечу, отодвинув подальше от нее легковоспламеняющийся журнал учета выданных книг, а затем принялся открывать ящики стола. В каждом было отверстие для ключа, но большинство из них были не заперты – и понятно почему: внутри валялся лишь всякий мусор – погнутые перья, пустые чернильницы, квитанции десятилетней давности… Я даже укололся о ржавые иглы из дешевого набора для штопки. Два верхних ящика стола оказались заперты. У меня забрезжила надежда.

– Макгрей, – шепотом позвал я, – сможешь взломать маленький замок?

Тишина.

– Макгрей? – Я окликнул его чуть громче. Схватив свечу, я посветил в ту сторону коридора, но не увидел ни его, ни отблеска его свечи.

Следующие несколько секунд тянулись немыслимо долго. Я нерешительно шагнул вперед – и вдруг раздался глухой удар, а затем, кажется, опрокинулся стул.

Я в тот же миг схватил импровизированный подсвечник и бросился к Макгрею, роняя капли расплавленного воска прямо на пол. Я посветил на стол и сначала увидел Макгрееву свечу – от затушенного фитиля все еще поднимался дымок, – а затем опрокинутый стул. Перед ним стоял сам Макгрей, а в руках у него был красный кожаный прямоугольник.

Я задохнулся.

– Да что же ты на…

Я лишился дара речи. Макгрей просто выдрал всю книгу из переплета, и стопка желтоватых листов пергамента теперь лежала на читательском столе, как обнаженный труп, а нити торчали из нее, словно обрывки сухожилий.

Он посмотрел на меня виноватым взглядом маленького сорванца, который только что съел целый яблочный пирог.

– Я решил уберечь тебя от зрелища изуверств.

Макгрей выхватил у меня свечу и, пока я, разинув рот, смотрел на это непотребство, успел сходить к столу библиотекаря и принести поддельную книгу, которую выдали нам ведьмы. Он поставил карандашницу со свечой на читательский стол и принялся выдирать из обложки и эту книгу.

– Так даже лучше будет, – заявил он, не прекращая свою разрушительную деятельность. – Вложим страницы этой в старый переплет. Чванливые оксфордские говнюки еще нескоро заметят, что…

– Да как ты мог так поступить? Эта книга – реликвия! Она была предметом старины еще в те дни, когда Генрих VIII возлег со своей первой потаскухой!

– Либо книга, либо наши жизни, – отрезал он. – Все сразу не спасти.

Он раскрыл старый переплет – цепь все еще была на своем месте – и вставил в него подложные страницы. Размеры сошлись идеально.

– Надо их как-то скрепить, – сказал он.

– Серьезно? – воскликнул я, но Девятипалый даже не заметил сарказма.

– Ага. Гуммиарабиком, иголкой с ниткой – чем угодно.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь убедить себя, что пути назад уже нет.

– В столе библиотекаря есть швейный набор, – сообщил я. – В нижнем левом ящике.

На сей раз он все-таки зажег свою свечу, а мне оставил мою.

– Хорошо. Прикинь пока, как шить одной рукой.

– Этим будешь заниматься ты, – огрызнулся я, но его уже рядом не было.

Я неловко поднял старинный переплет, который оказался куда тяжелее, чем я ожидал.

Я принялся рассматривать место, где передняя обложка соединялась с корешком. Толстую дубовую дощечку прикрывала кожа – теперь с оборванным краем. Древесина лет пятьсот не видела солнечного света – до той роковой ночи, когда пустоголовый шотландец проник в…

Что-то отразило свет. Нечто почти белое в сравнении с темной древесиной и кожей. Между ними был всунут лист бумаги. Я поднес свечу поближе и присмотрелся к разодранному шву. Этим стежкам, пусть и не новым с виду, явно было меньше пятисот лет.

Я приподнял обложку, оттянув дощечку от кожи, как раскрыл бы конверт. Не чувствуя боли в сломанной руке, я вытащил оттуда несколько аккуратно сложенных листов хлопковой бумаги.

Прежде чем развернуть их, прежде чем сосредоточить внимание на чернильных письменах, я подумал о Кэролайн Ардгласс. Я вспомнил, как бедняжка призналась йоркской шайке, что вынула из старой немецкой книги миниатюру с мальчиком, спрятанную под обложкой. Похоже, древние книги были у ведьм излюбленным тайником.

Макгрей уже возвращался – моток ниток в его руке выглядел до нелепого крошечным.

– Так, ладненько, я в жизни и носка не заштопал, но посмотрим, что тут… А это еще что, черт подери, такое?

– Думаю… это и есть причина, по которой Белене понадобилась эта книга, – сказал я и поднял бумаги. На вид они были довольно старыми, но все же не до такой степени, как книга, в которой они были спрятаны.

Макгрей отложил моток, пододвинул стул и потянулся к бумагам.

– Р-руки! – рявкнул я. – Видел я, на что они способны.

С величайшей осторожностью я разгладил листы на столе, и мы склонились над ними. Первая страница была заполнена аккуратным, мелким почерком – затейливыми, выведенными на старомодный манер буквами.

Ничто, абсолютно ничто не могло подготовить меня к тому, что мне предстояло прочесть.

Лондон, 9 июля, 1818

Уважаемая Мадам,

Благодарю за то, что вы прислали нам детский портрет д’Эсте. Мы понимаем, что вашему волынщику пришлось приложить немало усилий, чтобы завладеть им.

Бастард д’Эсте – несомненно, идеальный выбор для нашего предприятия. Подбородок, губы, даже брови – все в точности как у Георга III.

Хочу особо подчеркнуть, насколько важно, чтобы у д’Эсте не осталось никаких воспоминаний о ночных деяниях. Август и так уже вертит отцом, как хочет, и мы не станем потакать его прихотям с той же готовностью, что и старый Сассекс. Полагаю, у леди вашего ремесла это не вызовет затруднений; мне ненавистна мысль о том, что нам пришлось бы избавиться от юноши навсегда.

Моя дорогая Виктория осознает свою роль в этом предприятии и добросовестно пьет настои, прописанные вашими сестрами из Ланкашира. Ее настроение и расположение духа улучшаются день ото дня.

Однако нам понадобится больше настоя. Отправьте его туда же, куда и прежде, но не раньше, чем послезавтра – в этот день состоится наше бракосочетание.

Почти сразу после этого мы, как и планировали, поедем в Аморбах. Я сообщу точную дату, как только она будет выбрана. Предприятие, по возможности, лучше будет осуществить, пока мы в пути. Однако мы пригласили юношу встретиться с нами в Баварии – на случай, если случится нечто непредвиденное. Подготовьте его.

Не вздумайте опять нас подвести.

П. Эдуард Август,

Герцог Кентский и Стратернский

P. S. Я сдержал свое обещание: подписался собственным именем и поставил дату на этом послании. НЕ воспринимайте это как слабость, Мадам. Если хоть кто-то – вы или ваши сестры – предаст огласке любую часть нашего соглашения, сколь бы незначительной она ни была, вы поплатитесь десятикратно. Как вам известно, у нас достаточно людей и средств.

41

Мы с Макгреем застыли с открытыми ртами и долго не могли отвести глаз от документа.

Сердце мое колотилось как безумное, и я оторвался от письма, лишь когда воск начал капать на читательский стол. Я поправил свечу в карандашнице, а Макгрей поднес к свету другие страницы.

Те выглядели столь же старыми, но текст на них был написан уксусом, и некогда проявившиеся от нагрева буквы теперь были едва различимы. Мне пришлось прищуриться, чтобы прочесть хотя бы заголовки. Один гласил «Для крепкого сна», далее перечислялись всевозможные ингредиенты. Я разобрал лишь строку с «растолченными в вине семенами мака».

Последний лист, исписанный неровным почерком, при виде которого я поежился, гласил «Для сильного семени».

Взгляд Макгрея – в нем пылал восторг – перебегал с одного документа на другой. Однако дар речи он обрел отнюдь не сразу.

– Я вроде как догадываюсь, кто все эти люди, – пробормотал он, указывая на имена в первом письме, – но ты все-таки подтверди, прав ли я.

Он пододвинул письмо ко мне.

– П. Эдвард… – прочел я – слова застревали у меня в горле, – и в то же время герцог Кентский… это может быть только покойный принц Эдвард. А значит, Виктория – на которой он собирается жениться – это принцесса Виктория Саксен-Кобург-Заальфельдская… – Я сглотнул. – Мать королевы Виктории…

Макгрей ахнул:

– Которая пьет ведьмовской настой.

– О господи! Это значит…

– Что тот маленький засранец на портрете… Он был папашей королевы. Папаша королевы был бастардом!

Последнее слово эхом разнеслось по всей библиотеке. Сперва я усомнился в этом.

– Какая там дата была на портрете? – спросил я. – Ты помнишь?

– Ага, 1799 год. Значит, ему было, скажем, немногим больше двадцати, когда написали это письмо. Отличный возраст, чтобы использовать его как… кхм, племенного жеребца.

Я кивнул – в уме завертелось столько мыслей, что у меня закружилась голова.

– Принц Эдвард прожил во грехе с какой-то известной французской распутницей почти тридцать лет. Все об этом знали. В те времена такое никого не заботило. Однако, – я взглянул на дату, – здесь говорится, что он женился на принцессе Виктории в июле 1818 года. Королева Виктория родилась в апреле следующего года… – я опустил глаза, подсчитывая месяцы, – значит, ее должны были зачать в первые же недели брака принца Эдварда.

– Тридцать лет бесплодия, – пробормотал Макгрей, – а потом он заявляет, что сделал ребенка новой женушке за пару недель?

– Да. В то время тоже ходили разные слухи, но все они развеялись, когда выяснилось, что девочка – просто вылитый Георг III.

Макгрей покачал головой:

– То есть они привлекли к делу какого-то бастарда из родственников, чтобы младенец выглядел как подобает?

– Неудивительно, что он показался мне похожим на принца Альберта, – сказал я. – Ведь тот приходился Виктории двоюродным братом… И у него был ганноверский подбородок.

– Вот ведь сборище вырожденцев!

– Потому-то ведьмам и понадобился тот журнал посещений! Они не только спрятали в нем портрет…

– Где само его присутствие вызвало бы подозрения, если бы кто-нибудь его там обнаружил…

– Да, но это также и доказательство того, что Август д’Эсте был в Аморбахе в то время, когда зачали королеву Викторию.

Макгрей кивнул и снова обратился к письму.

– Тут написано «Сассекс».

Я повторил это слово, рисуя в уме родословное древо королевской семьи.

– Видимо, это герцог Сассекский… – Я прикрыл глаза, выискивая в памяти все те сплетни о монархах, которые так обожала моя мачеха. – Его звали Август Фредерик. Скончался давным-давно. И я помню, что с ним был связан какой-то скандал… кажется, Георг III аннулировал его брак. Должно быть, уже после того, как он прижил мальчишку с портрета. В таком случае тот должен считаться незаконнорожденным.

– Но все равно родственником, – пробормотал Макгрей. – Достаточно молодым и здоровым для – ну, вот этого.

– Если Август д’Эсте был незаконнорожденным… – сказал я, – и, как сказано здесь, истинным отцом Виктории, то, стало быть, она вовсе не законная наследница престола…

Я откинулся, в ужасе прикрыв рот рукой, – до меня только начала доходить вся серьезность этого открытия.

– Так, значит, она всего лишь приблудная толстуха! – вскричал Девятипалый.

– И ее при этом называют бабушкой Европы! – добавил я. – Посредством браков своих детей она породнилась со всеми крупными монархическими династиями – от Габсбургов до Романовых. На всех них ляжет клеймо незаконнорожденности!

Даже циничный Девятипалый был совершенно сражен этим знанием.

– Хитроумные твари… – прошептал он. – Не шутили ведь, когда говорили о своей влиятельности. Они же могут схватить любого из всех этих ублюдков за яйца!

Теперь все получило объяснения; все те гонения и жестокие расправы. Для ведьм возможность обладать такими уликами оправдывала любую смерть – и не одну.

Макгрей поднял бумаги почти с благоговейным трепетом.

– А теперь они в наших руках. Просто подумай… чего мы сможем добиться, если это останется у нас!

Я сделал глубокий вдох.

– Ты предлагаешь этим шантажировать королеву Великобритании?

– Ой, только не рассказывай мне, что в тебе вдруг взыграла совесть и…

– Самого могущественного суверена в истории человечества? Который ныне…

– Ты закончил…

– Который ныне правит большей частью известного нам мира? Империей, над которой никогда не заходит солнце? Это ее ты предлагаешь шантажировать? – Мой голос эхом разносился по всей библиотеке.

– Именно, ага.

Впервые за долгие годы мои руки задрожали от неподдельного восторга.

– Да это же… чертовски гениальная идея! Если сама королева не сможет навредить нам, то не сможет и премьер-министр… Но мы должны тщательно продумать все детали. Мы не можем просто постучать в ворота Букингемского дворца со словами…

– Простите, можно нам, пожалуйста, поболтать с приблудной толстухой и сообщить ей, что она приблудная?

– Именно. И мы должны позаботиться о том, чтобы они никак не смогли до нас добраться. Можем просто взять пример с ведьм…

Громкий металлический лязг прервал полет моей фантазии и немедленно вернул меня в действительность.

Мы все еще были в Бодлианской библиотеке, единственный наш отходной путь пролегал через тесный желоб под землей, а снаружи нас, весьма вероятно, поджидали в засаде кровожадные ведьмы и их приспешники.

Макгрей расчехлил револьвер, и мы прислушались. Звук то и дело угасал. Он походил на перестук, то лихорадочный, то поспокойнее. В какой-то момент он раздался будто прямо у нас из-под ног – но тут же стих.

Я посмотрел вниз, но в этом крыле отопления в полу не было.

– Тебе не кажется… – сказал я, – что это похоже на птицу, которая застряла в трубопроводе?

Макгрей вслушался, прикрыв глаза.

– Возможно. Не думаю, что они сюда доберутся. Скорее дождутся, пока мы выйдем отсюда, и тогда нападут. Они же знают, как мы сюда проникли.

– Тот люк – единственный выход наружу, – пробормотал я.

Я раздраженно засопел, глядя на бумаги – все эти сведения, все улики… от всего этого не будет никакого толка, если мы не сможем выбраться из этого остывшего здания.

Крепко задумавшись, Макгрей опустил револьвер на стол. Через пару секунд он взялся за швейный набор.

– Займусь пока вот этим. Мать всегда говорила, что за рукоделием ей думается лучше. – Он продел нитку в иглу и кое-как принялся за дело. Ну и чудно́е же было зрелище: Девятипалый Макгрей, окруженный древними книгами, шьет при свечах. Он заметил, как я глазею на него.

– Ох, ну что ты расселся без дела! Иди поищи какой-нибудь другой выход!

Я встал и медленно огляделся – вид тех узорчатых балок и затейливых окон теперь угнетал сильнее прежнего. Золотая клетка.

Шагая мимо бесчисленных стеллажей с книгами со свечой, пламя которой подрагивало, я внезапно кое-что осознал.

Мне не нужно было напрягать память. Все необходимые сведения уже были здесь – буквально под рукой.

Я бросился к шкафу с каталогом, но на сей раз заглянул в маленькие выдвижные ящички, заполненные карточками. Я поставил карандашницу на верх стеллажа и приступил к поиску, щелкая карточками до тех пор, пока не нашел свод инструкций по ремонту в библиотеке. В этой книге точно должны быть подробные чертежи здания. Я вынул карточку, но пришлось зажать ее в зубах, чтобы дотянуться до свечи, – моя правая рука уже просто тряслась от боли.

Я развернулся – передо мною были двухъярусные книжные шкафы. Я метнулся к ближайшей лестнице – книга, которая была нужна мне, находилась на верхнем ярусе.

