О Викторе Драгунском. Жизнь, творчество, воспоминания друзей

Алла Драгунская

© А. В. Драгунская, 1999

© Н. Д. Соколов, дизайн, 1999

Воспоминания о Викторе Драгунском

Виктор Драгунский ушел из жизни признанным детским писателем. Мне не хочется начинать рассказ о нем со слов «ушел из жизни». Он вовсе не ушел — издаются его книги, делаются телепередачи о нем, идут фильмы по его рассказам. Его продолжают помнить и любить, особенно дети, его рассказы входят в хрестоматии для школьников. Многие не знают, что Виктора Драгунского нет с нами уже более двадцати лет, и дети продолжают ему писать.

Жизнь его была интересна и многообразна, хотя прожил он всего 58 лет. Профессионально он начал заниматься литературой, когда ему перевалило за 40. Этот период писательства — единственной профессии в последние годы — продолжался всего-навсего неполных 12 лет. За эти 12 поистине плодотворных лет он написал множество рассказов для детей, стал популярным детским писателем. Но сколько было перепробовано на вкус за годы, предшествующие этому короткому, но такому наполненному отрезку жизни.

Уже в конце 30-х годов имя Виктора Драгунского было известно в театральной среде Москвы. Он был приглашен в труппу Театра сатиры после конкурса молодых талантов московских театров. А до этого он блестяще сыграл в «Проделках Скапена» в Театре транспорта. Это и решило его дальнейшую актерскую судьбу. Кроме того, он печатался в «Крокодиле», «Комсомольской правде». Он обладал огромным чувством юмора, выдумкой (зачатки его режиссерского дарования). Он писал сценки, скетчи, куплеты для актеров, выступавших на эстраде. Писал и сам участвовал в «капустниках», которые играли на сцене актерского клуба в Старо-Пименовском переулке. Когда-то на этом месте стояла церковь Святого Пимена. Она была снесена в начале 30-х годов, как и большинство московских церквей. На ее месте был построен дом для актеров, а в подвале этого дома разместился актерский клуб и ресторан.

Витины «крокодильские» фельетоны заметил известный писатель Виктор Ардов, профессионально работавший в жанре сатиры и юмора. Рассказы Ардова мы слушали по радио еще до войны. Рассказ Ардова «Укушенный» был очень популярен и часто исполнялся в эстрадных концертах. Его рассказы читал с эстрады знаменитый Владимир Хенкин. И вот Виктор Ардов стал учителем Виктора Драгунского на нелегком поприще сатиры. Они подружились и довольно часто встречались.

Детство Виктор Драгунский провел в Белоруссии, в небольшом городе Гомеле. До революции 1917 года этот город входил в черту оседлости. Привезли Виктора в Гомель за два месяца до Первой мировой войны из Америки, куда его родители эмигрировали с группой евреев, спасаясь от погромов. Родители были очень молоды: маме 17, папе 18. Поселились в Нью-Йорке в самом бедном районе, кажется, в Гарлеме. Но не прижились там, зато родили сына Виктора и вскоре отправились обратно в Россию. Он рано лишился отца. Во время Гражданской войны его мама, Рита Львовна, вышла замуж за комиссара Ипполита Войцеховича, белоруса, который очень полюбил Витю, и мальчик не ощущал сиротства. Отчим часто сажал его на своего коня, давал подержать саблю. Какую гордость ощущал тогда ребенок! Но в 1920 году Войцехович погиб.

В зрелые годы Виктор Драгунский, уже известный писатель, задумал написать повесть о своем детстве, начал работать над ней и даже дал ей название «Мальчик с настоящей саблей», но тяжелая болезнь помешала. Так и остались лежать несколько листов, написанных от руки, в его архиве. Только самое начало.

Детство в зеленом городке Гомеле было обычным детством провинциального мальчика. Игры на улице в компании таких, же сорванцов, как и он, купание в реке Сож и особое удовольствие «протыриться» на представление театра-кабаре «Эльдорадо» в парке князя Паскевича.

Был нэп, в моде были куплетисты, «степ»… Витя заучивал куплеты, научился танцевать чечетку и устраивал представления, на которые собиралась вся улица: и дети, и взрослые.

В 1922 году в доме появился новый отчим, актер Михаил Рубин. Среди еврейских актеров он был известным человеком. Позднее он стал партнером знаменитой Клары Юнг. С 1923 года началась кочевая жизнь семьи. На гастроли в те годы актеры ездили семьями с узлами, чайниками, кастрюлями и примусами.

Витя, конечно, бывал на всех спектаклях, выучивал целые сцены и великолепно пародировал актеров. Его юмор, веселый характер нравились актерам. Ему предсказывали актерское будущее и не ошиблись. За два года вместе с театром он объездил весь юго-запад России. Хорошо знал быт еврейского театра. Спектакли шли на идише, и Витя сносно разговаривал на этом языке.

В 1925 году семья переехала в Москву. Поселились в большой коммунальной квартире на Покровке. Витя начал учиться в 43-й школе на Покровском бульваре. До этого он занимался мало и нерегулярно, но был очень способным мальчишкой, много и без разбора читал с раннего детства, поэтому замечательно успевал в школе только по литературе.

В школе был заводилой, особенно если это было связано с драмкружком, с разными «блузами-шмузами». Много времени проводил во дворах своего дома. Я говорю «во дворах», потому что этот старый доходный дом имел пять дворов! Арка — двор, еще арка — двор, опять арка и снова двор.

Ребятня была дворовая, шпанистая, часто бегали на Чистые пруды.

Жизнь в семье была нелегкой. Мама, машинистка, ходила на службу, а вечером стучала на машинке, чтобы что-то заработать. Отчим редко появлялся, много гастролировал, семье помогал мало, хотя уже появился на свет маленький брат Леня.

Кажется, в 1929 году Рубин уехал на гастроли в Латвию, тогда это была «заграница», и уже никогда не возвращался ни в свою страну, ни в свою семью. Он так никогда и не узнал, что его сын Леня погиб на войне в 18 лет.

О школе Виктор рассказывал много и интересно. Иногда это были очень веселые рассказы, смешные, а иногда грустные. Его никто никогда не бил, он был крепкий парнишка и всегда мог дать сдачи. Его не обижали, но иногда на обиду нельзя было и ответить. Виктор рассказывал такую историю: в школе был преподаватель географии, пожилой человек с внешностью Николая-Угодника, голубые чистые глаза, совершенно седые волосы и борода. Он был бывший преподаватель гимназии. В классе было несколько девочек и мальчиков евреев. Он их не любил и часто делал колкие, обидные замечания в их адрес. Кто-то из детей пожаловался родителям. Родители пришли к директору и попросили прекратить это. И вот наступил день, когда преподаватель географии вошел в класс, сел, раскрыл журнал, помолчал немного и сказал:

— Дети! Сегодня меня вызвал директор и сказал, что поступили жалобы родителей некоторых учеников на то, что я плохо отношусь к евреям. Евреи, встаньте!

Несколько мальчиков и девочек встали из-за парт.

— Скажите, евреи, разве я плохо к вам отношусь?

Дети, смущенные, покрасневшие (к ним никто никогда так не обращался), что-то забормотали, опустили глаза и никто из них не сказал «да».

Учитель помолчал и милостиво сказал:

— Садитесь, евреи!

Вот такое, видимо, случалось. Виктор говорил мне, что в те годы антисемитизма фактически не было.

Его школьный товарищ, профессор А. Л. Штейн, вспоминает:

«В пятом классе меня посадили за одну парту с кудлатым пареньком в аккуратной маечке. Он был немного старше меня, но гораздо более развит. Его звали Витя Драгунский. Он был осведомлен в вопросах литературы и искусства, блистал остроумием и вскоре стал лидером нашего класса. Виктор даже стал председателем совета отряда. Мы с ним много разговаривали на уроках, и нас рассадили. Его посадили с дочкой пастора Стеллой Штрек, тихой скромной девочкой с длинной косой. Виктор сразу стал изображать из себя Мефистофеля, беседующего с белокурой Гретхен.

Прищурив левый глаз и потирая пальцем щеку, он пел:

«Мой совет до обрученья эту дверь не отпирать…»

Даже такие шутки говорили о его начитанности. Литературу в школе преподавала Викентия Густавовна Никитина, прекрасный педагог. Таких педагогов не так много в нашей школе сейчас. Она великолепно читала нам Пушкина, Лермонтова, Блока. Изучала с нами советскую литературу по собственному нашему выбору. Даже ставила отрывки из спектаклей. В сцене в корчме из «Бориса Годунова» Виктор играл Самозванца. В пьесе о Галилее Витя играл монаха. Играл ярко, осмысленно. Уже тогда начали проявляться его актерские способности. Кроме того, он писал стихи, куплеты для вечеров школьной самодеятельности.

В школе была группа по образцу футуристов. Называлась она «Реви-нервисты». Идея заключалась в том, что мы должны были ударить по нервам обывателей. Была у нас в школе и «Синяя блуза». Многие номера Витя придумал и написал сам. Был режиссером номеров, придуманных им, и употреблял выражения, видимо, слышанные им в актерской среде, например «Потушите темперамент!» и другие.

Учились мы наукам плохо, кроме литературы. Виктор с грехом пополам сдал экзамен по математике и получил свидетельство об окончании школы.

Замечательной чертой Виктора было то, что он сохранил связь со школьными товарищами и с тем, что связывало нас с детства. В предвоенные годы мы встречались довольно часто, а настоящая наша дружба возобновилась спустя много лет, когда мы оба получили билеты членов Союза писателей. Это было в 1963 году. Мы стали часто встречаться, много разговаривали о нашем времени, о литературе.

В доме Виктора бывали замечательные люди, его друзья: Михаил Светлов, Семен Гушанский, Всеволод Якут, Юрий Нагибин, Белла Ахмадулина, Юрий Трифонов, Леонид Зорин, Станислав Рассадин, Лев Копелев, художники, артисты театра «Современник», да всех и не упомнишь…

О литературной эрудиции свидетельствовала его библиотека. В ней были не только лежащие на поверхности книги мировой литературы, но и многие редкие и замечательные издания. Он был полон литературных планов. Написав блистательные «Денискины рассказы», он собирался написать серию рассказов о своей маленькой дочке Ксюше. Он очень любил своих детей. А было у него их трое. Старший сын Леонид жил не с ним, но у них были прекрасные, теплые отношения.

Несмотря на свою недолгую жизнь, Виктор Драгунский оправдал наши надежды. Среди нас, друзей детства и юности, он оказался самым ярким, больше всех нас внес в сферу культуры, в которой творил и работал».

Еще учась в школе, Виктор старался помочь семье. Отчим уехал, видимо, навсегда, оставив Витину маму и маленького брата. Кроме скромной зарплаты мамы-машинистки, в доме не было никаких доходов. И вот с одним из своих товарищей он нанялся к владельцу нескольких лодок на Хамовнической набережной перевозить желающих попасть в Нескучный сад. Паренек он был крепкий, мускулистый, великолепно плавал с детства.

Поздно вечером они возвращались домой, распевая несколько переиначенную неаполитанскую песенку: «Гондольер молодой, взор твой полон огня, не свезешь ли меня, я в Нескучный спешу до заката…»

Путь домой на Покровку предстоял неблизкий. Нужно было добраться до трамвая «Аннушка», который в то время ходил до Новодевичьего монастыря, и ехать через всю Москву к Покровским воротам.

Об учебе в высшем учебном заведении нечего было и думать. И вот, окончив школу, Виктор пошел работать учеником токаря на завод «Самоточка». Завод находился на окраине, вставать приходилось очень рано. И однажды, не выспавшись, он прикорнул под станком и уснул. Там его застал мастер. Приговор был короткий и жестокий для Виктора: уволить! Витя вместе с мамой очень переживал свое увольнение.

Тут кто-то из друзей посоветовал ему пойти на фабрику «Спорт-туризм», там требовались ученики-шорники, и, кроме того, это что-то, связанное с лошадьми, а Виктор с детства мечтал стать наездником.

Руководили этой фабрикой-артелью будущие знаменитые спортсмены, братья Старостины. Когда Витя узнал, что у этой фабрики есть манеж и там, вероятно, можно будет заниматься конным спортом, он просто побежал туда.

Знаменитый в прошлом футболист Андрей Старостин вспоминает об этом коротком периоде работы Виктора на фабрике:

«Я познакомился с Виктором в 1930 году, когда этот совсем молодой человек пришел к нам на фабрику «Спорт-туризм», ему было лет шестнадцать. Я был директором фабрики, а мне было двадцать семь лет. По тем временам это было обычно. У нас на фабрике была ячейка Осовиахима и манеж в Земледельческом переулке, бывший манеж Гвоздева. А Виктор, оказывается, увлекался верховой ездой.

Я ему говорю:

— Могу взять тебя учеником шорника. Устроит тебя это?

— Шорником, так шорником.

Я ему показал приспособление, так называемые «некли». И Виктор начал осваивать профессию шорника. Надо было видеть его, сидевшего с этими неклями, шилом делавшего отверстия, и какими плавными движениями, как дирижер. Как будто он протаскивал не варом просмоленную дратву, а шелковую нить. Так плавно, артистично у него получалось.

Виктор с его непоседливостью, энергией, веселым нравом увлек нашу фабричную молодежь верховой ездой, и не только совсем молодых ребят, но и меня.

Однажды он является в мой фанерный кабинет времен военного коммунизма и говорит:

— Ну, вы готовы, Андрей Петрович?

— Куда ты хочешь меня вытащить?

— У нас выезд на местность, и вы в нашей кавалькаде числитесь. Вы же руководитель спортивного склада.

Деваться было некуда, я лошадей давно люблю, правда, рысаков, а верховыми никогда не занимался. Мне было неловко отказаться, и я согласился.

Вывели мне — никогда не забуду имени этой лошади — Рыжего Эдипа. Очень строптивный был: я его направо, а он меня налево, я его вперед, а он в «свечку». Пока мы добрались до открытой местности, я проклял все на свете. И вдруг Эдип, лошадь, списанная со скачек, устремился за лошадью, на которой сидел Виктор. Посадка у Виктора была настоящая, кавалерийская, отработанная. Он мне потом признался, что немного занимался верховой ездой в Сокольниках. Я еле держался, но от него не отставал.

Когда мы доехали до места, рассупонили и поставили лошадей, Виктор с хитроватой улыбкой мне говорит:

— Андрей Петрович, вы не обижаетесь?

— Да нет!

— У вас же есть чувство юмора. Ваша-то фамилия Старостин, а моя Драгунский.

Он намекал, что к лошадям он имеет большее отношение, чем я.

Виктор был удивительный человек, я бы назвал его искрометным человеком, неуемной натурой на какие-то увлекательнейшие выдумки. Вспомнить хотя бы его замечательный пародийный театр «Синяя птичка»!

И в дальнейшем мы с ним встречались. Я помню его актерские работы в Театре сатиры, его клоунаду в цирке.

А потом литература далась ему на самом высоком уровне.

Как-то мы встретились, он говорит:

— А вы некли помните, Андрей Петрович?

— Конечно, помню.

— А вы помните, какого шва я достиг?

— Конечно, отлично помню. Это был хороший шорнический шов.

— Ну, а строчка у меня еще лучше получается.

Это он говорил, имея в виду свой литературный труд.

Я рассказал о малоизвестной небольшой страничке жизни этого замечательного человека, прекрасного писателя, который так рано ушел от нас.

Шорник из него не получился, но эти некли, мне кажется, вложили частичку таланта в этого старателя. Я называю Виктора Драгунского старателем, который с успехом разрабатывал свой талант в поисках золота в самом тяжелом грунте, грунте детской литературы».

Однажды совершенно случайно на улице Виктор увидел объявление, наклеенное на стену какого-то дома: «Литературно-театральная мастерская объявляет новый набор слушателей». Внизу написано коротко и загадочно: «Руководитель мастерской — Алексей Дикий».

«Сочетание этих двух слов: «театр» и «литература», на афише вдруг удивительно совпадает с моими глубоко спрятанными надеждами. Пойду. Попробую», — так пишет Виктор в воспоминаниях о своем учителе Алексее Диком.

На экзамене Виктор читал Бабеля. Был безоговорочно принят. Начался интереснейший период его жизни: обучение актерскому мастерству. Преподаватели — сам А. Дикий, талантливый актер МХАТа В. О. Топорков, режиссер Б. Тамарин, в прошлом известный актер немого кино. На занятия приезжал знаменитый В. И. Качалов. Бывала на занятиях и Мария Федоровна Андреева, которая курировала курс. Занятия проходили в помещении Дома ученых на Пречистенке.

Алексей Дикий был талантливейший режиссер, непохожий ни на одного из постановщиков-режиссеров тех предвоенных времен. Его постановки вызывали не только восторг, но и массу споров — настолько он был самобытен и интересен. Он же был прекрасным актером, а в расцвете своего творчества стал и Учителем. Набирал курс и учил талантливую молодежь актерскому мастерству. Сам он был мастером в самом высоком смысле.

Виктор в своей работе об Алексее Диком пишет:

«Кое-где еще и до сих пор сохранилось мнение об А. Диком, как об ярчайшем таланте нутра, этаком стихийном Василии Буслаеве, черпающем силы для актерской и режиссерской работы в своем неуемном, здоровом темпераменте и безграничной интуиции. Все это так, но А. Дикий был глубоко и всесторонне образованным человеком. Дикий, глубоко знающий русскую литературу, в беседах с учениками мог часами говорить о Сухово-Кобылине, о Салтыкове-Щедрине, Лескове, Островском и бесконечно волновавшем его Пушкине, о своих замыслах постановки «Бориса Годунова». Дикий превосходно знал западную литературу и драматургию. От него я впервые услышал о Бен Джонсоне, которого он ставил в один ряд с великим Шекспиром».

В студии Алексея Дикого, так называемых «Литературно-театральных мастерских», придавалось большое значение изучению литературы. Актер должен быть образованным человеком, так считал Дикий. На занятиях он читал наизусть отрывки из грубоватых, но безудержно веселых комедий Аристофана и вскоре начал ставить «Интермедии» Сервантеса. Он рассказывал студийцам о Гойе, показывал репродукции великого испанца, читал Омара Хайяма. На занятия по литературе он приводил молодого тогда Михаила Светлова, Павла Васильева, читавшего им «Соляной бунт», Ярослава Смелякова и других поэтов и писателей.

Дикий сумел привить своим ученикам на всю жизнь возвышенную и спасительную любовь к поэзии. После окончания Литературно-театральных мастерских Виктор был принят в Театр транспорта (теперешний Театр им. Н. В. Гоголя).

В Театре транспорта ему жилось и игралось легко. Он пришелся по душе труппе театра своим веселым характером, остроумием, шутками, розыгрышами. В театре он познакомился с молоденькой хорошенькой актрисой Леной Корниловой из Студии 2-го МХАТа. В середине 30-х годов возникла ситуация, когда МХАТ был разделен на два театра.

Виктор и Лена влюбились друг в друга и вскоре поженились. У них родился сын. Назвали его Леней. Брак оказался недолговечным. Они расстались, но дружеские отношения сохраняли до последних лет Витиной жизни. С Леней я познакомилась вскоре после нашей с Витей женитьбы. Это был славный черноволосый мальчуган, очень похожий на Витю. Мы с ним подружились, и наша дружба с ним и его семьей продолжается до сих пор.

Но продолжим рассказ о работе Виктора в Театре транспорта.

Он успешно сыграл несколько ролей. Особый успех он имел в роли Скапена в пьесе Мольера «Проделки Скапена».

Виктор был послан на смотр молодых талантов Москвы и вскоре был приглашен в Театр сатиры. Это была большая честь для молодого актера. Труппа Театра сатиры состояла из великолепных актеров: Хенкин, Поль, Кара-Дмитриев, Курихин, Слонова, Милютина, Токарская, Тусузов и многие другие…

Народный артист РСФСР Николай Рыкунин вспоминает годы работы с Виктором Драгунским в Театре сатиры:

«Я помню в деталях мою первую встречу с ним в Театре сатиры. Я был приглашен главным режиссером театра Горчаковым из Смоленска. Я мечтал играть Гамлета, Чацкого, а тут вдруг сатира! Придется учиться, как надо работать в искусстве улыбок и смеха. Впоследствии я убедился, как это трудно. Грандиозный успех Театра сатиры обуславливался, безусловно, прежде всего изумительными артистами, составлявшими ядро труппы.

Я сидел у кабинета директора, когда мимо меня несколько раз пробежал незнакомый мне артист. Его круглые карие глаза на широком лице блестели от хорошего настроения, а темные волосы бубенчиками прыгали на голове. Это был Виктор Драгунский. Он на минуту задержался, заметив меня, и спросил:

— Вы будете поступать к нам в театр?

— Я уже только что поступил.

— Ах, так! Тогда чего вы здесь сидите? Идемте, я покажу вам наш «дворец».

«Дворец» был крохотный. Наверное, многие москвичи еще помнят небольшое двухэтажное старинное здание между кинотеатром «Москва» (теперь Дом Ханжонкова) и гостиницей «Пекин». Потом это здание отошло театру «Современник», где еще много лет шли его спектакли. Сейчас этого здания не существует. Оно снесено.

Виктор показал мне театр в несколько минут, при этом, не переставая, рассказывал про театр, спектакли и про его замечательных артистов, талантливо пародируя их.

Мне очень понравился Драгунский своим веселым нравом и открытостью. С первой минуты знакомства у нас с Виктором завязались дружеские отношения, и надолго…

Мы зашли с Виктором в зрительный зал тихо, едва ступая. Шла репетиция. Я был удивлен: все артисты были в хорошем настроении… и часто хохотали!

Наша жизнь в театре была радостью. Хотя годы были для нашей страны самые страшные — 1938–1944!

Я рассматриваю фотографии, и сердце сжимается, тоскую по театру. Вот жаль, нет у меня ни одной фотографии с Виктором. Правда, мы с ним не встречались в репертуаре. Он больше играл в пьесах, которые ставил Р. Корф, прекрасный режиссер и актер. Корф полюбил Виктора, и ему нравилось с ним работать. Виктор легко и весело выстраивал характер своего персонажа. Мне казалось, что Р. Корф видит свое продолжение в Викторе. Корф был блистательный актер в театре, а на эстраде у них с Я. Рудиным был создан сатирический дуэт.

В то время они были очень популярны в Москве. Вообще, в театре почти все выступали на эстраде; такие мастера, как В. Хенкин, Д. Кара-Дмитриев, П. Поль, Ф. Курихин, Н. Слонова, Владимир Лепко, своим искусством украшали московские концерты.

В. Драгунский чувствовал себя великолепно в театре. Я видел, как он просто и весело общался со знаменитыми артистами, хотя он был всего-навсего молодой актер. Может быть, у Виктора были какие-то особые свойства характера, но дело в том, что «короли смеха», так их звали, были очень доступны, приветливы. В. Я. Хенкин шутил беспрестанно. Было много розыгрышей».

Перед войной Виктор снимал маленькую квартирку во флигеле дома в Воротниковском переулке. Какая-то актерская пара уехала зарабатывать деньги на Север и сдала Вите свое жилье. Самое главное — это была отдельная, хоть и плохонькая, квартирка. По субботам там собирались Витины друзья — артисты, художники, поэты, писатели. Читали стихи, спорили о новых книгах, пели… Там бывали К. Симонов, В. Дыховичный, Морис Слободской, Саша Гинзбург — молодой талантливый поэт, впоследствии ставший знаменитым Александром Галичем. Здесь было шумно, людно, интересно и весело. Здесь родилась песенка, ее распевали все, посещающие Витино жилье.

Ворот, Воротник, Воротниковский

Переулок маленький, да узкий.

Грин, Пастернак и Паустовский,

Гинзбург, Константинов и Драгунский —

Много сеют, мало жнут,

Приблизительно живут,

Здесь пола не касался веник,

Здесь песни горькие поют,

Фельетонист и шизофреник

Из блюдечка здесь водку пьют…

Ворот, Воротник, Воротниковский

Переулок маленький, да узкий.

Грин, Пастернак и Паустовский…

Хозяин, словно в карнавале,

Накинул на плечи халат,

Сегодня утром приезжали

За ним какие-то с Канат -

Чиковой дачи, может статься —

Простимся мы на много дней,

Так не забыть, клянитесь, братцы!

Его любовниц и детей…

Ворот, Воротник, Воротниковский

Переулок маленький, да узкий…

Этот флигелек в Воротниковском переулке описан в первой повести, которая предназначалась юношеству и взрослым людям. Отсюда Митя Королев — Виктор Драгунский — уходил в ополчение. Абсолютно невооруженный, но получивший лопату, чтобы рыть окопы и эскарпы недалеко от Смоленска. Об этом написана книга «Он упал на траву».

Но вернемся в довоенную пору его жизни.

Он писал фельетоны в «Крокодил», «Комсомольскую правду», писал скетчи для актеров, песенки и стихи. Сам писал новеллы, где чувствовалось влияние А. Грина, которым Виктор был увлечен.

Но главным для него был театр — его основное призвание в жизни. Он любил, обожал и преклонялся перед театром, считал, что проживет в нем всю свою жизнь, однако судьба распорядилась иначе. Но об этом позже.

Вот что пишет о театре Виктор Драгунский в своей работе «Охапка листьев»: «Суровая, железная, жертвенная дисциплина театра прививалась нам Алексеем Диким с самого раннего театрального детства. — Любите ли вы себя в театре или театр как таковой? То есть тяжелый труд, подчас граничащий с подвигом, равнозначный во всех своих частях, цехах и винтиках? Тяжелый труд, ставящий в одну шеренгу всех своих бойцов: и первого артиста, и статиста, и режиссера, и автора.

Если вы все это любите и понимаете, то отдайте театру всю свою жизнь, помыслы, сердце, душу…»

В Театре сатиры творческая жизнь Виктора складывалась вполне благополучно. После роли Евстигнейки в пьесе М. Горького «Дети», которую он сыграл настолько пронзительно, что, пишет в своих воспоминаниях друг Виктора режиссер Борис Голубовский, ныне профессор Российской академии театрального искусства, «… как говорится в таких случаях, о нем заговорила вся Москва, и он «проснулся знаменитым».

Виктор Драгунский оказался в центре внимания театралов. Драгунский обожал игру, он был продолжателем славной плеяды актеров, для которых вся жизнь была поводом для импровизаций, розыгрышей, театра в жизни. Такими были знаменитые актеры Степан Кузнецов, В. Топорков, О. Абдулов, Л. Утесов и многие другие. Да и маститые академики театра В. Качалов, И. Москвин, М. Тарханов не мыслили прожить дня без какого-нибудь розыгрыша в театре.

Виктор любил играть всегда и везде в жизни, а на сцене не всегда и не везде. Он не мог быть просто профессиональным актером: ему скучно было играть одно и то же. Для актера разборчивость, которую проявлял Виктор, была качеством чрезвычайно редким.

Однажды Виктор пришел к художественному руководителю театра Н. Горчакову просить самую маленькую роль в комедии К. Финна «Таланты». Его увлекла всего одна фраза актера-склочника, который все время приходил в местком чего-нибудь просить: то путевку в дом отдыха, то еще что-то, а ему все время отказывали, Он выходил на первый план и говорил всего одну фразу:

— И это местком, и это та организация, в которую я так безгранично верил?

И плакал.

Виктор произносил реплику чуть ли не с трагедийной интонацией; казалось, что из-за месткома, отказавшего ему в пустяковой просьбе, у него рушится вера во все мироздание!

После спектакля все театралы повторяли эту фразу. Но своей настоящей большой роли в Театре сатиры он не сыграл, вернее, не нашел.

Замечательный режиссер А. М. Лобанов предложил ему сыграть в очередь с самим знаменитым В. Хенкиным роль Труффальдино в «Слуге двух господ» К. Гольдони. И Драгунский отказался!

По моему мнению, Виктор был актером трагикомедии по большому счету.

В Москве в далекие предвоенные годы был Театр «Мюзик-холл» (в его помещении сейчас играет Театр сатиры). И шел там знаменитый спектакль «Артисты варьете» — это спектакль из репертуара знаменитого Театра Макса Рейнгардта, где играл уже в эмиграции гениальный Михаил Чехов.

Это была мелодрама с прекрасными эстрадными вставками. Роль эстрадного певца Скайда играл замечательный артист Сергей Мартинсон, к сожалению, сейчас почти забытый. Роль клоуна Боцо играл Борис Тенин. В образе инвалида войны он пел песенку о том, что идет война, «а надежды на мир никакой, и вот, исходя из чего, солдат скончался, как герой…»

Спектакль, сводивший с ума москвичей, кончился, так как «Мюзик-холл» в тридцатые годы закрыли. Но Сергею Мартинсону не хотелось забывать свою великолепную работу. Он сделал концертный вариант спектакля и на роль Боцо пригласил Виктора Драгунского.

Виктор, конечно, много раз видел Тенина в спектакле, но сумел найти свое неповторимое решение роли. Драгунский был увлечен тончайшим, требующим огромного мастерства, искусством трагикомедии. И, заглядывая вперед, скажу, что герой его книжки о цирке «Сегодня и ежедневно» Николай Ветров — это юношеское увлечение спектаклем «Артисты варьете», юношеская любовь к цирковому искусству, к причудливому соединению буффа и драмы, пародии и лирики, иронии и трагедии».

Жизнь продолжалась с ее радостями и печалями, работа в театре, какие-то новые роли, поездки на гастроли… И вдруг война!

Вскоре начались бомбежки Москвы, и молодые актеры должны были дежурить на крыше театра и гасить зажигательные бомбы, которые в народе назывались «зажигалками».

Вот как описывает Н. Рыкунин дежурство на крыше театра во время бомбежки:

«Поначалу было очень страшно. Грохот дальнобойных орудий, треск, пламя пожаров, все кружилось и содрогалось… И тут вдруг с ревом пролетел самолет, и град зажигалок посыпался на крышу театра.

Виктор снял свой старенький пиджак, навернул его на руку и стал сбрасывать зажигалки вниз… У нас не было даже рабочих рукавиц. И вот однажды все могло кончиться очень плохо. Наша группа в три часа ночи сменилась, и Виктор, как командир пожарной команды, отправил нас вниз в театр, а на наше место должна была прийти другая группа. И вдруг вместе с воем сирены раздался страшный грохот, нас разбросало в разные стороны. В воздухе стояла дымовая завеса из пыли! Стены театра рухнули, и, как потом оказалось, здание театра раскололось пополам, такая огромная трещина образовалась! Бомба попала в так называемый дом Хомякова, туда, где сейчас находится ресторан «София», точнее, во двор дома, и разнесла все вокруг, все небольшие домишки, но дом Хомякова только дрогнул, но устоял и стоит по сей день!

После этого взрыва театр не мог принимать зрителей. Труппу решили разбить на группы и отправить с концертами на фронт, обслуживать военные части».

Виктор рвался на фронт. Какой был всеобщий взрыв патриотизма! Сейчас в наше время это даже трудно себе представить.

Витю комиссия забраковала — астма! Но он не сдался. Узнав, что записывают в ополчение, он немедленно побежал в какой-то пункт, где формировалось ополчение. Кого только там не было! И стар, и млад, и интеллигентные пожилые люди, и рабочие, совсем молодые и пожилые, и очкарики-студенты. Как много их было, наших людей, признанных негодными для службы в армии, и среди них был Виктор Драгунский; они готовы были защищать Родину, находясь в ополчении, в партизанских отрядах…

Через несколько дней их довольно большую и разнокалиберную группу посадили в поезд, идущий в сторону Смоленска. Ни у кого не было никакого оружия, но все надеялись, что по прибытии на место их обязательно вооружат.

Разместили всех в бедной деревушке. Каждому дали лопату, и началась работа. Они рыли глубокие траншеи, эскарпы, устанавливали противотанковые заграждения. Работа была изнурительная, тяжелая. Все это Виктор описал в своей замечательной книге «Он упал на траву» спустя много лет после войны.

Был конец сентября. Немцы неумолимо наступали. Часть ополченцев была убита, часть спаслась.

Опять возвращаюсь к воспоминаниям Николая Рыкунина:

«… Хорошо помню нашу встречу в театре в начале октября 41-го. Виктор, оборванный, измученный, голодный, пришел из ополчения прямо в театр. Буфетчица тетя Даша накормила его, напоила чаем, и он помчался домой на Покровку, не уверенный в том, цел ли дом, не погибла ли его мама при бомбежке…

И вот, спустя несколько дней, в театре был вывешен правительственный приказ об эвакуации театра в Магнитогорск!

13 октября 1941 года мы тронулись в путь. Купе были распределены не по званиям и почестям, а по составу семей. Виктор взял с собой свою маму, а я ехал тоже с семьей. У меня была маленькая дочка. Мы, незнаменитые молодые артисты, ни в чем не были ущемлены, даже в продовольствии. Наш театр был театром высокой морали, и мы были ему преданы.

Поезд шел очень медленно. Мы знали, что поезда бомбят, и, конечно, не были спокойны. Поезд дотащил нас до Ярославля. Станция «Всполье». Я решил погулять с моей полуторагодовалой дочкой, подышать воздухом, хотя мело и ветер хлестал вовсю.

Я стоял у вагона с ребенком на руках… Вдруг паровоз дал гудок и тут же тронулся! Я, пропуская поручни своего вагона, рванулся с девочкой к следующему вагону, уцепился за поручни одной рукой, а другой держу дочку, стараюсь открыть дверь и понимаю, что это для меня смертельная ловушка, поезд прибавляет ход, я кричу дочке: «Держись за меня крепче!» Слышу, как Виктор за дверями, надрываясь, кричит что-то. Бьют по двери — оказывается, она забита досками. Поезд приближается к огромному мосту через Волгу. Внизу замелькали стропила моста… Я зажмурился, сил нет, судорога сводит руки. Еще мгновенье, и мы полетим вниз навсегда! И почти в тот момент, когда я терял самообладание и силы, с треском разлетелась доска и чьи-то руки схватили дочку и потянули ее через окно в вагон. Я, теряя сознание, скользнул по поручню на ступеньку, и меня схватил за пальто и потянул на себя все тот же Виктор Драгунский.

Очнулся я на полке вагона, укрытый. Надо мной стояла вся моя семья и артисты театра. Да, Виктор Драгунский был человек поступка!»

И началась жизнь в эвакуации. Спектакли в театре, бригады артистов, обслуживающих воинские части, концерты в госпиталях и полуголодное существование при напряженной работе. Гастроли по Сибири и Дальнему Востоку.

Кроме актерской работы, Виктор много писал. Кстати, приехав в Магнитогорск, Виктор написал песню об этом городе.

Н. Рыкунин вспоминает:

«… Помню в Магнитогорске на первом представлении состоялся митинг. Виктор предложил Д. Кара-Дмитриеву спеть его песню о Магнитогорске. Это было очень кстати: Кара-Дмитриев пел куплет, мы все пели припев, это было очень складно, а песенка была с хорошими нешаблонными словами.

Я помню, на следующее утро газета с большой похвалой напечатала эту песню, и она стала популярной в Магнитогорске».

Армейские газеты охотно печатали его стихи, песни, фельетоны. Его песни и стихи входили в репертуар актеров, которые выступали перед бойцами частей, направляющихся на фронт, и перед ранеными в госпиталях.

И вдруг совершенно неожиданно для всех Виктор бросает театр и уходит в цирк. Работать на манеже рыжим клоуном!

Надо сказать, еще до войны он писал репризы для клоунов, так как любил цирк. Любовь к цирку он пронес через всю жизнь, начиная с первого посещения в детстве. У него были друзья и знакомые среди артистов цирка. Виктор дружил с замечательным режиссером цирка А. Арнольдом, с которым ему посчастливилось работать, когда он сам стал клоуном.

Писательница Наталья Дурова из знаменитой цирковой семьи Дуровых вспоминает далекие военные годы, когда Виктор был клоуном на манеже Московского цирка.

«Виктор Драгунский. Я запомнила его в детстве удивительно красивым, кудрявым, как цыган, пареньком. Он пришел к нам в грим-уборную старого цирка на Цветном бульваре к моему отцу.

В цирке было хмуро в эти дни, окна были заклеены крест-накрест, света давали мало. Еще шла война… Зрители были похожи на одну сцементированную плотную стену зеленого цвета. Это были военные, пришедшие сюда на передышку.

В первый раз я увидела его в нашей грим-уборной. Он рывком поднялся, и у него одновременно смеялись глаза и губы.

— Говорите, вы из театра? — задал ему вопрос мой отец.

— Да, фронтового.

— Это прекрасно, будете годиться и для фронтовых бригад. Здесь же тоже фронт. Что вы умеете делать?

— Я все могу! — И вдруг глаза снова распахнулись, губы растянулись в улыбку, и человек опять засмеялся.

— Да, интересно, это очень интересно, — сказал отец. — Вы клоун, я вижу это.

Первое и трудное, это где-то 44-й год. Выезды на передовые — это работа на лафетах, когда нет пространственности, а ее нужно создать. Или когда собирали полдивизии и нужно было работать в трех-четырех точках, чтобы обслужить сразу сидящих на поле бойцов.

У Драгунского была удивительная пластика, кошачья пластика. Я обожаю Костю Райкина, он обладает этой удивительной пластикой. Вы забываете все, вы следите только за его движениями. И таким был Драгунский.

Он спасал тех, кто по молодости своей и растерянности, потеряв очки в свои восемнадцать лет, не двинулся с места под команду «вперед, в атаку!»

Был такой случай. Он забирал этого человека, переодевал его и говорил, что это его актер, он не успел переодеться. Он спасал людей.

Он находил смелость, когда погибал актер, рассказать семье. Шли годы. Он продолжал помогать семье погибшего актера.

Мы, цирковые дети, тоже работали на манеже.

Привезли бойцов с передовой — нужно выступать. Нас очень много заставляли работать, нас могли поднять ночью. Вы понимаете, как трудно разбудить ребенка, который уже проработал два спектакля.

Драгунский заступался не только за меня, заступался за нас, детей. Он спасал нас, детей, от напраслины и окрика. Он умел снять напряжение и внести какое-то равновесие. Я его обожала, я была малявкой в общем-то, но я его обожала совершенно.

Он находился больше всего в нашей грим-уборной, которая была нашим домом, хотя у него была своя. Но здесь была семья, и он тянулся к нам.

О привязанности к нашей семье и дружбе с нами он написал в своей книжке о цирке «Сегодня и ежедневно», где мой отец Юрий Дуров описан под именем Русакова, а я в повести — Татка.

Драгунский любил детей, и в его цирковой книжке есть немало строк, посвященных детям: «… Я выхожу на утренник, я иду в манеж, ни одного дня без работы для детей, ни одного ребенка без радости. Смех — это радость».

Драгунский говорил: «Я терпеть не могу такие номера, где клоуна бьют молотком по голове или разбивают о его лоб сырые яйца. Я этого не люблю и стараюсь строить свое выступление так, чтобы люди смеялись не надо мной, а моей выдумке, моему озорству, моему умению показать смешное другим. Люди должны не жалеть меня, а гордиться мною, любить меня за то, что я ловкий, что у меня есть достоинство. Они должны любить меня так, как они любят солдата из народных сказок, смекалистого солдата, который сумел сварить суп из топорища».

Впечатления от работы в цирке были так сильны и оставили такой след в его жизни, что спустя много лет он написал повесть о цирке «Сегодня и ежедневно». Повесть почти автобиографическую. Она пользовалась успехом у читателей, была поставлена в театре и экранизирована, правда, потеряв при этом свою первозданную прелесть.

Среди «Денискиных рассказов» есть несколько на цирковые сюжеты. Ах, как он любил цирк! Сколько он рассказывал мне о цирке, сколько у него было еще задумок.

Вот маленький отрывок из повести «Сегодня и ежедневно»:

«Я стою в кромешной темноте перед занавеской в ожидании выхода, мое сердце бьется глухо и часто — это в него стучится кровь тысяч клоунских сердец, создавших цирк. И хотя я хорошо знаю на собственной шкуре, что такое наша адская работа, что такое ее пот и боль… ее расплющенные суставы и отбитые крестцы, растяжения, вывихи, ушибы и переломы — я верю в вечную легенду о цирке… и ощущаю только суровый восторг и волнение перед тем невероятным и удивительным, что ждет меня там на маленьком, усыпанном опилками кругу, перед смеющимся, грохочущим, ревущим и рукоплещущим празднеством, что было, есть и пребудет во веки веков, — цирк, цирк, цирк!»

В цирке Виктор проработал немногим более года. Опять потянуло в театр. А тут неожиданная встреча со своим любимым учителем А. Диким, только что вернувшимся из ссылки. Кончилась война. Виктор не прерывал связи с А. Диким, даже когда тот находился в ссылке. Он посылал ему табак, сухари и все, что мог. Они переписывались. Дикий писал Виктору, что ставит спектакли, в которых играют не только ссыльные актеры, но и уголовники.

И вот Алексей Дикий в Москве, в Комитете по делам искусств, где получает назначение на должность художественного руководителя нового Театра-студии киноактера. Виктор, со слов Алексея Денисовича, рассказывает следующий эпизод: «Сидя в кресле у стола высокого чиновника, вдруг замечает нечто очень знакомое под своими ногами. Это его собственный текинский ковер (видимо, забранный из дома после его ареста).

— А коврик-то мой в вашем кабинете… Чудны дела твои, Господи! Распорядитесь прислать мне мой ковер сегодня же!»

Театр-студия киноактера была создана в первый послевоенный год и объединяла в основном актеров кино, которые по замыслу создателей студии должны были быть заняты в спектаклях в перерывах между съемками.

В те годы фильмов снималось очень мало: шесть или семь в год! А труппа театра была настолько большой, где-то около пятисот человек, что всех актеров, среди которых было много молодежи, занять в спектаклях было невозможно.

В состав труппы входили актеры немого кинематографа — Ольга Жизнева, Елена Кузьмина, Ада Войцик, Нина Шатерникова, Л. Семенова, Свашенко, Сергей Комаров и другие. И кроме того, в труппе театра числились такие звезды, как Любовь Орлова, Марина Ладынина, Тамара Макарова, Зоя Федорова (до своего ареста) и многие другие, всех не упомнишь.

Часть молодых актеров работала на малой сцене в учебных спектаклях, а до некоторых актеров, назначенных на роль в третьем и даже четвертом составе, очередь не доходила даже на репетиции.

Среди молодых актеров был и Виктор Драгунский, никогда до этого не снимавшийся в кино.

В первый год был поставлен спектакль Михаила Светлова «Бранденбургские ворота», затем «Дети Ванюшина», а позднее «За тех, кто в море». А на малой сцене репетировали «Последние» М. Горького и пьесу Ибсена.

А Дикий вскоре оставил театр, так как его пригласили на значительные роли в кино и у него не было времени руководить такой сложной труппой, состоящей в основном из актеров кино, из которых почти никто никогда не играл на сцене.

Потом в театр пришел Михаил Ромм, известный кинорежиссер, и работа закипела. Он поставил пьесу К. Симонова «Русский вопрос», в то время очень популярную и злободневную — антиамериканскую. Позднее был создан фильм, в котором Виктор получил небольшую роль радиокомментатора. Виктор подружился с Роммом. Тогда еще молодые режиссеры Бунеев, Рыбаков и теперь знаменитый Швейцер поставили пьесу Кл. Оддетса «Золотой мальчик», где Виктор получил большую роль Тома Моди. Руководил постановкой Михаил Ромм.

Виктор помогал и режиссерам. Его выдумки, находки, остроумие Ромм высоко ценил и даже пригласил его работать вместе с ним в новом фильме в качестве режиссера, но Виктор отказался. Кино не привлекало его.

Между тем многие молодые способные актеры не были заняты в спектаклях, некоторые просто присутствовали на репетициях, кое-кто даже не ходил в театр, так как ни в каком спектакле не был занят, небольшое меньшинство снималось.

Сильное оживление бывало два раза в месяц, когда давали зарплату. Театр заполнялся знаменитостями: Борис Андреев и Петр Алейников, Бернес и Ладынина — весь кинематографический цвет собирался в этот день в театре. М. Бернеса вообще редко видели в театре, он давал концерты по всему Союзу с большим успехом, его слава киноартиста и необыкновенно обаятельный голос и манера петь привлекали зрителей.

Несмотря на то что что-то ставилось, что-то репетировалось, Виктору становилось скучно, как-то не по себе. И он решил объединить молодых актеров и поставить спектакль, нечто вроде «капустника».

Был канун 1948 года.

Актриса Лида Королева вспоминает:

«В один прекрасный день я иду по коридору, где висит доска приказов, и в глаза мне бросилось необычное объявление, написанное от руки крупными буквами на листочке в клеточку из детской тетради. Там я прочла такой текст: «Товарищи артисты, свободные от занятости в кинематографе и театре и желающие заняться веселым творчеством, прошу явиться такого-то числа в такой-то час в репетиционную комнату № 31. Виктор Драгунский».

Прочитав, я подумала: надо идти, и пошла. Как я была счастлива, когда началась работа с Виктором Драгунским.

В назначенный день комната № 31 была забита артистами до отказа, пришли и знаменитый Борис Андреев, и уже довольно популярный Марк Бернес. Виктор рассказал собравшимся актерам, что у него возникла идея сделать веселый спектакль пародийного плана и чтобы все актеры на равных принимали участие в создании спектакля, то есть не только играли, но и придумывали сценки, куплеты, пародии. Правда, после этого сообщения М. Бернес и Б. Андреев ушли. Видимо, им это показалось неинтересным».

Писательница Людмила Давидович, остроумнейшая женщина, автор многих популярных песен, — сатирических скетчей, автор концертных программ известных актеров разговорного жанра, вспоминает:

«Говорить о Викторе Драгунском можно долго и интересно. Помню мою первую встречу с Виктором.

Это было в 1947 году. Я пришла в гости к моим большим друзьям, журналистам из «Комсомолки», и туда пришел довольно молодой человек, которого я раньше где-то видела, но не была с ним знакома. Шел какой-то довольно оживленный разговор, и потом этот человек что-то сказал, раздался взрыв смеха. Все, что он рассказывал, было интересно и очень остроумно. Я села к нему поближе и уже никуда не отсаживалась. Это был Виктор Драгунский, актер Театра киноактера. Весь долгий вечер он был в центре внимания. Было какое-то удовольствие от общения с ним.

Прошло несколько дней, и вдруг раздался телефонный звонок.

— С вами говорит Виктор Драгунский. У меня к вам предложение. Я придумал сделать маленький театр, где будут играть молодые актеры театра и кино. Не зайдете ли вы к нам в театр на улицу Воровского на верхний этаж. Часов в шесть вечера. Там будет много молодежи, которая очень хочет работать.

Я пришла. Действительно, актеры в основном были молодые. Сейчас это знаменитые артисты. Все громко разговаривали, смеялись… Я тихо села в сторонке. Виктор встал и говорит:

— Я недавно познакомился с Людмилой Наумовной Давидович. Представляю ее вам. Мне кажется, что она талантлива, и мне хотелось бы, чтобы она с нами работала. Что у нас получится, пока неизвестно, но ведь знаменитый наш МХАТ когда-то начался с разговора в ресторане «Славянский базар». И очень может быть, что эта самая Людмила Наумовна будет наш Давидович-Данченко.

Фраза была очень неожиданная, все засмеялись и зааплодировали. Так я попала в Театр киноактера, где возник маленький, удивительный, уникальный театр «Синяя птичка».

Я считаю, что мне в жизни очень повезло. У меня было много настоящих друзей, добрых, умных, талантливых. «Синюю птичку» забыть невозможно, так интересно было там работать! И удивительный человек был Драгунский, непохожий ни на кого. Очень неожиданный, излучал талантливость во всем. С ним всегда было интересно. Мне хотелось бы рассказать вам, как мне кажется, интересный случай.

Это было очень давно. Я когда-то училась в Ленинграде в школе русской драмы, где преподавал великий артист Давыдов. А в нижнем этаже было балетное училище. Это училище находилось на улице, которая называлась Улица Зодчего Росси. Как-то в училище принесли письмо для какой-то девушки и попросили меня ей передать. На конверте было написано: «Улица Зощенко-Росси, балетное училище, такой-то». Меня так рассмешило название улицы, что я решила оставить конверт себе. Я переписала адрес на другой конверт, ведь письмо надо было передать. Конверт с «Зощенко-Росси» остался у меня. Он хранился у меня довольно долго. Когда я познакомилась с Драгунским, я как-то показала ему этот конверт. Драгунский сказал: «Мила, подарите этот конверт Зощенко. Вы ведь с ним знакомы по Ленинграду. Ему это доставит удовольствие».

В первую же поездку в Ленинград я повидалась с Михаилом Михайловичем и отдала ему этот конверт. Зощенко очень смеялся. И потом, когда «Синяя птичка» была на гастролях в Ленинграде, я познакомила Виктора с М. Зощенко. Помню, они понравились друг другу».

Идея создания маленького театра пародий под названием «Синяя птичка» увлекла молодых актеров, и не только молодых. Всем хотелось играть. С каким энтузиазмом шли репетиции сатирических сценок, куплетов, песенок, танцев… Смех не смолкал во время репетиций. Тексты писались в основном Виктором Драгунским и Людмилой Давидович, но надо сказать, что актеры тоже принимали участие в придумках. Особенно отличались Андрей Карасев и Анатолий Дудоров. Вообще любая остроумная реплика, слово — все шло в дело.

Музыкальное оформление спектакля взял на себя концертмейстер нашего театра Владимир Чайковский, кстати, родоначальник семьи известных современных композиторов Бориса и Александра Чайковских.

Первый спектакль под тем же названием был показан на новогоднем вечере в Театре киноактера. Он состоял всего из одного отделения.

… Открылся занавес, и зрители увидели всем знакомый памятник Пушкину. В программе было сказано: «Вступление к поэме Пушкина «Руслан и Людмила» читает автор». Монолог Пушкина читал Виктор Драгунский под сплошные взрывы смеха:

На площади есть дом казенный,

«Театр» — начертано на нем…

Там день и ночь актер ученый

Все ходит по фойе кругом…

В дирекции он страх наводит,

В месткоме правду говорит…

Там чудеса, директор бродит,

Кассирша на деньгах сидит.

Там на разостланных дорожках

Следы талантливых людей,

Борис Андреев там на курьих ножках,

Любовь Орлова без ролей.

Гудит театр артисток полный,

Но в час, когда нахлынут волны

Киносценариев подряд,

Ты роли будешь ждать напрасно:

Ведь режиссер, влюбленный страстно,

К жене подвинет киноаппарат.

Там Тенин с Сухаревской тужат

И в двух театрах сразу служат…

Кащей-Милляр без дела чахнет,

Там есть буфет… В нем только пахнет…

И я там был. О, день получки!

У Пушкина не хватит слов,

Чтоб описать тебя получше,

Наш Петр Алейников!

А наш Бернес — король напева,

Возьмет свой тенор-баритон,

Пойдет направо… Но налево

Пойдет куда охотней он.

Среди упреков и укоров,

Средь клеветы и суеты,

Явись Театр киноактера,

Как гений чистой красоты!!!

Далее показывалось последнее достижение режиссерской мысли — как легко, оказывается, решить острейшую проблему составов в Театре киноактера с такой огромной труппой. Все очень просто — одну роль надо играть нескольким актерам одновременно, так сказать, хором. Показывалась сценка в духе пьес Островского под названием «Отцы и дети Ванюшина». Няньку играли две артистки, затем на сцену выходили сразу три дочки Лизаньки, четверо отцов, пять сыновей и шесть женихов. Текст был остроумен и злободневен, синхронность была отрепетирована великолепно.

Женский ансамбль «5-Джесси-5» исполнял музыкальные куплеты. Это были пародии на популярную в то время пьесу Константина Симонова «Русский вопрос».

Главная героиня пьесы Джесси представлялась в исполнении Ансамбля ЦДКЖ (был такой театр при Центральном доме железнодорожника). Ее имя в этой пародии было Джесси — ЦДКЖесси. Джесси-Пятницкая, как бы ее сыграла солистка хора им. Пятницкого, Джесси-Ромэн из Цыганского театра и, наконец, Джесси из Театра оперетты.

Актрисы танцевали, пели куплеты на злободневные темы. Был очень забавный музыкальный номер «Во дворе Дома композиторов» — как композиторы «заимствуют» мелодии друг у Друга.

Спектакль «Синяя птичка» имел большой успех в театре и за его пределами. Почти все театры Москвы приглашали сыграть спектакль в их театрах.

Чтобы отразить специфику Театра киноактера, «Синяя птичка» решила делать второе отделение, состоявшее из трех фильмов. Первый — американский кинобоевик под названием «Акулы прерий, или В когтях змеи», в котором актеры мимически изображали ковбоев, где были погони, поиски клада, похищение героини. Музыкальное сопровождение было соответствующим, как в немом кино. Тапером выступал В. Чайковский, а когда он был занят, вместо него приходил играть его младший брат, тогда студент консерватории, Борис Чайковский.

Второй фильм был звуковым. Французский фильм из жизни апашей. Были заняты двое: Л. Семенова, бывшая артистка немого кино и примадонна Театра Форэгерра, и Чеслав Сушкевич, оба талантливые актеры. Фильм объявлялся так: «Французский звуковой фильм. Париж», пойдет с переводом».

Актеры разговаривали по-французски, пели песенки, танцевали танго. Весь юмор фильма был в переводе. Переводчика изображал Виктор Драгунский. Длинные драматические монологи переводились одним-двумя словами. Актриса умоляла апаша не покидать ее и в длинном монологе произносила его имя: «О, Жак!» Переводчик произносил одно слово: «Яша!» и замолкал. Но когда апаш, убив свою возлюбленную, находил в подвязке ее чулка всего несколько мелких монет, он трагически восклицал: «Она мертва!» А переводчик произносил длинную тираду: «Она умерла, но тайну вклада унесла в далекий неведомый нам мир…»

И наконец, третий фильм был мультик, где актеры изображали зайчиков, хитрых лисиц, волков, слонов и т. д. Кипели страсти вокруг получения главной роли. И вдруг эту роль получил актер по фамилии Зайчик. Это было невероятно!

И такой случился случай,

Не запомнит старожил:

В фильме роль, что нету лучше,

Просто зайка получил!

Хором пели «главные и заслуженные артисты»: слон, волк и чернобурая лиса.

Все спектакли «Синей птички» начинались с песенки, в которой были очень простые слова:

Синяя птичка,

Она такая вот

Синяя птичка; в рей все наоборот:

Тех, кого полюбит,

В обиду не дает,

А тех, кого не любит,

Безжалостно клюет…

А «Птичка» действительно безжалостно клевала халтуру всякого рода, штампы в театральном искусстве, кино, живописи, музыке и даже архитектуре. Успех был ошеломляющий. Толпы осаждали Дом актера ВТО, где «Птичка» нашла пристанище благодаря директору Дома актера Александру Моисеевичу Эскину. Все хотели видеть, над чем смеются и что изображают: ведь время такое, что не до смеха было! Все помнили «Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», когда были оплеваны и фактически уничтожены как писатели поэт Анна Ахматова и Михаил Зощенко. И вдруг, как глоток свежего воздуха, театр литературных и театральных пародий в самом центре Москвы рядом с Пушкинской площадью. Там смеялись над тем, над чем не принято было смеяться в то суровое время, задевались имена, которых боялись касаться.

Вся Москва побывала на представлениях «Синей птички». Перед спектаклем, глядя в дырочку в занавесе, мы видели таких людей! Знаменитые артисты, музыканты, художники, дипломаты, старый дипломат Литвинов, Илья Эренбург и даже генерал граф Игнатьев. А однажды перед спектаклем пришел за кулисы взволнованный А. М. Эскин и сказал, что звонили из штаба ВВС Московского военного округа и просили оставить билеты для командующего генерала Василия Сталина.

Популярность «Синей птички» росла. Мы играли во всех домах творческой интеллигенции: Доме ученых, Университете, ЦДРИ, Доме литераторов, Доме архитектора.

Но вскоре спектакли стали показывать не только творческой интеллигенции, но и в различных НИИ, разнообразной студенческой аудитории, и, случилось, даже в одной из военных академий.

Вторая программа «Синей птички» создавалась уже непосредственно в Доме актера. Репетиции шли в основном после спектаклей, в ночное время. Вторая программа называлась «Ночной полет». Многие известные актеры: Б. Тенин, Л. Сухаревская, С. Мартинсон, Евгений Весник, Роман Юрьев, Зиновий Гердт, Вс. Санаев, В. Проклов, и тогда еще молодые Роллан Быков и Юрий Яковлев с удовольствием принимали участие в новых программах «Птички».

Многие известные и любимые зрителями актеры, принимавшие участие в спектаклях «Синей птички», к великому сожалению, ушли из жизни. Но ставшие теперь знаменитыми, а тогда совсем молодые актеры «Синей птички» продолжают радовать нас своим искусством. Среди них — народный артист России — Евгений Весник. Он вспоминает короткий, но счастливый период работы с Виктором Драгунским в «Синей птичке»:

«Для меня Драгунский — это просто явление, в самом высоком смысле. Вот, коротко, моя жизнь до встречи с Драгунским. Я остался сиротой. Сейчас именем родителей названа улица. Был фронт, училище. Потом училище при Малом театре. Это очень серьезно. Театр Станиславского, который возглавлял двоюродный племянник Сталина. Такой был Гвилисиани. Вообще какая это жизнь? Я был сыном репрессированных, чувствовал себя каким-то зависимым в театре, несмотря на то что я был полон энергии и даже гордости, вернулся с фронта офицером и с наградами. А меня очень обидели, когда не взяли в Малый театр. Воевать я мог, а по анкете в Малый театр не проходил, потому что был сыном врага народа.

И вдруг встреча с Драгунским. Причем она была в те дни, когда я переживал самое сложное время моей жизни. Я поругался с директором театра; знай, что он родственник Сталина, наверное, я побоялся бы это сделать. Обо мне был написан страшный фельетон, который назывался «Баловень кулис». И вдруг меня зачисляет в Театр эстрады сам Смирнов-Сокольский. Оклад в два-три раза больше, чем в театре. А я был начинающим актером. И вдруг я попадаю в коллектив «Синяя птичка» под руководством Виктора Драгунского… Его поведение, его манера жить, его умение общаться с людьми, его манера отношения к актерам, его раскрепощенность в те времена, когда мы все ходили под дульцем, его чрезвычайная демократичность, умение слушать, а он ведь был нашим руководителем, меня просто покорили. После армии я это особенно чувствовал. Он был чрезвычайно смелым человеком. И помимо всего, я на него смотрел, я же был младше него, как на Бога. Он так любил быть актером! Он был прекрасным выдумщиком, писал остроумные номера для программ, к тому же он был прекрасным режиссером. Он был окружен очень интересными людьми, благодаря общению с Драгунским я познакомился с необыкновенными людьми. Среди актеров «Синей птички» был очень оригинальный человек и талантливый актер Боря Сичкин, в которого я был просто влюблен, он стал моим другом. Среди актеров было несколько знаменитостей. Я благодарен Драгунскому, что он мне поверил и дал возможность много играть. Мы играли дико смешной номер «Винт» почти по Чехову», так значилось в программе. Декорация — вагон электрички и актеры, возвращающиеся после концерта в Москву, играют в карты. Текст был убийственный. В зале стоял просто грохот. Играли эту сценку Драгунский, Б. Сичкин, Вс. Санаев и я, Весник.

Вот все говорят, что он был всегда веселый, да и сам я так думал. Но иногда глаза у него были с грустинкой. Тогда я этого не понимал, это я понимаю сейчас. Ведь все-таки до конца у него не было реализовано все, что он задумал в том жанре, в котором тогда работал. Конечно, ему было нелегко. Он тоже принадлежал к параграфу номер пять, а это в России самая несправедливая вещь. Бездарности из Реперткома завидовали ему, многое запрещали к исполнению на эстраде. Ему повезло, что «Синяя птичка» работала в Театре эстрады под началом Смирнова-Сокольского, истинно русского интеллигента, не позволявшего никому никаких национальных скабрезностей. И я думаю, что Драгунский был внутренне благодарен Николаю Павловичу Смирнову-Сокольскому, незаурядному талантливому человеку».

Теперь программы писали настоящие профессионалы: Вл. Дыховичный и М. Слободской, В. Бахнов и Яков Костюковский, Б. Привалов и даже искусствовед Александр Каменский и конечно же Виктор Драгунский и Людмила Давидович. Художником спектакля был Иосиф Игин.

Побывав на спектаклях Виктора Драгунского, известный писатель-юморист Эмиль Кроткий предложил Виктору шуточную лекцию о правах и обязанностях зрителей на представлениях «Синей птички» — «Смех в зале».

«Мы считаем необходимым перед тем, как начать спектакль, сказать несколько слов о правах и обязанностях зрителей нашего театра. Начнем с обязанностей. Зрители наши, прежде всего, обязаны помнить, что «Синяя птичка» — это не Большой и даже не Малый театр, а просто малюсенький театр. Это не «Синяя птица» МХАТа, а «Синяя птичка» — это театр малых форм. Требовать от нас «больших полотен» — значит уподобляться герою басенки, которую я вам сейчас прочту.

Явив прескверную привычку

К напрасной трате сил и дней,

На рынках спрашивал Корней

Колибри, птичку-невеличку:

Одну, но только покрупней!

Чудак! Достоинство колибри —

В их незначительном калибре.

Это — первое.

Второе. «Синяя птичка» — и этого тоже не должны забывать наши зрители — театр пародии и шутки. Что такое пародия, вы знаете. Пародии на пьесы, случается, идут и в других театрах, но у нас они лучше уже тем, что короче. Короткометражки и наши шутки. Было бы очень смешно, если бы мы включили в нашу программу «Короля Лира», но мы этого даже шутки ради — не сделаем. МЫ МАЛОФОРМИСТЫ и не стыдимся этого!

Ты малых форм не ценишь с давних пор?

Я их ценю. Вступать не стоит в спор.

Не в формах суть! Возьмем-ка лучше пробу

Из разных форм. Случается порой —

Из форм больших выходит хлеб сырой,

А в малых формах выпекают сдобу!»

«Синяя птичка» — театр сатиры, и мы не хотели бы походить на того человека, который на своем веку мухи не обидел. Всех остальных он, вероятно, обижал! В самом деле, если, как утверждал один музыковед, — опера должна быть «оперативна», то тем более должна быть оперативна, действенна сатира. На словах это признает каждый литературный критик, но…

С пером сатирика-задиры

Теоретически дружа,

Он жаждет ласковой сатиры,

Он ищет… бритого ежа!

Зрители вправе требовать, чтобы театр наш не походил на салон для бритья и стрижки ежей.

«Синяя птичка» — это театр шаржа и гротеска. А уличать шаржиста в том, что у изображенного им человека нос в действительности несколько миловидней — значит расписаться в своей наивности.

Раз увидал наивный Степа,

Тлю в объективе микроскопа —

И закричал во весь свой рот:

«Преувеличивает! Врет!»

ПРЕУВЕЛИЧИВАТЬ — в том, Степа,

И назначенье микроскопа.

Микроскоп, товарищи, — вы обязаны это знать — преувеличивает, не врет!

На этом, собственно, можно было бы и закончить разговор о правах и обязанностях наших зрителей. «Синяя птичка» — это прежде всего, театр СМЕХА, а смеяться — это, право, не обязанность, а просто — одно из свойств здорового, бодрого человека. А мы и здоровы и бодры. Ведь недаром в отчетах о заседаниях самых высоких учреждений нашей страны мы то и дело встречаем ремарку: «В зале смех».

Мы надеемся, что смех будет слышен в зале нашего маленького театра и что зрители нашего театра не будут долго раздумывать над тем, смеяться им или нет, как раздумывал тот, знаете его? — ФЕДОТ.

Какой-то бюрократ по имени Федот

Во вторник услыхал веселый анекдот.

Но, тайно радуясь смешному анекдоту,

Он рассмеялся лишь в субботу.

Нетрудно объяснить столь долгий интервал:

Он предварительно свой смех… согласовал.

Среди наших зрителей подобных, так сказать, хохотунов замедленного действия, мы уверены, — нет. Но принимая во внимание чисто теоретическую, разумеется, возможность единичных случаев такого рода — дирекция театра «Синяя птичка» убедительно просит зрителей смеяться тут же, не выходя из зрительного зала».

Как ни странно, Виктор Ардов не писал текстов — сценок, монологов и т. п. для «Синей птички», но высоко ценил работу Виктора в этом маленьком театре. Он много раз бывал на спектаклях «Синей птички», заходил за кулисы. Он радовался за Витю и, мне казалось, гордился им. Ему так нравились эти спектакли, что он тащил всех своих друзей и знакомых в Дом актера.

Однажды на улице Горького мы встретили Виктора Ефимовича и пошли вниз к Охотному ряду. Навстречу нам шел какой-то пожилой человек. Это был актер Тусузов из Театра сатиры. Витя его хорошо знал, они проработали вместе несколько лет в Сатире. Виктор рассказывал мне раньше, что Тусузова часто разыгрывали, шутили над ним, но в театре его любили.

Тусузов сказал Вите, что он наслышан об успехе «Синей птички», но попасть пока не смог.

— А на «Летучую мышь» к Валиеву, небось, ходил? — сказал Ардов.

— Не привелось.

— Ну, тогда, — сказал Ардов, — иди скорей смотреть «Синюю птичку», а то, чует мое сердце, закроют, запретят… Уж очень нахально ведет себя Драгунский. Спешите видеть!

В начале своего существования это был театр для актеров и творческой интеллигенции. Представления начинались в половине одиннадцатого вечера. Разумеется, чтобы актеры после спектаклей могли прийти в свой Дом, отдохнуть, насмеявшись на представлении, созданном специально для них, а после спектакля спуститься в ресторан, который был открыт до трех часов ночи, поужинать. Это было недорого и доступно для актеров. А главное — пообщаться друг с другом.

Вообще говоря, 1948 год оказался счастливым для нас с Виктором.

Во-первых, осуществилась мечта Виктора о маленьком театре пародий и огромный успех спектакля. И второе, очень важное для нас: мы получили возможность жить в прекрасной комнате на Рождественском бульваре. Только вдвоем, без родителей, братьев и сестер. Мы, всю жизнь прожившие в перенаселенных коммуналках, с трудом верили в такое счастье.

А получилось так. Двоюродный брат и самый близкий друг Виктора Миша Аршанский покидал Москву навсегда. Он уезжал в Ленинград к жене. Ему очень хотелось помочь Вите с жильем, поэтому он не стал выписываться из своей комнаты, чтобы дать возможность Виктору прописаться постоянно на его площади (были такие слова: «жилплощадь», «жировка», «места общего пользования»). Сделать это было нелегко: нужно было договориться в домоуправлении и в райжилотделе. Потребовалась сумма по тем временам значительная. Деньги нашлись — помогли друзья.

Чтобы прописаться на новой площади, нужно было обязательно выписаться из своей коммуналки, где Витя жил с 1925 года. Выписаться всегда легко, а прописаться в другое место почти невозможно. А здесь случилось небывалое: Витю прописали постоянно в комнате брата. К экое это счастье — закрытая дверь, возможность пригласить гостей, засиживаться заполночь. В те времена люди очень активно общались.

Как только мы поселились на Рождественском бульваре, к нам стали часто приходить друзья и знакомые. Комната была небольшая, но уютная, с окнами на бульвар. Кто у нас только не перебывал! Чаще других к нам заходил Зяма Гердт, который, как оказалось, снимал комнату в этом же подъезде, этажом выше. Милочка Давидович иногда приходила с писателем Эмилем Кротким, невероятно остроумным, добрым и действительно кротким и тихим человеком, бывали у нас художник Иосиф Игин, Володя Дыховичный, Владик Бахнов, Яша Костюковский, Михаил Светлов — всех не упомнишь.

А сколько актеров бывало у нас здесь и позднее на Каретном! Иногда всей компанией отправлялись ужинать в Дом актера или в «Арагви». В те годы это было доступно и по ценам, и по возможности просто зайти в ресторан, не пререкаясь со швейцаром.

Даже когда родился Денис, к нам продолжали заглядывать «на огонек». Мы с Витей тоже ходили в гости. Часто встречались у Милочки Давидович в небольшой комнате в Трехпрудном переулке. Она тоже не могла пожаловаться на отсутствие гостей. У нее мы познакомились с одним из первых советских драматургов Алексеем Михайловичем Файко, совершенно замечательным, просто уникальным человеком. Его пьесы ставил Всеволод Мейерхольд. А пьеса «Человек с портфелем» пользовалась неслыханным успехом еще в начале 30-х годов. Спустя многие годы пьеса была восстановлена. И однажды А. М. Файко пригласил нас на премьеру этого спектакля в Драматический театр на Спартаковской. Спектакль очень понравился, но Алексей Михайлович восклицал: «Ах, если б вы видели Марию Ивановну Бабанову в роли Гоги!»

Нередко мы бывали в гостеприимном доме Лиды Либединской, с ней мы были в дружеских отношениях длительное время.

Что касается общения, то Борис Голубовский вспоминает такой забавный эпизод:

«Однажды я был в гостях у Драгунских. Посидел до половины одиннадцатого и начал собираться: утром предстояла трудная репетиция. Жили они тогда на Рождественском бульваре. Виктор пошел меня провожать. Довел меня до аптеки на Трубной площади, мы остановились и еще, наверное, с полчаса поговорили. Все никак не могли договорить…

Вдруг идет Зиновий Гердт:

— Здравствуйте, ребята, ну что, как?

— Да вот, прощаемся.

Мы начали прощаться и… пришли домой в четвертом часу утра. Мы прощались множество раз, но каждый раз нужно было что-то договорить, рассказать какую-то историю. Это было в порядке вещей, это было качество общения».

Кажется, Экзюпери говорил о роскоши человеческого общения. Эта роскошь была в нашей жизни. Здесь мне бы хотелось привести воспоминания Зямы Гердта о Викторе. Этот обаятельнейший и талантливый человек дружил с Витей еще в довоенные годы, когда они были совсем молодыми людьми.

«Человек прожил так жизнь, что при упоминании этого имени — Виктор Драгунский — всякий человек, который его знал, начинает как-то улыбаться тому обстоятельству, что он был с ним близок или был просто знаком.

У Драгунского осталась литература, остались «Денискины рассказы», и если говорить об общей русской жизни, что осталась от Вити — возрожденное имя Денис. Денисами называют каждого третьего ребенка сегодня. А начал это Витя Драгунский. Ну после Дениса Давыдова кого вы еще знаете Денисов? Вы не знаете? Я тоже. Может быть, в конце прошлого столетия были Денисы, а потом это прекрасное русское имя начисто исчезло.