Я зашагал по изогнутой лестнице, и когда она вывернула в сторону северного окна, я заметил странный свет, который проникал внутрь сквозь старинное витражное окно. Расплывчатые огоньки то появлялись, то исчезали, словно те мутные окна были гигантскими глазными веками.

Что-то было неладно.

Я вышел на антресоль, которая вела к тому же концу крыла, и быстро зашагал к окну.

Ближайшее стекло было относительно чистым, и мне открылся довольно неплохой, разве что немного размытый, вид на улицу внизу. Между фонарями сновали фигуры в черных развевавшихся на ветру плащах – каждая со свечой в руках.

Я сглотнул, глядя на то, как они беспокойно мечутся туда-сюда. Некоторые из них были выше других: широкоплечие мужчины ходили по пятам за своими госпожами. Затем появилась еще одна фигура – тоже со свечой, но менее рослая и более юркая, она бежала к угловой башне.

Фигура пропала из виду, а вслед за ней утекли и все остальные. Я вспомнил о той двери прямо напротив лестницы – единственной, что вела отсюда наружу.

Они проникли внутрь.

42

– О боже… – простонал я, и библиотечная карточка вывалилась у меня изо рта.

Я больше не мог сдерживать напряжение. Я пробежал до конца балкона и, едва ли не кубарем скатившись с лестницы, помчался обратно. Из-за спешки свеча моя потухла, но Макгреева по-прежнему сияла всего в нескольких шагах впереди. Нагнувшись к столу библиотекаря, он что-то записывал на клочке бумаги.

– Они здесь! – бросил я.

– Что?

– Они заходят внутрь! Кто-то впустил их.

Он бросил карандаш, выглянул в северное окно и резко побледнел. В этот момент в здании скрылся последний огонек.

– Дерьмо…

С первого этажа до нас донеслись шаги, кто-то негромко переговаривался. Они и не пытались таиться. Деваться нам было некуда, и они об этом знали.

– Выход нашел? – спросил Макгрей.

Я лишь помотал головой:

– Я даже не успел взглянуть на…

Девятипалый схватил меня за локоть и потащил в сторону крыла с манускриптами.

– Нам надо спрятаться.

– Спрятаться? Каким образом мы тут?..

Он вскочил на ближайший читательский стол – дерево затрещало под его весом – и посветил на крышку шкафа.

– Сойдет.

Он протянул мне руку, и я неуклюже полез наверх, опираясь на книжные полки и топча древние библии.

Шаги зазвучали громче. Я даже услышал пару женских голосов, а затем лихорадочное хлопанье крыльев – да так отчетливо, будто птица пролетела в дюймах от меня.

Макгрей подтолкнул меня вверх с такой силой, что я, очутившись на пыльной крышке шкафа, откатился к ее противоположной стороне. Я крякнул, вцепившись в край, и почувствовал, как Макгрей переступил через меня, а затем перепрыгнул на соседний стеллаж. Древесина затрещала так громко, что я испугался, не обрушится ли под ним весь шкаф. Свеча Макгрея погасла, последний луч ее упал на красную книгу, которую он спрятал за пазуху, – а потом стало темно. Я только услышал, как поскрипывает шкаф, пока Макгрей пристраивается на нем, а затем воцарилась тишина.

С величайшей осторожностью я перекатился на живот – каждое мое шевеление тоже вызывало скрип. Я попытался дотянуться до револьвера, но в этот момент крылья захлопали где-то под каменной аркой. Я посмотрел вверх: треклятый ворон летал под потолком – покружил между старыми балками и уселся в центре ближайшей ко мне – прямо над моей головой. Он что, так показывал, где я?

Я распластался на пыльной поверхности – паутина и мертвые паразиты, скопившиеся там за десятки лет, оказались буквально у меня под носом, и от каждого вдоха в глотке свербело.

И тут шаги зазвучали в самой библиотеке, по крылу Хамфри поплыли огоньки свечей. Я не мог точно определить их количество, но, судя по звукам, здесь было не меньше дюжины мужчин и женщин.

С того места, где я лежал, мне не было видно ничего, кроме того, что кто-то посветил прямо на сидевшего на балке ворона.

Никто не произносил ни слова, но напряжение было почти осязаемым – казалось, будто некий хищный зверь бесшумно крался в какой-то паре футов от лежащего меня. Я услышал чье-то приглушенное, сиплое дыхание – кому-то было трудно вести себя тихо – и снова ощутил укол страха.

Они были умны. Они знали, что мы здесь. Что мы не в каком-то другом крыле или коридоре. Знали, что мы именно здесь. Чего они ждали? Занимали позиции? Подбирались поближе, чтобы схватить обоих одновременно? Я представил, как они окружают наши стеллажи и медленно тянутся к нам руками, подобными омерзительным щупальцам морского чудища.

Сердце бешено колотилось в моей груди, прижатой к древесине, и отдавалось барабанным боем в голове.

Я посмотрел вправо, но смог различить лишь контур Макгреевой спины. Он тоже лежал распластавшись и держал револьвер наготове. И что-то еще. Я сощурился, пытаясь разглядеть предмет в его руке, и вспомнил о пузырьке с кислотой, который Макгрей забрал себе после нападения на островную клинику.

И тут слева от меня что-то пошевелилось.

Я скорее почувствовал это, чем услышал, – будто невидимый паук полз по мне с той стороны – и не сумел сдержать возглас ужаса, когда на краю стеллажа показались чьи-то толстые пальцы.

Все произошло одномоментно.

Макгрей взревел. Я услышал, как он бросил пузырек и как разбилось стекло, услышал отвратительное шипение и как справа мужчина взвыл от боли. В тот же миг слева от меня крепкая рука хлопнула по крышке шкафа – да так близко, что я увидел грязь под ногтями ее обладателя.

Перед моим лицом возникла вторая рука. Я увернулся, лихорадочно нащупывая револьвер, а возле ног моих показалась еще одна пара рук.

Я услышал, как Макгрей выстрелил и куда-то перепрыгнул, но высматривать его у меня не было времени. Я вскочил на ноги – руки все тянулись ко мне. Ворон каркнул – балка, на которой он сидел, оказалась на уровне моей груди, – и тут одна из рук схватила меня за лодыжку.

Я подскочил, повис на дубовой балке, уцепившись за нее правой рукой, словно крюком, и не целясь выстрелил. Рука разжалась, и ее хозяин, повалившись назад, с глухим ударом приземлился на пол. Не далее чем в двух футах на стеллаж запрыгнул еще один тип – мебель громко затрещала под его весом.

Я не раздумывая взобрался на балку и пополз по ней прочь. Ворон расправил крылья и прицелился мне в глаз своим черным клювом. Я с размаху врезал чертовой птице рукояткой револьвера и от резкого движения сам чуть не свалился вниз. Будто дохлая муха, ворон приземлился рядом с крупным мужчиной, что корчился на полу, – от его одежды поднимались кислотные испарения. На другом конце стеллажа тот, кого я только что подстрелил, держался за окровавленное плечо.

Я услышал, как сзади ко мне приближается второй мужчина – шкаф едва не просел под его грузными шагами, – и я быстро пополз к середине балки, подальше от стеллажей. Я передвигался, опираясь на колени, здоровую ладонь и локоть раненой руки, задыхаясь, когда накатывала очередная волна головокружения, и поглядывая на бедлам, который творился внизу.

Шесть или семь ведьм, вереща, будто хищные птицы, мчались в сторону Макгрея. Долговязый человек, несомненно библиотечный клерк, рвал на себе волосы – а вокруг него мелькали их плащи.

– Нет! Только не книги! – кричал он.

Макгрей швырял их в ведьм – цепи гремели, дождь из фолиантов лился на женщин в черных накидках. Свечи падали на пол, стеклянные пузырьки летели в Девятипалого, сам он скакал со стеллажа на стеллаж, а пара ведьм карабкались вверх по полкам, словно паучихи.

Больше я ничего не увидел, ибо балка подо мною сотряслась, а долю секунды спустя резное дерево в каких-то дюймах от моего локтя царапнула пуля.

Я судорожно завертел головой. Стреляли со стороны входа – там стояла женщина в плаще, с фонарем и револьвером в руках. Я узнал расшитый капюшон Хильды, но не успел отреагировать. Головорез взобрался на балку позади меня.

Хильда выстрелила еще раз, и я мог бы поклясться, что почувствовал, как раскаленная пуля пролетела мимо моего уха. Я выстрелил в нее в ответ, промазал – старый брус зашатался, и я потерял равновесие.

С кряхтеньем я вцепился всеми конечностями в балку, но так и не выпустил револьвер. Я слышал, как тот тип приближается ко мне, чувствовал его омерзительное влажное дыхание – от него несло каким-то гадким пойлом. Я был у нее на мушке. И деваться мне было некуда.

Вспышка осветила темный зал, медленно расширяясь, словно растянулось само время, – и тут балка не выдержала.

Она громко треснула, а затем вся опора целиком рухнула на пол.

Зрение мое помутилось. Мне даже показалось, что блестящая пуля пролетела над моей головой, покуда тело мое неудержимо скользило вниз вместе с падающим брусом.

Я свалился на необъятное тулово бандита, и мы покатились по полу. Инерция протащила меня дальше – я врезался спиной в ножку стола и взвыл от боли. От удара я выронил револьвер, и тот отлетел в сторону, а конечности мои лишились чувствительности.

Раздавались выстрелы, я слышал, как кричат женщины и Макгрей, как причитает клерк. И тут, хоть из глаз у меня по-прежнему сыпались искры, я увидел, как со всех сторон ко мне тянутся руки – хватают меня за плечи, ноги и шею и волокут меня к середине библиотеки.

Я услышал металлический скрежет – два кинжала ритмично точили друг об друга. Прямо надо мной нависли два лезвия, готовые рассечь меня на мелкие кусочки. Я корчился, рычал и вопил, как никогда в жизни, но все те руки крепко держали меня, придавливая к полу, как свинью, которую вот-вот забьют.

Лезвия блеснули в сиянии свечи. Я смотрел, как они приближаются к моему лицу, но все равно не закрывал глаза. И, кажется, уже почувствовал, как они утыкаются в мою плоть, но тут один за другим раздались три выстрела.

На меня упало чье-то тело, кто-то оттащил его прочь. Раздались визги, а затем громогласный крик Макгрея:

– Отпустите его – или это сгорит!

Гоготнула одна, потом другая, затем кто-то ахнул, и женщина завопила:

– Стой!

Голос Хильды, повторивший это слово, прозвучал совсем близко. Стайка ведьм, окруживших меня, замерла, и Хильда сама прижала лезвие к моей шее. Я тоже застыл: малейшее движение – и ледяная сталь рассечет мне глотку.

И лишь когда вокруг установилась абсолютная тишина, мне удалось понять, что происходит.

Макгрей стоял в центре зала, зажав книгу под мышкой, и той же рукой целился в кучку ведьм. В другой руке у него была свеча, и он держал ее в опасной близи от пергаментных страниц – в такой, что края их уже успели почернеть.

Даже в тот момент, будучи в руках у орды душегубов, готовых вспороть мне брюхо, какая-то часть моего разума невольно переживала за судьбу той книги. Под ее обложкой, между кожей и древесиной, были письма и заклинания. Доказательства истинного происхождения королевы Виктории. Наш единственный шанс избежать той грозной участи, которой она нам желала.

Безмолвие затянулось, но внезапно его нарушил взрыв оглушительного, безумного хохота. Хильда сильнее прижала кинжал к моей шее, и я, сам того не желая, тихо заскулил.

– Отдай нам это! – приказала она – голос ее прогремел, словно выстрел.

– Дайте нам уйти, – невозмутимо бросил в ответ Девятипалый.

Хильда схватила меня за волосы и, оттянув мою голову вбок, поднесла тонкое лезвие к моему глазу – до него оставалось не больше дюйма. Я не мог отвести взгляда от иглоподобного кинжала, неподвижного, готового прон-зить свою цель.

– Сожжешь ее, и он умрет! – сплюнула она. – А потом и ты.

Я заставил себя посмотреть на нее – взбешенную, заматерелую, с морщинами под глазами, говорившими о том, что лишений на ее долю выпало немало. Сами ее глаза, исчерченные сосудами и навыкате, как у змеи, пылали яростью, испепеляя Макгрея.

– Сожгу это, – сказал он, осторожно ступая в нашу сторону, – и умрешь ты. А с тобой – и все твои шавки. Твой братик об этом позаботится.

Макгрей поднес свечу к книге, золотистое пламя уже лизало края пергамента. Ведьмы ахнули, а я снова заныл – Хильда поднесла кинжал еще ближе. Кончик лезвия, острый как игла, теперь был настолько близко, что ресницы мои задевали его, когда я моргал.

Я сглотнул, голова моя была в ужасном напряжении, дыхание – отрывистым, паническим. Я старался сохранять неподвижность, опасаясь, что из-за дрожи сам случайно напорюсь глазом на кинжал.

Как долго они собираются играть в эту игру? Позволит ли им Макгрей лишить меня глаза? А может, Хильда просто будет отрезать от моего лица кусочки, а Макгрей – сжигать страницы по одной? Или все закончится тем, что Макгрей спалит эту проклятую книгу, а ведьмы разорвут меня на клочки?

– Отдай им ее, – прошипел я.

Медленно, словно прощупывая обстановку, Макгрей отвел свечу от книги, но не дальше, чем на четверть дюйма. Он ждал, чем ответит на это Хильда.

Спустя нескончаемый, мучительнейший миг она тоже отвела кинжал от моего глаза. На столь же маленькое расстояние.

Ни разу в жизни не доводилось мне оказываться в столь гулкой тишине. Я даже слышал, как кровь стучит у меня в висках.

Макгрей заговорил первым:

– Какие страницы вам нужны?

Хильда нахмурилась.

– Что?

– Какие страницы вам нужны?

– Ты и правда хочешь сдохнуть, да? – прошипела Хильда.

Макгрей, похоже, что-то прочел в ее глазах, ибо нагло ухмыльнулся. Прежде чем он снова подал голос, прошло, на мой взгляд, излишне много времени:

– Так вы понятия не имеете, что в ней!

Хильда, оторопев, ничего не ответила, но через мгновение издала пронзительный вопль, резко дернула меня за волосы, насильно запрокинув мне голову, и блестящий кинжал устремился мне в глаз.

Брызнула кровь, и я завыл, подумав, что это моя, но тут на меня рухнуло тело Хильды – она стонала от боли, а воздух тем временем наполнился криками и выстрелами.

Кинжал мне больше не грозил, а из всех рук, державших меня, осталась всего одна пара, вцепившаяся мне в плечо. Я вырывался и пытался отползти от той юной ведьмы, пока увесистый кулак внезапно не прилетел ей в челюсть и она не упала навзничь. В поле зрения появился нос с массивной повязкой – то был Шеф с револьвером на взводе, раздававший тумаки визжащим ведьмам и их головорезам.

Мимо меня пробежал Боб, а за ним – еще четверо мужчин, которых я прежде не видел, – они, вопя, вступили в схватку с ведьмами и их приспешниками.

– Ни с места – иначе грохну! – гаркнул мне Шеф, но не успел сделать и шага вперед. – Какого че…

Пугающе близко грянул выстрел – он увернулся и завалился набок. То было дело рук Макгрея, который, направляя револьвер то вправо, то влево, крупными скачками мчался ко мне, воздев над головою книгу. Кожаные форзацы пылали как факел.

– Шевелись! – крикнул он мне, и я поднялся на ноги с неуклюжестью карапуза.