Важно, что Витя придумал своему герою такое же имя, какое дал сыну. Еще одно качество Виктора. Он был свободен, свободен в самое несвободное время. За свою не очень длинную жизнь (всего 58 лет он прожил) он не сделал ни одной гадости никому. И это удивительное дело в те времена гадкие, где за гадость можно было что-то получить, чего-то достичь.

Витя был неспособен на подлость какую-нибудь, криводушие — это было не в свойстве его души и характера.

Я знал Витю еще до женитьбы на Аллочке. Он шел к ней методом проб и ошибок, очень больших проб и очень больших ошибок. Они поженились. Они очень нежно относились друг к другу, и как-то было приятно смотреть на этих людей, моего друга и его юную жену. Родился Денис, вот назвал он его Денисом, он же был выдумщиком, я помню, что многих имя Денис обескуражило.

Витя был человеком, начиненным радостью встреч, лиц… Виктор был театральным человеком, учился у Алексея Дикого, замечательного серьезного мастера. И вдруг пошел в цирк, рыжим! Ну кто бы на это отважился? На это нужно много отваги. Отваги и свободы, свободы в очень несвободной стране. Все, кто знал Витю, все кто читает мои слова о нем, улыбаются внутри, потому что Витя был человеком, никогда не обременявшим собеседника проблемами, тугодумством. Этого ничего не было. Был веселый легкий человек. Наше поколение знало силу привязанности, силу дружбы. Видимо, фон заставлял нас очень беречь друг друга и любить друг друга. Фон был жестокий. Мы, круг выпивающих, в основном круг Михаила Аркадьевича Светлова, замечательного сочинителя, поэта и человека необыкновенного. И вот вокруг Светлова собиралась эта группа и чувствовала себя вполне хорошо. И память о Вите всегда будет светлая, и это замечательно. Вот так он сумел прожить жизнь. Витя создал свой театр и дал ему прелестное название «Синяя птичка». Витя сочинял там основную долю репертуара, и я тоже сочинял там что-то. Там были дивные артисты. И позднее туда пришел Женя Весник, и Б. Сичкин там играл, и замечательный комик Р. Юрьев. В основном там были пародии, смешные сценки, направление в спектаклях этой «Птички» было пародийным. Это были достойные пародии и шутки по своему уровню. А вот нынешние шутят — это уже на грани вседозволенности. Разрешено говорить свободно, без намеков о нижнем этаже человеческого тела, о сексе, причиндалах и пищеварительном тракте. Да, уровень смешного жутко снизился, просто на этаж ниже. А тогда, до вседозволенности, пошлости, предметом иронии были человеческие слабости, недостатки, хамство, грубость. Смешное держалось на самоиронии.

Зря думают люди, будто в те жуткие времена посадок, кошмарных процессов и доносительства мы не могли смеяться. Мы жили, иронизировали, смеялись над смешным и глупым.

У Вити была очень обаятельная улыбка и кривые зубы. Ну вот возьмите в горсть 32 зуба и закиньте в чей-нибудь рот, не разобрав каждый зубик на свое место, и при этом дикция была прекрасная при таком количестве неорганизованных зубов. И вечно смеющиеся глаза. Витю я не видел мрачным, при Вите было как-то неудобно быть угрюмым. Вы понимаете, Витя был московской краской в московском обществе. Вы не думайте, что Москва всегда была таким мегаполисом, как теперь. Настоящая Москва была очень ограниченным городом. Есть Садовое кольцо, Бульварное кольцо, и все друг друга знали, все, занимающиеся свободным вроде трудом: артисты, художники, журналисты, поэты… Все друг друга знали. Москва — веселый город. Всю жизнь был веселым городом. И держалось это веселье на таких людях, как Светлов, Витя Драгунский, Николай Робертович Эрдман, необыкновенные люди. Это знаете, вот такие фонари московские. На них и держалась московская жизнь. Сейчас, конечно, такой жизни нет. И вряд ли скоро будет. Конечно, Витя был известным в Москве человеком, но в основном тогда его знал круг московской интеллигенции. А вот настоящая слава и популярность пришли с писательством, с «Денискиными рассказами». Хотя Витя уже давно был писателем, но это никогда не бросалось, оказывается, накопление жизненных впечатлений происходит именно тогда, когда ты занимаешься чем-то далеким от литературы. Как он замечательно вспоминал о цирке! Каждый был персонажем, у каждого был характер, это было необыкновенно интересно и весело. Витя был человек добрый, расположенный и сердобольный, но я уже говорил, что он был человек внутренне очень свободный».

Счастливый период нашей жизни с Витей на Рождественском бульваре длился недолго.

Начиналась кампания против так называемого «космополитизма», с каждым днем набиравшая силу. Газеты были полны статьями, разоблачающими «безродных космополитов», тех, кто занимался западной литературой, кто посмел писать о западной культуре с уважением, их смешивали с грязью. Писать о той культуре считалось «низкопоклонством перед Западом». Творческих людей лишали работы, некоторых подвергали аресту.

Смешно, но французские булки переименовали в «городские», печенье «турецкие хлебцы» стали называться «московскими», конфеты «Американский орех» стали называться «Южным орехом» и т. д.

Но все это мелочь по сравнению с тем, что пришлось пережить нашей интеллигенции — литераторы, художники, ученые подвергались остракизму. В сущности, это была открытая антисемитская кампания.

Борьба с «космополитизмом» коснулась и «Синей птички».

Один «доброжелатель» сказал Виктору, что в газете «Советская культура» лежит разгромная статья о «Синей птичке» и ее вот-вот тиснут в номер.

Прошло несколько дней, и наши спектакли были запрещены окончательно и бесповоротно. Это был большой удар для Виктора и всего коллектива нашего маленького театра.

1950 год был особенно тяжелым. Вспоминаю случай: накануне выборов в Верховный Совет к нам пришли агитаторы. Не агитировать, конечно, а проверить списки голосующих. Вити дома не было.

— Так, значит, Драгунский Виктор Юзефович… Проживает постоянно. А вот где Аршанский, хозяин площади? Говорят, его давно здесь не видели. Он что, здесь не живет? А ведь прописан. Голосовать-то он будет? Ах, нет, в командировке, значит. А кстати, Драгунский, тут написано — Виктор. Это его настоящее имя? Может, псевдоним? У евреев таких имен не бывает…

Виктор ушел из Театра киноактера, так как руководство Мосэстрады пригласило его возглавить коллектив актеров для постановки концертных программ в сатирическом жанре. Он с большой охотой взялся за эту работу и даже добился, чтобы этот небольшой эстрадный ансамбль назывался «Синей птичкой», это было как бы продолжением его любимого дела. Он, конечно, знал, что будет цензура и так называемый «репертком», о котором помнят лишь пожилые актеры. Для многих актеров это была довольно страшная комиссия, имеющая верховные полномочия: ЗАПРЕТИТЬ или разрешить. Нужно было думать над каждым словом, жестом. Словом — никакой свободы творчества. И все-таки Виктор ухитрялся ставить номера, в которых мелькали сатирические искры.

Программы «Ее записная книжка», «В порядке самокритики», игрались в Театре эстрады на пл. Маяковского в бывшем Театре сатиры. Последние программы носили как бы полуофициальный характер. Зал всегда был переполнен. Та острота и резкость, которые были в первых двух программах, несколько сгладились, но смешного по-прежнему было много. Начальство эти программы не запрещало окончательно, но было не всегда довольно.

И вот Виктор стал штатным режиссером Мосэстрады с собственным коллективом. Началась работа над новой и, в сущности, последней программой под названием «Миллион единственных друзей». Эти слова были взяты из песни Михаила Светлова, с которым Виктор был очень дружен, несмотря на разницу в возрасте.

Здесь мне хочется остановиться и немного рассказать о Михаиле Аркадьевиче Светлове.

Одним из первых людей, которых я встретила в доме Виктора, когда мы поженились, был Михаил Светлов. Он пришел к нам со своим близким другом Семеном Грушанским, актером Театра им. М. Н. Ермоловой.

Появление Светлова произвело на меня сильное впечатление. Еще совсем недавно мы учили в школе наизусть «Гренаду», пели «Каховку», и вдруг сам Светлов! Худощавый, темноволосый, в военной форме. Улыбчивый и такой простой…

Окружали Светлова разные люди. Это мне приходилось наблюдать в течение многих лет. Его неслыханное обаяние, остроумие, доброжелательность притягивали к нему людей. Тихий голос, сильная картавость, но как необыкновенно умел он разговаривать, как острил! Его шутки и остроты мгновенно разносились по Москве. Людей вокруг него всегда было много, но была и стойкая компания интересных, достойных и близких ему людей.

Виделись довольно часто. Без того дорогого, что называется ОБЩЕНИЕМ, эти люди не могли обойтись. Это С. Грушанский, Зиновий и Аня Сажины из Центрального детского театра, Всеволод Якут, Иосиф Раевский из МХАТа, актер Николай Салант, Иосиф Игин, Людмила Давидович, Лидия Либединская, писатель Ермолинский и такие мэтры, как Ольга Пыжова и Борис Бибиков — люди разных возрастов, но объединенные общностью культуры и интересов. Какое это было счастье для меня — общаться с ними, разговаривать и, главное, слушать их! Несколько раз встречали вместе Новый год вот такой большой компанией (обычно в доме Сажиных). Все любили застолье и бесконечные интересные разговоры. Так и хотелось повторить Чехова: «Какие люди, какие разговоры…»

А в годы работы Виктора на эстраде Михаил Светлов стал одним из авторов программы «Миллион единственных друзей».

Наш старый друг и добрый товарищ, писатель Яков Костюковский, один из авторов программы, вспоминает:

«Писал я программу совместно с Владленом Бахновым. А потом у нас появился еще один автор — мэтр, поэт Михаил Светлов, большой друг Виктора. Мы написали для этой программы с композитором Модестом Табачниковым песенку «А олени лучше». Она поется до сих пор. Так вот там был такой рефрен: «И трамвай хорошо, и троллейбус хорошо, и метро хорошо, а олени лучше!»

Премьера состоялась во Дворце культуры МИИТа. Зал был буквально набит студентами, преподавателями. Принимали восторженно. Виктор Драгунский — автор, актер, режиссер, словом, душа «Синей птички», был счастлив.

И когда закончился спектакль, Михаил Светлов, живой классик советской поэзии впервые, во всяком случае, при мне впервые, вдруг запел:

«… И Бахнов хорошо,

И Костюковский хорошо,

И Светлов хорошо,

А Драгунский лучше!»

Я хочу отдать дань памяти и благодарности моему учителю Виктору Драгунскому. После первого школьного учителя следующим учителем для меня в первые послевоенные годы был Виктор Драгунский. Чем дальше, тем больше я вспоминаю Драгунского. И именно как учителя. Наверное, первый человек, который научил меня серьезно относиться к смеху, к юмору был Драгунский. Причем, он никогда никого из нас, более молодых, не учил. Он был учителем в высоком смысле этого слова. Он был тем, который не учит, а у которого учатся. Он очень мало внешне тогда походил на учителя. Он сам был еще молод. Вы знаете, у него есть замечательный рассказ «Он живой и светится». Вот о Драгунском того времени тоже можно было сказать: «Он живой и светится». А если еще добавить, что в тот период он был без памяти влюблен в свою юную жену, то можно с уверенностью сказать: это был счастливый человек.

В период создания «Синей птички» в нем был такой заряд юмора, таланта и энергии, который сейчас, наверное, ученые определили бы как какой-нибудь там миллиард мегаватт. Наше поколение помнит, что эти годы — 48-й, 49-й и 50-е были не самые веселые и удобные годы для сатиры и юмора.

Ему приходилось воевать за каждую программу «Синей птички» (а это уже было в Мосэстраде). Он часто говорил нам, авторам и артистам «Птички»: «Я юморист, а когда мне позволяют — сатирик». Он шутил над собой. Это была прекрасная по качеству шутка. Но он скромничал. Даже когда ему не позволяли, он оставался сатириком. Все программы от первой до последней всегда несли в себе глубокий сатирический заряд. Может быть, поэтому был такой огромный успех программ «Синей птички» в то очень неподходящее для сатиры время.

Надо сказать, что мы, молодые, молились тогда на Драгунского. В нем все было необычно. От внешности до отношения к делу. Нас все в нем заставляло удивляться. Я помню, как мы ахнули с Бахновым, когда узнали, что Виктор Юзефович родился в Нью-Йорке. И еще смеялись долго, когда выяснилось, что это правда. Виктор рассказал нам, что какой-то управдом, не поверив в этот факт, написал: «Место рождения — город Нью-Йоркск».

Он был необычен на сцене как актер и, особенно, как режиссер. Он был интереснейшим собеседником, у него было удивительное умение слушать, которое распространялось не только на его друзей, но и на детей.

Может быть, тогда и зародился большой детский писатель Виктор Драгунский. Дети удивительно доверяли ему. Каждый раз, когда он приходил к нам в дом, для моей маленькой дочки был праздник.

Удивительно было еще одно качество Виктора Драгунского. Он настолько вкладывал душу в то дело, которым занимался, что это оставалось с ним на всю жизнь. Это, в частности, относится к «Синей птичке». Меня поразило то, что он сказал мне незадолго до своей смерти. Я эту фразу записал. Он сказал: «Знаешь, Яш, я все время вспоминаю нашу «Птичку», почти каждый день. Я похож на австралийца, который сошел с ума, потому что купил новый бумеранг и не мог отделаться от старого. «Птичка» останется со мной на всю жизнь».

Это был наш последний разговор.

Я хочу сказать, как я понимаю феномен Драгунского. Ведь он издал свою первую книжку, когда ему было почти пятьдесят! Жизнь отпустила ему на работу в детской литературе всего двенадцать лет. И за этот короткий срок удивительный талант Драгунского создал литературу, о которой говорят как о детской классике.

Наверное, феномен Драгунского заключается в том, если его кратко сформулировать, что его первый шаг в литературе был первым шагом в литературу. Это бывает крайне редко, и это посчастливилось, благодаря таланту, сделать Драгунскому. Говорят о многогранности Драгунского, и это действительно так. Его раннюю смерть очень тяжело пережил Леонид Осипович Утесов, его старший товарищ и сосед по дому.

Однажды во время беседы о Драгунском он высказал такую мысль: «Если бы он был только режиссером, может быть, он стал бы Станиславским, если бы он был клоуном — Виталием Лазаренко. Если бы он был только актером, может быть, он стал бы Яншиным. Но он занимался всем этим вместе и стал Драгунским».

Программы проходят довольно успешно, коллектив ездит на гастроли, и тут на нас обрушивается большая неприятность. Кто-то написал донос, что Виктор прописан в этой комнате незаконно, хозяин комнаты в Москве не появляется, а «прописочку» сохраняет, чтобы его «якобы брата» не выселили.

Нас вызвали в суд. Постановление суда — выселить! Положение отчаянное — мы с Витей и шестимесячный Денис. Уезжать некуда. К моим родителям невозможно, там комната в коммуналке набита до отказа. У Витиной мамы на руках ее мать, старушка, не встающая с постели. Мы подаем в Верховный суд и получаем отсрочку о выселении на полгода. Время летит быстро, отсрочка кончается, и начинаются атаки судебных исполнителей. «Освобождайте площадь завтра же! Иначе выселим с милицией!» Мы не уезжаем, надеемся на какое-то чудо. Через несколько дней под дверь подсовывают бумажку. Это официальный документ: «Вы выписаны с площади в квартире № 9 по Рождественскому бульвару 19».

Витя хватает этот ужасный документ и мчится на Покровку. Жить в Москве и не быть прописанным — это страшно и просто невозможно.

На Покровке у мамы он был прописан почти 25 лет. Но в милиции Виктору категорически отказывают в прописке в этой квартире, где он жил начиная с двенадцатилетнего возраста. В Главном управлении милиции еще более категорический отказ: «Вы потеряли право на площадь в Москве. Разговор исчерпан! Ах, вы режиссер на эстраде, руководитель коллектива? Ну, что же… Ну, на всякий случай принесите документ, что вы такой незаменимый».

Руководство Мосэстрады незамедлительно выдало Виктору соответствующую бумагу. Действительно, Виктора ценили на эстраде. Уже были сделаны две программы, были хорошие отзывы, гастроли. Все это было отражено в письме. В Главном управлении милиции внимательно прочитали, но этого оказалось недостаточно, потребовали принести письмо из Комитета по делам искусств. Вскоре и это письмо было получено ГУ милиции. Однажды раздался телефонный звонок — Виктора просят зайти в милицию по вопросу прописки. «Подействовало», — подумал бедный Витя и сломя голову побежал.

Дома мы все волновались страшно. К тому времени мы переехали к маме Виктора и стали жить втроем за шкафом: Витя, я и маленький Денис.

Когда Витя пришел домой, на нем не было лица. Снова отказ, и к тому же над ним буквально издевались. Его спрашивали:

— Когда вы вернулись в Советский Союз из Америки?

— Меня грудным ребенком привезли в царскую Россию за месяц до начала Первой мировой войны.

— А в Москву-то как вы попали?

— Я приехал с родителями из Гомеля в 1925 году и с тех пор живу на Покровке.

— Извиняюсь, извиняюсь… — сказал чин. — Вы что, забыли, что почти три года вы на Покровке не живете и поэтому потеряли право на жилплощадь в Москве?

— Куда же мне деваться? У меня ребенок, жена, я всю жизнь работаю в Москве.

— Ну и что? А собственно, почему вы так за Москву держитесь? Поезжайте в другой какой-нибудь город и работайте там на здоровье. Правда, ни в Ленинграде, ни в Киеве вас не пропишут, да и в Одессе, пожалуй, не пропишут. С пропиской у нас ой как строго! В Союзе много городов: Бердичев, например, или Житомир, да тот же Гомель. Там вас пропишут, раз вы такой незаменимый.

Разбитый, оскорбленный, потеряв всякую надежду жить в родном городе, Виктор вернулся домой. Непробиваемая стена. Придется уезжать.

— Поедешь со мной, Алеша? — спросил он меня.

Да это невозможно себе представить — уехать из Москвы неизвестно куда! Где жить? Где работать? Да Виктора просто выгоняют из Москвы!

Куда идти? Где искать правду?! И вдруг меня осенило. Ведь я же прописана у своих родителей в доме, где живут вожди, на Грановского 3. Я дружила в детстве с дочками наркомов. Ведь там сейчас живут Хрущев, Маленков, Буденный… А что, если написать кому-нибудь из них письмо и передать просто через лифтерш? Я их всех — тетей Дусь, Марусь знаю, и они меня знают. Напишу отчаянное письмо. Они помогут! Ведь просьба-то — прописать Виктора туда, где он жил всю жизнь.

Письмо я отдала в подъезд, где жил Буденный. Мне он казался добрым. У него же были собственные дети. Он гладил нас по головке в детстве… Такой знаменитый и такой добрый!

Я долго ждала ответа. А тем временем наша жизнь на Покровке превратилась в сплошную трепку нервов. Почти каждый вечер, вернее, ночь, сразу после двенадцати, в коридоре раздавался громкий топот сапог и сильный стук в дверь. Это являлся участковый Степанов, довольно пожилой человек, которого Витя знал еще до войны.

— Проверка паспортов! — громким басом изрекал Степанов.

Зажигался верхний свет, просыпался маленький Денис, мелко дрожала мама Виктора, у меня колотилось сердце, а Витя только сильно бледнел.

Взяв в руки паспорт Виктора, Степанов долго его разглядывал и говорил:

— А где же прописочка? Прописки нет — не имеете права здеся жить и даже ночевать. Даю срок три дня! Оформляй прописочку и живи себе на здоровье. Что, говоришь, хлопочешь? Ну, давай хлопочи, а то выселять тебя будем, Вихтор, из Москвы.

Степанов уходил. Видимо, ему было дано задание теребить нас, угрожать выселением. Ясно, он ходил не по своей воле.

А ответа на свое письмо Буденному я так и не получила. И тогда я вспомнила о Васе, сыне Сталина. Ведь я помню его с детства. Он приходил в наш дом на Грановского. Там жил его старший брат Яков Джугашвили, там жили его товарищи Володя и Фрунзик Ярославские. Когда он приходил, вся ребятня сбегалась на него посмотреть. Еще бы! Сын Сталина! Вася был, в противоположность своему красивому старшему брату, обычный паренек заурядной внешности, невысокого роста, рыжеватый, с крупными веснушками. Но это было так давно, еще до войны… И вот я решила пойти к нему на прием, как к депутату Верховного Совета. Я слышала, что он многим помогал. Я расскажу ему все, только бы он принял меня.

Штаб ВВС Московского военного округа помещался наискосок от метро «Аэропорт» на противоположной стороне Ленинградского проспекта (тогда это называлось Ленинградское шоссе).

В проходной я сказала, что иду записаться на прием к депутату генералу Сталину. Заглянув в мой паспорт, меня легко пропустили. Это была приятная неожиданность. Я готова была просить, умолять, а тут раз — и «проходите».

Пока я шла до штаба, ноги подкашивались от волнения и страха. В приемной штаба меня приняли двое военных. Фамилии их я помню до сих пор — майор Догаев и капитан Локшин. Заявление у меня было заготовлено заранее. Писала я его сама, без всякой подсказки и совета. Там было много отчаяния.

— А теперь расскажите все, как есть, — сказал майор Догаев.

И я, захлебываясь словами, боясь, что меня прервут, стала рассказывать о том, что я давно знаю Василия Сталина, что я жила в одном доме с его братом Яковом Джугашвили на улице Грановского 3.

Выслушали меня внимательно и попросили принести справку, что я действительно прописана на ул. Грановского 3, и еще справку из домоуправления о прописке Драгунского в Москве с 1925 года.

— И перепишите ваше заявление. Это никуда не годится.

Дома я все рассказала Вите. Ведь только он мог получить справку о своей прописке.

Витя уже ни во что не верил, настроение у него было подавленное, но за справкой он пошел.

Со справками и новым заявлением на имя генерала В. Сталина я поехала в штаб. На этот раз меня приняли не так официально: улыбались, шутили… А я все поглядывала на дверь, ведущую в ЕГО кабинет. Пустят меня туда или нет? Не пустили. Записали номер нашего телефона и сказали, что на днях позвонят и скажут день, когда меня примет генерал-лейтенант.

И вот этот день наступил. Я в огромном кабинете Василия Сталина. Одна стена сплошное стекло, а за ним летное поле, самолеты…

В кабинет без конца входили и выходили военные, что-то докладывали. Генерал стоял у стола, где был селектор, и с кем-то разговаривал. Он обернулся в мою сторону, и я увидела те же самые крупные веснушки, что покрывали его лицо, когда он был мальчишкой.

Взглянув на мое заявление, он размашисто, наискосок написал: «ПРОПИСАТЬ! В. Сталин». Потом он протянул мне заявление и пожал руку.

Нетрудно себе представить, с каким ликованием я возвращалась на Покровку. Когда Витя увидел бумагу с резолюцией «прописать» и подпись, он чуть не потерял дар речи. Он только повторял:

— Не может быть, не может быть… Ну, Алеша, ты совершила подвиг.

Не теряя ни минуты, Витя поехал в Главное управление милиции. Тот самый полковник, который издевательски советовал Виктору уехать в Бердичев или Житомир, прочитав бумагу с резолюцией, вскочил с места, потом сел и очень вежливо сказал:

— Товарищ Драгунский, подождите минуточку, пожалуйста! Я сейчас.

Минут через пять он быстро вошел в кабинет и сказал:

— Идите в свое отделение милиции. Мы дали команду. — И он пожал Виктору руку со словами: — Поздравляю вас, товарищ Драгунский, всех благ вам!

В эту минуту в кабинет вошли еще три милицейских чина, все улыбались и поздравляли Виктора.

Через час в паспорте Виктора стояла печать о постоянной прописке его в доме 29, квартире 20 по ул. Чернышевского, в доме, где он жил с двенадцатилетнего возраста и откуда чуть не был выгнан из Москвы.

Вот так Василий Сталин Виктора Драгунского в Москве прописал.

Теперь можно было спокойно работать и спокойно жить за шкафом вместе с женой и ребенком. В первой половине комнаты стояла тахта Витиной мамы Риты Львовны, обеденный стол, стулья и нечто, подобное буфету. А позднее, когда в доме появилась няня Ася, в первой половине комнаты на ночь ставилась раскладушка. Тесно и не очень весело, и все это в большой коммунальной квартире, в которой жила старушка Вера Аркадьевна, в прошлом владелица этой квартиры и начальница гимназии до революции.

Состав квартиры был очень пестрый: проводница вагона с Курского вокзала Нюша Семенова, преподаватель консерватории Евгений Рацер, живший в комнате-пенале с мамой, потом с молодой женой, певицей. В квартире помещался частный кабинет зубного врача, жили зав. мясным отделом какого-то магазина с мужем и тремя детьми, интеллигентнейший преподаватель русской литературы. Из «бывших», как говорили жильцы квартиры. И еще служащий какого-то министерства с женой, которую все за глаза звали «лошадью», а служащий, ее муж, в нашей семье имел прозвище Терентий Макаронов. Помните рассказ Арк. Аверченко о тайном сотруднике полиции?

У каждого жильца квартиры было свое место в огромном коридоре с поворотом к уборной. В этих коридорных местах хранились вещи, которые могли еще пригодиться. В основном это была рухлядь. В кухне стояли две плиты, восемь столов, около которых стояли индивидуальные помойные ведра. Из кухни дверь вела на черный ход, и каждый день в один и тот же час раздавался голос татарки-дворничихи, звавшей сына обедать:

— Ахмет, иди домой! Черт, бандит, зараза!

По зову Ахмета домой можно было проверять часы.

Об этой квартире можно было бы написать небольшую повесть. Разные люди, разные интересы, характеры, но наша советская действительность собрала их под одной крышей и заставила жить вместе.

Витя много работал как режиссер и актер, ставил концертные программы все еще под-названием «Синяя птичка». Часто ездил на гастроли со своим коллективом, который имел успех у зрителей. Его стали приглашать филармонии Других городов — ставить и писать программы. Тбилиси, Баку, Одесса.

К этому периоду относится очень плодотворная работа Виктора с Людмилой Давидович, ставшей большим нашим другом с момента рождения «Синей птички». Талантливая, остроумная, благожелательная, много лет работавшая в жанре юмора и сатиры, написавшая много песен в довоенные и военные годы.

Милочка Давидович, как звали ее все в Москве, и Витя начали писать тексты к песням. Многие песни поют до сих пор. В свое время они были очень популярны. Это «Три вальса», «Чудо-песенка», «Теплоход», «Звезда моих полей» и многие другие. Работали они с известными композиторами: Н. Богословским, А. Цфасманом, С. Кацем, О. Фельцманом, Э. Колмановским, М. Табачниковым, В. Мурадели, Л. Лядовой и другими.

Старый приятель Виктора композитор Никита Богословский вспоминает:

«Жестокое время несется стремительно, неукоснительно сметая на своем пути совершенно не тех, кто этого заслуживает. Но есть среди этих ушедших несколько таких, память о которых сильнее, ярче, рельефнее. Если бы я встретил их сегодня, то почти не удивился бы: настолько для меня было необходимым, естественным их присутствие в наши бурные, странные, долгие годы и настолько не укладывается в сознании их преждевременный уход навечно. Среди этих друзей — Виктор Драгунский.

… Очень жарким было начало июня 1941 года. Девушки в ситце, ребята в москвошвеевских ковбойках. Громкий хохот и веселье в небольшой комнате, в «коммуналке» на первом этаже. Это у Вити Драгунского собрались Молодые артисты, поэты, музыканты… Никто не знал, что произойдет через несколько дней — группа артистов осядет в Средней Азии (кто-то из них станет впоследствии знаменитым), а некоторым суждено погибнуть в Отечественную. А других разметает по белу свету.

И вот тогда я впервые увидел Виктора — хозяина дома. И не то чтобы закадычно подружился, но на всю жизнь остался добрым приятелем, с искренним уважением, интересом и симпатией следил за его бурной и разнообразной творческой деятельностью. В военные и послевоенные годы он начал нас всех удивлять, самозабвенно проявляясь в совершенно различных видах искусства. То клоунская эксцентриада на цирковой арене, то руководство острым и злым театром пародий «Синяя птичка», где он был также и автором песенных стихов и многих программ; то афоризмы, стихи, эпиграммы в периодике; то актерские работы.

И вдруг неожиданно — «феномен Дениски». Уверенное и абсолютно профессиональное вступление в настоящую литературу. Забавные, трогательные сюжеты. Точность формы. В общем, писатель-прозаик состоялся. А тут еще и кино. Помните фильм по его сценарию «Волшебная сила искусства»? Где Аркадий Райкин спасает от квартирного хамства свою бывшую учительницу?

В яркой биографии Драгунского есть и страница, посвященная песенному творчеству. Еще в предвоенные годы, когда он был актером Театра сатиры, он писал песенки и куплеты для актеров театра, выступавших на эстраде. Но особенно много работ в этом жанре написано им в пятидесятые годы, многие совместно с его большим другом, писательницей Людмилой Давидович. Я вместе с ними написал две песни: «Звезда моих полей» и «Березонька». Эти песни вошли в репертуар таких певцов, как Сергей Лемешев, Георгий Виноградов, Евгений Райков и многих других…

К моей радости, они исполняются и сейчас, и я всегда включаю их в репертуар моих авторских концертов. И всегда, слушая эти песни, вспоминаю обаятельного, веселого и молодого Виктора Драгунского и комнату в довоенной коммуналке, где мы проводили долгие часы в дружеских беседах, и наши предстоящие судьбы казались нам всем такими счастливыми и безоблачными…

В. Драгунскому и Л. Давидович довелось работать с талантливыми композиторами. А стихи всегда были хорошего вкуса, ярко образные. Многие из этих песен прожили долгую жизнь. Живут и поныне…

А я все жду, что, возможно, Витя Драгунский забежит ко мне «на огонек» или в крайнем случае позвонит…»

Я не работала, занималась сыном и домашним хозяйством, но зимой, когда начинались школьные каникулы, Витя всегда брал меня «на работу». Он очень любил работать Дедом Морозом, а я была Снегурочкой. Ставил нам новогодние детские программы тогда еще молодой режиссер, Витин друг Борис Голубовский. На эстраде в этот период начиналась настоящая «страда». Все актеры стремились получить как можно больше концертов или, как говорили, «елок». Витя этот период называл «январским сенокосом».

Позднее он напишет юмористический рассказ под таким названием.

Режиссер Борис Голубовский вспоминает Виктора в роли Деда Мороза.

«… Многим может показаться странным и даже смешным, но одной из любимых ролей его была роль… Деда Мороза. Того самого Деда Мороза, который выходит к детям в дни зимних каникул вместе со Снегурочкой, поздравляет детей с Новым годом, объявляет номера, задает загадки, поет с ними и т. д. и т. п. Настает пора, когда взмыленные Деды Морозы и Снегурочки носятся по детским садам, школам, Дворцам культуры. И относятся к этим мероприятиям достаточно равнодушно. Главная цель — заработать побольше. Но Драгунский всегда был парадоксален в своих творческих пристрастиях, и здесь он также был исключением из правил. Драгунский, со своей беспредельной любовью к детям, не мог позволить оскорбить их халтурой, невниманием. Не мог будущий автор «Денискиных рассказов» не увидеть для себя возможности близкого контакта со своей будущей аудиторией.

Играл он Деда Мороза со своей женой Аллой, которая, не в пример многим исполнительницам Снегурочки, была молода, обаятельна и, главное, разделяла любовь Виктора к детям и веселому лицедейству. Я ставил (если можно так назвать веселые часы, когда мы вместе фантазировали, выдумывали тексты, ситуации) эти сцены, и репетиции были самыми интересными для Драгунского. Я ходил на эти концерты, которые проводили Виктор и Алла, получая истинное удовольствие от импровизации, юмора, актерского завода, освещенного бесконечной любовью к юным зрителям. Здесь проявлялась будущая особенность автора произведений для детей — отсутствие сюсюканья, полное уважение, разговор с ребятами на равных, без скидок».

Мы прожили на Покровке без малого шесть лет. Это была нелегкая жизнь в бытовом плане, теснота и вечные сумерки: окна небольшой комнаты выходили в узкий двор. С утра до вечера в комнате горел свет. Летом выезжали на дачу. Снимали всегда две небольшие комнаты за недорогую плату. Перспектив жить отдельно не было. Менять неважную комнату в многонаселенной квартире на две отдельные для нас было невозможным: требовалась большая доплата. Таких денег не было, хотя Виктор работал как вол.

Однажды Виктор сказал нам, что ходят слухи, будто в Мосэстраде скоро будет создаваться жилищный кооператив, но в первую очередь туда будут приниматься те, кто будет сдавать в Моссовет комнаты, в которых проживают сейчас, в данное время. Мы, конечно, ничего сделать не могли, так как комната принадлежала Витиной маме. А вообще с созданием этого кооператива было много темного и загадочного. Руководство Мосэстрады пока даже не вносило Витю в список желающих стать членами будущего кооператива. Виктора очень расстраивала такая ситуация. Сколько же можно жить в таких условиях, в каких жили мы?

Небольшая, но семья, да к тому же мы стесняем уже несколько лет Риту Львовну, Витину маму, человека больного и достаточно немолодого.

И вдруг мы узнаем радостную весть. Мой отец, после долгих мытарств, получает ордер на комнату в новом доме на Песчаной улице, и наконец они с мамой покидают коммунальную квартиру, в которой вся наша семья жила с 1930 года. Комната находилась в цокольном этаже роскошного дома на улице Грановского 3, где жили вожди.

Боже! Как мы радовались, что переедем в эту комнату и будем жить своей семьей. Наплевать, что коммуналка — нам к этому не привыкать, к тому же это была та квартира, в которой я выросла с младенчества. Кто тут только не жил! И политкаторжанка, и вдова референта Калинина, и кремлевский полотер, и шофер из Верховного Совета, и лифтерша из подъезда, где жил Маленков, и мелкий сотрудник из органов. Вот какой букет! Ремонт нам делал сам дядя Паша Ильин, знаменитый тем, что, говорят, ремонтировал квартиру Ленина, он помнил, как застрелилась первая жена Буденного.

Мы переехали и зажили, надо сказать, вполне счастливо. Денис еще не ходил в школу. В доме был прекрасный сквер с фонтаном, лавочками, много деревьев. Так что не надо было его водить гулять на Чистые пруды. Хотя там было прекрасно, но идти от дома по пыльной Покровке не менее десяти минут, да еще переходить трамвайные пути.

К этому времени я уже работала, как и Витя, ездила на гастроли. Нужно было зарабатывать деньги, чтобы скопить на первый взнос в кооператив под названием «Артист эстрады», куда Виктор был уже совершенно официально принят в члены.

Впереди нам светила отдельная квартира рядом с садом «Эрмитаж». Неужели свершится чудо и мы будем жить в достойных человека условиях? Мы не раз ходили на Каретный ряд и смотрели на то место, где будет стоять наш дом. Пока там еще были небольшие трехэтажные дома, построенные в прошлом веке. Эти дома занимали угол Каретного ряда и часть Садово-Каретной. В первых этажах этих старинных домиков были почта и библиотека. Дома должны были снести, а на их месте построить большой одиннадцатиэтажный дом кооператива Большого театра и Мосэстрады.