– Что вы творите? – заорал Шеф, бросив гневный взгляд на горящую книгу, но тут Хильда – плечо ее истекало кровью – попыталась перескочить через него и броситься за нами вслед. Шеф поймал ее за лодыжку, женщина повалилась вперед, и они покатились по полу, яростно избивая друг друга.

Наблюдать за этим действом у меня времени не было, ибо Макгрей без оглядки мчался по библиотеке – пылающий фолиант освещал бесчисленные ряды крайне горючих книг и стеллажей.

– Затуши ее! – прокричал я, все еще с трудом поспевая за ним – онемение в ногах так до конца и не прошло.

Он остановился, лишь когда мы достигли лестницы. Он принялся хлопать ею по каменной арке, пытаясь сбить пламя, – тлеющие ошметки пергамента полетели во все стороны.

– Да ты так все здесь спалишь, черт тебя подери! – проорал я, сзади по-прежнему доносились звуки драки.

– Думаешь, меня это сейчас волнует?

Кое-как затушив огонь, Макгрей всучил мне книгу. Я прижал ее к груди – все еще горячую, а он обхватил меня за плечи и помог сбежать по ступенькам.

– Они уходят! – завопила какая-то ведьма, пуля впечаталась в стену, а мы припустили с новой силой.

– Как они нас нашли? – пробурчал я, пока мы мчались вниз.

– Шеф или Маргаритки? – уточнил Макгрей, но тут мы оказались у выхода на первом этаже, сквозь который сюда проникли ведьмы. Он все еще был открыт, караулил его нервный юноша. Макгрей прицелился в него из револьвера, и тот, поскуливая, съежился в комочек под стеной.

Стоило нам выйти на улицу, как сзади послышались крики и топот.

– К коляске, – бросил Макгрей, ожидая указаний, куда нам бежать.

Я успел только кивнуть влево, и он немедля потащил меня в ту сторону – мы помчались прямиком к Шелдонскому театру.

– Мы ведь не знаем, там ли Харрис, – выдохнул я на бегу. – Или коляска. Может, это он нас выдал!

– Других вариантов нет. – Макгрей взглянул на книгу. – И не вздумай ее потерять!

– Не вздумать… Вообще-то это ты ее поджег!

Ответить на обвинение Макгрей не успел. В этот момент мы свернули на север и очутились на Брод-стрит, которая, к его неудовольствию, оказалась широкой и весьма хорошо освещенной улицей.

– Да чтоб тебя, Фрей! Ты не мог пути получше вспомнить?

– Мы же не могли вернуться на чертову площадь, по которой они… Здесь налево!

– Налево, разумеется! – огрызнулся он, ибо мы свернули на столь же просторную улицу, с обеих сторон утыканную фонарями.

Мы бросились вперед со всех ног – к моим наконец-то вернулась чувствительность. В воспоминаниях о тех моментах у меня осталась лишь та широкая улица, скользкая брусчатка под ногами, жгучая боль в коленях и одышка от бега.

Впереди, возвышаясь над разноликими зданиями Средних веков, времен Тюдоров и викторианской эпохи, показалась башня колледжа Крайст-Черч. Она была лишь на тон светлее черного как смоль неба и казалась такой далекой, что я зарычал от досады.

– Туда, – выдохнул я, указав на нее сломанной рукой.

Мы бежали и бежали, не сводя глаз с башни – та приближалась, но невероятно медленно.

Мы достигли перекрестка – тот был шириной с центральную площадь небольшого городка и расходился в четыре стороны. Мы снова попали на Хай-стрит, и несмотря на то что пересекли ее мы очень быстро…

– Вот они где! – крикнул кто-то слева. Перед тем как мы свернули за угол, я бросил взгляд в ту сторону и увидел фигуру в черном плаще, бегущую мимо церкви Всех Святых.

– Проклятье! – выругался Макгрей.

Я не рискнул обернуться еще раз и сосредоточил все свое внимание на башне. Теперь она, нависшая над мрачными готическими строениями по обе стороны улицы, казалась уже маняще близкой.

Я забрал вправо, к тисовым кустам, что росли как раз у ее подножия. Их густые вечнозеленые кроны полностью загораживали свет уличных фонарей. Маленькое кладбище рядом выглядело именно таким, каким я его и запомнил.

Макгрей в указаниях не нуждался. Он свернул направо, и там, в самом углу за рядами древних надгробий и в густой тьме, мы обнаружили нашу расшатанную коляску.

Сперва я заметил, что одно из колес разбито – щепки от него валялись по всей округе. Толку от этой коляски больше не было.

А затем я увидел нечто куда более ужасающее – темную кучу на земле у самой границы кладбища, различимую лишь потому, что снег там еще не успел превратиться в жижу.

Тело Харриса.

Склонившись над ним, Макгрей опасливо дотронулся до трупа. Я подошел ближе и увидел его лицо, татуировки, присыпанные снегом, распахнутые глаза, которые смотрели в никуда. Его глотку пересекал тонкий алый разрез.

– Бедняга… – пробормотал Макгрей.

Я промолчал, сраженный этим зрелищем куда сильнее, чем ожидал. До чего же безрадостную жизнь прожил этот человек, не испытав даже к концу ее никакого облегчения. Мы так и не смогли ему ничем помочь – только закрыли ему веки.

Макгрей вскочил и распахнул дверь коляски. Уставшая лошадь вздрогнула, когда почувствовала рывок.

– Что ты делаешь? – процедил я, не сводя глаз с хорошо освещенной улицы. – Нам нужно убираться отсюда!

Раздалось хлопанье крыльев – но это был лишь Макгрей, который вылез из коляски с сорокой в руках.

– Подержи, – сказал он и сунул мне под мышку невезучую птицу лапами кверху. – Попробуй только упустить…

Он заткнул револьвер за пояс и порыскал в карманах. Почти сразу же он достал крошечный клочок бумаги – тот, на котором что-то записал перед тем, как явились ведьмы, – а затем моток тех самых ниток, которыми он зашивал книгу.

– Надо сообщить Дубик и Белене, что документы у нас, – прошептал он, привязывая записку к ноге птицы. Затянув узел, он забрал у меня сороку и подбросил ее в воздух. – А у Кэролайн – тот портретик.

Я смотрел, как ее черно-белое оперение, удаляясь, поблескивает в свете фонарей, а затем растворяется в ночной тьме.

– Что, если Хильда или ведьмы перехватят ее? – пробормотал я. – Что именно о королеве ты в ней написа…

Я умолк на полуслове. Порыв ветра донес до нас звуки, которых я опасался больше всего. Дробный топот. Крики. А затем выстрелы.

Это был далеко не конец истории.

43

Покрепче прижав к себе книгу, я тотчас повернулся к Макгрею.

Он уже распрягал лошадь: сбросив с нее все лишнее, он оставил только вожжи.

– Надеюсь, ты сможешь ехать без седла, – пробурчал он, забросив меня на кобылу, словно куль муки. Едва я принял вертикальное положение, он взобрался на лошадь позади меня. В этот момент на улице показались первые бегущие тени – гурьба женщин в плащах и люди Солсбери, которые, приближаясь к нам, продолжали наносить друг другу удары.

Макгрей сделал предупредительный выстрел в их сторону, я зажал книгу под правым локтем. Девятипалый пришпорил лошадь, силой заставив ее развернуться – да так резко, что я испугался, как бы она не споткнулась сама об себя и не переломала ноги, и мы пустились галопом на юг, подальше от широких улиц и надрывных криков.

Дорога превратилась в узкий проход, по бокам которого то и дело мелькали готические окна и каменные арки. Макгрей направлял лошадь то вправо, то влево, я же как мог цеплялся за ее шею одной рукой, а ногами сжимал бока. От ледяного ветра глаза у меня слезились, и на каждом повороте мне казалось, что я вот-вот соскользну с голой лошадиной спины.

– Куда мы едем? – крикнул я.

– Мне плевать! Прочь отсюда!

Лошадь выскочила на улицу пошире как раз в тот момент, когда позади нас раздались три выстрела.

– Черт! – рявкнул Девятипалый, подстегнул кобылу и заложил поворот. Я попытался оглянуться, но Макгрей загораживал мне вид. Он дважды выстрелил назад.

– Кто там в погоне? – спросил я. – Ведьмы? Шеф?

– Какая, к черту, разница! Все хотят нас прикончить!

Я услышал, как позади нас загрохотали копыта – принадлежали они куда более мощной, быстрой и сильной лошади, чем наша жалкая кляча, – а затем прозвучал еще один выстрел.

Макгрей обернулся, чтобы выстрелить в ответ – один раз ему это удалось, но после этого спусковой крючок защелкал вхолостую.

– Дерьмо! – выругался он – патроны закончились, а перезарядить оружие во время погони он не мог.

Ему оставалось лишь гнать лошадь то влево, то вправо, выписывая резкие зигзаги по улице, поскольку пули продолжали лететь в нашу сторону.

С каждым таким рывком меня бросало из стороны в сторону – я держался из последних сил, и шатало меня изрядно. Я рычал, колени и плечи горели от напряжения. Я почувствовал, что книга выскальзывает у меня из-под мышки.

– Перестань так делать! – прокричал я, придавив собой книгу к шее лошади, но с каждым скачком она съезжала все ниже и ниже.

– Перестану – и меня убьют!

Стрельба прекратилась – я предположил, что у нашего преследователя тоже закончились пули, – но передышки не случилось. Позади загоготали двое, мужчина и женщина, – их жутковатые голоса становились все громче и громче – они нагоняли нас.

Я чувствовал порывистое горячее дыхание лошади – бедное животное было на пределе. Макгрей бил ее пятками, отчаянно подгонял криками, но быстрее мы не двигались.

Я поднял голову и в сотне ярдов или около того увидел каменный парапет моста Фолли-бридж. Там пролегала граница города; за мостом фонарей уже не было. Там безлунная ночь укрыла бы нас от погони. Нужно было лишь преодолеть это расстояние.

Но тут лошадь резко дернула вперед и дико заржала, а Макгрей изрыгнул проклятье. Книга почти выскользнула из моей хватки – я едва удерживал ее за уголок. Зарычав, я сильнее прижал ее к телу лошади – мышцы той ходили ходуном. Плечо и локоть у меня отваливались, сломанное запястье пульсировало от боли.

– Что это?..

Внезапно я понял. Кто-то хлопнул лошадь по заду. Крупный, мускулистый шайрский конь, минимум на фут выше нашей кобылы, поравнялся с нами справа и тоже мчался в сторону моста. Я видел лишь крупную тень его седока, а за спиной у того на ветру реяли полы расшитого плаща Хильды.

Макгрей повел было лошадь в сторону, но в этот момент ездок отвесил тумак ему в голову. Макгрей почти увернулся, но кулак все равно попал ему в висок. Даже я почувствовал, как все его тело сотряслось от этого удара.

Тяжеловоз атаковал снова и, нагнав нас с невообразимой скоростью, оттеснил нашу лошадь влево.

Я еще сильнее вцепился в книгу – рука уже онемела – и посмотрел вперед. Мост был уже так близко, что я слышал, как под ним плещутся воды Темзы. Мне даже почудился запах речной воды.

Но лошадь наша замедляла бег, ржала и фыркала, натужно всхрапывала. К нам снова приблизился тяжеловоз.

Бандит опять метнул свой кулак в Макгрея. На сей раз тот уклонился, но тут шайрский конь вырвался вперед, и Хильда дотянулась до книги.

– Чтоб тебя! – рявкнул я, когда она схватилась за нижний угол.

Я крепче прижал к себе книгу, ведьма решительно тянула ее в свою сторону. Я проклинал свой перелом и ноги, которые соскальзывали с лошадиной спины. Проклинал эту чертову бабу, которая дергала и выдирала у меня книгу и которая была теперь так близко, что я видел, как она облизывает губы своим мерзким перепачканным языком, и чувствовал гадкий запах ее волшебного наркотика. Неудивительно, что рана в плече нимало ее не тревожила.

Когда мы въехали на мост, сзади раздались новые выстрелы и громогласный оклик:

– Стой!

Это был Шеф – его голос смешался с топотом множества копыт.

– Ох, горите вы все в аду! – взвыл я, пытаясь удержать книгу. Хильда гоготала, я ревел как зверь, последний дюйм книги неудержимо выскальзывал из моих рук.

Еще один выстрел.

До того оглушительный, что я подумал, не попали ли мне в голову. Лошадка наша рухнула как подрубленная – упав мордой в дорожную грязь, бедное животное пронзительно, страшно закричало.

В тот же миг я лишился книги и покатился по земле, тыкаясь и врезаясь в Макгрея.

Я был настолько разбит, что не мог больше сопротивляться движению и просто отдался инерции, которая тащила меня по истоптанному снегу, пока не иссякла.

Я лежал посреди моста лицом вверх – черное небо оказалось утыкано расплывчатыми танцующими звездами. Голова завалилась набок, и я успел заметить коня ведьм, который мчался прочь с ошеломительной скоростью, а вдогонку ему летели пули. Вслед за ним неслись еще две лошади, и вскоре все они растворились в ночи.

Ошалелый и почти бездыханный, я только и мог, что лежать на ледяных камнях. В нескольких ярдах простучали и остановились копыта. Я слышал скрипучие голоса – среди них и голос Макгрея, но не мог понять, о чем они говорят и что происходит.

Трое мужчин с револьверами обступили меня. Одним из них был широко улыбавшийся Шеф.

Я снова увидел массивную повязку у него под носом. И вспомнил тот бесподобный удар, который нанес ему, когда мы с Харрисом улепетывали от него в Йорке.

– За это мне следует поблагодарить вас, мистер Фрей, – сказал он и постучал пальцем по белому бинту. – Сравняем счет?

Он задрал ногу, и та зависла прямо над моим лицом. Я увидел грязную подошву его ботинка и представил, как та сминает мой череп.

Я не сумел сдержать стона, и он зашелся от хохота.

– Ах, ладно, вас и так уже хорошо отделали. – Он кивнул своим людям. – Унесите его.

Двое подхватили меня – мое тело повисло, как у тряпичной куклы, – а сзади подошел третий и завязал мне глаза.

Последним, что я увидел, была издевательская ухмылка Шефа, и когда он заговорил, голос его прозвучал на октаву ниже:

– Не добивайте его пока, ребята. Потешим взор ее величества.

ДНЕВНИК – 1848

Выдержки из разных записей. Рамсгит.

Среда – 12 января.

Сегодня я ходил по комнате (слава богу) один час и 18 минут.

[Август, дата неразборчиво.]

Увы и ах, я хожу только по своей комнате.

[…]

Увы, я ходил по комнате всего 6 минут. [Последняя запись.]

44

До чего странной была та поездка.

Совершенно бесцеремонно меня впихнули в шаткую повозку, кто-то все это время прижимал дуло револьвера к моему виску. Я просидел там несколько часов, надеясь услышать голос Макгрея, но тщетно. Я начал опасаться, что он дал им слишком яростный отпор.

Колеса повозки грохотали, глаза слипались, каждая косточка в теле ныла, и вскоре я задремал. Мне снова и снова снилась королевская гильотина, блестящее лезвие, которое все быстрее летит вниз, однако почему-то так и не долетает до моей шеи, словно настроенное только продлевать мою агонию.

Я проснулся, лишь когда повозка остановилась и кто-то, вероятно сельский врач, запрыгнул внутрь, чтобы сменить шину мне на запястье. Я пробормотал «спасибо», и в руку мне вложили большой ломоть хлеба. Я жадно съел его, пусть тот и был черствым, и мне сунули кружку разбавленного эля. После этого нехитрого перекуса повозка двинулась дальше, и я снова потерял счет времени. В какой-то момент под повязку на глазах просочился солнечный свет, но понять, который час, я по-прежнему не мог.