Шли годы, мы все еще жили на улице Грановского, жили надеждой когда-нибудь покинуть эту душную комнату с трубами теплоцентрали, проходившими через весь первый этаж по нашей квартире. Дело в том, что в нашем доме была собственная теплоцентраль.

Я помню, как во время войны пускали горячую воду. Это означало: приехал какой-нибудь маршал, командующий войсками, отмыть пыль и грязь в собственной ванне. В этот день мылась вся квартира и, кроме наших жильцов, — знакомые и родственники, оставшиеся в Москве в войну и страдавшие от холода, отсутствия электричества и, конечно, голода. Квартира заполнялась пришлым народом.

Квартиру населяли люди, которые, казалось, не должны были бы жить под одной крышей. Случались скандалы, крик, в основном из-за уборки квартиры и так называемых мест общего пользования. Кто-то убирал тщательно, кто-то кое-как.

У Люси Бурыгиной была привычка во время мытья полов громко проклинать Маркса и Энгельса и обязательно в присутствии старой большевички Нины Николаевны.

— Опомнитесь, Люся! Что вы говорите?

— А кто придумал коммуну? Они! — огрызалась Люся. — Сами, небось, в отдельных домах жили, собственных!

— За что боролись? — кричал пьяный полотер.

Обычные слова Нины Николаевны:

— Страна переживает трудности, а у вас вода течет из крана просто так. Почему горит газ, а на конфорках ничего не стоит?

— Я сушу свое белье, — отвечала дочь бывшего референта Калинина.

Очень часто по ночам пьяный Ваня Бурыгин, уже уволенный отовсюду, работавший когда-то в органах и очень гордившийся тем, что в Литве он «контру бил», а потом окончательно спившийся, бегал по коридору, выкрикивал какие-то команды. Квартира просыпалась и старалась урезонить его. Выходила Нина Николаевна и просила его, как коммуниста, перестать безобразничать. Ваня сдергивал с головы кепочку, ударял ею по колену и кричал:

— Слушай ты, каторжанка, извиняюсь, политкаторжанка, Ленин тоже кепочку носил!

Потом он убегал во двор, и его начинала урезонивать охрана нашего дома. Милицию никогда не вызывали. Ведь он был свой!

Вот в такой обстановке мы прожили несколько лет. Уже подрос Денис и пошел в школу. А Витя в это время оставил свою режиссерскую и актерскую работу на эстраде и начал писать.

Комната, как и на Покровке, была разделена на две половины шкафом. В первой половине стоял круглый стол, за которым Витя и работал, когда стол был свободен. Он начал писать детские рассказы. Работать ему было тяжело. Вечный шум в коридоре, бесконечные телефонные звонки и длинные разговоры, топот и беготня детей. И самое неприятное — постоянная жара и духота в комнате из-за труб теплоцентрали, которые всегда были горячими. Виктор с детства был болен астмой, он задыхался, и к тому же начали проявляться признаки грозной болезни — гипертонии.

Однажды один писатель, с которым Витя был знаком только шапочно, предложил ему снять небольшую комнату в его загородной даче, отапливаемой, с удобствами, на зимний период. Витя с радостью согласился.

До рождения Дениски мы с Витей никогда не выезжали отдохнуть куда-нибудь за пределами Москвы, ни летом, ни зимой. Так уж складывалось: то гастроли, то репетиции новой программы… А так хотелось пожить под Москвой, подышать свежим воздухом. Но однажды нам с Витей неслыханно повезло — мы провели целый месяц в деревне на Волге.

Это случилось благодаря Бети Глускиной. Кто из киноактеров старшего и среднего поколения не знает Бети? Она много лет проработала в репертуарном отделе Театра киноактера. Кроме того, она была нашим помрежем на спектаклях «Синей птички».

Приглашение Бети мы приняли с радостью. Взяли с собой Витиного сына Леню. Ехать туда нужно было на пароходе до города Мышкина. Какое это было прекрасное путешествие! Утром пароход причалил к пристани со смешным названием «г. Мышкин». Небольшой, в прошлом купеческий город, приземистые домишки, каменные особнячки, церквушка, и все это в окружении высоченных корабельных сосен. Бетины друзья наняли для нас запряженную в телегу лошадь, и мы отправились в деревню Палкино, что в семи километрах от Мышкина. Дорога шла вдоль Волги. Запах реки, скошенной травы и какой-то неописуемый воздух наполняли нас всех радостью и предчувствием счастья. Лошадь бежала совсем не быстро, рядом прыгал жеребенок. Леня отказался ехать с нами на телеге.

Он скинул сандалики и побежал рядом с жеребенком. Я помню его счастливое лицо. Какое-то время он бежал, размахивая прутиком, цокал языком, выкрикивал какие-то слова, и вдруг жеребенок наступил ему на ногу. Он скривился от боли, но не заплакал. Витя велел ему сесть в телегу месте с нами.

Живописная деревня Палкино расположилась на самом берегу Волги, в этом месте очень широкой. Рядом лес, полный грибов. Такого количества грибов мы не видели никогда. За десять минут можно было набрать полную корзину белых грибов. Мы сняли горницу и светелку в хорошем крепком доме с высоким крыльцом. И главное — хозяйка была замечательная. Звали ее тетя Груня, а сына ее, ровесника нашего Лени, Юранька. Это был прыткий, ловкий мальчишка. Он умел запрягать лошадь, ездить верхом, рубить дровишки для печки и пилил очень ловко. И это в девять лет! Витя радовался, что у Лени появился такой товарищ. Может быть, он научит чему-нибудь полезному нашего городского мальчика. Леня привез из Москвы детские книжки и читал их Юраньке, который был не очень силен в грамоте. Вскоре к нам во двор стали приходить деревенские ребята. Витя рассказывал им смешные истории, показывал фокусы, которых знал множество. Дети ходили за ним небольшим табунком. Когда мы в первый раз пошли на Волгу купаться, Витя был просто ошарашен, увидев, как деревенские ребятишки, скинув одежку, бросались в воду с крутого берега и плавали, как лягушата, но плавали! Глубина в этом месте была довольно большая.

А каким замечательным пловцом был Витя! Мы все — Леня, я и семья Бети — смотрели на Витины заплывы. Заплывал он так далеко, что мы с трудом различали его голову. По Волге ходили большие белые пароходы. Особенно красиво смотрелись пароходы поздним вечером, когда мы ходили гулять вдоль берега. Освещенные сотнями разноцветных огней, они медленно плыли по реке. Это было волшебное зрелище. А по вечерам к нам в дом приходили деревенские женщины с большими корзинами лесной малины, прикрытой большими листьями лопухов.

Позднее, спустя годы, мы с Витей и Леней вспоминали то волшебное лето. Неужели все это было? Прошло очень много лет, а в памяти моей так отчетливо сохранилось то яркое впечатление от нашей поездки на Волгу, как будто это было вчера.

Мы с Витей поехали в писательский поселок на Красную Пахру смотреть эту комнату. Великолепная дача поразила нас. Мы обычно снимали жалкие дачки с удобствами во дворе и все равно получали удовольствие от житья летом на природе. Чистый воздух, лес, иногда случалась и река.

В этом поселке жили в основном известные писатели и зимой, и летом. Комната была совсем небольшая и довольно прохладная. Дом отапливался углем. И здесь, видно, экономили. Тахта, небольшой узкий стол у окна. Но зато какая прекрасная картина открывалась за окном! Ели, усыпанные снегом, чистейший снег и дорожка, ведущая к калитке.

С 1957 года началась наша пахринская жизнь. В субботу мы с Дениской приезжали, нагрузившись продуктами, на дачу к Вите. Я готовила обед на несколько дней. И в середине недели исхитрялась снова приехать на дачу с какой-нибудь едой для Вити.

Витя много писал. Машинки не было, писал он ручкой. Уже было написано несколько рассказов. Денис учился в школе, и поэтому мы могли приезжать на дачу только в субботу и оставаться там на целое воскресенье.

Это были прекрасные дни. Все будние дни Виктор работал, почти не отрываясь, а воскресенье посвящал нам с Дениской. Мы много гуляли по зимним улицам поселка. Гуляли и в парке, начинающемся сразу за поселком. В этом поселке, как оказалось, жили друзья, с которыми Виктор общался в разные годы. Старые друзья довоенных времен: Володя Дыховичный и Морис Слободской, Женя Воробьев, Орест Верейский, прекрасный художник и замечательный человек, Юрий Нагибин, знакомый с военной поры, поэт Павел Антокольский, поэты Владимир Масс и Михаил Червинский, знаменитый кинодокументалист Роман Кармен и многие другие.

По вечерам Виктор довольно часто общался с друзьями, которые наперебой приглашали его к себе. Дачи некоторых писателей были просто великолепны. Чаще всего Виктор бывал у Дыховичных, дача которых отличалась каким-то особым уютом и вкусом.

Вспоминаются незабываемые вечера у Дыховичных. Этот хлебосольный и гостеприимный дом великолепно вела Саша, жена Володи Дыховичного. Когда встречались за одним столом у Дыховичных Мария Владимировна Миронова, остроумнейшая женщина, Александр Семенович Менакер и Виктор Драгунский, начиналось настоящее состязание в остроумии. Случайная острота вызывала ответную остроту, и начинался спектакль-экспромт, где они были главными актерами. Острить умели все, недаром за столом сидели писатели-сатирики, как их теперь называют. Но актерами были только трое, и какими актерами! Сколько было смеха!

Какая жалость, что тогда не было привычки записывать на магнитофонную ленту, и все это юмористическое великолепие улетело, растаяло…

Если нам случалось своей семьей втроем провести субботний вечер в «своей» даче, что было просто замечательно, мы ужинали (я привозила из Москвы разные вкусности), много разговаривали, перебивая друг друга; Вите хотелось рассказать о друзьях, которых он снова обрел здесь, я рассказывала разные московские новости, Денис о своих школьных приключениях.

Виктору иногда приходилось отрываться от работы, которой он был так увлечен. Его по-прежнему часто приглашали писать концертные программы в Тбилиси, Одессу, Баку.

Его детские рассказы, которые спустя какое-то время стали «бестселлером», пока не издавались, отношение к ним в детских издательствах было весьма критическое. Это очень огорчало Виктора.

Первой его книжкой стала картонная раскладывающаяся книжечка — комикс под названием «Тайна детской коляски». Сделал он ее вместе с молодым талантливым художником Виктором Чижиковым.

Витя читал свои рассказы друзьям писателям. Всем нравились рассказы, но только Юра Нагибин предложил «Мурзилке» два Витиных рассказа, и они были очень скоро напечатаны.

Потом у писателя Михаила Львовского была устроена читка Витиных рассказов специально для главного редактора издательства «Детский мир» (потом оно стало «Малышом») Юрия Тимофеева. Он просто пришел в восторг.

— Это настоящая литература! — сказал он и попросил немедленно принести в издательство рукописи всех рассказов.

Старый друг Виктора художник Виталий Горяев взялся оформить первую книжку. Он попросил Виктора дать ему несколько фотографий Дениски, чтобы передать сходство книжного героя с настоящим Дениской. Это получилось замечательно.

В 1961 году вышла первая книжка «Он живой и светится», включившая в себя 16 рассказов. Какой это был праздник для Вити и всех нас! И этот праздник мы смогли отметить в нашей новой квартире на Каретном ряду, куда переехали в ноябре 1960 года.

Это случилось, когда Виктору было уже почти 47 лет! Витя был потрясен размером нашей квартиры. Всю жизнь, до получения этой квартиры, он жил в ужасных условиях, особенно неподходящих для творческого человека, человека, любящего детей, общение, застолье.

И теперь началась совершенно другая жизнь. Сколько друзей, знакомых навещали нас, засиживались заполночь! С какой радостью Витя принимал друзей, как гордился просторной квартирой, где наконец есть своя собственная довольно большая комната, так называемый кабинет, где он мог спокойно работать, никто ему не мешал— у Дениски была своя комната.

Работал Витя обычно утром и днем, пишущей машинки у него не было, он писал шариковой ручкой, а потом отдавал перепечатывать машинистке.

В эти годы, несмотря на начинавшуюся гипертонию, он был полон сил, энергии, казалось, он хотел наверстать то, что было им упущено в его многообразной творческой работе. Писал он много, взахлеб, и еще у меня было такое ощущение, что он спешит, что у него может не хватить времени на то, что он задумал. А планы у него были большие.

Уже были написаны две повести: «Он упал на траву» и «Сегодня и ежедневно». В обеих повестях он описал то, что действительно было им пережито, так что обе повести носят в большой степени автобиографический характер.

А вечерами Виктор предпочитал принимать друзей. Особенно много народу у нас перебывало в первые годы жизни на Каретном ряду. Чаще всех у нас в гостях бывала Милочка Давидович. Иногда она приходила с Алексеем Михайловичем Файко, а если заходил и Эмиль Кроткий, то это был настоящий праздник. Все они отличались необыкновенным остроумием, как интересно было их слушать! Нередко бывал у нас Леонид Зорин, старый друг Яша Костюковский, Александр Раскин, талантливый поэт, пародист, мне кажется, сейчас совсем забытый. А человек он был весьма оригинальный, у него была какая-то особая манера разговаривать, непохожая на других интонация. Он очень редко улыбался, хотя писал невероятно смешные пародии. Однажды в день рождения Вити он подарил ему дореволюционный сборник стихов Саши Черного и написал: «Дорогому Витеньке Драгунскому от Саши, тоже черного!» А его очаровательная жена Фрида Вигдорова была полной противоположностью своему мужу — живая, разговорчивая, она иногда навещала Витю, которого любила, обожала его рассказы. Она сама была пишущим человеком, и ее книга «Мой класс» стоит на полке в Витиной библиотеке. Фрида такая женственная, обаятельная и такая мужественная женщина!

Мы все помним, как во время суда над И. Бродским она записывала весь ход этого позорного процесса. Фактически это был подвиг. Ведь категорически запрещалось вести запись судебного процесса.

К Виктору всегда тянулись люди: художники, писатели, артисты. Его доброжелательность, обаяние, остроумие притягивали. Витины друзья приводили к нам своих друзей, завязывались новые знакомства, переходившие в дружбу.

Так, через Изольда Зверева мы познакомились с поэтом Яковом Акимом, пишущим в основном для детей. И тут завязалась настоящая крепкая дружба. Мы узнали, что Яша женат на Тоне Максимовой, киноактрисе, очень красивой женщине. Она была Витиной приятельницей еще в предвоенные годы. Они стали часто бывать у нас. Яша и Тоня остались нашими преданными друзьями до последних дней Витиной жизни.

Поэт Яков Аким, очень любивший Витю, рассказывает:

«Драгунский был человеком искусства. Он любил не только театр. Он любил литературу, поэзию и поэтов очень любил. Я помню, как он восхищался тогда еще юной Беллочкой Ахмадулиной. Он говорил, что это чистый ручеек. Он обожал художников, которые собирались у него довольно часто. Их работы висели в квартире Виктора Юзефовича и висят до сих пор.

Виктор увлек своего сына Дениса в художество. Денис еще мальчиком очень здорово рисовал. Я помню его выставку, которая прошла с большим успехом. А потом была еще одна выставка. И была рецензия на эту выставку. Потом он перестал рисовать.

Надо сказать, что таланта Виктора Драгунского хватало даже на его детей.

Денис теперь отец семейства, у него есть дочь, которая тоже увлекается рисованием. А Денис успешно работает в литературе, пишет прозу, пьесы, киносценарии.

У меня есть такая фотография: Виктор дома читает свой новый рассказ своим детям и мне. Рядом сидит симпатичный мальчуган Денис и стоит Алла, держа на руках дочку Ксюшу.

Сейчас Ксюша подросла, окончила сценарный факультет ВГИКа, участвовала в совещании молодых писателей Москвы. И что для меня было откровением и радостью: она пишет хорошую прозу. Я читал ее повесть и был счастлив.

Много прекраснейших детских книг создано на земле. Но не так много книг, которые подарили бы детям характер, образ, который был бы с ними всегда. Это Том Сойер, это Гекльберри Финн, это Незнайка Н. Носова, и это, конечно Дениска Драгунского.

Это величайшее счастье писателя так угадать то, что нужно его юным друзьям, чтобы все приняли этот образ как образ своего друга.

Юному человеку нужны все витамины, в том числе нравственные. Витамины доброты, благородства, честности, порядочности, мужества. Вот все эти витамины дарил нашим детям щедро, талантливо Виктор Драгунский.

Я хочу сказать, что служение детству — это служение будущему, и поэтому книги Драгунского, созданные им в определенное время, всегда были устремлены не только в тот день, когда были созданы, они были устремлены в грядущее. И путь его книг к сердцам миллионов детей продолжается, и этот путь будет вечным, пока существует детство.

Драгунский был подарок, с ним всегда было интересно, весело. Он был начинен историями и юмором. По натуре своей он был рассказчиком, но он умел слушать и любил слушать. Он всегда мог рассказать что-то интересное и делал это с артистизмом. Ведь он был прекрасным актером. А как он читал собственные рассказы!

Я вспоминаю, как я сидел на детском утреннике со своим маленьким сыном. И вот вышел на эстраду Виктор Драгунский, сияя улыбкой, и дети затопали ногами, закричали, завизжали, захлопали. Он не мог начать своего выступления. Дети увидели своего Драгунского, своего дядю Витю, своего веселого клоуна.

Он сам себя всегда называл клоуном, в нем было что-то от человека манежа. А радость он доставлял детям неописуемую. Это я наблюдал не раз на «Книжкиной неделе».

Он никогда не был банален, у него была своя речь, свой жест… У него было несколько застольных реприз, которые были точные, по-цирковому выверенные. Например, вместо велеречивого тоста он мог сказать: «Ну, ребята, давайте прополощем усталые пломбы».

Как-то Виктор сделал мне надпись на только что вышедшей его книге: «Помни меня всегда».

И я, конечно, буду его помнить всегда, пока живу. И конечно, его будут помнить и чтить и читать миллионы людей, взрослых и маленьких».

Много лет назад я подарил Виктору — моему близкому и любимому другу — на день рождения вот это стихотворение:

Что мы с тобою жили,

Не будут знать века.

Мы просто заслужили

Друзей, да облака,

Да память словом добрым,

Да снежные виски,

Да на асфальте мокром

Тюльпанов лепестки.

Нас вспомнит старый тополь,

А может, мать и брат.

Мы натерпелись вдоволь

Находок и утрат,

Предательства людского,

И проводов во тьму,

И еще такого —

Не скажешь никому.

Мы слов боялись громких

И взглядов неживых,

Мы знали о потомках,

Но верили в живых.

И потому мы жили

Не впрок, не на века,

А просто заслужили

Друзей да облака».

При жизни Виктора Драгунского был снят один фильм по его рассказам под названием «Веселые истории», два детских телефильма и один взрослый «Сегодня и ежедневно».

А с повестью «Сегодня и ежедневно», которая имела грандиозный успех (все театры хотели ее инсценировать), получилась печальная история. Ин. Смоктуновский, Игорь Владимиров, Евг. Евстигнеев хотели играть главного героя повести — клоуна Николая Ветрова. Некоторые театры не только в Москве, но и в провинции хотели включить «Сегодня и ежедневно» в свой репертуар. Но… приближалась столетняя годовщина со дня рождения Ленина, и все театры огромного Советского Союза должны были ставить пьесы, посвященные этому событию. Таким образом пьеса Виктора была исключена из репертуаров театров.

Правда, спустя несколько лет инсценированная повесть «Сегодня и ежедневно» увидела свет в Киеве на сцене Русского театра драмы.

По рассказам Виктора Драгунского был поставлен всего один детский спектакль.

Вспоминает режиссер Борис Голубовский, поставивший этот спектакль:

«Московский театр юного зрителя поставил пьесу, в которой Виктор объединил несколько своих рассказов под названием «Пожар во флигеле, или Подвиг во льдах». Чисто драгунское название.

Мы репетировали очень увлеченно, Виктор не пропустил, пожалуй, ни одной репетиции, так что не всегда было понятно, кто же ставит спектакль, так часто выбегал он на сцену, показывал актерам, танцевал, лез в электробудку к осветителям, даже напевал композитору Сигизмунду Кацу мелодии песенок из спектакля: то есть всячески помогал и мешал работе. В общем, блаженствовал!

Спектакль получился какой-то лучезарный, легкий и грустноватый, хотя смеялись зрители от души.

В этом спектакле впервые заявила о себе во весь голос чудесная актриса Лия Ахеджакова. Она стала одной из лучших травести и, логично, вскоре ушла из МТЮЗа.

Виктор иногда на репетициях поражался:

— Откуда вы все знаете о моем Дениске? Как вы угадали именно эту интонацию?

Лия не знала, что ответить. А по-моему, все просто: талантливые люди, служащие одному делу, во многом сходятся в восприятии мира и выражении этого восприятия.

Я мог бы бесконечно рассказывать о Викторе, дружеских встречах, совместной работе, но в заключение хотелось бы рассказать историю «из жизни», как говорил любимый Виктором Исаак Бабель. (Тоже незабываемые часы, когда мы читали наизусть по ролям, играя за всех, гениальный «Закат».)

Виктор любил моего сына Толю, называл его комариком за тонкий голос, дарил ему все свои книжки. Толя зачитывался «Денискиными рассказами», знал их наизусть. Теперь Толя взрослый человек, серьезный социолог. Но свою детскую библиотеку, любимые книги, оставил неприкосновенной.

У Толи уже сын Митя, и, естественно, на мои плечи легла обязанность читать ему книжки. Одними из первых были, конечно, «Денискины рассказы».

Как-то раз, совсем недавно, мы приготовились к священнодействию чтения. Я взял книжку Виктора и неожиданно обнаружил в ней конверт: «Господину Анатолию Голубовскому» с обратным адресом Драгунского. Очевидно Толя, получивший книгу как подарок ко дню рождения, по тогдашней молодости лет забыл сказать мне о нем.

«Дорогой друг Толик! Поздравляю тебя! Целую тебя!

Желаю тебе добра и счастья!

У меня к тебе просьба и завет: ту книжку, что я послал тебе в подарок, береги. Сохрани ее. И когда у тебя родится сын или дочь, и когда ему или ей исполнится восемь лет, ты подари эту книжку своему ребенку. Таким образом, я через тебя убегу от забвенья.

Еще раз целую тебя, твою комариную сущность.

С уважением, твой Виктор Драгунский. 1968. 7 мая. Москва.

Это звучало как завещание. Завещание Драгунского было выполнено, он убежал от забвения».

Была уже написана большая часть «Денискиных рассказов». Иногда Витя собирал друзей, чтобы прочитать им только что написанный рассказ.

Выходили книжки, которые мгновенно раскупались. Пришла настоящая популярность. Виктор получал массу писем от читателей. Их ему приносили мешками из издательств. На все письма он не имел возможности ответить, но все-таки отвечал на показавшиеся ему интересными.

Виктор часто выступал перед читателями в библиотеках, школах, интернатах, детских домах. Он замечательно читал свои рассказы, и его успех среди детей был огромен. Очень много записей рассказов в его исполнении было сделано на радио.

Корней Иванович Чуковский, как известно, устраивал у себя на даче в Переделкино костры для окрестной детворы, на которых выступали детские писатели и артисты.

К. Чуковский всегда заранее приглашал Виктора принять участие в этом действе, присылая ему открытки. В архиве у нас хранится несколько открыток К. Чуковского.

Надо сказать, что Виктор щедро посылал свои книги читателям. Популярность рассказов была так велика, что постепенно имя Денис стало весьма распространенным.

Что касается писем детей, то маленькие читатели продолжали ему писать, не зная, что уже много лет его нет в живых. Для читателей он жив, как жив и герой его рассказов мальчик Дениска.

Мне бы хотелось привести несколько отрывков из писем детей, на которые Виктор ответил.

«Здравствуйте, мой любимый писатель! Пишет Вам девочка из своего города. Зовут меня Лариса Цаплина. Я горячо полюбила Ваши рассказы про Дениса. Ответьте мне, были ли Вы знакомы с Денисом на самом деле? Как Вы узнали про его приключения? Мне очень нравится рассказ «Девочка на шаре». Я Вас очень прошу, чтобы Вы написали продолжение этого рассказа, чтобы Денис еще раз встретил эту девочку и подарил ей рисунок с цветами! Целую. Ваша читательница Лариса. Жду ответа, как луна ракету».

В. Драгунский ответил Ларисе Цаплиной, и она прислала ему второе письмо:

«Здравствуйте, мой друг, писатель Виктор Драгунский!

Я очень рада Вашему ответу! Ваше письмо пришло 13 апреля. Я показала Ваше письмо нашей учительнице. Учительница Зинаида Леонидовна сказала на уроке: «Ребята, я хочу вам прочитать письмо писателя Виктора Драгунского. Он написал письмо Ларисе Цаплиной». Все ребята с уважением посмотрели на меня. На перемене все обступили меня и стали по очереди читать Ваше письмо. Я так была рада, что Вы написали мне письмо и рассказала про свою радость товарищам! Жду от Вас новой своей радости. Я учусь в 3«б» классе.

Целую Вас. Лариса Цаплина».

«Дорогой писатель Виктор Драгунский!

Когда я читал Ваши рассказы про Дениску и Мишку, я умирал со смеху. Моя бабушка даже ночью смеялась над Дениской. Я взял книжку в библиотеке. У меня нет своей, а у Витьки есть, но он дает ее только мне почитать. Бабушка говорит, что Ваши книжки можно купить в Москве. Я собрал 84 копейки. Я эти деньги хотел послать в издательство, но на почте сказали, что нужно рубль посылать. Я буду ждать Вашего ответа.

Сережа Морозов».

В. Драгунский послал этому мальчику книгу и написал письмо. Вот Сережин ответ:

«Здравствуйте дорогой и смешной писатель Виктор Драгунский!

Я Вашу книжку получил — «Денискины рассказы». Большое, большое спасибо от бабушки тоже. Мне очень нравится Дениска. Мне очень хочется, чтобы Вы написали много книг о нем. Мой друг Витька лежит в больнице. У него взорвался аппендицит. Я ношу ему книги в больницу. Я сказал Витьке, что мне нравится Ваш девиз: «Дружба! Верность! Честь». Я в следующем письме напишу Вам что-нибудь.

До свидания.

Сережа Морозов».

«Уважаемый Виктор Юзефович!

Пишут Вам письмо воспитанники 4-й группы Читинского детского дома № 1. Мы недавно всей группой читали Вашу книжку про Дениску. И она нам очень понравилась. Особенно сам Дениска. Понравилось то, что он так хорошо, интересно живет, что честный и смелый, что любит дружить, любит фантазировать. У него это получается здорово. Мы все обсуждали эту книгу и много спорили о поведении Дениски и Мишки, но пришли к выводу, что мальчишки они хорошие, и мы стали бы с такими дружить».

«Дорогой писатель Виктор Драгунский!

Я прочитала Вашу книгу, название этой книги «Девочка на шаре». И она мне очень понравилась. Разрешите Вас, Виктор Драгунский, от души поблагодарить. Вы знаете, как эта книга была для меня дорога, когда у меня была семейная неприятность? Отец ушел от нас к другой гражданке. И после этого у меня состоялось с ним свидание, и после свидания я была, так сказать, убита, мне было тяжело. Моя мама посоветовала мне взять книгу веселую в библиотеке. И вот я взяла книгу Вашу — «Девочка на шаре». И так она мне понравилась, что все обиды и переживания забыла. Я поняла, что книга может развеселить человека. Я так была вам благодарна, что Вы написали такую веселую и смешную книгу для всех детей и в том числе для меня.

Я от души смеялась.

С уважением — Света Копотилова.

Мне 10 лет».

«Здравствуйте уважаемый Виктор Юзефович!

К вам обращается наша маленькая семья, состоящая из четырех человек. Мы очень любим слушать по радио Ваши рассказы для детей, особенно из книги «Денискины рассказы». Мы Вашего Дениску очень полюбили, а когда у нас родился сын, то мы, не задумываясь, назвали его Дениской. У нас к вам большая просьба, если вас не затруднит, оказать помощь в приобретении книги «Денискины рассказы». Будем Вас очень благодарить.

С приветом к Вам

Денис Яшников — 6 месяцев, Ира Яшникова — 10 лет, Т. П. Яшникова и А. Н. Яшников».

Виктор послал им свою книгу.

Второе письмо семьи Яшниковых:

«Здравствуйте, уважаемый Виктор Юзефович! Наша семья приносит Вам огромную благодарность за книгу «Денискины рассказы». Вы себе не можете представить, как мы были рады, когда получили от Вас книгу, да еще с автографом, а еще нам здорово понравился ваш девиз: Дружба! Верность! Честь!

С уважением, семья Яшниковых».

Отношения у Виктора с мамой были теплыми, дружескими.

Когда мы переехали на Каретный, Рита Львовна фактически жила у нас. Только ночевать она уходила на Покровку в свою комнату. Когда ее просили остаться у нас на ночь, она говорила: «Люблю спать в своей постели». В это время она была уже на пенсии. Конечно, пенсия была мизерной, и Витя ей помогал. Последняя ее работа была ей очень интересна. Она работала в Библиотеке иностранной литературы секретарем директора, замечательной, по ее словам, женщины, Маргариты Ивановны Рудомино. И все было бы хорошо и она продолжала бы работать, если бы не вышло Постановление ЦК об изучении наследия Карла Маркса, Ленина и других корифеев всеми сотрудниками всех учреждений. Начались занятия, чтение лекций, конспектирование, написание работ на определенные темы. Для Риты Львовны в ее предпенсионном возрасте это было невыносимо. У нее начало повышаться давление. Ее не оставляли головные боли, головокружение. Ведь приходилось писать работы на заданные темы. И однажды на одном из занятий ей стало плохо. Она просила руководителя занятий из райкома освободить ее. Такого разрешения она не получила, и даже слова Рудомино в защиту Риты Львовны, как хорошего и нужного ей работника, не дали результатов. Вскоре, к огорчению М. И. Рудомино, Рита Львовна подала заявление об уходе.

Мы продолжали жить летом на Пахре. Хозяин дачи, у которого Витя жил зимой, сдал нам еще одну комнату. Теперь мы смогли целое лето на даче в полюбившемся нам поселке жить всей семьей, включая Риту Львовну.

Жить здесь было интересно и, я бы сказала, весело. Хорошими теплыми вечерами обитатели поселка любили прогуливаться по улицам, которые здесь назывались аллеями, делились последними литературными и всякими другими новостями.

Хочется рассказать о гостеприимном доме Массов, где у Натальи Львовны и Владимира Захаровича собирался свой круг друзей. Виктор был знаком с В. 3. Массом давно, и относились они друг к другу с симпатией, а Виктор еще и с большим уважением. Ведь В. Масс был мэтр, известный мастер юмора и сатиры. На Пахре они подружились. Мы часто и охотно бывали у них. Там мы встречали Павла Антокольского и его жену Зою Баженову, Орика и Люсю Верейских, супругов Татьяну и Геннадия Фиш и, конечно, Марию Владимировну Миронову и Александра Семеновича Менакера. У Массов поили вкусным, крепким чаем с разнообразными сладостями. Чаепитие затягивалось допоздна. Бесконечные разговоры обо все на свете, остроты и, конечно, свежие анекдоты, чаще всего довольно рискованные, но здесь были все свои, верные люди. Наталья Львовна, Владимир Захарович и их дочь Аня навсегда остались нашими друзьями.

Как правило, Новый год мы всегда встречали с друзьями на Пахре, но как только стали хозяевами собственной просторной квартиры в Москве, несколько лет подряд друзья собирались у нас.

Особенно запомнился первый Новый год на Каретном. Это было одновременно новоселье и встреча Нового года. Народу было много даже для нашей большой квартиры. Дениса, которому было десять лет, нарядили Дедом Морозом.

И вот, как только пробило полночь и все выпили по первому бокалу шампанского, в дверях появился Дениска с белой ватной бородой, красным носом, в настоящей дедморозовской шапке и с сумкой через плечо. Он вручал каждому гостю новогоднюю открытку, на которой Витя заранее написал шуточное стихотворное поздравление. Все читали, смеялись, поздравляли друг друга. Как было весело! И казалось, ничто не сулит беды: болезней, неприятностей, огорчений.

Летом мы жили на Пахре, правда, уже на других дачах, а однажды даже ухитрились прожить и зиму на даче М. Слободского.

На даче был котел, который топили углем, и больше, кроме тепла, никаких удобств не было. Было две электроплитки. Топил котел и приносил два ведра воды каждый божий день наш электрик Гена Мазуров. Это был для него дополнительный заработок. Наверху был большой кабинет и маленькая спальня. Там было тепло и уютно, а внизу жить было невозможно из-за холода.

У нас часто собирались, разговаривали и, конечно, выпивали. Какой же интересный разговор без стопочки? Так уж у нас на Руси принято.

На даче Витя хорошо работал. В субботу, как обычно, приезжали мы с Дениской. И каникулы зимние и весенние Денису посчастливилось провести здесь.

Началась весна, и мы должны были съезжать с дачи… Морис Слободской собирался продавать дачу. Купил ее Юрий Трифонов, с которым мы были хорошо знакомы. Витя был очень рад этому, хотя понимал, какая грандиозная работа по достройке и ремонту дачи предстоит Юре и Нине, его жене.

Витя мечтал иметь хотя бы небольшую дачку, чтобы туда можно было приезжать в любое время года, но маленькие и недорогие дачи здесь не продавались, а жить хотелось именно в этом поселке среди друзей.

И вдруг нам повезло. Писатель В. В. Жданов предложил купить у него маленький домик-времянку. Домик был очень маленький даже для нашей семьи. Купля-продажа тщательно скрывалась, это считалось в те времена противозаконным. Вроде, мы просто «снимали». Времянку нужно было утеплить и отремонтировать. Без этого жить там было невозможно. Была печь, нещадно дымившая, пришлось ее перекладывать. Утеплили полы, стены, продлили терраску, часть ее остеклили, поставили стенку с дверью. И у Вити получился небольшой кабинет. Остальная часть оставалась открытой, и к нам, как всегда, валил народ.

Участок был красивый, но сырой, в нашей части было много осин. Мы их нещадно выкорчевывали, жгли костры…

Домик после ремонта стал как игрушка. Под старым дубом поставили большой стол со скамьей, и еще две скамьи нам сделал какой-то мастер, из прутьев, со спинкой. Он говорил нам, что такие скамейки стоят в имении Льва Толстого в Ясной Поляне. Ну, конечно, многие писатели захотели поставить такие же толстовские скамейки на своих участках.

В домике было очень уютно, веселые занавески, картинки на стенах. Денис в то время много рисовал, и рисовал интересно. Его рисунки нравились Оресту Верейскому, который тоже жил в нашем поселке и был давно знаком с Виктором. А над печкой Дениска нарисовал пастелью петуха такой красоты и яркости, что многие приходили посмотреть на нашего петуха.

Несмотря на небольшой размер нашего домика и совсем небольшую терраску (террасой ее даже нельзя было назвать), к нам с удовольствием приходили друзья-приятели, сидели в саду за большим столом под дубом, а если приходили два или три человека, то — на террасе.

Как ценилось тогда общение, долгие разговоры! И какие интересные! Сейчас, в наше время, когда большинство из этих людей ушли в мир иной, все изменилось… Изменилась жизнь, пришло другое, страшно деловое поколение. Им не до бесед на отвлеченные темы, а литературе, искусству, театру сейчас не придается такого значения, как раньше, после 60-х годов, и позднее… Неужели не вернутся времена, когда процветала интеллектуальная жизнь?

Мы продолжали вот уже несколько лет жить в маленьком Домике без удобств. Кончалось лето, мы переезжали в Москву. Иногда в зимнее время Виктор ездил в Малеевку или Переделкино. Мыс Денисом приезжали туда на выходные дни. У нас уже была машина. Теперешнее поколение с трудом может поверить, что «Волга» стоила три тысячи шестьсот рублей на те старые деньги 60-х годов.

Выходили Витины книжки, и немалыми тиражами, поэтому мы могли позволить себе купить машину и даже времянку в поселке писателей. Но денег на хорошую дачу, где можно было бы жить и зимой и летом, у нас не было. Хотелось жить именно здесь, где жили наши друзья и приятели, с которыми связала нас жизнь еще в довоенные и военные годы.

Кто-то продавал дачу, например Вильям-Вильмонт. Его недостроенный дом купил Юрий Бондарев. А потом стал обитателем поселка и Григорий Бакланов, затем в поселке появился известный дирижер Кирилл Кондрашин, купивший дачу одного писателя. Георгий Березко продал дачу уже становившемуся знаменитым Юлиану Семенову.

Однажды Витя сказал, что вряд ли мы дождемся дачи в этом поселке, нужно искать в других местах.

Хотя в правлении ДСК Витино заявление на покупку дачи было первым, за ним шел Евгений Габрилович и еще кто-то, но пока нам не светила дача именно здесь.

Витина гипертония набирала силу, часто повышалось давление. Но пока это так называемая «транзиторная форма»: то повышается давление, то прекрасное самочувствие и никаких высоких цифр давления, идет жизнь, наполненная работой, встречами с интересными людьми, но главное — работа, работа… Много планов, замыслов…

Первая же книжка «Он живой и светится» принесла Виктору успех. Несколько раньше вышла «крокодильская» книжка «Железный характер», куда вошли некоторые коротенькие рассказы и фельетоны, написанные раньше, чем Витя начал писать детские рассказы.

Первое поздравление с выходом этой книжки Витя получил от Ардова. Виктор обрадовался звонку старого друга. В последнее время они редко виделись. Договорились встретиться в ближайшие дни.

— Приходи, старичок, познакомлю тебя с нашей «старухой». Она сейчас гостит у нас, — сказал Ардов. «Старухой» он называл Анну Ахматову.

О доме Ардовых написано и рассказано много. Известно, что Анна Ахматова была близким другом жены Ардова Нины Ольшевской. Ахматову обожала вся семья Ардовых. Приезжая в Москву, она всегда останавливалась у них и жила подолгу. Ей освобождали маленькую комнату, которая становилась ее спальней, кабинетом и приемной одновременно. Виктору посчастливилось познакомиться с Анной Андреевной в доме Ардовых. Она подарила ему свою только что вышедшую книжку из серии «Библиотека поэта». На книжке она написала: «Виктору Драгунскому в доме на Ордынке, с приветом. А. Ахматова». Эта бесценная книжка живет в ящике Витиного письменного стола. У Ардовых я бывала с Витей, но, к сожалению, Ахматовой в то время там не было. Виктор Ефимович показал мне ее комнату, вернее, комнатку, размером с просторный чулан, но с окном, Она любила эту комнатку, как и любила свою крошечную литфондовскую дачку в Комарове под Ленинградом, которую называла «Будкой». У Ардовых ей было хорошо, спокойно, и окружали ее любящие люди. В ардовской гостиной висит прекрасный портрет Ахматовой, написанный, как оказалось, старшим сыном Ардова Алексеем Баталовым.

В 1963 году Витя отметил свое пятидесятилетие уже признанным писателем. Как был счастлив Витя в этот прекрасный декабрьский вечер! Какое количество гостей собралось на Каретном! Было просто тесно в нашей просторной квартире. Сколько было людей милых, добрых, своих. Молодые художники В. Лосин, И. Кононов, Ж. Монин, В. Чижиков, Перцов, оформлявшие Витины книги, и друзья юности, и подружившиеся с ним в последние годы.

Вспоминаю друзей, пришедших поздравить Витю, теперь иначе о них не скажешь, «иных уж нет, а те далече»: Лев Копелев, Рая Орлова, Миша Аршанский.

Даже Михаил Светлов, тяжко больной, дико худой с палочкой-тросточкой, без которой он уже не мог ходить, тоже пришел поздравить Витю.

Когда Михаил Аркадьевич тяжело заболел, возник разговор о хорошей больнице с хорошим уходом, лечением и условиями, достойными человека. Как известно, в Москве была такая больница — так называемая «Кремлевка», но попасть туда было невозможно; она предназначалась для высокого начальства.

Начались бесконечные хлопоты друзей, сочинение писем, прошений. Много энергии проявила Лидия Либединская.

В результате Светлова поместили в Кунцевскую больницу в порядке «исключительного исключения»: ведь он не имел ни малейшего отношения к так называемой «номенклатуре», он был просто замечательный поэт.

Навещать его в больнице не разрешалось. Его сын Сандрик с трудом пробивался к отцу.

А Виктор Драгунский писал Светлову в больницу письма, веселые, смешные, чтобы как-то поддержать его.

Мне хочется привести два письма Виктора Светлову в больницу.

«Дорогой симпатичный человек, друг, товарищ, вождь и учитель, несравненный Мишечко, интеллектушко ты наш, повелитель слов, обаятель женщин, мудрейший из Гушанских и дерзновеннейший из Драгунских, идеше коп — Михаил Аркадьевич! Я лежу из-за пустяковых давлений и думаю о тебе. Думаю так: вся твоя прошлая жизнь — это упорная и результативная работа по разрушению твоего килограмма костей и поллитровки крови, которые тебе выделил не слишком щедрый Бог. Видимо, пришла пора созидать. Товарищи Лида Либединская (Богиня) и А. Поликарпов (Бог) дали тебе эту возможность, и теперь я тебя без полупудового припеку и без стальных мышц и железных нервов — просто себе не представляю.

Будь терпелив, Миша. Я, да и все близкие друзья и подруги, ждем тебя здоровым и бодрым — уже окончательно и бесповоротно.

Когда потеплеет, я надеюсь пробраться к тебе и рассказать кое-какие «хохмы».

А у меня дела такие: я написал повесть о клоуне, его сердце; о боли и тревоге за мир — эта боль проходит сквозь его сердце, о любви, о цирке, о красоте и гибели и о многом другом.

В журналах пока молчат, и жизнь моя усложнена и отягощена ожиданием ответа. Хуже этого нет ничего на свете.

На улице мороз, никто никуда не ходит, даже в клуб и то неохота. Гушаню я видел 13-го, он с диким криком: «Я не пью!» надрался будь здоров! На другой день его видели в Доме композиторов со знаменитым «трезвенником» Иосифом Раевским. Потом они оба канули. Возможно, в «Лето» (кафе такое, но зимой в нем тоже подают). С тех пор их не видел. Лида Либединская все время хлопочет о тебе. Зяма Сажин и Аня тебе кланяются и заседают в ВТО. Все тебя любят и желают добра и здоровья. Я буду писать тебе часто. Хочу хоть чем-нибудь тебя развлечь. Пришлю тебе свою книжку, когда выйдешь из «инфекции». Книжка эта уже будет третья, может быть, ты ее не потеряешь и прочтешь.

Шлют тебе приветы:

Твой Витя. 1. Денис, 2. Алла, 3. Моя мама, 4. Давидович Мила, 5. Файко Алеша, 6. Аким Яша, 7. Зорин Леня, 8. Воробьев Женя, 9. Копелев Лева, 10. Рая Орлова, И. Ахмадулина Белла, 12. Россельс Ляля, 13. Салант Коля, 14. Эскин Александр Моисеевич, 15. Моисей парикмахер и еще 811 человек».

«Письмо от Нюры.

Лети, лети, письмецо, в Кунцево, в белые руки Мише Светлову.

Пишет Вам некая Нюра Жиркова, что сидела на вечеринке у Капе напротив селедки, рядом с белыми грибами.

Миша, что Вы мине все время держали за жопу, так как мине надеяться или Вы все это смехом или сурьезно? Ну, до свадьбы я ничего не позволю, так и знайте. Если хочешь, давай оформляй через ЗАГС, я имею все права, мине шешнадцать, но что титьки большие, так мине распишут, подумают 18.

Миша, еще хочу сказать, что Вы очень понравились золовке Берты Моисеевной, так она на всех мужиков кидается без разбору, а у самой трех зубов нету и ноги волосатые кривые. И если она еще будет к тебе цепляться, я ей рожу растворожу, на бок сворочу, жидовка вонючая, чего выдумала, я хочь молоденькая, но свою гордость имею и ревность тоже, не хуже в кино показывали, как негр свою девчонку задушил, туда ей и дорога. Что я сказала, то над Бертой сделаю.

А больше писать нечего, без Вас живем скучно, гуляли на Дню Ангела Анна Ивановной Лупандиной. Один гость был артист в очках и брательник его Изямий, большие охальники, оба хватали меня, но я не давалася, а закуска была хорошая, телятина и огурцы.

Миша, я к Вам имею верность, у тебя такой востренький носик, и сами Вы хорошенький, как кукленок.

Жду тебя из больницы и пойдем в ЗАГС. У мине все есть: и одеяла сатиновая, и валенки, и платья выходная и будничная. Одна коричневая, другая бурдовая с выточками.

Миша, поправляйся скорее, крапивка ты моя жгучая.

С приветом к Вам Нюра.

Игде крестик, я поцуловала. Жду ответа, как соловей лета».

В декабре 1965 года у нас родилась дочка. Витя назвал ее Ксенией. Надо сказать, что имена детям он давал сам.

Рождение дочери он воспринял как некое счастье, свалившееся с неба. Это наполнило его радостью, казалось, придало ему новые силы.

Витя был очень нежный, особенно к детям. Сколько ласки исходило от него! Он просыпался ночью, если дочка плакала, помогал мне ее пеленать, смотрел на нее, как на маленькое чудо.

Известие о рождении Ксюши всполошило весь поселок. Ведь Вите было 52 года. Денис к этому времени был совсем взрослый — ему было 15 лет. Это был добрый талантливый мальчик, трогательно относившийся ко мне. Сын — друг. Денис и Ксюша — гордость и любовь Виктора. Он был уверен, что вырастит дочь. Это был какой-то счастливый период в нашей жизни. Казалось, все хорошо в творчестве и дома. Друзья, частые застолья. Витя был хлебосолен, доброжелателен, к нему тянулись люди.

А жизнь шла, бежала, торопила Витю. Ему хотелось осуществить задуманное, «выдать» накопившееся — это просто распирало его. Он ведь так поздно начал главное дело своей жизни! Бывали случаи, когда невозможно было оторвать его от стола. Работал он много.

Болезнь не оставляла его, болел затылок, поднималось давление. И это стало повторяться довольно часто. После гипертонического криза к нам зачастили врачи, нужно было постоянно принимать лекарства, снижающие давление. Но несмотря на предупреждения врачей, Витя ведет жизнь вполне здорового человека, то есть работает во всю силу, пресекает всякие разговоры о болезни, а уж если кто-то заходит в гости, Витя не прочь и выпить.

И вот лето 1967 года. Мы продолжаем расчищать лес: очень много было осин возле нашего домика. Корчевали, рубили, очищали от хвороста… Нагромождали огромные кучи всякой древесной ненужности и поджигали. Какие полыхали костры! Было весело, вместе с нами работала семья моей сестры. Тут же носилась маленькая рыжая Ксюша с палочкой, подожженной дядей. Мишей, и кричала: «Огонь!», как маленькая язычница. Кстати, это было первое слово, произнесенное ею. Ей тогда было полтора года.

Дача пока нам не «светила», и Витя летом любил работать в своем «кабинете», в той части террасы, которую мы остеклили и отделили от остальной открытой части.

Его стол стоял у застекленной стены. Перед- окном было множество молодых берез, сквозь них вдали просвечивал большой дом В. В. Жданова. Наш домик стоял в дальнем углу участка. И мы не чувствовали близкого соседства. Отношения были дружескими.

Все годы, прожитые на Пахре, я вспоминаю как счастливые, какие-то праздничные. Прекрасная природа, река, близость леса, а главное — люди… В основном это друзья еще довоенных лет.

Завязываются новые знакомства, дружба. Здесь нельзя не сказать о литераторах Володе и Ляле Россельс. Их гостеприимству не было границ. В их доме, говоря на старый манер, был просто «Пахринский» литературный салон.

Собирались у них вечерами, делились литературными новостями, читали стихи, рассказы. Кстати, Виктор читал у Россель-сов еще не напечатанные рассказы.

Вскоре появилась Белла Ахмадулина, ставшая женой Юрия Нагибина. Белла охотно читала свои стихи, ее голос звучал как флейта.

Михаил Ромм устраивал прослушивание своих магнитофонных лент — его воспоминаний, которые вошли в трехтомник уже после его смерти.

У Россельсов мы слушали в записи 13-ю симфонию Шостаковича, запрещенную властями к исполнению. Она прозвучала только один раз, дирижировал Кирилл Кондрашин. Видимо, по его инициативе была сделана запись симфонии, и таким образом она попала на Пахру.

Однажды Лев Копелев читал у Россельсов новую пьесу Артура Миллера о Мэрилин Монро, переведенную на русский язык.

Жизнь была как праздник, сколько было интересного! Одно соседство с Александром Твардовским многого стоило.

А. Твардовский купил дачу В. Дыховичного после его внезапной кончины. А. Твардовский снабжал наш поселок самой лучшей литературой еще в рукописном варианте. Благодаря ему нам удалось прочитать те произведения, которые увидели свет в нашей стране спустя много лет. Это, прежде всего, А. Солженицына «Раковый корпус» и «В круге первом».

Александр Трифонович Твардовский был украшением нашей Красной Пахры.

Все, кто не был с ним знаком, стремились с ним познакомиться. Он же общался с немногими в поселке. Что меня поразило, когда я встретилась с ним на нашей Средней аллее, так это его манера здороваться первый.

— Доброго здоровья! — Эти слова говорил он всем, кто шел ему навстречу.

Высокий, стройный, совершенно седой, опирающийся на палку, шел он всегда быстро и как-то сосредоточенно. Он никогда не гулял, как это было принято в нашем поселке, медленным шагом, беседуя… Часто приходил к нам на участок к Владимиру Викторовичу Жданову, нашему хозяину. Они дружили. Сюда приходил и пожилой Александр Дементьев, заместитель Твардовского по «Новому миру».

Помню один случай. В. В. Жданов каждую весну собирал березовый сок. А делалось это так: в березу вбивался большой гвоздь, на березу вешалась баночка, в которую капал сок из дырочки от вбитого гвоздя. Таких баночек висело несколько.

И вот однажды пришел А. Твардовский и увидел гвозди, вбитые в молодые березки, и висящие баночки. Как он кричал! На его крик выбежали и мы. Он размахивал палкой и кричал:

— Они же живые! А вы их гвоздями! Им больно! — И ушел, ссутулившись, быстрой походкой.

Дружил он с немногими в поселке: конечно, с семьей Александра Дементьева, со Ждановым Владимиром Викторовичем, Владимиром Тендряковым, с художником Орестом Верейским, захаживал к Россельсам, которые всегда держали для него водку, как они говорили, «на всякий случай». Было известно, что он человек пьющий. Многие осуждали Россельсов, но Витя — никогда. Он относился к Александру Трифоновичу с глубоким почтением и уважением и считал, что лучше пойти в приличный дом, если наступил критический, невыносимый момент, чем идти в палатку и «выпить на троих», там всегда находились готовенькие на это работяги.

Однажды Виктор показал А. Твардовскому свой рассказ «Старухи» — о трех женщинах, выживших и вернувшихся домой после семнадцатилетней ссылки, женах «врагов народа».

Прообразом одной из них была жена его родного дяди, расстрелянного в 1938 году. Рассказ Твардовскому понравился, но напечатать его он не мог. В то время была тяжелейшая ситуация в «Новом мире».

Рассказ мне удалось опубликовать и даже передать по радио спустя несколько лет после Витиной кончины.

Это случилось 12 июня 1967 года.

К вечеру Витя почувствовал себя плохо: его подташнивало, болела голова. Он ощущал незнакомую дурноту и прилег. Ему становилось все хуже. Вызвали «скорую». Приехал фельдшер, сделал укол. К ночи стало совсем плохо, он терял сознание. Вызвали снова «скорую». Фельдшер сказал, что это отравление, нужно промыть желудок, что я и начала делать. Ничего не помогало. Мне казалось, он умирает. Мне не хочется описывать ту ужасную ночь, которая, кажется, длилась вечность: видеть, как страдает родной человек, его муки — и ничем не можешь облегчить его страдания.

Мне и сейчас невыносимо вспоминать об этом. Весь поселок, наши друзья проявили максимум внимания и сочувствия.

Утром на машине Володи Тендрякова Витю отвезли домой на Каретный, куда должны были прийти литфондовские врачи.

Врачи поставили диагноз: спазм в стволе головного мозга. Велено было лежать без движения в течение месяца и лучше дома, чем в больничных условиях. Я была рядом, врачи приходили каждый день.

Больше месяца Витя находился на Каретном под наблюдением врачей и, конечно, под моим неусыпным уходом. Я отлучалась с Каретного, чтобы отвезти продукты Ксюше с няней, которые продолжали жить на даче.

Мы были с Витей совсем одни. Наши друзья просили позволения навестить Витю, но мы никого не пускали. Так велели врачи. Звонили очень многие, предлагали помощь. Но Вите даже по телефону не разрешали много разговаривать. Витя поправлялся быстро. Через три-четыре недели он уже вставал, осторожно ходил по квартире, и его уже не бросало из стороны в сторону. Врачи говорили, что он легко отделался. И как ни странно, врачи не предупредили его, что он должен серьезно относиться к своему здоровью: меньше и не так напряженно работать. Все это говорила ему я, но он не относился серьезно к моим словам.

— Я чувствую себя здоровым человеком, — говорил он мне. — Пора возвращаться на дачу к нормальной человеческой жизни.

Но я сердцем чувствовала, что этим летом был все-таки «небольшой звоночек». Меня не оставляли опасения за Витину жизнь. Тот ужас, который мне пришлось пережить месяц назад, вселял в меня страх. Я понимала, что Витя опасно болен, но все мои слова, увещевания не доходили до него.

В середине июля мы с Витей вернулись на дачу, где жила Ксенечка с няней. Все обрадовались его возвращению.

По-прежнему к нам ходило много народу. Часто бывал Юрий Нагибин с Беллой.

Разговоры, споры и неизбежная стопочка, мягко говоря. Мои мольбы о невозможности вести жизнь абсолютно здорового человека не помогали.

— Дайте жить! — Это была его любимая присказка, когда его что-то раздражало. А мои разговоры, конечно, раздражали его.

Витя снова начал работать, написал несколько рассказов. У нас дома устраивались читки. Витя замечательно читал. Его любили слушать. Лето прошло спокойно.

Осенью Витя поехал в Переделкино поработать в тишине. Дома в Москве бегала маленькая Ксюша, которая своими разговорами, играми отвлекала его. Хотя, надо сказать, Витя отвлекался с удовольствием. Они играли в игру, в которой Витя был лев, но очень добрый, звали его Лев Львович, он рычал и при этом щекотал Ксюшу, она была в восторге. В этой игре Ксюша была котенком. Лев рычал, котенок мяукал — смех, шум, Ксюшина беготня по дому.

Когда Витя уезжал поработать в Переделкино или Малеевку, его отъезды были короткими — он скучал по дому, особенно по Ксюше.

Зимой, когда Витя был в Москве, к нему часто заходил драматург Леонид Зорин, с которым он подружился, встретившись в одном из Домов творчества. До этого они были знакомы, но встречались редко. Иногда Зорин заходил к Виктору со своим очаровательным сыном Андрюшей, который просто обожал Витю, знал все его рассказы, а некоторые — наизусть. Мальчик сам писал стихи и всегда читал их Виктору, зная, что его стихи нравятся дяде Вите.

Мне хотелось бы поделиться с читателями воспоминанием Л. Зорина о Вите.

«Стремительно, интересно и не похоже на других вошел Виктор Драгунский в литературу. Я говорил об этом с Виктором Драгунским не раз, и он рассказал мне о некотором феномене, который случился в его жизни.

Это было где-то в конце 50-х годов. Ему казалось, что жизнь надо кардинальным образом менять, должен был совершиться какой-то важный поворот.

Он сидел на довольно холодной подмосковной даче зимой и в этом довольно мрачном состоянии написал тринадцать детских рассказов, совершенно другого наполнения, совершенно другого настроения.

Эти первые тринадцать «Денискиных рассказов» обеспечили ему триумфальное вхождение в литературу. Оно у него состоялось.

Да, это была какая-то удивительно интересная, яркая, в какой-то мере выламывающаяся из среды индивидуальность. Жизнь наша вообще менее празднична, более буднична, чем этот человек. Он действительно был подарком в общении с ним. Мне привелось знать нескольких таких ярких людей. Он был ярчайшим.

Я знал его в конце сороковых годов, когда он не был писателем. Тогда он потряс Москву своей «Синей птичкой». Время было суровое, не склонное к шуткам. А у него был такой независимый дух в спектаклях «Синей птички». Он был блестящий пародист, острый и очень смелый. Он был какой-то яркой краской в жизни Москвы.

Его приход к детской теме связан был с цельностью его характера, с его мировоззрением. Мне приходилось не раз говорить о его совершенно, на мой взгляд, классическом произведении, о его рассказе «На Садовой большое движение». Мальчикам даже не приходит в голову, что у них могли увести велосипед. Они понимают, что только несчастье помешало парню вернуться с велосипедом… «Ведь на Садовой такое большое движение…»

Когда я писал о детских рассказах Драгунского, я озаглавил эту статью так: «Этот нормальный, нормальный, нормальный мир».

Драгунский писал об этом нормальном мире детства, где царят нормальные отношения, нормальный взгляд на жизнь, где поступки могут быть только нормальными, где нет ничего от того безумия, которое вносят в жизнь взрослые люди.

Время идет. У меня уже взрослый сын и маленький внук. Мы вспоминаем с глубокой тоской того, кого больше нет среди нас. Вот эти прекрасные слова: «Не говори с тоской — «их нет», а с благодарностью — «были» — относятся прежде всего к таким людям-подаркам.

С благодарностью мы и говорим: «Он был среди нас».

В декабре после дня своего рождения Витя поехал в Малеевку поработать и отдохнуть, погулять на свежем зимнем воздухе. Я ездила в Малеевку с субботы на воскресенье побыть с Витей. В доме был надежный человек — няня Поля, поэтому мои отъезды не вызывали беспокойства.

Перед Новым годом я приехала к Вите на целую неделю. Мы много гуляли, строили планы на будущее, мечтали купить зимнюю дачу, чтобы Виктор мог жить круглый год на свежем воздухе.

1968 год мы встретили с Витей в Малеевке.

В первую половину года Витя чувствовал себя вполне сносно. В этом году вышли две новые книжки. Это радовало его, поднимало настроение.

Осенью Денис поступил в университет, экзамены выдержал блестяще. С МГУ Денис был связан со школьных лет. Учеником 9-го класса он оформлял как художник постановки английского театра МГУ. Мечтал поступить на классическое отделение университета. И поступил!

Это была большая радость для Виктора. В конце лета Витя узнал, что от Союза писателей планируется туристическая поездка в Италию — естественно, ему захотелось увидеть эту страну, страну его мечты. Он ведь так мало выезжал за рубеж: всего три раза — в Болгарию, Польшу и Чехословакию. Там издавались его книги, и издательства много раз приглашали Виктора посетить эти страны.

Но с каким трудом его включали в туристические группы от Союза писателей! А тут вдруг Италия! Конечно, нужно ехать. Мне всегда хотелось, чтобы Витя поездил по разным странам. Мне повезло, я побывала в шестнадцати странах, работая в ансамбле «Березка».

Было решено, что Виктор обязательно должен ехать. Но пустят ли врачи? Ведь Витина гипертония приобрела очень стойкую форму.

Началось оформление. Медицинскую справку он получил быстро. А мы волновались, что по медицинским показателям ему не разрешат поездку.

У Виктора было прекрасное настроение.

— Вот видишь, какой хороший год у нас, а ты говоришь — високосный! — говорил Витя в сентябре накануне поездки. — Денис стал студентом, вышли книжки, растет красавица-дочь, я собираюсь в Италию, да и чувствую себя вполне хорошо. Не дрейфь, Алеша!

Надо сказать, что Витя в последнее время принимал сильные лекарства, сидел на диете длительное время.

Поездка откладывалась. Наступил октябрь, и вдруг сообщают, что группа в Италию не поедет, что-то там не складывается. Наступало самое нелюбимое время года для Вити: холод, дожди, ранние сумерки. Витя и в молодые годы простужался, а это бывало чревато приступом астмы.

Витя, конечно, простудился. Поднялось давление, и вскоре начался криз. Как это было тяжко! Витя с трудом выкарабкивался из болезни.

И вдруг звонок из Союза писателей и новое сообщение: группа вместо Италии едет в Швецию.

Витя был очень огорчен. Погода жуткая, там, наверное, не лучше, а самое главное — плохое самочувствие после криза. Ехать, конечно, нельзя, и Витя отказывается от поездки, ссылаясь на болезнь. Но его отказ встречает такой афронт! Начинаются звонки из секции прозы и даже из парткома, хотя Виктор никогда не был членов партии. «Вы-де подводите всю группу, вы поступаете не по-товарищески» — и т. д. и т. п.

Как расстроен был бедный Виктор! Его почти вынудили ехать в Швецию. А ехать он действительно не хотел. Хорошо, что поездка была короткой — всего 10 дней. К счастью, в группе оказался Витин старый товарищ еще со школьных лет на Покровском бульваре — Абик Штейн, с которым их пути разошлись еще перед войной. Правда, им пришлось встретиться в 1963 году: их вместе принимали в Союз писателей. И вдруг эта встреча в турпоездке! Опять возобновилась дружба.

Нужно сказать, что Абрам Штейн и его жена Ирина все последние тяжкие годы были с нами, а многие друзья и приятели постепенно отходили от нас.

Я помню возвращение Виктора из Швеции. Это было накануне Нового 1969 года. Витя вошел в дом в шапке, сдвинутой на затылок, веселый, нагруженный какими-то свертками и коробками, прижимая к себе большую куклу Санта Клаус для Ксюши.

Поездка как-то взбодрила Виктора. Какое-то время он даже чувствовал себя лучше. Начал писать сценарий для телефильма, стал чаще видеться с друзьями. Но гипертония все-таки не оставляла его в покое, хотя первая половина года была более-менее спокойной.

В августе решили ехать в Пярну. Это тихий красивый городок в Эстонии, нам там очень понравилось в прошлом году. Прекрасный воздух, тихое море и, самое главное, нет жары, которая нам с Витей была противопоказана.

Получили путевку в санаторий «Эстония» на самом берегу моря. Там всегда отдыхал и лечился Александр Семенович Менакер, старый друг Виктора. Это он посоветовал нам санаторий «Эстония». Витя ехал туда с большой охотой.

Но приехали мы туда, как в пекло, такая была ужасающая жара. Эстонцы говорили нам, что они не помнят такой жары Уже десятки лет. Нам бы повернуть назад, а мы остались и ой как себе навредили.

Витя днем сидел в номере, а выходил только вечером, когда спадала жара. Настроение его резко изменилось. Все вокруг вызывало у него раздражение.

Вскоре в Пярну приехала часть труппы Театра сатиры на небольшой отдых после гастролей в Таллинне: Валентин Плучек с женой, Татьяна Ивановна Пельтцер и Андрюша Миронов — повидаться с отцом.

Они заходили в наш номер навестить Виктора, который днем в основном полеживал. Из нашего номера раздавался гомерический хохот. Сколько было рассказано смешных историй, случаев из актерской жизни! Им было, что вспомнить.

А вечерами, когда становилось прохладно, большой компанией гуляли по тихим зеленым улицам, часто останавливаясь, чтобы показать что-то смешное или кого-нибудь изобразить. Раздавался громкий заразительный смех, столь непривычный для местных жителей.

Но это прекрасное общение со старыми друзьями длилось недолго. Витя жаловался на головную боль, подташнивание. Принимал много лекарств, снимающих давление, но это не помогало. Врачи поставили диагноз — микроинсульт. «Необходимо срочно положить его в больницу», — заявили они.

Меня охватил ужас, ведь я не смогла бы быть с ним сутками. И я умолила врачей оставить его в санатории на несколько дней.

Как ужасно выглядел Виктор: погасшие глаза, несколько асимметричное лицо. Когда он поднимался и делал несколько шагов, было видно, как он приволакивает левую ногу…

Через несколько дней, когда ему стало чуть лучше, мы уехали в Москву.

Снова врачи, чудодейственное лекарство гамаллон, которое ему привез двоюродный брат Миша Аршанский, строгая диета, покой, никаких раздражителей, а его раздражало очень многое.

В доме появился прекрасный доктор из Института неврологии — Голланд. Он постепенно выводил Виктора из тяжелого состояния. Но характер Виктора менялся. Трудно было представить, что такое может произойти. Иногда мне становилось страшно. Он раздражался по любому самому пустячному поводу, был несправедлив, обидчив, часто кричал, чего раньше никогда не позволял себе, а потом умолял простить его.

Волнения, переживания, связанные с Витиной болезнью, сказались и на мне, я держалась из последних сил. Было трудно и непереносимо. Врачи рекомендовали Вите полечиться в сердечно-сосудистом санатории.

На этот раз не удалось устроить его в «совминовский». Санаторий сердечников в Переделкино — это все, что нам могли предложить.

Мы поехали вдвоем. Оба были больны и слабы. Был декабрь, не очень морозный, но Витя неохотно выходил на воздух. Когда приезжали навестить друзья, он поднимался.

Не раз приезжали Игорь Кононов с женой и сыном, Денис и старший сын Виктора Леня и кто-то еще, не помню. Виктора утомляли разговоры, и это чувствовалось. Он предпочитал находиться в палате, да и процедур было много. Особенно замучили его уколами.

Новый год мы встретили, не выходя из палаты. У нас была маленькая бутылка коньяка, и Витя выпил половину мензурки.

Наступил 1970-й год. Что он нам принесет? Поправится ли Витя? Ну хоть немного бы ему стало лучше! Господи! Помоги! Одно-единственное желание было у меня: только бы он поправился! Но, к великому сожалению, очень скоро, через несколько дней, Вите стало резко хуже. Вызвали из Москвы консультанта-невропатолога, Это был доктор Макинский Тейяр Алиевич, который, как выяснилось, хорошо знал близкого друга Виктора Юру Феоктистова и был много наслышан о Вите.

Решение врачей, как и тогда в Пярну, было таково: немедленно отправить Виктора в Москву в больницу. Мы с Макинским умоляли врачей оставить его до конца срока в санатории (Макинский брал ответственность на себя). Он сказал мне, что будет наблюдать Витю в Москве, если я этого захочу. Витю нельзя было сейчас в таком критическом состоянии трогать, везти, а тряска при этом неизбежна. Лечение здесь в санатории такое же, как в больнице. Я — круглосуточная сиделка, и мы одни в палате.

Витю оставили в санатории, а через две недели выписали, сделав на дорогу укол магнезии.

На другой день после приезда из санатория обнаружилась новая беда: у Виктора на месте укола образовалась большая твердая опухоль. Приехал хирург из поликлиники и назначил согревающие компрессы. На другой день поднялась температура, его знобило. Доктор Голланд, уже наблюдавший Витю раньше, сказал мне, что необходимо срочно вскрыть абсцесс, так как это очень опасно в послеинсультном состоянии. Доктор Голланд договорился с опытным хирургом из института Вишневского. Необходимо только письмо из Союза писателей.

Боже мой, какая бюрократическая волокита вокруг того, чтобы положить человека в клинику и сделать, наверное, несложную для хирургов операцию!

Еду в институт с письмом-просьбой, ищу врача, с которым договорился Голланд. Найти его не могу. Меня посылают к секретарю самого академика А. А. Вишневского. Секретарь читает письмо (а таких у нее сотни) и изрекает:

— Только с разрешения Александра Александровича! Садитесь и ждите.

В приемной тьма народа. Я понимаю, что мне откажут, так как таких «пустяков» у них не делают. Сажусь и жду. Волнуюсь ужасно. Через полтора часа меня зовут к Вишневскому.

Это был человек небольшого роста, широкоплечий, что-то татарское было в его лице. Одет он был в генеральский мундир, почему-то расстегнутый на груди. Всему миру было известно, что он блестящий хирург, но мало кто знал, что у него плохое зрение.

Я представилась, отдала письмо. Он приблизил свое лицо к моему и стал меня беззастенчиво рассматривать. Потом отошел на шаг и сказал:

— А ты ничего… Так что у тебя там? Рассказывай!

В двух словах я выложила суть дела, умоляя его прооперировать Виктора в их клинике.

И вдруг странный вопрос:

— А как ты считаешь, твой муж хороший писатель?

— Очень.

Он рассмеялся и сказал:

— Ну, ты прямо как Мэри Хемингуэй. Помню, были мы с женой у него в гостях на Кубе, так эта Мэри тоже сказала, что ее муж лучший писатель в мире…

И Вишневский начал свой монолог, который длился не менее часа. Рассказал, как однажды поехал в Латинскую Америку на симпозиум и увел у нашего посла жену, бывшую певицу оперного театра. Какая она была красивая, и вообще замечательная, и спортсменка, и как в одно мгновение скончалась на теннисном корте…

Он говорил, говорил, а я разглядывала его необычный кабинет, похожий на зал, уставленный какими-то экзотическими предметами. Тут были и скульптуры, и маски, и экзотические растения, и картины. Стоял белый рояль, а на нем клетка с попугаем. Оказалось, основная часть вещей — это подарки со всего света. Благодарность «Светиле» за операции. К нему же едут со всего света.

Потом Вишневский сказал:

Завтра привози своего! Все сделаем. Отдадим в лучшие руки. Ну, пока!

Я протянула руку, благодарила…

Домой летела, как на крыльях, чтобы обрадовать Витю, что все будет хорошо. Я была в этом уверена.

Голланд сказал, что Виктора будет оперировать сын Вишневского, талантливый молодой хирург, которого в клинике звали «Александром Третьим».

Виктор казался испуганным и обеспокоенным, несмотря на доброжелательную атмосферу вокруг него.

Утром позвонил доктор Голланд и сказал, что Витю уже прооперировали. Ему, оказывается, грозил сепсис. Он просил меня приехать. Там меня сразу попросили пройти в кабинет Вишневского. Боже, как я испугалась! Значит, случилось что-то страшное!

Вишневский в зеленом халате и такой же шапочке встретил меня, улыбаясь:

— Ну, все в порядке с твоим стариком. Я сам вчера его соперировал, а дело было неважнецкое! Еще немного подержала бы его дома и — заражение крови. Что же ваши писательские врачи смотрели? Ну, ладно, пойдем, я тебя провожу к нему.

Витя лежал в палате с двумя больными. Он был бледный, какой-то жалкий… Таким я его никогда не видела. Когда увидел меня, заплакал, я тоже. Я сидела у его кровати, и мы оба плакали. Бедный, бедный мой Витя!