Похоже, следующая наша остановка случилась, когда уже успело стемнеть, и я услышал рев паровоза. Меня втолкнули в поезд и, судя по размаху движений, усадили в маленькое купе. И снова кто-то уселся возле меня и на протяжении всего пути прижимал дуло к моему виску. И снова я задремал.

Когда поезд остановился, я даже не проснулся. Меня растолкали и повели в очередной экипаж.

– Где мой коллега? – спросил я, когда меня выводили из поезда. Никто не ответил. Я принюхался к ледяному воздуху и, как мне показалось, уловил дух моря.

Меня посадили в очередную коляску, но эта поездка вышла короткой. Меня повели вниз по каким-то мокрым ступеням. Я услышал, как провернулся ключ, затем меня пихнули, чтобы я поднялся на несколько ступеней вверх, и тут с глаз моих наконец-то сняли повязку. Снова ощутив кожей прохладу, я поморгал и осмотрелся.

Я был в каком-то подвале, старые каменные стены покрывали пятна селитры, воздух был спертым, затхлым. Здесь была койка вроде тех, что я видел в тюрьмах, но постельное белье оказалось безупречно чистым, и на нем высилась аккуратно сложенная стопка чистой одежды. Возле койки нашлись кувшин с теплой водой и таз, а рядом – мыло и полотенца. Ближе ко мне стояли мягкий стул и маленький столик, на котором в свете одинокой свечи меня ждал довольно богатый ужин: хлеб, фрукты, сладости и сыр, а также графин кларета и большая кружка воды.

– Последний ужин? – пробормотал я и обернулся, но тот, кто привел меня, уже запирал дверь с другой стороны. Я не успел увидеть его лица.

Я тяжело вздохнул и со стоицизмом узника, осужденного на смерть, привел себя в надлежащий вид, сел за стол и налил себе кларету. Хотя бы кормили здесь сносно.

Я мог бы исписать сотни страниц мыслями, что занимали меня той бессонной ночью, всеми теми страхами и сомнениями. Я думал о том, что можно было бы сделать иначе; думал обо всех тех моментах, когда мне представлялись шансы сбежать, но я их упустил; думал о поступках, которых ни за что не совершил бы, зная то, что знал теперь. И каждая вереница подобных мыслей заканчивалась одним и тем же: «Ну и? Сейчас-то уже ничего не поделать…»

Утром – по крайней мере, я счел это утром – в замке заскрежетал ключ. Дверь открылась, и вошли двое, один держал подсвечник и повязку для глаз.

Вторым оказался Боб – вооруженный, он укоризненно смотрел на меня. Что было неудивительно: голова его была забинтована, на правой стороне лица виднелись алые волдыри – следы ожога кислотой, которые он, скорее всего, получил во время схватки с ведьмами. Похоже, я еще легко отделался.

– Он завяжет вам глаза, – безучастно произнес Боб. – Ведите себя хорошо, и мы вас не тронем.

Мне показалось довольно странным, что за мной пришел он, а не Шеф, но я решил не приставать с вопросами. Если за этим действительно что-то крылось, то дело было неладно.

– И вам доброго утра, джентльмены, – вместо этого приветствовал их я, когда тип помоложе набросил мне на глаза повязку. – Могу я узнать, куда вы меня поведете?

– Не ваше дело, – отрезал Боб.

– Действительно. Вот я глупец.

Меня повели вверх по каменным ступеням, и после этого мы оказались на морозе. Еще одна поездка в экипаже, во время которой я унюхал прохладный соленый воздух и услышал почти умиротворяющие крики чаек.

Через некоторое время экипаж остановился, а за ним – еще один. Оттуда доносились звуки возни и глухое рычание – в нем, несомненно, привезли Девятипалого, вероятно, связанного, в наручниках и с кляпом во рту.

Меня заставили выйти из экипажа, и мы зашагали вперед. Вскоре я понял, что иду по настилу под уклоном – древесина трещала, а в нескольких футах под ней мягко шуршали волны. Меня вели на корабль – или по доске, чтобы сбросить в холодное море?

– Осторожно, ступенька, – сказал молодой тип, придержавший меня, пока я осторожно нащупывал ногой пол. Это была палуба корабля. Судя по запаху, рыболовецкого баркаса.

До меня снова донеслось приглушенное фырканье Макгрея.

– У моего коллеги тяжелый случай морской болезни, – сказал я, подняв лицо. – Вам стоит дать ему лауданум. – Никто не ответил, и я усмехнулся: – Иначе сами пожалеете.

Меня завели в каюту, пропахшую лежалыми крабами, и усадили на жесткую деревянную скамью. Ждать пришлось невыносимо долго, но в итоге судно все-таки отчалило. Наконец я начал догадываться, куда нас везут.

Подозрения мои подтвердились примерно час спустя, когда меня потянули за локоть и я услышал голос Шефа:

– Пойдемте, мистер Фрей. Пришло время для встречи с ее величеством.

Он снова вывел меня на палубу, на улице было лишь немногим теплее вчерашнего. Я ощутил на коже солнечное тепло, и несколько золотистых лучей даже проникли под повязку.

В этот момент, к моему удивлению, Шеф снял ее. Я даже пошатнулся, когда моему взору внезапно открылся вид на расстилавшиеся впереди просторы неспокойного моря.

Волны бились в нос маленького ржавого баркаса – белые барашки под тусклым небом. Последнее, насколько хватало глаз, было затянуто серыми облаками, чуть золотившимися в слабых лучах закатного солнца.

Меньше чем в миле от нас, высокие и величавые, вздымались Иглы острова Уайт[22].

Их вид – пирамиды зазубренного белого камня, безжалостно избиваемые морем, – скорее наводил на мысли о зубах, а не об иглах. Над ними кружили морские птицы, отчего размеры скал казались еще более грандиозными. За их сияющими контурами вставала махина самого острова, с утесами настолько острыми, словно их только что отсекли гигантским ножом.

Налетел порыв ледяного ветра, и когда я поежился, кто-то протянул мне толстое пальто. Я плотно закутался в него, и от лацканов, отороченных черным мехом, мне сразу же стало теплее.

– Не подумайте, что мы размякли, – произнес Шеф у меня за спиной. – Лорд Солсбери велел мне позаботиться о том, чтобы вы прилично выглядели.

Я ухмыльнулся. Мир, в котором даже самым презренным рекрутам надлежало иметь подобающий вид при встрече с монархом, был мне по душе.

– Лорд Солсбери, – пробурчал я себе под нос, дивясь, до чего опрятно выглядел сам Шеф. Так вот где он пропадал: отчитывался премьер-министру о нашей поимке. И, разумеется, доложить об этом он решил лично – дабы услышать похвалу с глазу на глаз и пожать все возможные плоды своего успеха. Его торжествующей улыбки сполна хватило для того, чтобы я представил эту сцену.

– Забавное совпадение, правда? – сказал он, подступив ко мне чуть ближе. – В прошлый раз, когда я говорил, что мне не терпится избавиться от вас и вашего коллеги, мы тоже были в море. Помните?

Я поморщился от его зловонного дыхания, но не стал утруждаться выдумкой остроумного ответа. Этот человек не заслуживал моих усилий.

Вместо этого я огляделся. На палубе стояли четверо вооруженных мужчин, все в черных зимних пальто. Макгрея по-прежнему не было видно, так что любоваться островом мне пришлось в одиночку.

Меня удивляло собственное присутствие духа. Вот он я – стою на носу парового баркаса, под дулом револьвера плыву на встречу с королевой, после которой, вероятнее всего, буду казнен. Все это казалось ненастоящим. Абсолютно все. Я словно обратился в отстраненного свидетеля чьей-то участи, и белое величественное побережье впереди лишь усиливало это ощущение.

Баркас обошел остров с севера, а берега Англии – серые, туманные и зловещие – все это время виднелись слева. Впереди показалась главная островная гавань: залив, рассекающий землю надвое, пара судов, которые плыли навстречу друг другу, извергая темный дым из труб.

В гавань мы не зашли и продолжили путь на восток и затем на юг, огибая сушу, а весьма короткий день тем временем уже подходил к концу. От острова на море пролегли очень длинные тени.

Мы добрались до отмели, полагаю, песчаной – тем вечером она была полностью укрыта снегом. В северной ее части виднелись два пирса. Один – длинный и узкий, другой – короче, но более широкий, на темных кнехтах его белели шапки снега. Баркас шел ко второму пирсу, где нас уже дожидались несколько черных фигур.

Одна из них, потолще и пониже, несомненно, принадлежала лорду Солсбери.

Наше судно причалило к пирсу, и пока матросы закрепляли швартовы и спускали сходни, мы с премьер-министром обменялись крайне изумленными взглядами.

Я возвышался над ним на добрый фут и хоть и недолго, но имел возможность посмотреть на его кустистую бороду свысока. Он жевал толстую сигару – я видел его зубы. Мясистый нос его покраснел от холода, а мешки под глазами набрякли как никогда. Я, вероятно, выглядел и того хуже.

– Спускайтесь, – приказал Шеф, как только сбросили сходни. Я подчинился и сошел на берег со всей горделивостью, на какую был способен.

– Лорд Солсбери, – коротко кивнул я. Тот гневно уставился на меня: глаза навыкате, на губах – крошки табака.

– Не надо мне твоих «лорд Солсбери», вероломный ты паразит! – процедил он сквозь сжатые желтые зубы. – Я предложил помощь в спасении ваших жалких жизней, а вы, поганцы, предали меня! Надо было сразу же вас прикончить.

У меня не осталось сил даже на негодование. Я лишь улыбнулся уголками губ.

– Сестра передает вам привет.

Утратив дар речи, он побагровел. В этот момент позади нас послышалась возня.

Его люди тащили по сходням Макгрея, по-прежнему в повязке, наручниках и с кляпом во рту. Его шатало из стороны в сторону, он стонал и, когда с него сняли все путы, немедленно бросился к краю пирса и, вцепившись в ближайший кнехт, изверг из себя мощнейший поток рвоты.

Он все еще пытался отдышаться, когда к нему подошел Шеф. Он протянул Девятипалому тряпку, чтобы тот мог утереть лицо, и прижал дуло револьвера к его виску.

– До чего жалкое зрелище, – произнес он.

Через минуту, когда Макгреево зеленоватое лицо стало чище, Боб и еще один тип подтолкнули его ко мне и повели нас в сторону отмели.

Я присмотрелся к Макгрею. Скулы были разбиты, на запястьях виднелись ссадины от наручников, и он шел, слегка прихрамывая. Волосы были всклокочены – ничего нового, и переодеваться он явно не стал, гордо оставшись все в том же смятом, грязном и местами порванном пальто.

Оглядев меня, он сморщил нос.

– Ох, посмотрите на него, какой весь чистенький и свежий.

– Зря ты не переоделся в их вещи, – шепнул я.

– Да пусть они в задницу катятся, – рявкнул он – его проклятье разнеслось над отмелью, словно эхо от выстрела.

Мы шли по присыпанному снегом песку, пока отмель внезапно не сменилась густым хвойным лесом.

Три юные служанки в теплой зимней форме, хихикая, носились друг за дружкой, но, заметив нас, остановились и выстроились в ряд. У каждой было по большой корзине, в которые они собирали алые грозди боярышника и хвойные ветки, явно собираясь сплести венки. Меня осенило, что сегодня сочельник.

Мы дошли до второго, более узкого, пирса, за которым лес сменился аккуратной расчищенной прогалиной. Идеально круглая, огороженная густой, почти монолитной порослью, эта поляна напомнила мне укрытие ведьм в катакомбах Йорка.

Однако в центре ее вместо костра высился просторный шатер наподобие тех, что бывают у махараджей. Толстая парусина, выкрашенная в ярко-красный цвет и увешанная золотыми кистями, была крепко прибита к земле, а из купола торчали три дымящиеся печные трубы.

Шатер покоился на двух слоях камышового настила, которым также была выложена широкая тропа – та вела к экипажу, стоявшему неподалеку. Вокруг носились двое мальчишек, чья единственная задача заключалась в том, чтобы распугивать чаек и прочих вредителей, ибо от шатра исходил приторный аромат пудинга на сале.

Худосочный лакей, буквально кожа да кости, стоял, дрожа от холода, в нескольких ярдах от входа в шатер.

– Премьер-министр, – сказал он, отвесив глубокий поклон. – Ее величество вас ожидает.

Он взглянул на нас с Макгреем с тенью сочувствия. И подозвал мальчишек, которые помогли ему отвязать и оттянуть портьеры, походившие на театральный занавес.

Пока они занимались этим, Шеф, удерживая револьвер меньше чем в дюйме от глаз Макгрея, шепнул ему:

– Дай мне повод вышибить тебе мозги, Девятипалый. Умоляю, дай…

И тут нас окатило волной горячего, насыщенного пряными ароматами воздуха, словно кто-то открыл окно в экзотическую восточную страну. Внутри палатки камышовый настил был прикрыт толстым персидским ковром. В центре, прямо перед печками, стоял массивный письменный стол красного дерева, также застеленный пестрой материей. Все пространство на нем занимали книги, ящики с документами, перья, портреты в рамках, чайный сервиз и серебряное блюдо с горой сладостей.

А позади этого хаотичного изобилия, уютно устроившись в своем кресле, восседала сама королева Виктория.

45

В многослойном одеянии из черных мехов и тафты она походила на идеально круглый тюк, а бледное лицо ее почти сравнялось тоном с жидкими прядями седых волос, уложенных хитрым образом, чтобы скрыть все имеющиеся залысины. Голову ее украшала отнюдь не корона, а замысловатый жгут из черного бархата, отделанный шелковыми цветами и пышными белыми перьями. В ушах блестели крупные жемчужные серьги, которые оттягивали ей мочки. Впрочем, все в том лице давно уже проиграло в борьбе с земным притяжением – налитые мешки под глазами, кожа на шее. Но больше всего бросались в глаза ее пухлые щеки, обвисшие от самых скул, отчего все лицо ее сползло вниз и застыло в гримасе усталости. Ее правая рука с пером покоилась на столе, и я заметил, что четыре нитки жемчуга, туго обхватывавшие ее толстое запястье, удерживали миниатюру с портретом принца Альберта, написанную на слоновой кости и защищенную стеклом.

Она поморщилась от дуновения холодного воздуха, однако на нас не взглянула. Она смотрела в другую сторону, на высокого крупного мужчину, что стоял рядом с ней. Кожа у него была цвета камфорного дерева, лицо – упитанным и гладким, обрамленным курчавой иссиня-черной бородой. На нем были причудливый бело-золотой тюрбан и, несмотря на духоту в шатре, утепленная туника, плотная и цветистая, как персидский ковер у него под ногами.

В левой руке он держал маленькую книгу, грудь его гордо вздымалась – он медленно что-то зачитывал вслух своим низким, чужеземным голосом. Каждый слог он сопровождал кивком и круговым жестом правой руки. Королева отвечала кивком на каждый слог, немигающие глаза ее завороженно следили за ним, будто он был заклинателем змей, а она попала под его чары.

Нам пришлось прервать урок хиндустани для королевы, и это не пришлось ей по нраву.

Худосочный лакей подошел к ней – выверенными мелкими шажками. Пока он что-то тихо шептал на ухо ее величеству, лорд Солсбери ступил внутрь с той же осторожностью. Виктория вскинула голову – жемчужные серьги закачались.

Макгрей подступил ко мне и шепнул:

– Черт, ну и жирдяйка.

– Макгрей!

– Я к чему: болтают-то всякое, но ведь и не подумаешь, что она и правда настолько…

– Умолкни. Заткнись! Прошу тебя.

Увы, я и сам понимал, о чем он. Полнотелость королевы не имела отношения к здоровью. Эта женщина явно десятки лет заедала свои горести, и некому было остановить ее или хотя бы предупредить, что подобным поведением она может себе навредить.