Примерно с 1970 года у Вити началась совершенно неприемлемая для его характера и темперамента жизнь. Какое количество лекарств он принимал! Длительные диеты, пребывание в больницах и санаториях. Когда он попал в клинику Мясникова, у него установили третью стадию гипертонии (по шкале Мясникова), то есть злокачественную. Само слово ужасно — злокачественная. Мне объяснили, что такая форма не поддается лечению, тем более — церебральная.

На Викторе испытывали новые заграничные препараты: снижали ему давление до такой степени, что он терял сознание. Это был какой-то кошмар! Его муки и поэтому — мои страдания. Мы пытались снова достать чудодейственное японское средство гамаллон. Все было напрасно. И вдруг Витин двоюродный брат Миша привез нам это лекарство из Японии и еще попросил своего друга, молодого ученого и нашего доброго знакомого Сашу Торопова привезти еще одну порцию лекарства на повторный курс.

После приема гамаллона Виктору стало значительно лучше — появилось желание работать, двигаться, общаться с друзьями. Даже изменилось выражение лица. Стали ясными глаза.

Мы поверили в возможность выздоровления. В это время вышли два сборника его рассказов. Это радовало Витю. Изменилось его настроение.

В один из дней, когда Витя хорошо себя чувствовал, он вдруг сказал:

— Алеша, ты не забыла, что в этом году у нас с тобой важное событие? Серебряная свадьба. Это нужно отметить, все-таки 25 лет — это не шутка!

И он стал строить планы, как и где это организовать, кого позвать…

— В первую очередь Сашу Галича! — сказал он.

Дело в том, что в доме Галича (тогда еще Саши Гинзбурга) я так счастливо познакомилась с Виктором. Я училась во ВГИКе вместе с братом Саши, Валеркой. Правда, он учился на операторском, а я на актерском. У нас была дружная компания ребят — будущих актеров, режиссеров и операторов. И мы часто собирались у Вали Гинзбурга, так как он был, пожалуй, единственный, кто жил в отдельной квартире.

Витя потом мне рассказывал, что как-то вечером ему позвонил Саша Галич и сказал:

— Витька, греби к нам. К Вальке пришли очень хорошенькие девушки!

Виктор пришел. Я никогда еще не встречала таких обаятельных, веселых и остроумных людей.

Со дня нашей встречи у Галича мы почти не расставались. И уже через две недели я переехала к нему на улицу Горького, где он жил в комнате двоюродного брата Миши, который еще не вернулся с фронта.

Комната была довольно большая и почти пустая. Широкая тахта, шкаф, кухонный столик и два стула. Не было настоящего стола, и, когда приходили друзья, мы притаскивали из прихожей два ящика, стелили скатерть и садились на низкую тахту — всем было удобно. Книг в этой комнате у Вити было немного. Все книги, которые он собирал с юных лет, были у мамы на Покровке. Но среди этих книг были такие, о существовании которых я не знала, — Хемингуэй, И. Бабель, А. Платонов и, конечно, А. Грин и К. Паустовский — все довоенные издания. Благодаря Вите я довольно рано познакомилась с романами и рассказами Э. Хемингуэя, и он надолго стал моим любимым писателем. Витя рассказывал мне о Бабеле и Платонове, Булгакове. Правда, в те годы «Дни Турбиных» шли во МХАТе. Однажды возле метро «Красные ворота» мы встретили очень красивую женщину. Витя остановился, поцеловал ей руку, представил ей меня. Это была Елена Сергеевна Булгакова, с которой Виктор был знаком и даже бывал в ее доме.

Это была прекрасная пора. Кончалась война, и мы все жили надеждой на счастливую жизнь.

Витя решил позвонить директору ЦДЛ и попросить его оставить комнату при ресторане для того, чтобы отметить важное для нас событие.

Нам предложили так называемую 8-ю комнату, она была довольно просторной и уютной, располагалась над Дубовым залом ресторана. И там было бы хорошо встретиться со старыми друзьями.

Но нам с Витей не суждено было отметить нашу серебряную свадьбу.

Улучшение было недолгим. Гамаллон уже не помогал. Болезнь прогрессировала. А как менялся Витин характер! Вспышки гнева, раздражительность стали проявляться довольно часто. Обстановка в доме была напряженной. Были и периоды покоя, но как редко! В последние два года он лежал в санаториях-клиниках, которые, как известно, были только в системе 4-го Управления.

Какие унижения приходилось терпеть, чтобы достать туда путевку! Ведь Витя не был «контингентом». Идея покупки дачи не оставляла его.

Мы с Денисом объездили почти все Подмосковье в поисках дачи. Все было совсем не то, что хотелось бы иметь!

И вот наконец появилась возможность купить дачу в нашем поселке, где мы жили уже десять лет во времянке и только летом. Мы стали владельцами хорошего двухэтажного дома с большим участком. Витя был по-настоящему счастлив.

Но в каком запущенном состоянии был дом: грязный, с оборванными обоями, почти во всех комнатах почему-то закопченные потолки. Нужен был ремонт, хотя бы внутри. И как можно скорее. Был март 1971 года. Мои родные вызвались нам помочь с ремонтом, да и Денис со своим товарищем тоже принялись за дело.

Когда сошел снег, то обнаружились многочисленные помойки по всему участку.

Убирали участок и очищали дом от сломанной мебели. Без устали работали около месяца. Начали ремонт в доме.

На это время я достала Вите путевку в санаторий на реке Десне в 5–6 километрах от нашего поселка. Мне не хотелось, чтобы Витя во время ремонта жил в беспорядке, который всегда бывает при этом.

Витя не хотел уезжать, ему хотелось присутствовать и участвовать в таком событии. Кроме того, Вите нужен был уход, то есть определенный режим, лекарства, диета, — то, что требовалось в его состоянии, а я не смогла бы его обихаживать. Очень много дел было в доме.

Витя уехал на Десну, а мы работали, спешили скорее привести дом в порядок, чтобы показать его ему в «полной красе». Почти каждый вечер мы ездили к нему в санаторий. Был у нас водитель Николай Семенович — милый, пожилой человек. А Витя уже года два машину не водил из-за категорического запрета врачей.

Два года назад, когда врачи запретили ему управлять машиной, Витя негодовал, возмущался, он еще не чувствовал себя таким уж тяжело больным. Он обожал водить машину и, надо сказать, великолепно это делал. Но случился первый микроинсульт, и последовало запрещение врачей.

Витя с нетерпением ждал возвращения на дачу. Наконец этот день наступил! Дом был приведен в полный порядок. Свежие обои, — покрашенные полы, вымыты окна, накрыт стол на веранде, цветы… В кабинете Виктора было очень уютно: письменный стол у раскрытого окна, за ним верхушки деревьев. Новые занавески, кресло, тахта, покрытая пледом, картинки на стенах, в основном Денискины работы… И главное — очень чисто.

Витя поднялся в кабинет наверх, обвел глазами комнату, хотел что-то сказать и не смог, только улыбался, а в глазах были слезы.

Я, как сейчас, вижу Виктора в дверях его комнаты. Наконец-то осуществилась его мечта — загородный дом, возможность жить круглый год на воздухе и… работать.

Увы, судьба распорядилась иначе. Он сидел за письменным столом и пытался что-то писать. Ничего не получалось. Он нервничал, раздражался. Раздражался он по любому поводу. Это была болезнь, тут уж ничего нельзя было поделать.

Тем не менее дача принесла ему какое-то успокоение и радость. Его навещали родные и друзья, приехали старые друзья из Риги и Ленинграда. Все радовались за него, поздравляли. Но пока они еще не знали, как тяжело Витя болен, что он не может работать.

Во время летних месяцев мы продолжали приводить дом в порядок. Переставили котел из кухни в тамбур, сделали нечто вроде маленькой котельни. Построили красивое широкое крыльцо из кирпича и бута на фасадной части дома у веранды.

Этот год с небольшим, что Витя прожил на даче, кажется мне длинным и каким-то счастливым. Несмотря на болезнь и все с ней связанное, где-то витала надежда, что ему станет лучше.

Я очень четко помню наш первый год в собственном доме. Бывали дни, когда Витя чувствовал себя счастливым. В последний год был написан рассказ «Как я гостил у дяди Миши». Это было продолжение серии, начатой рассказом «Приключение».

Этот рассказ был опубликован после Витиной кончины в ленинградском журнале «Костер». Он был посвящен Витиному брату и самому близкому другу Мише Аршанскому.

За несколько лет до кончины Витя задумал написать повесть о своем детстве и даже придумал название: «Мальчик с настоящей саблей».

В интервью для журнала «Пионер» он рассказал о планах написать эту повесть. Сколько писем посыпалось от ребят со всех концов страны. Они просили, торопили его написать поскорей.

Тогда уже были сделаны кое-какие наброски, потом отложены в сторону. Кажется, этому помешала работа над сценарием. И вот уже тяжело больным Витя вернулся к мысли о повести.

Он много рассказывал мне о своем детстве в Гомеле, о маме, о Войцеховиче, вспоминал такие подробности, что было удивительно, как он помнил все это, ведь ему было лет пять-шесть.

Писать Вите было трудно, почерк изменился, строчки спускались вниз, как будто бежали с горы. Иногда он просил меня писать под его диктовку.

Осталось несколько страничек, самое начало повести. Я берегу их, как и все, что связано с его творчеством.

Так сложилось, что мы слишком поздно купили дачу. Слишком поздно для Вити. Он был тяжело болен и те последние два неполных года уже почти не мог работать. А таких прекрасных условий для жизни и работы у него не было никогда: теплый дом, прекрасная природа, тишина… И последние полгода он почти ни с кем не общался в поселке. Исключением был Юрий Нагибин.

Витя часто бывал у него, иногда заходил к нам и Юра. Правда, изредка заходил кто-нибудь из пахринских навестить Витю: А. Менакер, Зяма Герд, Модест Табачников. Юра Трифонов, всегда восхищавшийся многогранной одаренностью Виктора, говорил мне, что теперь, когда он видит Витю, его охватывает какое-то гнетущее чувство.

Да, Виктор был уже не тот. Верные друзья, которых, как оказалось, у нас не так много, не оставляли Витю, но многие откололись.

Спустя два года после кончины Виктора Юра Нагибин написал о Вите эссе, которое вошло в его книгу «Нечужое ремесло».

Я хочу привести отрывки из этой великолепной работы Ю. Нагибина.

«ПЕРЕЧИТЫВАЯ ДРУГА

Я читал «взрослые повести» Виктора Драгунского «Он упал на траву» и «Сегодня и ежедневно» в рукописях, журнальных публикациях, читал, когда они стали книгами, и сейчас вновь прочел в небольшом однотомнике, вышедшем в издательстве «Современник», с таким чувством, будто я их никогда не читал, до того свежо, чисто звучало каждое слово. Мне казалось, Драгунский вышел из таинственной тьмы, где-то там поняли: нельзя забирать до срока человека, столь мощно заряженного жизнью, умеющего жить так расточительно и жадно, так широко и сосредоточенно, так безмятежно и целеустремленно.

До чего же скудный век был отмерен этой нестареющей душе: пятьдесят восемь…

Но если представить, сколько успел сделать Драгунский в короткий срок, то кажется, что он прожил несколько жизней: в одной жизни он был токарем и шорником; в другой — актером театра и клоуном, руководителем замечательного сатирического ансамбля «Синяя птичка», в пору, когда люди вообще разучились улыбаться; в третьей — одним из лучших детских писателей («Денискины рассказы» — классика детской литературы), превосходным, нежным, добрым и грустным писателем для взрослых.

Конечно, все это не так: Драгунский прожил одну на редкость многообразную, насыщенную, напряженную и цельную жизнь и во всех своих ипостасях оставался ярко и радостно талантлив.

И мне думается, закономерно пиком его пестрой, бурной жизни оказалось писательское творчество. Но каждому делу, которое его захватывало, он отдавался до конца и с равным уважением относился к любой из многих своих профессий. Только литературное творчество могло вобрать в себя весь его громадный опыт, знание и понимание людей, суммировать все виденное, перечувствованное и наделить жизнью вечной. Так оно и сталось.

Взрослые повести Драгунского отчетливо автобиографичны. «Денискины рассказы» выросли из его безмерной любви к сыну, и, если бы не оборвался так рано его путь, читатели наверняка получили бы «Ксюшины рассказы», ибо Денис вырос, стал самостоятельным человеком, а отцовским вниманием завладела меньшая дочь Ксения. Это вовсе не значит, что Драгунский цеплялся за факты, он был превосходный выдумщик, и я не раз был свидетелем, как блистательно работала его фантазия. Беглый штрих человеческого поведения, шутка, смешной поворот, неловкость, что-то милое и трогательное — и вот уже заработало воображение художника. Он смакует эту малость, жонглирует ею, меняет ее форму, наращивает из воздуха, словно фокусник. Воспоминания, ассоциации, вспышки озарений — и вот из ничего возникло нечто, произошел живительный, чудодейственный акт творчества.

Так при мне сложился прелестный рассказ (ставший впоследствии фильмом) про актера, спасшего свою старую учительницу от квартирных хамов.

Я не совсем точно определил повести Драгунского. Да, тут много взято из жизни автора, но вымысел преобладает над автобиографией.

Все же читая «Он упал на траву», я начисто забываю об этом. Забываю, что в начале войны Виктор Драгунский был вполне сложившимся человеком, а не девятнадцатилетним наивным губошлепом. Но ведь поэзия всегда сильнее правды. Это же относится и к повести «Сегодня и ежедневно».

Драгунский работал на манеже рыжим клоуном, то был лишь эпизод в его пестрой жизни, и вся печальная история потомственного циркача Ветрова с его трогательной и неудачной любовью придумана моим другом.

Драгунский как будто говорит с тобою с глазу на глаз, искренне, задушевно, часто взволнованно, а иногда патетически — он и этого не боится, ибо слова его из сердца. Он считает тебя умным, добрым, все понимающим собеседником, ему не страшно показаться сентиментальным, наивным, растроганным до беспомощности. И эта интонация завораживает.

Чудесная интонация доверительной доброты дана Драгунскому от Бога. Впрочем, надо думать, интонация как-то связана с природой человека, с его глубинной сутью.

Драгунский добрый человек, он любит жизнь, людей, пуще всего малых и слабых. Он не преминет понюхать голову спящего ребенка, так чудесно пахнущую воробьями.

Любопытно, что эта добрая, глубоко человеческая интонация не пропадает и когда Драгунский пишет о чем-то глубоко ему отвратительном: о низкой, убивающей все живое корысти (рассказ «Брезент»), о бездушии тех, кто забыл войну («Для памяти»), о душевном хамстве («Странное пятно на потолке» и «Далекая Шура»). В одном случае сохранить эту интонацию помогает Драгунскому присутствие в рассказе хороших, обиженных людей, которых он любит и за честь которых борется оружием насмешки и сарказма, в другом — сама правда жизни, которую попирают дурные, низкие люди.

Как многообразен был Драгунский, и до чего же он цельный человек! Я помню его на эстраде, в кино, на театральной сцене и просто в жизни. Всюду он был равен себе: добрый и насмешливый, растроганный и негодующий, непримиримый к пошлости, фразерству, жизнелюбивый до какой-то даже алчности, как человек Возрождения, не знавший удержу в пирах духа и в пирах плоти. Он умел получать радость: от весеннего солнечного дня, от хрусткого яблока, от рюмки холодной водки, от присутствия красивой женщины, от дружеского разговора — кто еще умел так ценить золото человеческого общения, как Драгунский?! От работы, которую делал легко, бодро, без тяжелого пота тугодумия. И главное — он во всем был артистичен.

Он на сцене был до предела естественен, чем сразу брал зрителей. Этот тучный человек легко, изящно двигался, он бурлил и рокотал, как горный поток, отзывался на все творящееся вокруг, не терпел пустых, незаполненных минут, охотнее всего создавал праздник, если же тебе было грустно, больно — становился нежным, внимательным, бесконечно терпеливым. Но при малейшей возможности старался вызвать улыбку. В Первой градской больнице до сих пор с почтительным удивлением вспоминают, как звучал смех в палате Михаила Светлова, умирающего от рака. Драгунский сидел у постели Светлова, и оба острили напропалую, и оба хохотали: Светлов, отсчитывающий свои последние дни, и его друг, чье внутреннее лицо плакало. Оба были сильными людьми.

Как жаль, что Драгунский не успел написать воспоминаний. Он умел быстро и накоротко сходиться с людьми, и люди охотно ему открывались. У него было множество друзей: именитых и безымянных, глубокомысленных и дивно беспечных, созидателей и бродяг, гамлетов и дон-жуанов. Общим в них было одно — оригинальность, самобытность, умение сохранить свою личность при всех испытаниях и переменах. Таким был и сам Драгунский.

Но зачем жалеть о том, что не сделано, когда сделано так много!

Я уже говорил о том, как любит Драгунский детей. И тут он не боится патетики. Клоун Ветров исповедует веру, возносящую его профессию в ранг высокого служения самым гуманным целям времени. Клоун Ветров посвятил свое искусство детям и страстно хочет, чтобы они жили в добром, спокойном и веселом мире: «Я не знаю, что мне сделать, чтобы спасти детей. Я могу обнять их всех и закрыть своим телом. Дети должны жить, они должны радоваться. У них есть враги, это чудовищно, но это так. Но у них есть и друзья, и я один из них. И я должен ежедневно доставлять радость детям. Смех — это радость. Я даю его двумя руками. Карманы моих клоунских штанов набиты смехом. Я выхожу на утренник, я иду на манеж, как идут на пост. Ни одного дня без работы для детей. Ни одного ребенка без радости, это понимаю не только я. Слушайте, люди, кто чем может — заслоняйте детей. Спешите приносить радость детям, друзья мои!»

Но Драгунскому — Ветрову этого мало. И вновь, с еще большей силой произносит он свой символ веры, звучащий как заклятье:

«Сегодня и ежедневно идет представление на выпуклом манеже земли и не нужно мрачных военных интермедий! Дети любят смеяться, и мы должны защищать детей! Пусть Сегодня и Ежедневно вертится эта удивительная кавалькада радости, труда и счастья жизни. Мы идем впереди со своими свистульками и хлопушками, мы паяцы и увеселители. Но тревога все еще живет в нашем сердце, и сквозь музыку и песни мы кричим всему миру очень важные и серьезные слова:

«ЗАЩИЩАЙТЕ ДЕТЕЙ! ЗАЩИЩАЙТЕ ДЕТЕЙ! СЕГОДНЯ И ЕЖЕДНЕВНО!»

Я пишу вслед за Драгунским эти прекрасные слова, и слезы закипают в горле. Какой же он был высокий человек, этот неуемный весельчак, как серьезно и ответственно жил!

Друг мой милый, вот и завершилось наше короткое свидание. Но мы не расстанемся. Сколько бы мне не осталось жить, я всегда буду помнить тебя, плакать по тебе и смеяться по тебе — прости за этот чудовищный оборот, но не знаю, как сказать иначе.

Буду плакать, потому что превосходные твои повести и рассказы, такие талантливые и наполненные тобой, твоей интонацией, твоим умом, твоим теплом, все-таки не могут заменить тебя живого. Буду смеяться, потому что ты всегда был радостью, даже в самом тусклом дне находил голубой и солнечный просвет и подаренная тобой радость всегда со мной. Сегодня и Ежедневно!»

В 1971 году вышла книжка «На Садовой большое движение». Книга была прекрасно издана, оформлял эту книгу художник В. Лосин. Потом именно этот сборник переводился на многие языки.

Осенью 1971 года в Москву приехала японская переводчица, владелица издательства в Токио, Миакава-сан. Она решила выпустить сборник рассказов Драгунского для японских детей.

Дело в том, что года за три до ее приезда четыре Витиных рассказа были напечатаны в японском журнале для детей, и были очень хорошие рецензии.

И вот однажды Миакава-сан в сопровождении художественного редактора издательства «Малыш» и переводчицы навестила нас на Каретном. На память осталась фотография об ее посещении. К великому сожалению, книжка вышла, когда Вити уже не было на свете. Книжка великолепная, просто чудо книгоиздания. В ней была помещена фотография Виктора с Ксюшей и Миакавой-сан. Это было неожиданно и приятно.

К этой книге Виктор написал предисловие для японских детей:

«Я родился довольно давно и довольно далеко от того места, где живу сейчас, можно сказать, даже — в другой части света.

В детстве я любил драться и никогда не давал себя в обиду. Как вы понимаете, моим героем был Том Сойер. В школе я учился, прямо скажем, неважно.

Однажды, когда мне было двенадцать лет, я попал в милицию. А дело было так: я сидел дома и притворялся, что делаю уроки. И вдруг раздался страшный звон. Сквозь стекло в комнату влетел камень…

Нужно ли рассказывать, что через несколько мгновений я схватил пьянчужку, который все время пытался меня укусить, и приволок его в милицию. С тех пор меня полюбили веселые милиционеры.

С самого раннего детства я крепко полюбил цирк и люблю его до сих пор. Я был клоуном.

Кроме цирка я очень люблю маленьких детей. Я пишу о детях и для детей. В этом вся моя жизнь, ее смысл.

Мой сын Денис, о приключениях которого я написал так много рассказов, сейчас, к моему сожалению, достиг зрелого возраста. Ему двадцать лет, и он носит усы.

Но зато моя дочка Ксения еще маленькая. Она даже не ходит в школу и совершенно не носит усов. Она их не любит. Рассказ о ней я уже написал и буду писать еще.

Дружба!

Верность!

Честь!

Ваш Виктор Драгунский

1971 год. Москва».

Лето и осень 1971 года Витя в основном жил на Пахре. С ним постоянно была Ксюша и домработница, которую с трудом удалось найти. Без домработницы было не обойтись: мне приходилось уезжать за продуктами и, главное, по Витиным делам — в издательства, на телевидение, на радио. Фактически я была его литературным секретарем. При Вите и маленькой Ксюше должен был быть человек, который бы вовремя накормил их и сделал какие-то домашние дела.

В ту осень был невиданный урожай яблок, деревья в саду были буквально осыпаны яблоками. Мы не могли справиться с таким количеством и раздавали всем, кому было не лень прийти с сумкой и самим набрать яблок.

На даче было благостно. В доме чисто, пахнет яблочным пирогом. И Виктор казался успокоенным и довольным.

Но покой в доме длился недолго. Работница Людвина оказалась запойной пьяницей. И вся мирная, казалось бы, налаженная жизнь окончилась. Оставлять больного Виктора и маленькую Ксюшу одних было невозможно. Пришлось переехать в Москву. Удавалось приезжать на Пахру на несколько дней, иногда на неделю, если позволяли обстоятельства.

Зимой Ксюшу пришлось отдать в детсад Литфонда — обстановка в доме была неподходящей для ребенка из-за болезни Виктора. Утешало то, что в детсад она ходила с удовольствием.

Кончался 1971 год. Мы с Витей решили встретить Новый год на даче. Елку срубили у себя на участке, благо их было очень много. Витя просил меня позвать кого-нибудь из друзей к нам на Новый год. Как-никак первый Новый год на даче в собственном доме, которым Витя так гордился.

Я начала обзванивать самых близких друзей, которые не оставляли нас в тяжелое время. Оказалось, кто-то собирался Новый год встречать в ЦДЛ, кто-то с родными, кто-то по традиции — только дома. Моя любимая сестра Муза и ее муж Миша, которые всегда приходили на помощь в трудные для Виктора дни и которых Витя очень любил, не смогли приехать.

Отпали все: Абик Штейн с Ириной, Рувим Курс с женой и даже Володя Тихвинский с Наташей, которые вначале очень хотели встретить Новый год с нами. Я просила приехать к нам моих двух одиноких подруг — и те не смогли приехать по каким-то причинам.

Откровенно говоря, для меня отказ друзей приехать (не важно, по каким причинам) был маленьким ударом.

Мы с Витей украшали елку, пока Ксюша спала, чтобы удивить ее утром, и я убеждала Витю, что к нам обязательно кто-нибудь придет.

— Они ведь обещали! — врала я бесстыдно.

Я накрыла стол на несколько человек, приготовила постели по крайней мере на четырех человек. Я пыталась создать иллюзию ожидания гостей.

В половине одиннадцатого никто не приехал, Витя ждал, я знала, что и в одиннадцать, и позднее никто не появится в нашем доме. Сердце сжималось от боли, когда я смотрела на Витю. Он был мрачен и молчал. Мы сели за стол. Витя и я. Денис встречал Новый год в Москве со своими друзьями.

Мы сидели вдвоем с включенным телевизором, с зажженной елкой. Витя молчал. Я налила ему чуть-чуть вина, подняла свой бокал, поздравила его с Новым годом, пожелала ему всего-всего.

Витя молча отпил глоток вина, ничего не сказал в ответ на мои пожелания. Потом он встал из-за стола, выключил телевизор и ушел наверх. Это было ужасно. Мрачный взгляд, молчание и хотя бы слово! Может быть, это было предчувствие конца? Не знаю. Как мне было тяжело!

Дня за два до Нового года, когда я еще надеялась, что кто-нибудь приедет к нам, я загадала: если кто-нибудь приедет или зайдет к нам кто-то из пахринских, то все еще наладится с Витиным здоровьем.

Но никто не пришел.

Я тоже поднялась наверх, убрав все со стола и погасив елку. Зашла к нему в кабинет. Там было темно и тихо.

Вот такой была встреча последнего Витиного года на земле.

Январь, февраль, март были беспросветно тяжелыми для Вити и для меня.

Бесконечные вспышки гнева, раздражительность невероятная. «Неадекватное поведение — это не он, это его болезнь», — так говорил доктор Т. А. Макинский из Института неврологии. Он лечил Витю начиная с 1970 года. Это был единственный человек из врачей, сказавший мне правду:

— Будет хуже. Наберитесь терпения. Это может продолжаться долго. У Виктора Юзефовича хорошее сердце.

Он ошибся. ЭТО продолжалось недолго.

В начале года Витю обуяло желание купить собаку. Непременно щенка, обязательно спаниеля, вырастить его и постоянно жить с ним на даче. Я пыталась отговорить его, зная, какой уход требуется за породистым щенком. И я знала, что все заботы о Щенке падут на меня. Витя и Ксюша требуют ухода, а Витя особого, и я чувствовала себя очень усталой, сил просто не хватало на всех, а тут еще дополнительная немалая забота. Все мои доводы до него не доходили.

Через несколько дней нам привезли очаровательного спаниеля. Витя радовался как ребенок, брал его на руки, гладил, говорил ему смешные ласковые слова.

Восторг Ксюши был неописуем. Решили назвать его Тото, в честь того знаменитого итальянского комика, которого мы с Витей не раз видели в кинофильмах. Дело в том, что комик Тото обожал собак и на собственные средства устроил для них приют. Мы об этом читали.

Ночью наш Тото пищал, как грудной ребенок, подвывал и не давал никому спать. Вставала к нему, естественно, только я. Кормить его нужно было не менее пяти раз в день, примешивая витамины в каждую еду, тереть сырую морковь. А сколько лужиц и всего прочего приходилось убирать!

Для меня это была мука, но нужно было терпеть, чтобы не огорчать Витю. Состояние его не улучшалось, несмотря на редкие лекарства, внимательный уход врачей.

По настоянию наблюдавшего его врача Витю положили в отделение неврологии (санаторное) больницы МПС, которая считалась в Москве одной из лучших.

Каждый день я ездила к Виктору, возила ему еду, которую он любил, проводила с ним по полдня. Я понимала, что ему необходимо мое присутствие. Иногда я брала с собой Ксюшу. Конечно, и Денис навещал отца. А что касается друзей, то раза два к нему приезжали из редакции журнала «Пионер», где его просто обожали. Многие звонили мне и просили разрешения навестить Витю в больнице. Но Витю утомляли эти визиты, я это знала, старалась ограничить посещения, на меня обижались.

В больнице Виктор простудился, начался астматический кашель, изнуряющий его. Он рвался домой, но врачи не разрешали. Я проклинала себя, что пошла на поводу у врачей и положила его в больницу. Но доктор Макинский настаивал на полном обследовании Виктора в Институте неврологии, который, слава Богу, находился рядом с больницей МПС.

Сделали все обследования. Результаты были самые неутешительные.

В начале марта 1972 года Витя вернулся из больницы. Начиналась весна, а с нею появились какие-то надежды. У Вити возникло желание работать над повестью «Мальчик с настоящей саблей». Наметки какие-то были, хранились листочки с началом повести.

Однажды он просидел за столом почти два часа, что-то писал почему-то карандашом. Потом попросил меня прочитать. Это было как бы продолжение написанного некоторое время назад на даче.

— Я буду работать дальше, — сказал он.

Но его желание работать не было равно ни душевным, ни физическим силам. Он протянул мне листочки. Лицо его было усталое, взгляд потухший.

Что я могла ему сказать? Только утешить. Конечно!

— Пиши дальше, но совсем понемножку. Не утомляйся, работай не более сорока минут и отдыхай. Хочешь, я буду записывать за тобой?

Молчание. Лег на тахту, закрыл глаза. И ни слова.

Было страшно, мучительно видеть, как Витя превращается в совершенно другого человека. Оставался его внешний облик, конечно, измененный болезнью, но во что превратились его характер, поведение…

В апреле мы часто ездили на дачу. В пятницу забирали Ксюшу из детсада сразу после обеда и отправлялись на Пахру… Апрель был очень теплый, земля быстро подсыхала, кое-где пробивалась трава. Обнажились прошлогодние листья, которых было великое множество на участке. Мы собирали их в большие кучи и жгли. Запах горелых листьев в весеннем воздухе — это чудесно! Витя сидел на солнышке с Тото на коленях и смотрел, как горит костер, а Ксюша подгребала листья своими детскими грабельками. Тишина, покой, прекрасный прозрачный воздух, мир и благодать. Кажется, нет в мире горя.

В это время, в начале апреля, мы не могли предположить, что всего через месяц Вити не будет среди нас, не будет НИГДЕ И НИКОГДА.

Весь апрель и начало мая были жаркими. Это был канун той дикой жары, когда вокруг Москвы все лето горели леса. Юра Трифонов написал об этом в своей замечательной повести «Старик». Он говорил мне, что думал назвать сначала свою повесть «Над городом дымная мгла».

Майские праздники мы провели на даче. Было очень тепло, и мы накрыли стол на открытом воздухе. Говорили о предстоящем лете, о помощнице на это время, чтобы мы могли безвыездно жить на даче. После майских праздников поехали в Москву, чтобы через три дня вернуться.

А 6 мая вечером Виктора не стало…

Я сидела около Вити и не могла осознать, что его больше нет и что остались какие-то жалкие часы и его увезут…

В десять часов вечера приехал человек забрать от нас Виктора. На носилках его несли по лестнице с нашего 11-го этажа вниз, где стояла эта ужасная машина. Шли Миша, старший сын Леня, Денис и человек, приехавший с машиной. Я шла сзади.

Последний путь из родного дома!

До глубокой ночи родные и друзья не расходились. Шел тихий, печальный разговор. Мы уже сообщили всем о нашем горе. На следующий день стали приходить многочисленные телеграммы, начались беспрерывные звонки…

Витя умер в субботу, за два дня до праздника Победы, поэтому Союз писателей смог устроить гражданскую панихиду в Доме литераторов и похороны только 11 мая.

Стоит ли описывать гражданскую панихиду в Доме литераторов?

Я видела все, как сквозь пелену. Множество людей, знакомых и незнакомых. Масса цветов. Речи, речи, обещания никогда не забывать, издавать Виктора Драгунского возможно больше и чаще.

Пришли родные, близкие, товарищи Виктора по издательствам, писатели, друзья: Юра Трифонов, Яша Аким, Яша Костюковский, Владик Бахнов, Леня Зорин, Борис Голубовский, Миша Львовский, Юрий Яковлев. Был и Андрюша Миронов, которого Виктор знал еще мальчиком, Олег Ефремов, Алексей Арбузов и еще много-много людей, всех не упомнить. Приехал и Юрий Нагибин с Аллой, но ему стало плохо, и Алла его увезла.

Панихида окончилась, и мы, самые близкие и родные, остались попрощаться с Витей.

Затем кремация у Донского монастыря. Мне показалось, что в крематории было больше людей, чем на панихиде, хотя всегда бывает наоборот.

Прилетела с гастролей Тоня Максимова; не успев на панихиду, она поспешила в крематорий, чтоб в последний раз взглянуть на Витю, ее старого и преданного друга. Как она плакала!

Среди множества знакомых и незнакомых лиц я помню заплаканное лицо Витиного сына Лени, а рядом с ним Алексея Аджубея.

Все. Конец. И страшная мысль, которая поразила меня еще раньше в рассказе Ю. Трифонова, — «нигде и никогда».

Горе ужасное. Но нужно жить. Растить Ксюшу, которой было шесть с половиной. Рядом был Денис. Сын. Пожалуй, самый близкий, самый родной человек. Это успокаивало. Вел он себя безукоризненно. Мать для него значила очень много. Рядом был настоящий друг-сын.

Истинных друзей осталось совсем мало. Друзей, не разбежавшихся с нашего «корабля», можно было пересчитать по пальцам.

А мои родные Муза и Миша очень помогали мне в горе, просто своим присутствием облегчили мое состояние.

Примерно за полтора года до кончины Виктора в нашем доме появился добрый прекрасный человек — Анна Ивановна Соколова.

Когда-то очень давно, когда Вите было 16 лет и он работал учеником токаря на заводе «Самоточка», рядом с ним за соседним станком работала девушка Аня, воспитанница детдома. И вот спустя сорок лет она разыскала Витю, зная его теперь как популярного детского писателя. По профессии она горный инженер, в то время еще работала.

Когда она поняла, что Витя тяжело болен, то всеми силами постаралась облегчить нашу жизнь. Она видела, как мне трудно управляться одной, часто бывала у нас. Если мне нужно было уйти, она оставалась с Витей, занимала его разговорами, иногда даже готовила Витины любимые кушанья.

Как-то раз у нас дома она устроила встречу друзей, которые работали в те далекие годы на заводе «Самоточка». Где и как она их разыскала, непонятно. Однажды, когда Витя чувствовал себя сносно, он выступил в школе, где учился внук Анны Ивановны.

Вообще Витя ценил теплое отношение к себе, а в этот период особенно. Ему было приятно, когда его навещали сотрудники журнала «Пионер», где он много печатался. Чаще других приходила Женя Волк, с которой Витя дружил.

Большая дружба была у Вити с издательством «Малыш», начиная с Ю. Тимофеева, Ю. Поливанова и Эли Степченко. Они тоже навещали больного Виктора, стараясь отвлечь его от болезни и как-то развеселить.

Нужно было собраться с силами и делать все, чтобы Витя продолжал жить в своих книгах.

Воспоминания Михаила Аршанского[1]

Минуло 12 лет с того дня, как умер мой брат, мой сердечный друг, очень дорогой мне человек, без которого уже никогда не будет хорошо. 12 лет! Казалось бы, много, очень много, но пролетели они мгновенно, а те дни, что остались мне, пролетят так же быстро. Нужно спешить сказать о Вите то, что, может быть, знаю только я.

Наша дружба была глубокой и непрерывной и длилась десятилетия.