Виктория подняла ладонь, и темнокожий мужчина – ее Мунши – тотчас замолк, бросив на нас исполненный негодования взгляд. Она слушала, и глаза ее метнулись сначала к лорду Солсбери, а затем – неожиданно – к Макгрею и мне.

Когда наши взгляды встретились, меня пробрала дрожь, ибо я немедленно узнал тот самый оттенок голубого, какой видел на портрете мальчика. И даже форму бровей: одна изогнутая, другая почти прямая. Я разглядывал их лишь долю секунды, ибо вспомнил, что смотреть на королеву в упор не принято, и инстинктивно склонил голову как можно ниже. Макгрею помочь с этим пришлось Шефу.

Заговорил лорд Солсбери – тоном настолько мягким, настолько почтительным, что я едва его узнал:

– Ваше величество, простите мне это вторжение, но задание было выполнено. Вот они – те самые люди.

Я не осмеливался поднять глаза, колени у меня внезапно задрожали. Я услышал шуршание бесчисленных слоев материи – Виктория заерзала в кресле.

– Почему вы так на меня смотрите, Солсбери? – сказала она. Голос ее был монотонным и скрипучим, но при этом звучным, явно натренированным для того, чтобы его слышали даже в дальних концах зал. – Хотите медаль?

– Мэм, я…

– Я думала, вы выше этого. Одному Господу известно, как давно я велела вам найти этих людей. Это было еще в Виндзоре!

Очень осторожно я поднял взгляд, не меняя положения головы. Солсбери снял шляпу, и я увидел, как блестят от пота его макушка и виски.

– Возникли некоторые обстоятельства, ваше величество.

– Обстоятельства? – передразнила она.

– Именно, ваше величество. Если вы не возражаете… было бы лучше обсудить этот вопрос без посторонних, с учетом того…

– Чушь. Абдул и Уолтер могут присутствовать, о чем бы ни шла речь.

Прижав книжечку к своей раздувшейся груди, Мунши посмотрел на лорда Солсбери с гордой, до крайности самоуверенной ухмылкой.

Премьер-министр выглядел взбешенным, но ему не оставалось ничего иного, кроме как сглотнуть и продолжить:

– Эти люди непреднамеренно вывели меня на… ведьм.

Казалось, что от этого слова в шатре стало так зябко, что справиться с этим не могли даже пышущие жаром печки.

Виктория снова заерзала, кресло заскрипело под ее весом.

– Что?

Солсбери тотчас приосанился.

– Остатки прежнего шабаша, ваше величество. Рассеялись по всей стране. Я уже отправил людей. Если вы дадите мне чуть больше времени, уверен, что смогу выследить их и найти для вас подходящую женщину, которая…

– Я в них больше не нуждаюсь.

Тишина.

Эти слова прозвучали так внезапно и так обыденно, что до всех нас долго доходил их смысл. Дрова потрескивали в печках, волны накатывали на отмель.

Сам лорд Солсбери задохнулся и не сразу обрел дар речи.

– Я… я-я… Я прошу проще…

– Я в них больше не нуждаюсь! – взревела Виктория, да так громко, что я испугался, не обрушится ли шатер от одного ее крика. – Вы оглохли?

Любопытство во мне возобладало над здравомыслием, и я поднял лицо. Виктория хлопнула ладонями по столу, голубые глаза ее едва не вылезли из орбит, грудь вздымалась.

Премьер-министр, стоявший между нами, мял в руках шляпу.

– Ваше величество, прошу простить меня, но могу… могу ли я узнать… в чем причина столь внезапной утраты интереса?

Виктория лениво откинулась назад, не сводя немигающих глаз с Солсбери.

– Потому я и хотела, чтобы Абдул здесь присутствовал, – сказала она. – Он помог мне осознать собственное неблагоразумие. Я стала, – она погладила миниатюру на запястье, – я стала жертвой ереси. Те женщины были гласом Дьявола! Они опутали меня и чуть не обрекли саму мою душу на вечные муки.

Макгрей резко втянул воздух, явно намереваясь выдать нечто похуже, чем «Ох!», но ему хватило благоразумия промолчать. Повисла глубокая тишина – все мы пытались осознать сказанное.

Была ли то внезапная прихоть? Может, королева издевалась над нами и дразнила премьер-министра? Неужели она это всерьез?

Я заметил отражение собственного оторопелого лица в серебряном чайнике, и тут руки Солсбери затряслись от злости, которую ему едва удавалось сдерживать. Его глаза бешено метались от одного прислужника королевы к другому.

– Позволите, ваше величество? – вмешался Мунши – английский у него был безупречный.

Я никогда в жизни не видел столь темных глаз, а ресницы его были до того густыми и черными, что на миг я усомнился, не красит ли он их тушью.

Королева кивнула, и лорд Солсбери, не сдержавшись, злобно фыркнул.

Мунши нарочито вальяжно принялся расхаживать вокруг стола, говоря медленно и снисходительно, словно он давал урок малым детям:

– Дьявол сулит те же блага, что и… Господь, как вы Его называете. Но мертвые, к сожалению, мертвы. Нам не суждено увидеться с ними до скончания веков. Таково повеление Господа. Любые иные голоса, чей шепот мы слышим ночами, призраки и… духи? – все это происки Дьявола. Он постоянно что-то нашептывает нам. И он хитер. Он знает, как использовать наши самые сокровенные желания, сколь добродетельными и бескорыстными они бы ни были, чтобы заманить нас в свою ловушку – в ад.

Лицо лорда Солсбери сравнялось оттенком с полотнищем шатра.

– Ваше величество, – ворчливо начал он, – этот человек не христианской веры! Какими бы безумными учениями…

– Безумной была я! – завопила Виктория. – Я! Самим Господом назначенная Защитницей веры! Я читала и перечитывала Библию. Абдул прав. Он раскрыл мне глаза на истину. Я увижу Альберта, и дети мои увидят. Но произойдет это на небесах, а не посредством медиумов, которые в лучшем случае шарлатаны, а в худшем – почитатели дьявола. Старый король Яков правильно сделал, когда приказал всех их сжечь и повесить!

Значит, все, что я читал о ней, было правдой, подумал я. Ее чудачества, ее непостоянство, ее внезапные вспышки ярости. Минувшие дни все мы провели в сущем аду, тогда как эта чудовищная женщина, замотанная в жемчуг и меха, наслаждалась рождественскими праздниками в собственных владениях, устраивая пикники в снегу, – а теперь она заявляет нам, что попросту передумала.

Лорд Солсбери метнул в меня взгляд, и впервые мы увидели в глазах друг друга некое взаимопонимание.

– Что… что мне делать с этими людьми, ваше величество? – с тяжелым вздохом спросил он.

Виктория раздраженно фыркнула, аж губы задрожали. Она выпрямилась, сделала какой-то жест, и лакей поднес ей блюдо с лакомствами. В одну секунду она поглотила три полные ложки пудинга на сале. Ела она нервно, громко чавкая и причмокивая – почти как Макгрей, – и жирные крошки падали на ее воротник, отороченный мехом куницы. Мне стало тошно, и я, пусть и не смотрел на нее в упор, ощутил на себе ее пытливый взгляд.

– Они совершили убийство, не так ли? – сказала она – к углу ее рта прилип омерзительный кусок сала. – Они убили тех женщин, пусть даже те были грешницами…

Макгрей открыл рот, чтобы возмутиться, но Шеф вдавил ему в загривок дуло револьвера.

– Верно, ваше величество, – сказал лорд Солсбери. – И, боюсь, они слишком много знают.

Услышав это, я сжал кулаки. Само собой, мы знали слишком много. Слишком много о нем. Слишком много и о королеве… но, увы, все доказательства буквально вырвали из моих рук.

– Как вас зовут? – внезапно бросила она.

На миг я забыл, как говорить, ошеломленный тем, что она обратилась к нам напрямую. Лорд Солсбери открыл было рот, но Виктория рявкнула:

– Они в состоянии сами ответить, не так ли?

Солсбери кивнул, поклонился и сделал шажок назад.

– Ваши имена! – потребовала Виктория, и я прочистил горло. Ни разу за всю свою жизнь не артикулировал я слов с таким тщанием.

– Иэн… Иэн Фрей, ваше величество.

Она хмыкнула:

– А ваше?

Макгрей перенес вес с ноги на ногу, и секунда, на которую он помедлил с ответом, превратилась в сущую пытку. Я испугался, что он скажет ей нечто вроде «отвали» или еще что похуже и люди премьер-министра пристрелят нас в тот же миг.

– Адольфус Макгрей, – наконец сказал он. – Но все зовут меня Девятипалым.

Снова воцарилась тишина, гулкая и напряженная.

Я боязливо поднял глаза. Виктория сверлила Девятипалого взглядом, в котором вспыхнуло нечто новое – откровенный и непристойный интерес. Королева явно питала слабость к крепкотелым мужчинам диковатого вида. Интерес этот, впрочем, быстро угас.

– Тогда судите их за убийство, – заключила она. – Позаботьтесь о том, чтобы их признали виновными, и избавьтесь от них без лишней шумихи.

Тем же небрежным тоном она могла приказать лакею избавиться от пудинга.

– Смертный приговор, ваше величество? – уточнил лорд Солсбери тошнотворно угодливым тоном исключительно для того, чтобы подбросить соли нам на раны.

– Разумеется, идиот! – прошипела Виктория. – Вы и прежде такое проделывали. – Она потянулась к блюду. – Уведите их. – И, проглотив очередную ложку пудинга, она принялась мурлыкать – чрезвычайно фальшиво – арию «Меня зовут Баттеркап»[23].

Я прикрыл глаза – по телу моему начал расползаться озноб ужаса.

Вот так королева и вынесла нам смертный приговор – чавкая пудингом и напевая пошлую театральную песенку.

Я пытался дышать, но воздух, казалось, комком встал у меня в горле. Конечности мои разом онемели, под закрытыми веками внезапно поплыли звезды. Я чувствовал, что вот-вот упаду в обморок.

– Уведите их, – скомандовала Виктория. – Сейчас же! Мне невыносимо зрелище взрослого мужчины, который трясется от страха.

Кто-то схватил меня за плечо и потянул назад, и лишь тогда я понял, что королева имела в виду меня.

Я, спотыкаясь, сделал пару шагов, но тут кто-то заговорил. Кровь прилила к ушам, голова закружилась, и я с трудом разбирал слова.

– Могу я кое-что сказать, мэм?

Сердце мое зашлось. Это был голос Макгрея! Неужели он собирался назвать королеву Викторию приблудной толстухой в лицо?

Однако, оглянувшись, я увидел, что он низко склонился, еле сохраняя равновесие, ибо Шеф и еще один тип пытались оттащить его к выходу. Его выдержка глубоко поразила меня: сопротивляясь усилиям конвоиров, он умудрялся оставаться на месте и даже не рычать.

Виктория уставилась ему в глаза, Мунши вытянул перед ней руку, словно в попытке защитить. Старуха облизнулась и прижала короткопалую ладонь к груди. Неужели этот драматизм доставлял ей удовольствие?

Она самодовольно улыбнулась и, дождавшись момента, когда еще один страж подойдет, чтобы уволочь Макгрея силой, наконец произнесла:

– Королева дарует вам минуту.

Никогда не забуду, с какой быстротой лорд Солсбери повернул голову. Все остальные присутствующие, разинув рты, тоже обернулись к ней. И среди всех этих ошарашенных лиц особенно выделялось лицо Мунши. Он был не поражен, а рассержен. Может, он почуял соперника? Может, узнал тот блеск в глазах королевы? Тот, который видел сам, перед тем как стал ее фаворитом?

У нее горели щеки, и, не будь выход из шатра открыт навстречу декабрьскому вечеру, уверен, она бы точно принялась обмахиваться веером.

Интересно, не был ли причиной тому шотландский акцент Макгрея? Может, он напомнил ей покойного Джона Брауна?

Все эти мысли за секунду пронеслись в моей голове, ибо Макгрей не мешкая нанес идеально рассчитанный удар, пусть и самым обходительным тоном:

– Мы кое-что узнали о вашем отце, – сказал он, а затем всадил нож поглубже. – Об Августе.

Эффект был мгновенный.

Виктория в ярости всплеснула руками, выбив блюдо со сладостями у лакея из рук. Столовое серебро, сконы и кусочки пудинга разлетелись по полу, все вокруг застыли от грохота. Она так выпучила глаза, что те, казалось, тоже сейчас выскочат из орбит и покатятся по узорчатому ковру. Челюсть у нее отвисла, показались зубы, перепачканные в сале, и когда она выдохнула, изо рта вылетело облачко пара, как у дракона.

– Все вон, – прошипела она. Ее властный тон внезапно обрел жутковатый, по-детски капризный оттенок. Лакей моментально уловил эту перемену и быстро покинул шатер.

Мунши не сдвинулся с места.

– Ты тоже, – сказала Виктория, презрительно махнув в его сторону, и он побледнел – почти как я сам.

– Но… моя королева…

– Вон! – взревела Виктория. – Или я отправлю тебя обратно в ту выгребную яму, из которой ты явился!

С этими словами она схватила один из обрамленных портретов дочерей, стоявших у нее на столе, и швырнула его в лицо Мунши. Тот, всхлипнув, заспешил к выходу.

Наблюдая за тем, как он удаляется, я заметил, что стало темнее. Солнце успело сесть, и пирс перед шатром теперь представлял собой тонкую черную линию, разрезавшую воды цвета индиго.

Остались только лорд Солсбери и Шеф, который все еще держал свой револьвер у шеи Макгрея. Меня же никто не трогал. Похоже, вид у меня был до того бледный и сраженный, что угрозу королеве во мне никто не видел.

– Закрой! – прорычала она премьер-министру, кивнув на портьеру, и лорд Солсбери, низведенный до рядового прислужника, немедленно повиновался.

Когда портьеру задернули, Виктория заерзала в своем скрипящем кресле – взгляд ее метался из стороны в сторону, пока она, вцепившись в подлокотники, искала удобную позу. Наконец ее выпученные глаза остановились на Макгрее.

– Моего отца звали Эдуардом, – брызжа слюной, заявила она.

Я ожидал, что Макгрей гоготнет или выругается, но он даже не ухмыльнулся. И заговорил с ней с величайшей почтительностью:

– Ваше величество, вы слишком умны, чтобы верить в подобное.

Я думал, что королева прикрикнет на него за дерзость, но та была хорошо знакома с манерой речи шотландцев.

– Королева не верит, молодой человек, – процедила она. – Это истина.

Однако нижняя губа ее, сердито выпяченная, немного подрагивала.

– Мы, – Макгрей кивком указал на меня, – случайно обнаружили улики, которые доказывают обратное. Имя Августа д’Эсте…

Виктория грохнула кулаками по столу, издав воистину звериный рык, который сопровождался фонтаном из крошек пудинга. Выходит, она знала. Интересно, давно ли и каким образом ей стало об этом известно.

– Это правда? – требовательно осведомилась она у лорда Солсбери.

У того борода встала дыбом.

– У них… у них нет никаких улик, ваше величество. Мои люди позаботились об этом.

Шеф кивнул, и Макгрей впервые за все время сей аудиенции позволил себе усмехнуться.

– Позаботились об этом? – переспросил он, глядя на лорда Солсбери. – Ни о чем они не позаботились. Расскажите ее величеству, как ваши крысы дали ведьмам уйти с…

– Молчать! – заорала Виктория, а затем повернулась к Солсбери: – С чем ушли ведьмы?

Тот сглотнул, и на сей раз Макгрею пришлось ответить вместо него:

– С письмами, ваше величество. От покойного принца Эдуарда к старым ведьмам. Крайне порочащего толка.