Наши матери были двоюродными сестрами и закадычными подругами. Так сложилось, что я жил с отцом на Украине и только в двенадцать лет приехал к маме в Москву. Нас познакомили, когда мы были мальчишками, но дружба тогда не состоялась. Слишком разными были наши мальчишеские интересы и увлечения. Я был предан всяким пионерским делам, собирал марки, учился стрелять из мелкокалиберной винтовки. Вите все это было неинтересно. Он мечтал поступить в школу верховой езды, много читал, гораздо больше меня. Общих интересов у нас не оказалось. И мы больше не встречались.

Снова встретились мы, когда мне было двадцать два, а Вите на год меньше. Я учился в военной академии в Ленинграде и приехал в Москву во время первых своих каникул. Я гордился своей новенькой военной формой, хромовыми сапожками и блестящим «кубарем» на петлицах. Но Витя ко всем моим рассказам об увлекательной жизни и учебе в академии относился с вежливым равнодушием. Он в это время заканчивал учение в театральной студии Алексея Дикого, по-прежнему увлекался верховой ездой, ходил в галифе, носил нечто вроде кожанки. (Он перед студией успел поработать шорником у спортсменов, братьев Старостиных, на маленькой фабричке «Спорт-туризм.)

Именно тогда и состоялась, завязалась на всю жизнь наша большая сердечная дружба. По случаю приезда Витя сбегал за чекушкой «Ерофеича», и мы с ним выпили в знак дружбы и нового знакомства.

После этой встречи мы стали видеться чаще, начали переписываться.

Я горько сожалею, что тогда не понимал, как важно хранить письма. А Витины письма были прекрасны, там были стихи — свои и чужие, но прекрасные, волнующие до слез. Это Витя открыл для меня Пастернака, Багрицкого, Омара Хайяма. Витя помог мне понять неповторимый талант Бабеля, Паустовского, Грина… Слушая, как Витя читает стихи или прозу любимых им поэтов и писателей, я учился понимать бессмертные слова Бабеля: «Никакое оружие не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя».

Это Вите я показывал красоты Ленинграда, это с ним бродили мы в белые ночи по набережным Невы, читали стихи и разговаривали, разговаривали…

Это Витю, уезжавшего после гастролей, мы провожали на Московском вокзале, и он, стоя на подножке медленно удалявшегося вагона, улыбаясь и приветственно махая рукой, говорил: «Приезжайте к нам! У нас пьют, читают стихи и разговаривают».

Вспоминаются довоенные годы, когда еще была жива Витина бабушка Циля, поразительно похожая на рембрандтовскую старуху, младший брат Леня, забавный, остроумный мальчишка. В эту полутемную комнату на Покровке к Вите приходили друзья, приносившие входившее в моду сухое вино. Становилось шумно и весело, читали стихи, пели любимые песни, не расходились допоздна.

Сейчас, думая о Вите, вспоминая многие годы нашей жизни, перечитывая его рассказы и повести, его письма, размышляя о гранях его таланта, я понимаю, что главной чертой его натуры было умение не только смотреть, но и видеть, а часто и прозревать. Мне вспоминается один вечер в Москве у моей мамы, в комнате на Сретенке. Кажется, это был 1940 год. Собрались близкие друзья, и среди них, конечно, Витя. Говорили о недавно вышедшей книге «История ВКП/б/. Краткий курс». Все, что там было написано, объявлялось незыблемым, не могущим подвергаться сомнениям.

Витя просил объяснить ему, в чем, собственно, состоит величие этой книги, слабой и скучной, почему многие имена людей, делавших революцию, не упоминаются. Мы пытались ответить, разъяснить, убедить сомневающегося Витю. Его вопросы звучали кощунственно для меня. Под напором казавшихся нам неопровержимыми доводов Витя замолчал и перестал спорить. Потом-то я понял, что Витины вопросы и сомнения были самыми важными, достойными обсуждения. Но это потом, через много лет. Но тогда мы говорили на разных языках. Мы пользовались разными шкалами оценок. Нам было еще далеко до того, чтобы понять:

Есть ценностей незыблемая скала

Над скучными ошибками веков.

(О. Мандельштам)

С самых юных лет Витя был свободен от всяческих шор. Он рано почувствовал счастье свободной мысли, свободного слова. Слепая вера была ему чужда. Он сомневался. В те поры сомнение казалось нам чем-то недостойным. Понадобились годы, десятилетия, свидетельства страшных преступлений, чтобы мы перестали стыдиться сомнения. Многое из тех ужасов, творившихся в тридцатые годы в нашей стране, прямо коснулось жизни его семьи, его родных и близких.

Мало кто знает, что веселый и остроумный Виктор Драгунский очень рано начал грустить, и чем дальше, тем все больше и глубже. Эта грусть в его повестях и рассказах, опубликованных и неопубликованных, в его исповедальных письмах, в беседах при встречах, о которых вспоминаешь часто и жалеешь, что их было мало.

И в любимых песнях Витя превыше всего ценил то, что он называл поэтической грустью. Недаром он так любил старую комсомольскую песню про то, как «… Сотня юных бойцов на разведку в поля поскакала…» и дальше: «… Он упал на траву возле ног у коня и закрыл свои карие очи…».

Недаром он назвал свою первую повесть для взрослых, написанную о первых днях Отечественной войны, — «Он упал на траву». Повесть в какой-то степени автобиографическая. Когда началась война, Витя ушел в ополчение. После ополчения работал во фронтовых бригадах. Вернувшись в Москву, он узнает, что младший брат погиб на фронте.

В конце войны, к удивлению многих, он бросает Театр сатиры и уходит в цирк. Становится рыжим клоуном. Встреча со своим учителем Алексеем Диким, вернувшимся из ссылки, меняет его сценическую судьбу.

А. Дикий приглашает Витю в новый театр, который он должен возглавить, — Театр-студию киноактера. Вот здесь Витя создает маленький веселый театр «Синяя птичка», принесший ему невероятную популярность. А время-то было страшное. 1948-49 годы. В разгар «космополитической» кампании «Синяя птичка» была запрещена.

Я пытался разобраться в том, что такое «космополитизм» и почему в официальной прессе его отождествляют с «низкопоклонством», «раболепием» и т. п. тяжкими грехами. Само понятие слова «безродный» в сочетании с постыдной кампанией раскрытия псевдонимов не оставляло сомнений в том, против кого была направлена эта кампания. Рассказывая Вите об этом, я однажды услышал от него:

«Слушай, брат, Шекспир и Пушкин, Сервантес и Толстой ходят в веках в обнимку, а все остальное, что тебя всерьез беспокоит, — не более чем херовина. А вот раскрытие псевдонимов, гибель Михоэлса, разгром антифашистского комитета и закрытие Еврейского театра — все это рождает смутную и горькую тревогу. Меня гнетет ощущение надвигающегося рецидива погромов, мрака и ужаса».

В самый разгар успеха «Синей птички» (зимой 1948 года) Витя позвонил мне и сказал, что нам нужно срочно, немедленно увидеться. Голос его звучал глухо и взволнованно. Место встречи — фойе Дома актера. Это показалось мне очень странным. В эти предвечерние часы в фойе было пусто. Мы были одни. Витя непрестанно оглядывался и говорил вполголоса. Он рассказал, что его вызывают на Лубянку, а зачем — неизвестно. Он не знает, сколько пробудет там и вернется ли вообще.

«Все может быть, — сказал он. Он протянул мне маленький сверток, завернутый в бумагу. — Это деньги. Все, что у меня есть. Если не вернусь, подели между Аллочкой и мамой. Вызывают на 10 часов вечера. Жди меня на Сретенском бульваре, первая скамейка налево от Сретенских ворот. Ну, бывай здоров!» — Он как-то отчаянно махнул рукой, повернулся и быстро пошел к лифту.

Я пришел на Сретенский бульвар загодя, в начале одиннадцатого, закурил и начал неторопливо прохаживаться. Смутное беспокойство охватило меня. И только в начале двенадцатого пришел Витя. Он был бледен и мрачен. Попробовал закурить, но закашлялся от первой затяжки, бросил папиросу и быстро пошел по бульвару, я за ним. Шли молча, потом Витя сказал: «Меня пытались завербовать. Хотели из меня сексота сделать. Обещали всякие блага — хорошую комнату в центре, путевки и даже поездки за рубеж. Потом угрожали. Я отказался. С меня взяли подписку, что буду молчать об их предложении. И нигде, никогда, никому… Понимаешь, Миша? Они будут мне мстить? Как ты думаешь?»

Витя, по-видимому, никак не мог забыть этот вызов. Спустя какое-то время он говорил мне: «Ты только подумай, вот я артист. Друг десятка людей, знакомый очень многих. Согласись я на это «предложение», значит, я должен по-другому разговаривать с друзьями и знакомыми, искать какой-то особый смысл во всем, о чем они говорят. И Боже мой, докладывать обо всем каким-то гнусным типам. Подумать только! Просто не укладывается в сознании. А вдруг среди людей, с которыми я встречаюсь, свободно разговариваю, есть такие типы, которые докладывают?».

Витины опасения, что ему будут мстить за отказ «сотрудничать», подтвердились. Спустя какое-то время Витю с Аллой и грудным ребенком выселили из комнаты на Рождественском бульваре, куда мне удалось прописать Витю как брата. В комнату его мамы, где он жил с 1925 года, милиция категорически отказалась прописывать Виктора. Он рассказывал, как издевались над ним в Главном управлении милиции. Советовали ему уехать в Житомир или в Бердичев.

После многолетних скитаний по разным снимаемым комнатам, после жизни в полуподвале на улице Грановского 3, Витя переехал в новую кооперативную квартиру, светлую и просторную. Мама Виктора, Рита Львовна, все дни проводила в Витиной новой квартире, не могла нарадоваться. Отношения их были прекрасными, дружескими до последних дней ее жизни. Виктор был прекрасным сыном, отзывчивым и великодушным.

Решение не заниматься ничем, кроме литературы, пришло в конце 50-х годов. Уже в начале 60-х были написаны «Денискины рассказы», принесшие Виктору огромную популярность.

Вот письмо Виктора (22 января 1961 года): «… Дела мои литературные идут довольно весело. Я теперь, как говорят, «видный детский писатель». Меня много издают, передают по радио. Летом выйдет хорошая книжка. Напишу тебе об этом. Я уже начал вторую. Отношусь я к этому делу свято. Пожалуй, только в детской литературе можно сохранить и одновременно обрести душевную чистоту. И совесть там строгая, нельзя фальшивить, да и невозможно это».

Письмо (март 1961 г.) из больницы. Положили его туда, как сказали, «профилактически», немного подлечить после гипертонического криза.

В письме сквозь шутливое и смешное описание больничной жизни, соседей по палате — видна ничем не заглушаемая тоска. Вот как заканчивается это письмо: «Сегодня уже совсем весна. Были Алла и Денис. Принесли подснежников. Они грустно синеют в баночке из-под мочи. Говорят, гипертония неизлечима».

Письмо (сентябрь 1961 г.): «… Вчера подписал в набор «Он упал на траву». Написать не фокус, главное напечатать. Выйдет в декабре в журнале «Москва». По-моему, заредактировали — не спал всю ночь. Тяжелые дни у меня. Напечатать надо. Надо по тысяче причин. Буду еще отбиваться — когда придут гранки. А пока — мука, полужизнь. Поеду на месяц в Крым, там съемки моей картины для детей. Посмотрю на Черное море…»

Все виденное, пережитое в осенние дни 41 года сохранилось в душе и памяти. И все это отозвалось через 20 лет в повести «Он упал на траву».

В этой повести — великая и горькая правда о том, что в октябре 41-го враг был у ворот Москвы. В этой повести что ни страница, то свидетельство необычайной любви к людям, к детям, боли за их несчастную судьбу.

Мне хочется привести отрывок из рецензии Раисы Орловой вскоре после выхода повести. «Повесть Виктора Драгунского не о войне «вообще», а о той, которая для ровесников Мити Королева всегда останется особенной, непохожей на все другие…

Повесть «Он упал на траву» — в том же ряду поэтической прозы о войне, что и «Звезда» Казакевича, рассказы Виктора Некрасова, «Пядь земли» Бакланова… ни слова не убавить, не прибавить. Повесть хочется читать тихо и доверительно близкому другу, как перечитываешь любимое стихотворение. И остается светлая, возвышающая душу печаль о милых наших товарищах, что зарыты по всей земле. И радость от того, что с нами рядом живут и работают люди, без которых «не бывает вполне хорошо».

Из писем 1962, 1963 годов.

Написан прекрасный рассказ «На Садовой большое движение». Об этом рассказе в Витином письме всего несколько слов, но в них вся суть рассказа и вся горечь окружающей жизни, побудившая написать такой рассказ. «… Вера в жизнь, в добро, хотя жизнь бьет довольно сильно прямо по голове, не щадя самого розового детства, лучших чувств, мечтаний, свежести и яркости ощущений, радости бытия».

В феврале 1963 года я получил от Вити открытку, полную горьких вестей и тоски. «… теряем мы дорогих людей. Смерть косит, убирает хороших. 9-го умерла Оля Зив, добрая, отзывчивая, трудолюбивая Оля. Умерла в больнице — инфаркт. Мы все прожили тяжелые сутки.

10-го телефонный звонок. Утром, только что, покинул нас Эмиль Кроткий. Кто следующий? У Саши Менакера, Юры Нагибина, Иосифа Игина — инфаркты. Помилуй их Бог, обойди стороной беда! Аллин папа, Василий Харитонович, из отпуска привезен в Москву в больницу. Диагноз самый страшный, спаси его Господь!»

Вслед за первой повестью появилась вторая — «Сегодня и ежедневно». В одном из писем в начале 60-х годов Витя писал мне: «… Звонков и поздравлений много — она принята внутри писательского мира очень хорошо, звонят даже снобы… Ведь называют «гуманистической литературой». Из Ленинграда восторженную телеграмму прислал Юрий Герман. Получаю много писем. Но я готов к худшему, хотя знаю, что повесть сильная и правдивая, знаю, что тревоги Ветрова — это тревоги мира, знаю, что основная идея в ней — современная, и знаю, что многим это не понравится и на меня обрушат и «ремаркизм» — хотя я внутренне (духовно) свободен от влияния этого художника, здесь дело в другом. Позиции мои самые светлые — эта история грустная. К сожалению, я ничего не мог изменить в ней — я бы тогда жил с пулей, вросшей в сердце (угрозы сыплются на меня по телефону и наяву), поэтому я так много пишу об этом. Пресса пока ни гу-гу, но еще рано, и то ли будет? Не будем возлагать радужных надежд. Дай Бог, прожить еще минут двадцать и написать несколько книжек, а там — до свидания, друзья, не поминайте лихом, а впрочем, поминайте, кто-нибудь обязательно помянет добром. Впечатление такое, что моя «Тамань» уже написана, а Чехов говорил, что после этого и одного хорошего водевиля — он согласился бы и помереть. Так то ЧЕХОВ! Нам же, рядовым, и сам Бог велел отдавать концы вовремя и с достоинством».

Витины мысли, что жизнь идет не так, все делается не так, все чаще приходят к нему, несмотря на то, что есть слава, успех…

В одном из писем: «… идут годы, идут, скачут — я стал седоват, и осталось так мало, а сколько хотел, сколько мог сделать, теперь не догонишь — постараюсь же сделать хоть что-нибудь».

Это письмо 1967 года. В январе умерла Витина мама. Ушла последняя обитательница комнаты на Покровке. Дом стал только воспоминанием, туда уже не к кому было ходить.

Но вот однажды после ужина в каком-то ресторане с очень скромными возлияниями (здоровье у Вити было уже не то) Витя сказал мне: «Поедем на Покровку, посидим в нашем парадном». Огромный вестибюль поражал своей ненужностью в теперешней Москве. Мы уселись на широком подоконнике окна, выходящего во двор, закурили, и Витя начал вспоминать о годах детства и отрочества, прошедших в этом доме, в этом дворе. Он вспоминал больше всего не о себе, а о брате Лене, о его детстве, о его несчастной судьбе. Он осуждал себя за то, что не уделял брату должного внимания, был слишком занят своими делами, своей жизнью. Он вспоминал, что Леня тоже хотел стать актером, как хорошо и трогательно он пел одну из любимых Витей «тюремных» песен:

«Сижу и целый день страда-аю-ю,

В окно тюремное гляжу,

А слезы катятся, братишка,

Незаме-е-тно по исхудалому лицу…»

Летом 1967 года у Вити был тяжелейший мозговой спазм. Он с трудом выкарабкался. Витя был серьезно болен, это было ясно родным и близким друзьям. Необходимо было доставать лекарства, которых в нашей стране не было. Мой давний и близкий друг Лева Копелев взялся помочь добыть какое-то редкое лекарство, которое сможет наладить давление. Лева позвонил своему другу Ивану Рожанскому, работавшему в Париже, и попросил его срочно прислать какое-то чудодейственное лекарство для Вити. Алла рассказывала мне, что звонок из Парижа привел их в волнение. Рожанский откликнулся очень быстро. Он сказал Алле, что лекарство будет в Москве через три дня. Надо сказать, что лекарство действительно оказало благотворное действие. Виктор стал чувствовать себя значительно лучше. В начале 1968 года и летом Витя чувствовал себя совсем неплохо, и в июне Витя с Аллой отправились на пароходную экскурсию в Кижи, затем, на остров Валаам и на сутки остановились в Ленинграде, были у нас на даче в Комарове. Витя был в хорошем настроении, как всегда остроумен, полон замыслов. Рассказывал, что задумал написать повесть для детей «Мальчик с настоящей саблей». После интервью в журнале «Пионер» буквально был засыпан письмами детей с просьбой написать эту повесть как можно скорее. Увы, повесть так и не была написана.

К концу 1968 года снова появились угрожающие симптомы гипертонии, и Витя вынужден был соблюдать щадящий режим во всем, что касалось работы, диеты, напитков. Вспоминаю день его рождения 1 декабря 1968 года. За столом собрались родные и самые близкие друзья. Витя налил себе небольшую рюмку водки и обратился ко всем со своеобразным тостом. Он сказал, что пить больше, увы, не сможет, не имеет права. Он благодарил всех и каждого в отдельности за то, что пришли, за дружбу и любовь и о каждом сказал несколько слов — полушутливых, но теплых и дружеских, а потом попросил считать, что на этом все поздравления юбиляра с его 55-летаем заканчиваются, и гости пусть выпивают и закусывают, а он будет испытывать от этого истинное удовольствие.

Мне вспомнилось, как за много лет до этого дня, за каким-то веселым застольем, Витя вдруг грустно сказал: «Вот сейчас мы молоды, здоровы, только деньжат и славы не хватает. Придет время, когда мы будем в славе и с деньгами, а здоровья не будет. И на кой хрен тогда нам эти деньги и эта слава?!»

Слава пришла. Здоровья не было.

В начале октября 1969 года я привез Вите из Японии рекомендованный ему врачами гамаллон. Уже в конце октября Витя писал мне: «… под влиянием гамаллона я молодею, хожу тверже, давление ниже и на мне вьются лихие красивые усы». Почерк его был еще довольно твердым и разборчивым. Появилась надежда на то, что дело, может быть, пойдет на поправку. Однако скоро нам пришлось горько разочароваться и не питать более надежд. По-видимому, и гамаллон уже не мог помочь Вите.

8 декабря 1969 года Витя писал мне: «Миша, я все-таки болен, тому такие приметы — слезлив, слаб, почти не выхожу. Давление 180/120 стойкое. Ума не приложу, как жить дальше. Видишь, какой странный почерк? Это неспроста».

И действительно, именно в этом письме особенно отчетливо обнаружилось то, о чем А. Твардовский написал:

«… и все заметней отступ слева

и спешный спуск направо, вниз,

совсем на нет в конце страниц».

Через некоторое время я приехал в Москву и узнал, что Витя перенес первый микроинсульт. При ходьбе он стал приволакивать ногу. Несколько нарушилась координация движений. Витю нельзя было отпускать одного на улицу. Это еще больше осложнило тяжелую в тот период жизнь Аллы.

В октябре 70 года Витя писал мне: «Ходить еще трудно. Болею, но чуть легче, немного упало давление, мне из Одессы друзья присылают траву. Очень хотелось бы начать снова работать, но не пишу. Иногда диктую что-нибудь Алле, но это все не то… Я плох, кружится голова. Так-то». В следующем письме, в ноябре, Витя пишет: «Я живу в полу-инвалидном положении. Вот до чего я дожил! Совсем не работаю… Хочется с тобой поговорить, высказать, какой ужас я вижу перед собой в недалеком будущем. Впрочем, это уже никому неинтересно… А годы прошли, Миша, прошли безвозвратно, я ничего не успел заметить, а старость уже постучалась, и нет уже всего того, что называется ЖИЗНЬ… все остальное на газетных полосах. Вот уже и дача у меня, но это уже поздно, слишком хотел — перехотел. Ксюша мила, слов нет, но мне долго еще ее растить, хотелось бы дожить. Книги все еще выходят. Это радость в этом прозябании. Внутренне я живу очень сложно, утомляет положение инвалида, и изнуряет, и оскорбляет».

19 мая 1971 года: «… Меня сослали на Десну в санаторий. Здесь красиво, сытно, но мне это не нужно, и я здесь никому не нужен. Скучаю по Ксюшеньке, посылаю ей конфеты в красивых коробках. Денис и Аллочка навещают меня почти каждый день. Моя дача совсем недалеко от Десны. На даче идет ремонт, Алла совсем сбилась с ног, слава Богу, помогают ее родные и Денис тоже. А мне, Миша, никто не пишет, никому я не нужен теперь… Может быть, только Алешке моей, замучилась она со мной. Сейчас мне тяжело писать, да и в голове, и на душе тяжко. Так сходят с ума лучшие люди».

Последнее письмо, написанное под диктовку Аллочкой в конце 1971 года: «Я себя совсем неважно чувствую, приезжай поскорей ко мне, развей мою тоску». Приписка Аллы: «У нас очень тяжело, грустно. Витин врач-невропатолог (личный) почему-то перестал навещать Витю. Может быть, махнул на него рукой? Не могу понять, он обещал устроить консилиум, но это были, как видно, только слова».

Тяжело, трагически и ужасно завершилась жизнь нашего Вити — умного, талантливого, некогда веселого и остроумного, неистощимого выдумщика, великолепного мастера веселых и грустных рассказов, ПИСАТЕЛЯ Божьей милостью, писателя, заслужившего любовь миллионов детей и взрослых — у нас в стране и далеко за ее пределами. Верного друга, нежного и любящего отца и мужа, человека, любившего всех детей на Земле.

6 мая 1972 года мне в Ленинград позвонила Алла и сказала всего два слова: «Витя умер».

И мая — гражданская панихида в Центральном доме литераторов. Много народу и цветов, много теплых, прекрасных слов и много обещаний — издавать как можно больше.

Урна с прахом Виктора захоронена на Ваганьковском кладбище. Над могилой памятник из серого гранита, бронзовый барельеф — лицо Виктора. Скульптору Николаю Мастеропуло удалось уловить сходство с лицом Вити. В непогожие дни по памятнику текут дождевые капли, и тогда кажется, что по лицу Вити текут слезы.

Всегда, когда я бываю на могиле своего брата, всегда, когда я думаю о нем, я вспоминаю слова Исаака Бабеля из его рассказа: «О СМЕРТЬ, О КОРЫСТОЛЮБЕЦ, О ЖАДНЫЙ ВОР, ОТЧЕГО ТЫ НЕ ПОЖАЛЕЛ НАС ХОТЬ ОДНАЖДЫ?»

Виктор Драгунский. Рассказы

Для памяти

Когда Иван Сергеевич задумал это дело, ему казалось, что он напишет огромный толстый том, большую и мудрую книгу, вроде его любимой — «Войны и мира». Ему казалось, что все великое, что он увидел на войне в людях; все человеческие судьбы, с которыми война его столкнула; все оборвавшиеся жизни и незавершенные биографии, которые война оборвала и которым не дала завершиться; все новые и глубокие мысли, которые пришли к нему на войне; люди, до сих пор живущие в его душе, их мысли и чувства, которые они ему поверяли и которые были ему близки и понятны, — что все это, вместе взятое, побежит с кончика пера на бумагу простыми и сильными словами и что, таким образом, написав о своих однополчанах, о братьях по войне, он, Иван Сергеевич, сделает нечто очень высокое и нужное для всех людей на всем свете.

Ему казалось, что, не выполни он этого долга, ему будет трудно и странно жить среди людей, которым обязательно нужно рассказать все, чем болела его душа, рассказать для примера, для напоминания, для вечного уважения к ушедшим…

Это чувство заставило его сесть за стол, надеть на уродливую клешню своей правой руки алюминиевую, им самим изобретенную державку, вставить в нее карандаш и просидеть около двух месяцев над толстой, специально для этого приобретенной конторской книгой. Писалось Ивану Сергеевичу трудно, и это было ему удивительно и непонятно. Он был поражен тем, что слова, столь ясно и отчетливо ощущаемые им, теперь так медленно и неохотно переселялись на бумагу. На бумаге слова казались ему случайными, враждебными друг другу, словно они были сделаны одно из железа, другое из стекла. Но Иван Сергеевич был человек упорный и, хотя и не спал по ночам, и худел, и мучился, — дела начатого не бросал.

И когда пришло время, он неожиданно для себя обнаружил, что толстого тома ему написать не удалось и что все, что ему хотелось рассказать, уместилось на шестнадцати страницах конторской книги. Но, перечитывая рукопись, Иван Сергеевич безошибочно почувствовал, что в этих написанных им строчках таится нечто серьезное и даже как будто необычное и что люди, родственные ему по душевному складу, прочитав или услышав эти строки, тоже, как и он, вспомнят многое такое, о чем они не смеют, не имеют права забывать во веки веков. И он отдал рукопись знакомой машинистке, и она быстро все сделала, и теперь ему особенно странно и приятно было читать на чистом заглавном листе свою фамилию. И особенно волнующим и многообещающим казался Ивану Сергеевичу заголовок, придуманный им для своего произведения: «Воспоминания бойца».

И однажды утром, побрившись и почистившись, Иван Сергеевич вложил свою рукопись в серенькую папку с неподходящей надписью «Дело» и, поскрипывая протезом, зашагал в редакцию. На улице было ясно и весело, дул ветер, и мчались машины, и все было ярко, красиво и нарядно, но радостное настроение Ивана Сергеевича, как это ни странно, резко испортилось, и он почувствовал легкую боль в груди и сердцебиение. Это неожиданное волнение показалось Ивану Сергеевичу мальчишеским, несолидным, и он неодобрительно покачал сам на себя головой.

В здание, где помещалась редакция, его пропустили сравнительно быстро. Он прошел по мягким коврам и постучал в обитую клеенкой дверь. Обождав немного и не услышав ответа, он толкнул дверь и вошел в комнату.

Перед ним стоял большой письменный стол, заваленный всякими бумагами, а у стола в низком мягком кресле сидела девушка и говорила что-то в телефон, и когда Иван Сергеевич вошел, она недовольно обернулась и метнула в него сердитый взгляд прекрасных серых глаз, огромных и дерзких. Иван Сергеевич попятился было от ее взгляда, но девушка зажала микрофон рукой и быстро сказала, показывая подбородком:

— Присядьте, пожалуйста. Я сейчас…

И она снова занялась разговором, а Иван Сергеевич садиться не стал. Он отошел к окну и огляделся. Ему очень понравилась эта комната, теплая, светлая и чистая, и он с удовольствием стал рассматривать десятки цветочных горшков, умело и со вкусом расставленных на подоконнике и даже на полу. Это были все больше неизвестные ему комнатные растения, с какими-то словно забрызганными краской листьями. Некоторые из них были как будто на красной подкладке и нежно просвечивались на солнце плотными набухшими жилками. И от всего этого комната, которую рассматривал Иван Сергеевич, показалась ему очень уютной, совершенно непохожей на казенную, и девушка, сидевшая в низком кресле и закинувшая ногу на ногу, показалась ему тоже не казенной, не официальной, что ли, она показалась ему доброй и веселой красавицей. Ему понравилась ее крупная рука с отточенными ногтями, наверно, сильная и горячая, и ноги девушки, длинные и сильные, тоже понравились ему. Чулки на девушкиных ногах были совсем тонкие и прозрачные, и сквозь них были видны родинки, и Иван Сергеевич отвел от них глаза, увидев надвязку чулка под чуть-чуть приподнявшейся юбкой. Он подумал, что девушке года двадцать два — двадцать три, не больше, и что хотя вот он еще не старый человек, а поди ж ты, у него вполне могла бы быть такая взрослая и красивая дочь.

И когда девушка окончила свой разговор, Иван Сергеевич, полный дружелюбного чувства и совсем уже избавившийся от волнения, шагнул к ней, тихонько скрипнув протезом, и, убирая в рукав правую безобразную клешню, чтобы не пугать, левой протянул девушке свое сочинение:

— Вот, — сказал он, — прочтите, пожалуйста.

Девушка взяла рукопись и бегло взглянула на заголовок.

— Это что, — сказала она, — это про войну?

— Ну конечно, — ласково улыбаясь и немного удивившись этому наивному вопросу, сказал Иван Сергеевич, — конечно, про войну, про что же еще?

Он был очень рад, что такая попалась славная девушка, она задавала детские вопросы, и ему стало с ней легко и просто, как старшему с маленьким, и поэтому он счел возможным довериться ей:

— Это я не для денег написал, нет. И не для славы… — Он слегка покраснел, потом нахмурился и сказал главное: — Это для памяти.

Девушка не стала перелистывать его рукопись. Лицо ее стало скучным и обыденным, когда она протянула «Воспоминания бойца» Ивану Сергеевичу.

— Про войну? — Она не могла скрыть своего разочарования. — Ну к чему это? Это теперь неинтересно, что вы…

Она все-таки превозмогла себя и улыбнулась Ивану Сергеевичу, искренне желая, чтобы все у них с ним вышло по-хорошему, без острых конфликтов, которые часто возникают с молодыми авторами. И, не питая ничего дурного к Ивану Сергеевичу лично, она улыбнулась ему еще раз, уже от щедрости, просто так, пленительно и широко, не понимая, какой она нанесла ему сейчас страшный удар.

Иван Сергеевич взял рукопись и, когда брал, увидел, как неприятно, крупно дрожит его левая рука. Но он скрепился, сдержался и виду не показал. Он только подумал, что ему и не такое приходилось выносить- и что главное дело — не надо виду показывать, что тебе худо, — так лучше и для тебя и для других. Он повернулся и вышел из этой веселой зеленой комнаты, так и не проронив ни слова. Девушка с недоумением посмотрела ему вслед своими серыми дерзкими глазами и тихонько вздохнула. Он ушел, и она была рада, что обошлось без длинных и нудных разговоров. Она подошла к телефону и, перед тем как взять трубку, сладко потянулась. Но потом раздумала звонить и, закинув свои сильные и горячие руки за голову, принялась думать о том, о чем она непрерывно думала все последнее время: две недели тому назад она стала женщиной и с тех пор ни о чем другом думать не могла.

А Иван Сергеевич спустился по лестнице, тоже устланной мягкими коврами, на улицу и так же прилежно и скоро, как шел сюда, пошел обратно. Он снова чувствовал легкое стеснение в груди, но знал, что причина тому была уже другая. Он был потрясен и растерян, хотя по лицу его этого сказать нельзя было. Просто шел по улице средних лет седоватый инвалид, шел нормально, трезвый, никого не задирал, и только дойдя до бульвара, повел головой, осмотрелся, постоял обочь тротуара и не торопясь перешел дорогу. У одной из скамеек он остановился и вынул левой своей здоровой рукой пачку папирос «Беломор», вытряхнул к губам одну папироску и ловко уцепил ее. Потом он спрятал пачку и стал рукой нахлопывать карманы, ища спички. Они откликнулись, брякнули в нагрудном кармане, и он достал их оттуда…

В эту минуту…

На Смоленщине шел дождь. Он был не по-летнему холодный и падал из темной тяжелой тучи отвесно, толстыми, канатной толщины, струями, и под его жесткими ударами маленькая деревня Пчелики внезапно поникла, потеряла свой веселый и уютный облик, и на недавно желтоватых, приветливых дорогах загустела вязкая, липкая, трудная грязь. За околицей деревни стоял небольшой деревянный обелиск, украшенный деревянной же звездочкой, обставленный с четырех сторон небольшими красными флажками. Флажки эти выцвели от солнца, и они теперь были неопределенного пыльно-розового цвета, и сейчас под дождем они стали такими же темными, как деревня, как обелиск и звездочка. Они обмякли под дождем и бессильно повисли и только иногда шлепали по ветру длинными нитями, вытянувшимися из старых обветшалых кромок кумача. Здесь была братская могила, последнее место успокоения солдатского взвода, сожженного здесь заживо фашистскими карателями. Это был крепкий взвод, весь состоявший из мальчишек двадцать четвертого года рождения, мальчишек, еще не умевших как следует вдевать, но совершенно не желавших помирать только из-за того, что врагов было больше. Они вполне понимали всю безнадежность своего положения, но тем не менее, заняв круговую оборону в маленькой пуньке, взвод этот дрался ожесточенно и яростно. Отрезанные от своих, эти мальчики дорого продали свои коротенькие жизнецы и погибли все до одного, не оставив истории своих имен. И теперь над ними шел дождь, тяжелый и угрюмый. Он стегал эту бедную смоленскую землю, сек ее сабельными ударами, крошил, рылся в ней нетерпеливыми пальцами, точил ее насквозь. Он продолжал упорную работу, начатую другими дождями много лет назад, и работал тупо, долго и неослабно.

И часа через три такого его прилежания дождь добился своего: у нижнего края могилы, у нижней боковины ее, неожиданно проглянула небольшая, серая и гладко отточенная кость…

… В эту минуту жительница города Малоярославца Мария Васильевна Фоминцева подняла свое оплывшее, грузное тело с постели и, мешкотно передвигая по комнате опухшие ноги, подошла поближе к Лешиному портрету, висящему на стене. Веточки засохшей, чуть пропылившейся туи обрамляли Лешин портрет, и среди этих засохших веточек ярко сверкали свежие ромашки, вплетенные сюда Марией Васильевной еще утром. В день своего рождения Леша глядел на мать веселыми и милыми глазами, рот его был полуоткрыт. Несмотря на то что Леша снимался сразу после окончания школы, когда ему было уже около семнадцати лет, этот его полуоткрытый рот напоминал Марии Васильевне Лешу маленького, трехлетнего, удивительно и трогательно похожего тогда на птенчика и совершенно не утратившего этого сходства до дней своей мужественной юности. Мария Васильевна стояла сейчас перед портретом сына, сложив руки, и неотрывно глядела на Лешу с какой-то странной, ей самой непонятной укоризной. Но Леша ни в чем не был виноват перед матерью и перед людьми — разве можно винить человека, ушедшего в передовое охранение и получившего там пулю под самое сердце? Нет, его в этом винить нельзя, и Мария Васильевна пошарила за портретом и достала оттуда сложенную треугольником похоронку, ту самую, которую восемнадцать лет назад она так недоверчиво отодвинула от себя, еще не понимая, не имея сил понять, — не позволяя себе понять простой и страшный смысл простых и страшных слов, написанных в ней. Она держала сейчас в руках эту вечно зияющую рану и вдруг увидела, как давно-давно, много сотен лет назад, она стояла в этой же комнате и видела в зеркале свою узенькую и ловкую фигурку. Да, она быстрая тогда была и легкая, — трудно в это поверить, а так оно и было, — и Леша тогда стоял перед ней на столе в одних чулках, и Мария Васильевна примеряла ему купленную ради праздника обновку — красные сандалики.