Виктория откинулась в кресле, грудь ее вздымалась как парус, а один глаз задергался.

– Существуй подобная корреспонденция в действительности, – вымолвила она, дурашливо хихикнув, – я уверена, что мои отец и мать избавились бы от нее. Они бы избавились от всего и всех причастных!

На это Макгрей тоже мог бы ответить смехом – но не стал.

– Именно этого ведьмы и страшились – и потому сохранили самое важное письмо, подписанное старым герцогом, в качестве гарантии собственной безопасности. И спрятали они его под обложкой старинной книги из Оксфордской библиотеки. Нет тайника надежнее для маленького клочка бумаги.

Виктория нахмурилась – она становилась все мрачнее по мере того, как до нее доходила правда.

– У них ничего нет! – не выдержал Шеф. Когда королева воззрилась на него, он откашлялся и заговорил почтительнее: – Прошу прощения, ваше величество, но я должен заверить вас – у них ничего нет.

– Объяснитесь, – потребовала Виктория.

Подкрученные усы Шефа подрагивали от волнения.

– Я видел, как они потеряли ту книгу. Когда мы с моими людьми преследовали их. Этот калека выронил ее.

Королева перевела взгляд на мою сломанную руку, и на лице ее забрезжила ехидная улыбка, но тут слово взял Макгрей.

– Он ее не выронил. Книгу отняли ведьмы. – Он кивнул в сторону Солсбери: – Его сводная сестричка.

Лицо королевы резко повернулось к премьер-министру, словно ее дернули за невидимую нить. Даже самые липкие жирные крошки слетели с ее рта, как снаряды. Некоторое время она разглядывала его, глаза ее моргали, словно бултыхаясь в кипящей воде.

– Так, значит, это правда! – прошипела она – прозвучало это так злобно, что я лишь порадовался, что она смотрела не на меня. – Те потаскухи действительно обольстили старого маркиза!

Теперь спотыкаться начал и лорд Солсбери. Он отступил еще на шажок, спина его коснулась алой парусины. Внезапно он стал похож на загнанного в угол котенка.

– До меня доходили слухи, – хрипло пробормотала Виктория, – но я отказывалась верить… – Тут она задохнулась и растопырила пальцы на подлокотниках кресла. – И твои люди позволили твоей приблудной сестре сбежать с теми письмами?

Взгляд, от которого кровь стыла в жилах, она перевела на Шефа. Тот нервно сглотнул, револьвер затрясся в его руке.

– Проклятое дурачье… – прошептала Виктория, медленно переводя глаза с одного лица на другое. – Вы просто кучка бесполезных, безмозглых – дураков!

Она стиснула пальцы на подлокотниках с такой силой, что руки ее задрожали, а дерево скрипнуло.

– Ваше величество?

Я вскинул голову, ибо Макгрей произнес это так вкрадчиво, что я едва узнал его голос. В углу рта его появился намек на ухмылку.

– У них нет этих писем, – сказал он.

Исказилось все лицо Виктории: она еще больше насупилась, сморщилась и поджала губы, будто почувствовала некую вонь.

– Что?!

Макгрей задрал нос.

– У них нет этих писем, ваше величество. Я имею в виду ведьм.

– Но… но я же видел… – заикаясь, начал было Шеф, но Солсбери жестом приказал ему замолкнуть, а затем короткими шажками приблизился к Девятипалому. – Объяснитесь.

Глаза у Макгрея сверкнули.

– Я знал, что ведьмы зажмут нас в угол там, в библиотеке, поэтому перепрятал те бумаги, пока мой коллега искал способ выбраться оттуда.

Солсбери нахмурился подобно королеве.

– Что вы сделали?

– Я их спрятал. Сомнений, что нас схватят, почти не было, поэтому я решил, что хотя бы бумаги от них спасу.

– А почему ты мне об этом не сказал? – не выдержал я.

Макгрей усмехнулся:

– Потому что лгать ты совершенно не умеешь, Фрей. Стал бы ты так яростно оберегать ту книгу, зная, что в ней ничего нет?

Я покачал головой:

– Что ж, этого я сказать не могу, но… но где ты их…

– Это было самое гениальное решение, – заявил Макгрей, не скрывая улыбки. – Я спрятал их в другой книге! Как иголку в чертовом стоге сена!

И Виктория, и Солсбери одновременно вскинулись, будто его ботинки и ее кресло внезапно вспыхнули огнем.

– Заберите их оттуда! – завопила королева, ткнув толстым указательным пальцем в сторону Солсбери, и премьер-министр заспешил к выходу.

– Да, ваше величество. Телеграфирую сию же…

– Эй-эй-эй! – возмутился Девятипалый. – Придержи лошадей, старикан. Их там уже нет.

Солсбери уже успел отогнуть портьеру. Не выпуская ее из рук, он обернулся к Макгрею:

– Ась?

Я недоверчиво покосился на Девятипалого, а затем ахнул.

– Сорока! – прошептал я. – Ты отправил весточку с сорокой!

Макгрей кивнул:

– Ага, Белене и Дубик. Я же сам тебе сказал! Сообщил им библиотечный шифр книги, которую для этого выбрал. Этот идиот наверняка видел, как мы птицу выпустили. – Он кивнул на Шефа, чьи безупречные усы, казалось, утеряли свой лоск.

– Видел? – наседала королева.

Шеф был до того напряжен, что и сам не заметил, как опустил револьвер.

– Он… он выпустил птицу до того, как мы догнали их, ваше величество.

Присутствующие были бледны и до того, но от следующих слов Макгрея лица их приобрели землистый оттенок.

– С того момента минуло почти двое суток. – Он посмотрел на премьер-министра. – Столько же времени вы потратили, доставляя нас сюда. Другие ведьмы, – он намеренно воздержался от уточнения «йоркские», – уже, несомненно, завладели теми бумагами.

Солсбери бросился к Макгрею и схватил его за грудки.

– Вы отведете нас к тем бумагам! Ты отведешь – иначе я сам вырву каждый из тех проклятых девятнадцати ногтей, что у тебя остались!

Макгрей поморщился, ибо премьер-министр не раз оросил слюной его лицо.

– Неа, не отведем. – Он посмотрел на Викторию: – Вы позволите нам уйти, а мы позаботимся о том, чтобы те бумаги никогда не были обнародованы.

Виктория запрокинула голову, словно кто-то придавил ее к спинке кресла. Рот ее едва шевелился, когда она заговорила, лицо почти застыло в гримасе неверия.

– Вы шантажируете королеву…

– И не одну, – добавил Макгрей, а потом процитировал меня: – Опорочена будет половина монархических династий Европы. От Габсбургов до Романовых…

– Это государственная измена, – задыхаясь и заламывая руки, перебила его Виктория.

Макгрей прищурился.

– А точно ли это измена, если трон не принадлежит вам по праву?

– Измена! – повторила она, набрала в грудь воздух и завопила пуще прежнего: – Измена! Измена!

И смела со стола добрую половину бумаг, плеснув чернилами на алый полог шатра.

– Скандал будет такой, что в сравнении с ним шумиха из-за Джона Брауна покажется прогулкой в Блуд-шире.

Королева хватала ртом воздух, словно рыба. Я подошел к Макгрею и шепнул ему:

– Уймись уже, ради всего святого!

Я видел, что у него на языке вертится еще парочка едких ремарок и он не собирается сдерживаться, но шанса съязвить ему больше не представилось.

В тот самый момент мы услышали далекий свист парового гудка. Звучал он совсем не так, как на судне, которое нас сюда привезло. Этот был ниже – однако показался мне знакомым.

Снаружи кто-то бойко отдавал приказы, послышался лихорадочный топот.

Солсбери отдернул портьеру с такой силой, что затрещали стежки.

– Какого дьявола? – прикрикнул он на бледного стражника, который подбежал к шатру.

– Корабль, сэр, – выдохнул тот. – Готовится к швартовке.

Он показал на отмель и пирс. За ними над синими водами высилось темное судно. Палубу усеивали огни факелов.

Они горели синим пламенем, словно вторя оттенкам сумерек.

Я заморгал, не веря своим глазам. Я узнал длинную медную трубу и свежевыкрашенный в темно-зеленый корпус судна.

– Корабль капитана Джонса, – пробормотал я, но никто не обратил на это внимания.

По отмели взад и вперед носились люди, расчехляя оружие, а пароходик тем временем причаливал к узкому пирсу.

– Приведите людей! – закричал Солсбери. – Пристрелите этих проклятых шлюх! Не позволяйте им…

– Не сметь, вы, тупицы! – Голос Виктории перекрыл шум сутолоки, и все как один повернулись к ней – даже те, кто уже был на отмели. Глаза ее налились кровью, лицо походило на красный воздушный шар, что вот-вот лопнет. – Огни у них синие! Вы еще и ослепли, что ли? Синие! Они прибыли на переговоры!

Я скривился – королева Британской империи слишком хорошо разбиралась в ведьмовских сигналах.

– Помогите мне! – завопила она, с достойным жалости усилием отталкиваясь пухлыми руками от подлокотников. Она походила на несуразный куль черных тряпок, который дергался, ерзал и кряхтел. – Помогите мне, проклятое дурачье!

К ней подбежал лакей с тростью эбенового дерева, а за ним – двое мальчишек и одна из служанок, которых мы видели ранее.

Сообща они помогли Виктории подняться – ее собственная возня не принесла результата, – и когда она наконец высвободилась из кресла, вошел Мунши с утепленным плащом, который он накинул на королевские плечи.

Виктория с великим трудом обошла стол. Встав, она оказалась ненамного выше – перья на ее головном уборе едва достигали груди Макгрея. Однако все мы склонились, когда она шла мимо нас, лорд Солсбери – ниже прочих.

Королева заняла позицию в нескольких ярдах от шатра – она запыхалась, сделав не более дюжины шагов, – и, как и все мы, дожидалась, пока пришвартуется корабль.

Сумерки быстро отступали перед натиском ночи, и в сгущающейся темноте мы различали лишь движение синих факелов. Они выстроились в ряд и медленно поплыли над пирсом.

Небольшая группа людей с факелами осталась в конце пирса – возможно, чтобы успеть сбежать, если все пойдет наперекосяк? Я снова заморгал, ибо один из силуэтов в центре того скопления показался мне знакомым.

Я узнал изящную фигуру с тонкой талией – то была Кэролайн, ее лицо хорошо освещали синие огни вокруг. Однако сама она факела не держала. В руках у нее трепыхалась сорока – затянутые в перчатки ладони были сомкнуты вокруг тельца крылатой вестницы.

Остальные женщины шагали вперед с опаской – стражники королевы держали их на мушке. Я заметил, что у некоторых из них дрожали руки, у одного с кончика носа капал пот.

Ведьмы, как обычно в плащах, с виду были безоружны – ни кинжалов, ни пузырьков с кислотой. Они были не настолько безрассудны, чтобы напасть на саму королеву, – по крайней мере, я на это надеялся. Не хотелось бы мне оказаться в сердце такого побоища.

Словно прочитав мои мысли, Макгрей незаметно подшагнул ко мне, вероятно готовясь подхватить меня и умчаться прочь, если того потребуют обстоятельства.

Наконец ведьмы подошли достаточно близко, чтобы мы смогли разглядеть их лица. Трех, что стояли впереди, я видел у костра в Йорке. Одной из них была миссис Лессок, державшая факел в поднятой руке. В середине, крепко сцепив руки в перчатках, с кислым лицом стояла Джейн Дубик. Я заметил, что старуха Белена отсутствовала – ее познания были слишком ценны, чтобы рисковать ими.

Дубик подошла к краю камышового настила, и в этот момент, поблескивая в свете синего пламени факелов, с неба полетели снежинки. Едва ступив на циновку, молодая ведьма припала на одно колено, полы плаща разлетелись в стороны, и она низко склонила голову.

Вид у Виктории, стоявшей меньше чем в ярде от нее, был довольный.

Дубик явно была знакома с королевским протоколом, ибо хранила молчание, дожидаясь, когда к ней обратится монарх.

– Встань, женщина, – приказала Виктория, но Дубик так и не встала, только подняла взгляд.

– Ваше величество, – произнесла она.

Значит, вот как это происходило на протяжении последних двух десятилетий, подумал я. Ведьмы прибывали с большого острова, встречались с королевой на этом уединенном побережье и проводили спиритические сеансы, скрываясь в шатре наподобие того, что стоял позади.

Однако той ночью королева не отличалась доброжелательностью.

– Все вы еретички, – бросила она, сморщившись от отвращения. – Понимаете? Вы – омерзительные создания, что таятся по углам, как паразиты.

Дубик молчала. Но не сводила с королевы глаз.

Виктория презрительно усмехнулась.

– Насколько мне известно, эти мужчины сообщили вам, – она замолчала и обвела всех присутствующих взглядом, – сообщили вам местонахождение неких писем.

Дубик кивнула:

– Сообщили, ваше величество. Мы немедленно отправили за ними своего человека. – Она бросила на нас взгляд. – Попасть туда было несложно с учетом того, сколько людей привлекли для починки потолка библиотеки. – Она снова посмотрела на королеву и обнадеживающим тоном произнесла: – Теперь документы в надежном месте, ваше величество.

Мы все смотрели на Викторию, дожидаясь ее реакции. Она прикрыла глаза, с облегчением вздохнула, и напряжение ушло из ее плеч. Но когда она снова открыла глаза, смотрели они еще суровее, чем прежде.

– Верните бумаги. Немедленно.

Дубик снова почтительно поклонилась:

– Не вернем, ваше величество.

Она даже не повысила тона, но именно ее спокойствие привлекло всеобщее внимание. Виктория пришла в полное замешательство.

– Что вы только что сказали? – заикаясь, спросила она. Ветер взметнул ее меха и перья, и она напомнила мне ощетинившегося ежа.

Дубик не изменила ни тона, ни выражения лица. Даже не моргнула.

– Они в надежном месте, ваше величество. Там мы их и сохраним. И никому не вернем.

– Не верне… – начала было Виктория, но снова задохнулась. Ее затрясло от беспримесной ярости, и Мунши был вынужден поддержать ее.

Грудь Виктории вздулась, когда та набрала в нее воздух, и возглас ее прозвучал как оружейный выстрел:

– Вы вернете их мне! И не смейте возражать! Неужто вы не видите, что окружены моими людьми?

С этими словами она дернула тростью, подавая сигнал своим стражам.

Шеф низко, зловеще усмехнулся и поднял револьвер, будто в подтверждение слов королевы.

– Ни в чьих руках они не будут в большей безопасности, чем в наших, – настаивала Дубик, сохраняя все то же поразительное спокойствие. – Видите ту сороку, ваше величество?

Она показала на пирс, где стояла Кэролайн. Та по-прежнему крепко держала птицу, хотя на лице ее был написан ужас. Рядом с ней стояли две ведьмы с большими кинжалами наголо – в стальных лезвиях отражался синий огонь факелов. Их острия чуть касались оперения на груди птицы.

– Мы должны послать эту птицу нашей старейшине, – сказала Дубик. – Увидев ее, она поймет, что мы живы. Что она может доверять вам.

– Доверять мне? – взвизгнула Виктория.

– Именно. Если наша старейшина не получит птицу, она обнародует все те письма и документы.

Виктория, задыхаясь, плавно выскользнула из рук Мунши. Лакей бросился к ней со стулом и едва успел подставить его под королевские ягодицы.

– И это не только письмо от покойного герцога Кентского, – невозмутимо продолжала Дубик. – У нас также есть портреты, журналы посещений, дневник сэра Августа, показания волынщиков, собиравших сведения в королевских дворцах, – и их имена полностью совпадут с теми, которые ваше величество упоминает в собственных мемуарах.

Виктория давилась, из глотки ее вырывались гадкие, вызывавшие омерзение звуки. Лакей протянул ей маленькую фляжку со спиртным, но Виктория свирепым шлепком выбила ту у него из рук. Она метнула трость в Дубик, но промахнулась на пару дюймов.

– Все вы умрете! Я об этом позабочусь!

Дубик повернулась к лорду Солсбери, словно королева была безумицей в застенке, а премьер-министр – ее палачом.

– Вы оставите нас в покое, милорд. Вы позволите всем нам уйти сейчас же, иначе сорока умрет и все секреты станут достоянием общественности. – Она злорадно прищурилась. – Все секреты, сэр.

Поодаль одна из ведьм плотнее прижала лезвие кинжала к птице – его острие скрылось под оперением. Я видел, как нервничает Кэролайн, боясь нечаянно толкнуть сороку навстречу смерти.

Рядом с нами же тряслась и билась королева – так буйно, что в конце концов свалилась со стула. У меня волосы стояли дыбом от ее воплей.

– Те письма будут уничтожены после вашей смерти, ваше величество, – голос Дубик зазвучал примирительно. – Даю вам слово. Угроза минует ваших потомков – как и наших. Дети не должны расплачиваться за грехи родителей.

Виктория кричала и задыхалась, вокруг нее суетились лакей и Мунши, которые умоляли ее дать им руки, чтобы они смогли ее поднять. Ведьмы в буквальном смысле поставили ее на колени.

Лорд Солсбери повернулся к нам, багровый до самых кончиков волос, – вероятно, ему тоже хотелось упасть на пол и биться в истерике, как дитя. Он едва выдавил из себя одно слово:

– Вон.

Я заморгал, челюсть моя медленно отвисла. Макгрей тоже лишился дара речи. Мы оба ожидали, что прения продлятся куда дольше.

Первым опомнился Шеф:

– Сэр, вы не можете позволить им…

– Вон! – прорычал премьер-министр одновременно с пронзительным воплем королевы. Этот крик подействовал как толчок, и мы с Макгреем быстро покинули шатер и зашагали к пирсу.

Дубик поднялась, когда мы прошли мимо нее.

– Как я уже сказала, ни в чьих руках они не будут…

– Убирайтесь! – взвыла Виктория, по-прежнему на четвереньках. – Пока я сама вас всех не перебила!

Никогда не забуду, как я задыхался и как колотилось мое сердце, пока мы бежали по скрипучему пирсу. С каждым шагом во мне вспыхивал страх, что сейчас либо королева передумает, либо премьер-министр отдаст приказ перестрелять нас всех, либо Шеф или Мунши не выдержат и с яростью набросятся на нас.

Ничто из этого не случилось.

Мы прошли мимо Кэролайн. Бедняжка, все еще в напряжении, едва не рыдала, и ее темные глаза преисполнились радости, когда она увидела, что мы уже рядом.

Мы с Макгреем перескочили на палубу и обнаружили, что капитан Джонс и его мальчишки прячутся за фальшбортом, у всех по револьверу в каждой руке.

И снова я был на покачивающемся корабле, и снова все казалось мне ненастоящим. Каким образом нам удалось уйти?

Стоило об этом подумать, как на борт взошли Дубик и миссис Лессок, и капитан Джонс бросился рубить швартовы.

Вскоре пароход, пусть и медленно, но отчалил, и мы увидели, как стражи Виктории зажигают фонари вокруг шатра. Ее крики продолжали разноситься по заснеженной отмели, улетая в открытое море, и на один недолгий миг я проникся к ней жалостью.

И тут мои сломанные кости заныли от холода и сырости.

Этим я обязан был ей. Вся моя жизнь была разбита вдребезги из-за эгоистичных интересов этой женщины.

Мы с Макгреем молчали, не в силах отвести глаза от острова, а корабль тем временем набирал ход. Мы в последний раз увидели ее – она молотила руками, сбивая всех и вся вокруг себя. Семидесятилетнее дитя на коленях, бившееся в истерике и колотившее даже тех, кто пытался помочь ей подняться.

Через некоторое время, когда мы отплыли уже достаточно далеко, Дубик кивнула Кэролайн, и та отпустила сороку.

Все – и на пароходе, и на острове – наблюдали, как черные крылья удаляются и в конце концов исчезают во тьме зимней ночи.

И тогда я наконец смог выдохнуть.

Родословное древо королевской семьи

Составлено детективом-инспектором А. Макгреем.

Обнаружено среди документов, конфискованных из Отдела по расследованию нераскрытых дел, предположительно необъяснимого и сверхъестественного характера в Эдинбурге.

Эпилог

5 января 1890 года, Глостершир

Темнота.

Стояла полная, абсолютная темнота.

И вдруг золотистая полоска света взрезала эту бездну, когда Лейтон распахнул шторы и из окна открылся вид на белоснежные поля.

– Что… что? – пробубнил я, до того сонный, что не узнал собственный голос.

– Доброе утро, сэр, – сказал он, наливая мне первый за день кофе. – Прошу прощения, что разбудил, но вас ожидает гость.

– Гость? – переспросил я, потирая глаза и с кряхтеньем садясь в постели. – Кому же пришло в голову явиться в столь ранний час?

– Уже сорок минут пополудни, сэр.

– О боже! – Я схватил чашку – крепкий аромат творил чудеса. – Кто там?

– Мистер Макгрей, сэр. Он прибыл несколько часов назад.

Я раздраженно засопел. Нельзя было заставлять его ждать еще дольше…

– Передай, что я спущусь к нему через…

– Как всегда! – В комнату влетел Макгрей собственной персоной – со стаканом виски в руках. – Чертов лорд Перси отдает приказы из своей шелковой постельки!

Я безропотно вздохнул. Лейтон уже знал, что не стоит и пытаться вывести Девятипалого из комнаты.

– Принести вам завтрак… или ланч, сэр? – уточнил он у меня.

– Завтрак, – ответил я. – Нужен же в жизни хоть какой-то порядок…

Поклонившись, он вышел, а Макгрей уселся в кресло возле очага. Я сделал несколько глотков кофе в тишине – Макгрею хватило совести потерпеть, и он молча сидел, покручивая бокал со своим напитком.

– Что привело тебя сюда? – спросил я.

– Я тебе письмо отправил и три телеграммы. Мы волновались, что ты не пережил смены десятилетия!

– О-о? – откликнулся я. – Простите. Почтовая служба в этих местах очень медлительная. – Сказав это, я как ни в чем не бывало поставил блюдце с чашкой на те самые послания, лежавшие на моем прикроватном столике.

– Я переживал, – признался он. – И мамзель Кэролайн тоже.

Я самодовольно ухмыльнулся. Неудивительно. Я все-таки покинул наше жалкое сборище, как только капитан Джонс пришвартовался в порту Лит. К счастью, было еще утро и я успел на первый же поезд в Англию.

– Знаю, – сказал я. – Прости, но я решил, что лучше всего будет уехать сразу. У меня в Эдинбурге не осталось ни дома, ни даже вещей.

Макгрей улыбнулся.

– Та гадина леди Гласс до сих пор ноет, что ты ей должен. Джоан говорит, слуги слышали, что она намерена подать в суд.

– Не подаст, – с горечью произнес я. – Если не хочет новых проблем.

Девятипалый гоготнул:

– Внучка с радостью ей об этом напомнит!

– К слову о мисс Ардгласс, – сказал я. – Как вышло так, что она прибыла вместе с ведьмами на остров Уайт? – Весь обратный путь я проспал, до того изнуренный, что разбираться, почему все случилось так, как случилось, сил у меня не было. – Дубик и Белена явно знали, где находится королева, но мисс Ардгласс с капитаном Джонсом…

Макгрей вольготно растянулся в кресле.

– Давай я тебе все по порядку расскажу. Началось все, когда женщины ехали обратно в Эдинбург. Кэролайн показала миниатюру Катерине почти сразу после того, как мы расстались.

– О, позволь угадаю – та осмотрела ее «внутренним оком»!

– Дразнись сколько хочешь, но – да. Она сказала, что от той вещицы просто разит колдовством. А еще сказала, что это вовсе не амулет и не вещь для общения с покойным. Она почувствовала, что та никак не связана с принцем Альбертом, зато крепко связана с Викторией, и… чего ты так лыбишься?

– Не обращай внимания. Продолжай.

Макгрей покачал головой.

– Они прибыли в Эдинбург – как помнишь, Кэролайн сказала ведьмам, что портретик спрятала там. Как только они приехали, незадолго до встречи с ведьмами мамзель начала собственное расследование. За пару часов в газетном архиве они все выяснили.

– За пару часов? – удивился я. – Но как?

– Они запомнили фамилию д’Эсте из телеграммы премьер-министра. Фамилия эта оказалась весьма редкой, зато связанной с массой сплетен о королевской семье.

– Давай поподробнее.

– Род этот прервался давным-давно и продолжился только в начале нашего века. Эту фамилию дали парнишке с акварели – Августу. Он действительно был внебрачным сыном старого герцога Сассекского, – поморщился Макгрей. – Ну, вроде как внебрачным.

– В каком смысле?

– У меня было время в этом покопаться. Сассекс втайне женился на леди Августе Мюррей. Они обвенчались в Риме, а потом еще раз в Лондоне. Как тебе наверняка известно, для того чтобы вступить в брак, самым высокородным членам королевской семьи требуется разрешение сраного парламента.

– Разумеется, если твои потомки – потенциальные наследники престола. Это делается для того, чтобы подобные браки не подрывали статус королевско…

– Да-да, вся эта чушь. Палата лордов объявила брак незаконным и аннулировала его. Таким образом, Август, который к тому моменту уже родился, и его младшая сестра оказались внебрачными детьми. Скандал в те времена был жуткий. Полные передовицы сплетен в каждой газетенке.

Я выгнул бровь, рисуя в уме родословное древо королевской семьи.

– Значит, если наш Август приходился сыном герцогу Сассекскому… – У меня отвисла челюсть.

– Точненько, – сказал Макгрей. – Если бы тот брак не аннулировали, сам Август стал бы королем.

– Бог ты мой!

– А еще я нашел массу заметок о «загадочной» поездке в Германию, которую совершили родители Вики сразу после свадьбы. Они проделали весь этот путь туда и вернулись уже через несколько месяцев, чтобы их претендентка на трон родилась на британской земле. Позже многие судачили, что настоящим отцом Виктории был гофмейстер ее матери, некий – как там его?

– Сэр Джон Конрой.

– Ага, тот самый хмырь. Само собой, все слухи утихли, когда оказалось, что Вики как две капли воды похожа на безумного короля Георга.

– Она все-таки его правнучка, – сказал я. – И, судя по тому портрету, Август тоже был очень на него похож.

– Точно. Внешность и возраст сделали его идеальным кандидатом для затеи герцога Кентского – ну, знаешь, бесплодного отца Виктории.

– Верно.

– Я нашел старую заметку, в которой мельком упоминается, что Август д’Эсте побывал в Баварии. Именно в те даты, когда была зачата Виктория.

Я кивнул.

– И Дубик еще упоминала какой-то… дневник?

– Ага. Они рассказали Кэролайн, что их шпионы-волынщики сумели достать дневник того бедолаги. Жизнь у Августа и правда была не сахар – жалкая карьера в армии, ни жены, ни детей… Он пытался получить наследный титул герцога, но не сумел… а потом умер от какой-то загадочной, истощающей организм болезни. Ни один врач не смог поставить ему диагноз, и он всю жизнь подвергал себя всем мыслимым методам лечения. Горячие источники, примочки, электричество… – Макгрей поежился.

– Полагаю, то была заслуга старых ведьм?

– Вероятно, вероятнее всего. Он вроде как упоминает в дневниках имена известных врачей, с которыми советовался. По словам Катерины, большинство из них в свое время были клиентами ведьм. Те, что не умерли при загадочных обстоятельствах после того, как к ним обратился Август.

– Жаль беднягу, – пробормотал я.

– Не соглашусь. От него было не меньше проблем, чем от его матери, – он постоянно искал способы обрести власть и влияние. Представь, что было бы, узнай они правду!

Я вспомнил отрывок из того зловещего письма, написанного предполагаемым отцом Виктории: «Хочу особо подчеркнуть, насколько важно, чтобы у д’Эсте не осталось никаких воспоминаний о ночных деяниях. …Мне ненавистна мысль о том, что нам пришлось бы избавиться от юноши навсегда».

И тут у меня в голове возник вопрос – не избавились ли и от самого старого герцога. Он умер, когда Виктории было всего несколько месяцев. Возможно, он пригрозил ведьмам вскоре после того, как родилась его наследница.

Я покачал головой. Гадать об этом уже было бесполезно.

– Значит, Кэролайн обо всем этом узнала, сопоставила с тем, что мы нашли в Оксфордской библиотеке, а затем передала портрет мальчика ведьмам? – спросил я.

– Ага. Белена прочла мое послание и сразу же отправила Дубик в Эдинбург.

Я остановил его жестом.

– Прежде чем ты продолжишь, я должен кое-что тебе сказать… Послать то сообщение с сорокой было чертовски отличной идеей.

Макгрей воззрился на меня. И медленно, с недоверием выгнул бровь:

– Но?

– Никаких но. Это был блестящий ход – вне всяких сомнений! Я тебе жизнью обязан.

Он все смотрел на меня, не веря своим ушам. Вероятно, тогда он впервые в жизни услышал от меня искренний комплимент без всякого подтекста.

– Что было дальше? – спросил я, пока не дошло до излишних сантиментов. – После того как Дубик встретилась с Кэролайн в Эдинбурге, я имею в виду.

– Как ты сам сказал, ведьмы знали, где искать Викторию. Они встречались с ней там каждый сочельник на протяжении последних двадцати лет. Это был самый подходящий момент для того, чтобы озвучить условия их молчания. То, что это стало нашим спасением, оказалось…

– Чистым совпадением?

– Чем-то вроде того, но в первую очередь это заслуга Кэролайн. Самый быстрый путь из Эдинбурга на острова Уайт лежит по морю. Кэролайн сразу же отправилась к капитану Джонсу, и он был только рад ей помочь. Он немного влюблен в мамзель.

– Трудно его в этом винить, – сказал я и, едва сообразив, что выдал сам себя, густо покраснел. Я спрятал лицо за чашкой кофе – настолько это было возможно.

– Так что, говоря по справедливости, – добавил Макгрей, – своими жизнями мы обязаны ей.

Я рассмеялся:

– Это объясняет твой унылый вид.

– Быть спасенным проклятыми Ардглассами, Фрей! – не выдержал он. – Мой старик, должно быть, перевернулся в гробу.

– По крайней мере, нам больше ничего не грозит, – выдохнул я и потянулся к чашке, но тут Макгрей фыркнул.

Я поднял бровь.

– Не грозит же… или что?

Макгрей вздохнул.

– Точно не знаю. То есть я сильно сомневаюсь, что Солсбери и толстуха Вики нас побеспокоят. Слишком многое для них на кону. Но на твоем месте я бы все равно держался подальше от Лондона.

– Да уж, пожалуй. – Я вгляделся в его лицо. – Вид у тебя и правда встревоженный.

Девятипалый кивнул.

– Та ведьма Хильда все еще жива, – сказал он. – Вряд ли сводный брат забудет и простит ей все прегрешения. Он уже разыскивает ее саму и ее шайку.

– Откуда ты знаешь?

Макгрей кашлянул, а затем проглотил остаток своего напитка.

– Эти ублюдки опустошили наш кабинет.

Я резко поднял голову – так, что даже кофе немного облился.

– Что?! Люди Солсбери?

– Ага. Захожу я как-то туда утром, а там пусто. Тревельян сказал, что они заявились поздней ночью и все оттуда вынесли. Мои старые книги, мои артефакты… все забрали.

Я все никак не мог подобрать с пола челюсть.

– Они решили, что у тебя все еще остались улики против, – я отказывался называть ее величеством, – Виктории?

– Явно. Или против того прыща Солсбери.

– Дома у тебя они тоже навели порядок?

– Неа. Заявились туда через день, но я к тому моменту уже успел отправить все свои вещи на старую отцовскую ферму рядом с Данди. – Он опустил взгляд, уставившись на разводы грязи на своих ботинках, и мне стало его жаль.

Какой бы нелепой и жутковатой с виду ни была его коллекция причиндалов необъяснимого и сверхъестественного характера, у него ушли годы на то, чтобы ее собрать.

– Кабинет теперь выглядит голым, – сказал он. – Я уже и забыл, каким большим, оказывается, был наш «Приют кошмаров».

Он заглянул в свой стакан, будто раздумывая, стоит ли та пара капель на дне его усилий.

– Полагаю, возвращаться ты не собираешься? – спросил он, не поднимая глаз.

Я тяжело вздохнул, но заговорил далеко не сразу. Ответ и так уже висел в воздухе.

– Кажется, что все как-то не так, правда? – пробурчал я через некоторое время. – Что не должно было все прийти к такому бесславному концу?

Макгрей, к моему удивлению, гоготнул:

– Я бы так это не назвал. Даже на смертном одре буду хихикать, вспоминая, какую истерику закатила та обиженная стерва!

Мы расхохотались, и Макгрей заглотил последние капли своего спиртного. Он перевел взгляд на пейзаж за окном – безупречно белые поля, утыканные ветвистыми голыми дубами.

– Я уже говорил – красиво у тебя тут.

– Красиво, это правда, – кивнул я.

Бесконечные акры охотничьих угодий, огромная усадьба, несколько коттеджей для гостей… все это для меня одного, и все это требовало ухода. Я не знал, что буду делать со всем этим – да и с собственной жизнью. Убежден я был лишь в одном – решать этот вопрос я буду не сегодня. Не стоило даже думать об этом, пока моя правая рука полностью не срослась. Меня осмотрели несколько докторов, но никто из них не дал советов лучше, чем Белена и Дубик. Покой творил чудеса, но я уже понимал, что запястье будет ныть каждую зиму до конца моих дней.

Я бросил взгляд на обрубок Макгреева пальца и подумал, что все-таки легко отделался.

Я вздохнул.

– Поди прочь, я хочу одеться. Покажу тебе угодья. Вернешься к Старому Вонючке[24] завтра.

– Ладненько. А я пока телеграмму Джоан отправлю. Она с ума там сходит, переживая за тебя.

– Правда?

– Ага. Она для тебя даже сконы передала, но… в общем, если однажды встретишься с ней, скажи, что было умопомрачительно вкусно.

Он вышел, прежде чем я нашелся с ответом.

Я собирался одеться, но кофе все еще был горячим, и я решил, что Девятипалый может подождать еще пару минут. Я сидел в кровати, неспешно прикладываясь к ароматному напитку, и наслаждался видом на белые поля. Но вдруг…

Что-то пошевелилось.

Я решил было, что это проделки моего воображения, но тут оно пошевелилось снова.

Маленький черный силуэт восседал на голых ветвях ближайшего дуба.

У него были крылья.

Теперь, когда доктор Клоустон снова был на месте, жизнь в лечебнице для душевнобольных почти вернулась на круги своя.

Он провел на окраине Эбердина еще пару недель, хотя инспектор Макгрей давно возвратился из своих загадочных похождений. Однажды в Эдинбург явилась заносчивая сестра Дженнингс и потребовала отчета. Она почти ничего не рассказала – и вообще провела в лечебнице немногим больше часа, после чего вернулась к доктору с сообщением, что с виду все в порядке. Доктор Клоустон приехал через пару дней, а вместе с ним – несколько пациентов из клиники на Оркнейских островах. Ко всеобщему удивлению, среди них была мисс Макгрей.

Тогда-то и началось неладное.

Во-первых, как-то раз посреди ночи явилась посетительница.

– Вообще-то мы не разрешаем визиты в такой поздний час, – сказала Кассандра Смит, прикрывая пламя свечи от ветра. – Но доктор Клоустон позволил сделать для вас исключение.

Фигура в плаще с надвинутым на лицо капюшоном кивнула и зашагала вслед за ней.

Их поступь эхом отдавалась в темном коридоре, смешиваясь с приглушенными стонами местных обитателей.

– Благодарю вас за это, – сказала посетительница. – Простите, что вам пришлось ждать меня допоздна.

– Не переживайте, – ответила старшая медсестра, хотя глаза у нее слипались, а спина болела. – Я, знаете ли, все понимаю.

Ей очень хотелось увидеть, как воспримет эти слова посетительница, но та отвернулась – плащ с капюшоном по-прежнему скрывал все ее жесты.

Они достигли последней двери по коридору, и старшая медсестра повернула ключ в двери, стараясь производить как можно меньше шума.

– Вы ее запираете? – изумленно спросила посетительница.

– Да, ради собственной безопасности девушки, – слегка покраснев, ответила Кассандра.

Несмотря на поздний час, они обнаружили Фиалку подле окна. Как и всегда, она смотрела на заснеженные сады, слабо освещаемые фонарями лечебницы.

Посетительница забрала свечу у Кассандры и нерешительно приблизилась к девушке.

В этот момент из коридора донеслись неразборчивые крики. Кассандре хотелось бы проигнорировать их, но поступить так она не могла. В ее работе секунда промедления могла стоить пациенту – или санитару – жизни.

– Мне нужно узнать, в чем там дело, – сказала она. – Вы… не против?

Посетительница, силуэт которой вырисовывался в сиянии свечи, даже не обернулась.

– Разумеется, нет. Со мной все будет в порядке.

Кассандра ушла, и посетительница, подойдя к маленькому столику, возле которого сидела Фиалка, достала из кармана коробочку, перевязанную розовой лентой.

– Тут сладкая помадка. Кажется, твоя любимая.

Как и ожидалось, девушка никак не отреагировала.

Посетительница опустила прелестную коробочку на стол – рука в перчатке дрожала.

Из окна, приоткрытого лишь на дюйм, тянуло ледяным сквозняком.

– Я, пожалуй, его закрою…

Посетительнице потребовались некоторые усилия, чтобы опустить приподнятую раму, но та в конце концов закрылась с громким хлопком.

Увидев едва заметную перемену в лице Фиалки, посетительница отступила. Была ли то благодарность?

В комнату снова вошла Кассандра Смит – она раскраснелась сильнее прежнего.

– Прошу прощения… Доктор Харланд говорит, что вам здесь быть не следует.

– Что?

– Я сказала ему, что доктор Клоустон это разрешил, но он задает вопросы и…

– Не волнуйтесь, мисс Смит. Последнее, чего мне хочется, – это доставлять вам неприятности. Сейчас действительно поздно.

– Простите, – повторила Кассандра. – Вы проделали такой путь…

Посетительница лишь вздохнула, когда медсестра забрала свечу. Казалось, в комнате стало теплее.

– Я еще вернусь, – сказала посетительница и, склонившись, поцеловала Фиалку в висок. Их глаза, хоть и совершенно разной формы, были одного оттенка карего.

Тихо и нежно Кэролайн Ардгласс прошептала:

– Спокойного сна, дорогая сестра.

Историческая справка

Отделим факты от вымысла.

Все выдержки из дневника сэра Августа д’Эсте – подлинные (я не виноват, что у него такие чудовищные пунктуация и синтаксис!).

Подлинны и цитаты из мемуаров королевы Виктории (воистину скучнейшее чтиво – как и утверждает Фрей). И, хотя я старался как можно точнее изложить все хитросплетения обстоятельств, приведших к ее рождению, нет никаких доказательств того, что Август приходился ей отцом.

Примечательно, однако, то, до чего они были похожи. Миниатюра, которую я упоминаю в романе, действительно существует[25], и ребенок на ней обладает невероятным сходством с четырехлетней Викторией, портрет которой в 1823 году написал Стивен Пойнц Деннинг. Формы губ и бровей у них практически одинаковые, и это заметно и на портретах повзрослевшей Виктории; мой любимый пример – портрет, написанный Джорджем Хейтером в 1833 году.

Законнорожденность Виктории обсуждалась на протяжении всей ее жизни. Связь ее отца с мадам Сен-Лоран, которая продлилась тридцать лет, но плодов так и не принесла, была общеизвестным фактом. Ожидаемым образом то, что герцог Кентский в мгновение ока произвел на свет наследницу престола, удивило многих.

Братья Поттс в своей книге «Ген королевы Виктории»[26] пишут следующее: «…если Виктория, которая надеялась произвести на свет наследника британского престола, подозревала, что муж ее стерилен, она вполне могла попытать удачи с другим мужчиной». Их поспешный отъезд в Германию сразу после свадьбы – в то самое время, когда им надлежало «трудиться», – и последующее возвращение в Англию, чтобы их наследник родился именно там, тоже выглядели нелогично.

Как в конце книги подмечает Фрей, сходство Вики с Георгом III действительно развеяло слухи. Следовательно, ее отец – если это не герцог Кентский Эдуард – должен был непременно приходиться родственником старому королю, а поскольку у Виктории имелось больше пятидесяти незаконнорожденных кузенов, вариантов существовало множество.

Копаться в королевской генеалогии в поисках кандидата, который подходил бы по возрасту, внешности и обстоятельствам жизни, было ужасно интересно, и сэр Август более чем удовлетворил всем моим требованиям.

Его имя хорошо известно в медицинских кругах: его случай стал первым в истории описанным примером рассеянного склероза. Его дневник тщательно изучался именно по этой причине, и симптомы, которые он демонстрирует, являются весьма показательными проявлениями этого заболевания. Однако в моем вымышленном мире его недуг вызвали ведьмы.

Такая вот прерогатива автора исторических романов.

Об авторе

Оскар де Мюриэл родился в Мехико и в семь лет начал писать рассказы. Позже он переехал в Великобританию, где получил степень доктора химических наук, а также освоил игру на скрипке и успел поработать переводчиком. Однажды его посетила мысль – а не написать ли серию детективов с элементами мистики? Так и появился на свет Девятипалый Макгрей. Сейчас Оскар живет на две страны: один его дом на северо-западе Англии, другой в Мехико. «Танец змей» – шестая книга в цикле романов о приключениях Фрея и Макгрея, она идет следом за «Темными искусствами».

Примечания

1

Замок в городе Ланкастер, основанный предположительно в XI веке и с конца XII века и до начала XXI периодически использовавшийся в качестве тюрьмы.

2

Отсылка к первому роману цикла, в котором Фрей и Макгрей раскрыли серию довольно жутких убийств музыкантов.

3

Окрестности холма Пендл-хилл в графстве Ланкашир издавна считались в Англии гиблым местом. В XVI веке в тех довольно глухих и отдаленных от больших городов краях укрывались от гонений многие католики, которых во времена Реформации официальные власти объявили еретиками. Самый громкий эпизод истории, связанный с Пендл-хилл, – суды над местными ведьмами: в 1612 году 12 человек обвинили в колдовстве, 11 из них повесили.

4

Фрагмент из пьесы «Макбет» У. Шекспира. Пер. М. Лозинского.

5

Игра слов: glass в переводе с английского в данном случае означает «стакан», «бокал».

6

Mercat Cross – исторически в Шотландии место общественных сборищ обычно в центре города, отмеченное крупным каменным монументом. Здесь оглашались новости государственного и городского значения, а в Средние века устраивались ярмарки привезенных в город чужеземных товаров и казни.

7

Подземный квартал под исторической частью Эдинбурга, существующий с начала XVI века, сейчас – туристическое место, обросшее разными городскими легендами. В XVIII веке при строительстве Городских палат часть его переулков и помещений разрушили, часть заложили и превратили в фундамент нового здания. С тупиком Мэри Кинг плотно связаны события пятой книги цикла «Темные искусства».

8

Залив Северного моря, устье реки Форт, которая впадает в него с запада. Северные районы современного Эдинбурга выходят прямо к заливу.

9

Опиумная настойка на спирте. В XIX веке широко использовалась в качестве снотворного и успокоительного средства.

10

Фрей имеет в виду трагические события четвертой книги цикла «Озеро мертвых».

11

Компактный пистолет, названный по имени своего изобретателя Генри Деринджера, популярное в XIX веке оружие самообороны.

12

Судя по всему, Фрей имеет в виду камины, с помощью которых отапливали большие залы в каменных замках. Помещения были огромными, и камины требовались соответствующих размеров – до нескольких метров в ширину, высоту и глубину.

13

Речь идет о дворце ярлов Оркни – потомков викингов, подчинявшихся норвежским королям и правивших Оркнейскими островами с IX века до перехода их под власть Шотландии во второй половине XVI века. Дворец ярлов был разрушен во времена правления Стюартов в Шотландии.

14

Кэролайн (а может, и Оскар де Мюриэл) допускает здесь фактическую ошибку: карликовое государство, именуемое княжеством Лейнинген, существовало с 1803 по 1806 год, а затем вошло в состав Великого герцогства Баден, которое, в свою очередь, в 1918 году стало частью Веймарской республики.

15

Первые два воспоминания инспектора Фрея относятся к событиям первой книги цикла «Нити убийства» (Strings of Murder), последние два – к четвертой книге цикла «Озеро мертвых» (Loch of the Dead).

16

Речь идет о трагических событиях первой книги цикла «Нити убийства» (Strings of Murder). Дядя Кэролайн, Алистер Ардгласс, случайно погиб под колесами груженой телеги на глазах у только что арестовавшего его инспектора Фрея.

17

Геральдический символ королевской династии Йорков, пришедшей к власти в Англии в ходе войны Алой и Белой розы, и символ Йоркшира.

18

Историческая область на юго-востоке Шотландии, сердцем которой считался Эдинбург.

19

Чумного доктора (итал.).

20

Phyllis Is My Only Joy – популярная песня викторианской эпохи, чаще всего исполняется а капелла.

21

Раствор йода – 1 драхма (старинная аптекарская мера веса; 1 драхма – около 4 граммов), препарат жира – 1 драхма (лат.).

22

Гряда меловых скал, выдающаяся в открытое море.

23

Ария юной девушки из комической оперы «Корабль Ее Величества “Пинафор”, или Возлюбленная матроса» Артура Салливана и Уильяма Гилберта, которая с невероятным успехом шла в конце 1870-х в Великобритании, а позже и в США.

24

Расхожее в XIX веке народное название Эдинбурга: печи в жилых домах топили углем, поэтому в холодные и сырые месяцы (кои в Шотландии составляют большую часть года) воздух в городе был насыщен дымом и сажей.

25

На момент выхода этой книги (август 2020 года. – Прим. пер.) миниатюра находилась в постоянной экспозиции Музея Виктории и Альберта. Номер в каталоге экспонатов – P. 7–1941. Она была передана музею миссис Эммой Джозеф в 1941 году после смерти ее супруга С. С. Джозефа, который был заядлым коллекционером миниатюрных портретов. В каталогах часто упоминается, что С. С. Джозеф приобретал предметы для своей коллекции «у неустановленных лиц». – Прим. автора.

26

Queen Victoria’s Gene: Haemophilia and the Royal Family by D.M. Potts, W.T.W. Potts, ISBN13: 9780750911993. На русском языке не издавалась.

Content

Оскар де Мюриэл
Танец змей

Примечание автора

1818 23 августа, без четверти полночь

1889 3 декабря Виндзор, около полуночи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Родословное древо королевской семьи

Эпилог 5 января 1890 года, Глостершир

Историческая справка

Об авторе

Примечания