У правого сандалика задник немножко замялся, и Мария Васильевна взяла чайную ложечку и уперла ее в задник, а другой рукой взяла Лешину маленькую и круглую, как яблочко, пятку и втиснула ее наконец. И Леша затопал на столе красными сандаликами, как будто заплясал от радости, и она поцеловала его тогда. При этом воспоминании старая, бледная, горькая кровь Марии Васильевны стукнула ей в сердце, из этого сердца закапали мелкие и частые слезы прямо на похоронку, сжатую в ее уставших и сморщенных руках…

… В эту минуту Михаил Михалыч Кудряшов, майор, 1918 года рождения, член КПСС, женатый, имеющий четырех детей; провоевавший всю войну и дошедший до Берлина, кавалер орденов Славы, Красной Звезды и Отечественной войны; после победы оставшийся в рядах армии и исколесивший по долгу своей нелегкой службы всю Россию; хлебнувший на своем веку горя полной и щедрой мерой; больной стенокардией и печенью; ныне демобилизованный, — стоял в зале ожидания луховицкого вокзала над спящими на широкой вокзальной лавке четырьмя детьми и разговаривал со своей женой Людмилой Николаевной, 1924 года рождения, бывшей медсестрой. Кудряшов старался говорить тихо, он не хотел, чтобы окружающие незнакомые люди узнали про его невеселые дела:

— Репиков отказал. Он говорит, что не может прописать нас в Луховицах. Из его объяснений я понял только, что Репиков уже напрописал «у себя», как он выражается, целую кучу демобилизованных.

— Кто это Репиков? — спросила Людмила Николаевна и протянула мужу кусок черного хлеба с маслом и положила поверх масла несколько кусочков колбасы. Кудряшов ел стоя, торопясь, видно, проголодался, бегая целый день по городу, и Людмила Николаевна с болью видела, что жует он одними передними зубами, что он похудел и измучился, но виду не показывает, не желая ее огорчать. Людмила Николаевна слушала его речь и больше всего боялась, что услышит в ней нотки ожесточения и отчаяния. Но Кудряшов, наскоро проглотив первый кусок, теперь, поворачивая бутерброд к себе другой, искусанной еще стороной, спокойно ответил жене:

— Репиков — шишка из горисполкома! От него, видимо, зависит все! Большой, видно, начальник.

И Людмила Николаевна с радостью увидела, как насмешливые морщинки сбежались у глаз Кудряшова, когда он сказал: «Ба-альшой начальник»…

— Он молодой? — спросила Людмила Николаевна.

— Лет тридцати, — сказал Кудряшов.

— Боже мой, — сказала Людмила Николаевна и опустила руки и перестала улыбаться, — Боже мой, — повторила она, — значит, он не воевал, он был мальчишкой, когда ты защищал его жизнь, как же он смеет отказывать тебе?

— Смеет, — сказал Кудряшов, — и даже очень смеет. Он и кричать на меня смеет. Он кричал, что я хочу в Луховицы потому, что меня привлекает здешняя, почему-то особенная — прекрасная и легкая — жизнь…

— И ты смолчал? Неужели ты смолчал, Миша?

— Я сказал ему, что он сволочь, — ответил майор Кудряшов.

… В эту минуту Иван Сергеевич присел на скамью и, отрешенно отодвинув от себя свое сочинение — «Воспоминания бойца», — своею левой здоровой рукой ловко зажег спичку. Когда он поднес ее к папиросе, он увидел, что рука его все еще дрожит.

Странное пятно на потолке

На улице было пасмурно и пронзительно холодно. Дул сиплый февральский ветер, и грязные, окаймленные крупно нарезанными фестонами тенты овощных киосков, еще недавно такие яркие и легкие, теперь отчаянно бились и рвались на мерзлых узлах чугунных каркасов.

Дмитрий Васильевич внезапно почувствовал дурноту. Заныло левое плечо, и мозжащая широкая боль охватила грудь. Он прислонился к стене и, закрыв глаза, осторожно вобрал в себя тонкую струю воздуха, страшась той особой главной боли в середине вдоха, когда казалось, что внутри кто-то задвигал жесткую заслонку и кислороду больше не было пути. Если же втягивать в себя воздух понемногу, вот как сейчас, очень тонкой струей, тогда, может быть, удастся обмануть заслонку и все обойдется. Постояв так несколько секунд, Дмитрий Васильевич отер холодный свой лоб и, еще не совсем веря, что боль миновала, перевел дух. Все обошлось, и Дмитрий Васильевич, ободрившись, вдохнул посмелее еще разок, потом другой, все еще сомневаясь и проверяя, и наконец, решив набрать воздух во всю емкость легких, вдохнул полной грудью. Боли не было. Прошло. В широкое освещенное окно, у которого он стоял, отсюда, с улицы, был хорошо виден зал, уставленный столиками. Там сидели люди, и красивые девушки в кружевных наколках хлопотали возле них. Дмитрию Васильевичу захотелось пить. Вход в ресторан был рядом, и Дмитрий Васильевич, отдав пальто на вешалку, прошел через высокую стеклянную дверь в конец зала, и, когда шел, девушки в наколках, толпившиеся у кассы и вблизи не такие уж красивые, замолчали все вдруг и проводили его глазами.

Дмитрий Васильевич сел за столик, стоявший возле холодильника, отодвинул от себя застывшие кремовые гортензии, погладил приятную на ощупь вишневую кожу солидной книжечки меню, огляделся, заметил вход на кухню, полированные под старый дуб панельные стены, скользнул взглядом по тяжелым занавескам вверх и вдруг в дальнем углу на потолке увидел странное, резко очерченное по контуру желтое пятно… И тотчас же все существо Дмитрия Васильевича охватило удивительное и таинственное чувство, ему смутно показалось, что он уже видел когда-то это пятно, и хоть сейчас не вспоминалось, когда и где именно, но что-то с ним, с пятном этим, было связано легкое и веселое, и Дмитрию Васильевичу стало любопытно и радостно, словно сейчас должно было свершиться и воссиять некое чудо, которого он уже давно ждал и которое медлило и медлило всю его жизнь. Дмитрий Васильевич громко и с удовольствием засмеялся этому небывалому чувству и с непонятной надеждой еще раз взглянул на пятно.

— Митя?! — произнес за его спиной чей-то тихий и стесненный голос.

Он оглянулся и увидел пожилую женщину в накрахмаленной кружевной наколке, седеющую женщину с подкрашенными губами. Для того чтобы рот ее выглядел маленьким, женщина тронула помадой губы только в середине, нарисовала себе какое-то кривоватое сердечко, а за этим сердечком, за границами его, ненакрашенные губы были старые, серые и увядшие. Она держала в руках полураскрытую толстую книжку меню, и протягивала ее Дмитрию Васильевичу, и смотрела на него вопросительно, искательно и тревожно, словно боялась, что он не узнает ее, а если и узнает, то ее постаревшее лицо не понравится ему. И Дмитрий Васильевич тотчас же понял все это, и мгновенно узнал ее, и ему стало мучительно встретить ее такой жалкой, но радость взяла свое, и он сказал, глядя в трепетное и растерянное лицо женщины:

— Катя! Катя, милая!

И видно, была в его голосе настоящая правда и живое тепло, потому что женщина вдруг вспыхнула от его ласки вся, до корней волос, зарумянилась как девочка и протянула руки к Дмитрию Васильевичу, и он взял их и почувствовал жесткую, наработанную кожу на ладонях, и сжал их с силой, и наклонил к ним голову, собираясь поцеловать…

Из-за буфета вынырнул распухший человек, рыхлый и обвисший, в измятом пиджаке. Опершись о стойку, он закричал тонким капризным голосом:

— Баринова! Сдавайте чеки, сколько раз повторять! Вы в уме?

Катя испуганно вырвала свои пальцы из рук Дмитрия Васильевича.

— Я сейчас… Сейчас…

И она побежала на зов буфетчика, и Дмитрий Васильевич посмотрел ей вслед и увидел Катины растоптанные босоножки и пятки ее, широкие и тоже растоптанные. Дмитрий Васильевич не стал прислушиваться к ее разговору с распухшим человеком. Он ничего не слышал и не помнил сейчас, кроме той веселой июньской ночи, когда он сидел со своими друзьями в этом зале, а вокруг плясала и пела песни московская молодежь. И никто из присутствующих не знал тогда, что это, может быть, последняя счастливая ночь в его жизни, что вслед за этой теплой, шумливой и дружелюбной ночью придет утро, а с ним свинцовое горе и разлука, и дороги, дороги, дороги, чудовищные, вязкие, трудные, политые кровью дороги, обставленные по обочинам невысокими, наспех сколоченными, бедными, деревянными обелисками с негасимыми вечными звездами наверху. Да, никто тогда ничего такого не знал, и какая же искренняя, горячая и белая была эта июньская ночь! Молодые песни летали вокруг, и Дмитрий Васильевич пел эти песни вместе со всеми, и высокая красивая девушка с ясными серыми глазами подавала ему тогда имеретинское вино. Оно было совсем легкое, зеленое и дешевое, и казалось, его можно выпить сколько угодно, но оно было сумасшедшее, это вино. После первых же двух стаканов занавески на окнах показались ему парусами, они хлопали на ветру, и палубу, на которой кружились пары, качало из стороны в сторону, и посуда слетала со стола, — видно, ветер крепчал. И эта девушка присела к нему за стол, и они стали глядеть друг на друга, и его друзья стали над ними шутить и смеяться, но он не обращал на дураков никакого внимания. Девушка была хоть и рослая, но хрупкая, и было в ней удивительное чувство достоинства и милая грация. Руки были у нее длинные, пальцы тоже длинные и тонкие, и Дмитрий Васильевич глаз не мог от нее отвести. Она смеялась тогда мало, а все почему-то задумывалась и вздыхала, и смотрела ему в глаза глубоко и серьезно, и пила зеленоватое вино маленькими глотками. Она показала ему тогда на странное пятно на потолке и сказала:

— На что похоже? На облако?

— Нет, — сказал он, — похоже на далекий прекрасный остров.

— На какой? — сказала она.

— Я не знаю, — сказал он.

И она засмеялась, глядя на него из-за края бокала. И они снова выпили, а когда все разошлись, он помогал официанткам снимать скатерти и сдвигать столы, и девушки помыкали им напропалую, и он толкался среди них как неприкаянный. Потом он сидел в углу возле огромной кучи смятых скатертей и ждал Катю, и купил еще бутылку имеретинского и яблок. Покуда он стоял у буфета, он потерял Катю из виду и подумал, что она убежала от него, и от этой мысли его прямо-таки затрясло. Но она вышла к нему уже без наколки и фартука и оказалась еще краше. Они вышли на улицу и прошли по спящему предрассветному городу и неожиданно очутились на набережной. Река лежала в берегах, налитая до краев, тугая и недвижная. Торец стоящего на том берегу кирпичного здания сверкал, как драгоценный. Это всплывало солнце. И Дмитрию Васильевичу, наверное, нужно было тогда поговорить с Катей, сказать ей и объяснить все, что было на душе, но он думал, что успеется, и молчал. И Катя тоже молчала. Ничего не нужно было говорить в эти минуты, они стояли так в розовом рассвете, молчали, хрустели яблоками и попивали зеленоватое винцо прямо из горлышка. А Дмитрий Васильевич поцеловал тогда Катю в прохладные яблочные губы, и она тоже поцеловала его…

… И с тех пор, дорогие друзья, прошло более двадцати лет.

Катя стояла у буфета в какой-то смущенной поникшей позе, и распухший буфетчик, шлепая похожими на оладьи губами, отчитывал ее за что-то.

Видно было, что Кате это невмоготу, трудно и что она рада была бы сквозь землю провалиться, только не стоять бы такой старой и усталой перед этим типом, Дмитрию Васильевичу захотелось, чтобы она вернулась поскорее к нему, к его столику, ему понятно было, что и ей хочется поговорить с ним, быть к нему поближе, постоять подле него, может быть, условиться, но сейчас нельзя, надо терпеть, нельзя, служба, дисциплина, ничего не поделаешь.

Буфетчик стал щелкать костяшками счетов, неприятно кривясь и все не отпуская Катю. Дмитрий Васильевич смотрел на него и чувствовал, как в его груди поднимается тяжелое яростное чувство. Он повернулся всем корпусом к буфету.

— На пенсию пора! — Буфетчик распалился от злости и повысил голос: — Хочешь работать, работай, нечего тут тары-бары разводить! А не хочешь работать — на пенсию, пожалуйста. На пенсию! По старости!

Дмитрий Васильевич увидел, как Катя опустила голову и густая краска залила ее шею, и двумя руками Катя закрыла лицо, словно собираясь горько заплакать. Но Дмитрий Васильевич не дал ей заплакать. Он с грохотом откинул стул и пошел к буфету. С трудом превозмогая острую боль в лопатке, он сделал несколько тяжелых шагов и оказался у стойки. Побелевшие его губы передвинулись и затряслись. Он протянул руки и, туго ухватив отвороты измятого белого пиджака, ненавистно прохрипел:

— Не сметь на Катю орать! Слышишь? Слышишь ты, сволочь!

Потом он упал. И, глядя мимо плачущей Катюши на странное пятно на потолке, он понял, что оно похоже на Борнео.

Далекая Шура

Леониду Сергеевичу Большинцову семнадцатого июня исполнилось пятьдесят лет, и Леонид Сергеевич отнесся к предстоящему своему юбилею со всей серьезностью. Он выделил значительную сумму на хозяйственные расходы и вручил теще, всецело доверяя ее умению и опыту. Переложив таким образом муторные дела насчет закуски и прочего на железные женские плечи, он не сомневался, что пиршественный стол будет блестящим. Теща же, получив от зятя ответственное задание, немедленно связалась по телефону со столом заказов ГУМа и вызвала к себе подкрепление в лице старинной приятельницы дома Большинцовых Любови Алексеевны. Любовь Алексеевна примчалась скорее «скорой помощи», женщины заперлись на кухне, и работа закипела.

Теперь оставалось только созвать полный дом гостей и садиться за стол пировать. Не желая, однако, пускать на самотек решение гостевой проблемы, Леонид Сергеевич, исполненный духа демократизма, созвал семейный совет. Заняв председательское место и звякнув ложечкой о стакан, Леонид Сергеевич поставил перед женой и тещей первый и единственный вопрос повестки дня.

— Ну, — сказал он мягко, — так кого же мы позовем?

— Елену Гавриловну, — мгновенно среагировала жена Большинцова Тамарочка. — Ее обязательно, тем более что она мне шьет выходной халат.

— И Степана Марковича, — поспешно добавила теща, — его в первую очередь! Все-таки Степан Маркович — выдающийся женский врач, светило. Если бы не он, кто знает, была бы Тамарочка здоровой сегодня. Ну, и еще Краешевых — все-таки соседи по даче, неудобно.

Леонид Сергеевич поежился, но безропотно начал список приглашенных на свой юбилей с портнихи, гинеколога и дачных соседей.

— Не забудьте Швайкиных, — погрозила костистым пальцем теща, — я у них три раза была: и на чае, и на обеде, и на грибах. Краснопольских тоже надо позвать. Милые люди, образованные…

— Особенно она, — поддержала свою маму Тамарочка, — она такая занятная! Прошлый раз, когда собирались у Кашинцевых, Краснопольская целый вечер процеловалась с художником этим, как его… Голенищевым… Такая занятная, право…

— Художественная натура, что и говорить, — откликнулась теща.

Женщины засмеялись.

— Уж если заговорили о художественных натурах, я бы позвала еще Светланского, — чуть покраснев, предложила Тамарочка, — чудный голос, и вообще он милый. Талантливый. Знает наизусть всего Окуджаву, — мечтательно протянула она. — Это было бы хорошо, Светланского… — И она потупилась.

Леонид Сергеевич без возражений составлял список своих гостей под диктовку жены и тещи. Он писал и писал, а тем временем где-то под сердцем у него накапливался тяжелый и неприятный ком. Во рту становилось горько и сухо, и он не решался взглянуть на членов семейного совета. А те, увлекшись, все диктовали и диктовали Леониду Сергеевичу.

— Братухина — из комиссионного!

— Иванихина — весельчак человек!

— Стойте! — вдруг закричал Леонид Сергеевич. — Остановитесь! А для меня? А кого-нибудь для меня? А? Друга какого-нибудь? — Голос Леонида Сергеевича вдруг сорвался, и он продолжал уже почти надрывно и не по-мужски, некрасиво морщась: — Ведь это мой юбилей! День рождения-то мой! Ведь это я пятьдесят лет прожил! Что вы своих знакомых созываете! Мне друзей нужно!

— Господь с вами, Леонид Сергеевич! — испуганно забормотала теща. — Что за тон? Хотите друзей, кто же возражает? Пожалуйста, зовите друзей, правда, Тамарочка?

— Именно друзей, — подхватила жена Леонида Сергеевича, — раз это твой праздник, зови себе кого хочешь! Ну… — Она уже успокоилась, взяла себя в руки. — Называй своих друзей. — И она уступчиво улыбнулась мужу.

У того мгновенно потеплело на сердце.

— Я думаю, Шторина, — сказал он просительно. При имени Шторина теща пожала плечами, а у жены в глазах появилось выражение, какое бывает в глазах пойманной щуки.

— Шторина? — Она брезгливо поморщилась. — Этого керосинщика?

— Вся квартира провоняет, — шелестнула теща.

— Ну и что, что он керосинщик? — горячо сказал Леонид Сергеевич. — Да, он заведует керосиновой лавкой — это правда, но я с ним еще в школе учился! За одной партой сидел! Это был самый милый и ласковый мальчик в классе. Да он таким и остался! Он чудесный! Потерял руку на войне, пошел в лавку работать. Я люблю и уважаю Шторина. Он честный! Он добрый!

— То-то ты его уже четыре года не видел, — ядовито сказала жена.

— А семнадцатого я его увижу! — упрямо сказал Леонид Сергеевич.

— Но согласитесь, Леонид Сергеевич, — рассудительно сказала теща, — что появление среди людей нашего круга и в день вашего юбилея этого самого, как его, Шторина, — форменный нонсенс.

— Это вы сами, Евгения Петровна, — форменный нонсенс, — крикнул уже совершенно взбешенный Леонид Сергеевич. — Да, да, именно нонсенс! А Шторин на моем юбилее будет сидеть на самом почетном месте! Вот так!

— Тогда позови его в будни! — вдруг резко воскликнула Тамара. — Да, позови его в будни, и раздавите с ним поллитровку! Так, кажется, он выражается? — саркастически засмеялась она и продолжала со злобой: — Налакайтесь, закусите коровьим сердцем и спойте дуэтом «Шумел камыш». Пожалуйста! Наслаждайтесь! Мама вам накроет! На кухне! Но учти, меня дома не будет! — Она говорила, словно обнажаясь, и это было непереносимо Леониду Сергеевичу, ему было стыдно, и уже что-то непоправимое хотел он сказать, но теща, дорожившая респектабельностью семейных отношений, как всегда, молниеносно вмешалась.

— Ну зачем так резко? — примиряюще коснулась она руки дочери. — В конце концов Леонид Сергеевич здесь хозяин. — Она многозначительно посмотрела на дочь, та ответила ей быстрым, злым взглядом. Но теща, словно не замечая этого, продолжала: — И если он хочет пригласить к себе друга юности, это его право!

— Да! Да! Это мое право! И я им воспользуюсь! — выкрикнул Леонид Сергеевич, рывком захлопнул за собой дверь и побежал в переднюю к телефону. Он набрал номер, услышал тонкий гудок соединения и нетерпеливо ждал, когда же на другом конце Москвы его старинный друг Ваня Шторин соблаговолит снять трубку. Наконец телефон щелкнул, трубку сняли, и Большинцов услышал бесконечно далекое и слабое:

— Да… да… Слушаю… Я вас слушаю…

И Леонид Сергеевич сразу узнал этот голос. «Шура! — подумал он радостно. — Ванюшкина жена!» И милое, ясное лицо и два огромных серых глаза встали перед ним.

— Алло! — вскричал он, как бы раскрывая объятия при встрече. — Шура! Алло! Это вы?

— Да… — послышалось откуда-то издалека.

Леонид Сергеевич заторопился и, набрав побольше воздуху, закричал в трубку что было сил:

— Шура! Милая! Здравствуй! Это Леонид Сергеевич! Леня Большинцов!

— Здравствуйте, — ответили там, и голос Шуры как будто еще более удалился от Леонида Сергеевича.

— Шура! Шурочка! — кричал он во весь голос, ему нравилось так кричать назло теще, назло Тамаре и всей этой шараге, которую они пригласили. — Шурочка! Мне семнадцатого сего месяца, сего года стукнет пятьдесят, и я очень прошу вас… Вас лично! Захватите с собой Ванюшку и припожалуйте ко мне на юбилей. Начало в восемь! Шурочка! Прелесть моя! — вопил он радостно. — Приходите точно. Раздавим поллитровку и закусим коровьим сердцем, шучу, конечно! Договорились?!

— Леонид Сергеевич, — донеслось до него чуть слышно. — Леонид Сергеевич, неужели вы не знаете?

— Ничего не знаю! — кричал Леонид Сергеевич. — И знать не хочу! Мне и праздник не в праздник и юбилей не в юбилей, если на нем не спляшут камаринского Шурочка и Ваня Шторины!

— Леонид Сергеевич, — донеслось из трубки, и непонятным образом голос Шуры вдруг приблизился, он стал явственным, — ведь Ваня умер.

— Что? — вскричал Леонид Сергеевич, словно его ножом ударили. — Не может быть! Вы шутите?

— Ваня умер полгода назад, — снова издалека еде слышно донесся голос Шуры, — он очень мучился, Леонид Сергеевич. У него была неизлечимая болезнь… Мы звонили вам… вас не было.

Голос женщины дрогнул, она заплакала.

— Я был р Италии… — растерянно сказал Леонид Сергеевич, И вдруг все понял, обмяк душой, содрогнулся и заплакал в телефон с нею вместе.

— Я скоро приеду к вам, — сказал он сквозь слезы, задыхаясь и кривясь, — я завтра же приеду. Боже мой… Боже мой…

В трубке щелкнуло, и Леонид Сергеевич положил ее на рычаг, Он постоял немного, пришел в себя, опомнился, растер щеки и веки и вернулся в столовую. Его встретили соответствующие случаю выражения лиц. Леонид Сергеевич прошел на свое место.

— Шторин не придет, — сказал он сухо. — Умер Шторин. Нету его на свете. Все. Диктуйте дальше.

Выдержав небольшую, но вполне доброкачественную паузу, Тамарочка сказала, слегка порозовев:

— Леонид Сергеевич, извини мою рассеянность, ты не помнишь, голубчик, я называла Светланского?

Старухи

Каждый год в конце ноября, в условленный день, Мария Кондратьевна просыпается задолго до рассвета и некоторое время тихо лежит в постели, стараясь не шевелиться и глядя прямо перед собой в тускло сереющее узкое окно. Сердце ее бьется почти совсем не слышно, и, глядя на узкое окно, как на ленту кинематографа, Мария Кондратьевна видит медленно и подробно проходящую перед внутренним ее взором собственную длинную жизнь. Одного за другим она вспоминает различных людей, встретившихся ей на этом долгом пути, и большинство этих людей вызывает в ней чувство повыцветшей и неяркой за давностью радости и симпатии.

Другие же люди, о которых вспоминает Мария Кондратьевна, движутся на нее огромные и неотвратимые. Они полны недоброжелательства и готовы в любую минуту раздавить всю ее невесомую суть. Мария Кондратьевна чувствует, что при воспоминании об этих темных людях еле тикающее ее сердце вот-вот остановится совсем, и она, слабая его хозяйка, сейчас и вовсе перестанет быть. Однако проходит некоторое время, и она снова слышит, что сердце ее живет и хотя и часто сбивается в шаге, но все-таки ведет ее дальше и дальше.

Мария Кондратьевна переводит дыхание и старается разглядеть цвет воздуха за окном и уловить на слух сигналы, которые посылает ей невидная из окна улица. По этим хорошо изученным ею сигналам Мария Кондратьевна старается угадать, который час. Грузный ход огромных пятитонных грузовиков на улице, легкая вибрация стен и пола в комнате, неприятное дребезжание оконных стекол, откликающихся на мощный вой мотора, тянущего свои прицепы на второй скорости, — все это ничуть не беспокоит Марию Кондратьевну. Ее привыкшее к ночной жизни на пригородном шоссе ухо чутко улавливает все посторонние, не характерные для этого часа звуки, — и лишь метла дворника или шелест шин легковой машины воспринимаются ею как четкий знак наступившего утра.

Она улыбается этому утру и идущему за ним дню, и в душе ее трепещет волнение, как у маленькой девочки в именинный день.

И правда, сегодня у Марии Кондратьевны праздник. Сегодня в обед к ней придут закадычные ее подруги, самые дорогие в нынешней ее жизни люди, единственные нужные ей и единственные, кому нужна она сама.

Мария Кондратьевна отчетливо видит перед собой орлиный профиль Беллы Михайловны, ее смуглое прекрасное лицо старой индианки, обветренное лицо, поминутно, словно молнией, пересекаемое нервной судорогой. Мария Кондратьевна видит ее сверкающие непримиримые глаза и слышит ее быструю, страстную, гортанную речь, обильно уснащенную матерною солью. Эту странную для женщины привычку Белла Михайловна приобрела в то время, когда пасла худоребрый, свирепый скот на скупых, неприютных землях, которые этот скот не могли прокормить. Ходила тогда Белла Михайловна почти что босая, с привязанными к голым ступням обрывками автопокрышек, в рваном, клочковатом ватнике, надетом прямо на голое грязное тело. В дырах ватника свистел кинжальный северный ветер. Вороненые волосы Беллы Михайловны тогда прикрывала случайно подобранная на дороге огромная полосатая кепка…

Мария Кондратьевна все еще не встает и вызывает на узенький, значительно уже посветлевший экран окна изящный образ Екатерины Алексеевны, второго ее пожизненного друга. Она вспоминает хрупкую и ломкую, как солома, женщину, остриженную наголо, в неряшливой серой повязке на голове. Веки этой женщины были всегда опущены, прикрыты, и, когда она хотела взглянуть на собеседника, она далеко назад откидывала голову, чуть приподымая веки длинными, тонкими своими пальцами. Эта ее особенность объяснялась тем, что незадолго до встречи с Марией Кондратьевной Екатерину Алексеевну частенько приглашал к себе для беседы один строгий мужчина, он все домогался от нее каких-то очень нужных ему признаний, но Екатерина Алексеевна, хрупкая и ломкая, ни в чем ему признаваться не хотела и от задушевных бесед со строгим мужчиной отказывалась, не поддерживая их никак, и смотрела на своего собеседника с презрением и брезгливостью и этим вконец обижала строгого мужчину, задевала его профессиональную гордость, и в последнюю их встречу он погорячился немного и повысил голос и, рискуя собственным здоровьем, задержал Екатерину Алексеевну у себя надолго: они пробеседовали около суток, и с тех пор верхние веки у нее опустились и не подымаются совсем. Но если приподнять их пальцами и откинуть голову, тогда можно очень хорошо увидеть белый свет.

Несколько времени спустя, когда они все трое встретились в пустынном и холодном краю, Екатерина Алексеевна говорила Марии Кондратьевне, улыбаясь пленительной своей улыбкой: — Маша, милая, это поразило меня самое. Муж чересчур баловал меня. Но, видно, мне передалось что-то от его высокой души. Я не принимаю лжи и предательства. И мне так странно, что я жива, а Миши нет. Пойми, я никогда ничего не скажу, не оболгу память о Мише, о его друзьях. Но это не утешение, я знаю… Его нет, а я жива. Этот факт моей физической жизни тяготит меня…

И такая понятная, раскаленная тоска прозвенела в ее голосе тогда, что Марию Кондратьевну всю сотрясло, и она упала головой в колени Екатерины Алексеевны, и та гладила ей волосы и говорила тихо:

— Машенька, что ты, не надо, Машенька…

А Белла Михайловна вскочила с нар, худая, осипшая, олошадевшая, и стала бить себя кулаком в костлявую грудь, и грозить, и кричать страшные матерные проклятия…

… И сегодня они должны были встретиться, подруги, связанные между собой верченой ниточкой. Они должны были встретиться, как неуклонно встречались ежегодно, именно в этот день обязательно— это был общий для всех троих день. День Возвращения. У них выработалось правило встречаться по очереди, на дому у каждой, чтобы никому не было обидно, и в этот год праздник нужно было встретить у Марии Кондратьевны.

Она встала, оделась и, хотя времени впереди было много, решила прибраться к встрече прямо сейчас. Она вытерла влажной тряпкой вечно мерещившуюся пыль с бедных своих стульев, расставила их по местам, подровняла книги на полочке и подправила сухие, отглаженные для сохранности горячим утюгом кленовые листья над фотографиями своих погодков — мальчуганов, выросших без нее и ушедших на войну без нее, без ее напутствия и благословения, без ее объятия и слез. Она поклонилась им всем троим, не вернувшимся домой, и, обратившись к другой стене, особо поклонилась своему мужу Николаю Ивановичу, ушедшему из дому гораздо раньше, при ней и при детях, при их слезах и при ее ужасном крике.

Николай Иванович был сфотографирован возле своей машины, на которой он столько лет возил старого начальника. Старый этот начальник, справедливый и дружелюбный, однажды темною ночью внезапно покинул свой дом, а потом, тоже среди ночи, вслед за начальником и его шофер Николай Иванович тоже ушел в темноту, чтобы уже не вернуться, и только месяца два спустя за Николаем Ивановичем ушла и сама Мария Кондратьевна, и дети ее снова ужасно кричали, не отпуская мать. Больше никого из них Мария Кондратьевна не видела никогда.

Теперь во всем разноцветном мире у нее остались только две зацепки, две живые души, к которым тянулась и ее все еще живая душа. Это и были две ее подруги, две сестры, которых судьба дала ей для жизни взамен прошлого и в скупо отмеренное будущее, — Белла Михайловна Карминова, жена бывшего краевого прокурора, и Екатерина Алексеевна Гурецкая, жена бывшего секретаря посольства. Немного волнуясь перед встречей, Мария Кондратьевна накрыла стол свежевыстиранной, накрахмаленной и подсиненной скатеркой. Там, где на скатерке обнаружилась дырочка, она поставила пепельницу. Ей не терпелось заняться хозяйством, но огромная длинная квартира, в которой она жила, уже зашевелилась, забегала по коридору, застучала нетерпеливо в вечно занятую уборную, заколотила кулаками в двери ванной. Люди спешили на работу, и Мария Кондратьевна пропустила их всех, переждала, покуда они разбежались по своим неотложным делам, и к 8 часам утра, когда суета прекратилась, Мария Кондратьевна вышла на кухню. Она принялась за стряпню.

Ее гордостью, ее «фирменным блюдом» были различные салаты и винегреты, действительно поражающе вкусные, необъяснимо тонкие и ароматные. Мария Кондратьевна делала их из сырых тертых овощей, какие с клюквой, какие с лимоном. Салаты выходили из ее рук веселые, красивые, то пурпурные, то пестрые, а то и белоснежно-белые. Всю эту снедь Мария Кондратьевна аккуратно разложила по блюдцам и тарелкам, загладила шершавую их поверхность и навела узоры. На одних в решетку и клеточку, это делается вилкой, а на других круглые, вроде цветов, — тут уж нужен носик чайной ложки.

Около часу дня трижды прозвонил звонок. Это пришли долгожданные гостьи, обе сразу. Они, видно, встретились где-то на улице, заранее о том договорившись, и вместе зашли в магазин и прикупили ветчины, и колбасы, и рыбных консервов. Белла Михайловна поставила на стол бутылку водки, а Екатерина Алексеевна прибавила к этой бутылке другую нарядную бутылочку заграничного вермута.

— Это уж так, для баловства, — сказала она, далеко закидывая голову, чтобы видеть своих подруг.

Все они принарядились для сегодняшнего дня. Екатерина Алексеевна была в теплой пушистой кофточке и в новомодных элегантных брючках. Красивая и подтянутая, прекрасно причесанная, она казалась совсем молодой рядом с сильно исхудавшей и как-то обуглившейся Беллой Михайловной, у которой, кроме сверкающих гордых глаз, ничего уже женского и яркого в облике не осталось. Белла Михайловна поминутно кашляла, передергивала плечами и ерзала, словно ее раздражало собственное, старомодное, непомерно большое шелковое платье. Молнии тика перебегали по ее лицу от бровей ко рту и обратно. Вдвоем с Екатериной Алексеевной они внимательно и серьезно обсудили новый байковый халат Марии Кондратьевны и «одобрили его в целом», как сказала Екатерина Алексеевна, приподняв пальцами веки.

Белла Михайловна умело откупорила бутылку и налила всем водки, и они выпили в полном молчании безо всяких тостов, а выпив, — улыбнулись друг другу, словно бы каждая знала, за что и почему она пьет, и знала, что ее подруги тоже это прекрасно знают, и у них в этот миг у всех троих набежали на глаза слезы. Но они подавили их и занялись едой.

Постепенно завязался разговор.

— Ростислав Николаич, — сказала Екатерина Алексеевна как бы между прочим, — предлагает мне, лишь только откроется навигация, съездить с ним на пароходе до Астрахани и обратно. Прямо не знаю… — Она приподняла веки и вопросительно взглянула на Беллу Михайловну.

— Это еще кто такой? — спросила та.

— Давний сослуживец, — сказала она небрежно. — Я с ним, помню, в Париже познакомилась, на каком-то приеме, еще в тридцать шестом. Целая вечность… Он тогда все в любви мне объяснялся, чудак очкастый… — Она негромко засмеялась. — Представь, Маша, — она обернулась к Марии Кондратьевне, — объявился вновь поклонничек, старый-престарый, песок сыплется, а все еще тянет свое, поклоняется! Цветы, конфеты… Забавно…

— В постельку манит? — грубо спросила Белла Михайловна и, не дождавшись ответа, добавила: — Скажи-ка правду, Катя, конкретно…

И тут она задала Екатерине Алексеевне несколько вопросов впрямую и выраженных в самой откровенной, неприкрытой форме, той, что называется у людей непечатной и нецензурной.

Но ни Мария Кондратьевна, ни Екатерина Алексеевна не смутились этих речей нисколько. Суть была в другом, суть очень важная для них всех, и Екатерина Алексеевна, приподняв веки, сказала тихо:

— Нет, что ты, Белла, клянусь тебе: нет. Просто я его не гоню, пусть спасибо скажет и за это. Вот и все. Но, может быть, где-то подсознательно это согревает меня. Человеку нужно внимание, ласка, ну пусть не ласка, мечта о ней. Это нужно, а женщине особенно…

При этих словах Мария Кондратьевна уголком глаза поглядела на портрет Николая Ивановича и клятвенно подумала, что ей никакой ласки не нужно, и мечты о ней тоже во веки веков, а Екатерину Алексеевну нужно простить, значит, тут она слабая. Бог с ней, пусть…

— Давайте-ка выпьем, — резко сказала Белла Михайловна и, не дожидаясь подруг, налила и выпила рывком, по-мужски.

— Ласки, — сказала она издевательски и закопошилась вилкой в салате, — ласки, туда твою мать, цветики, конфетики, пароходики! Пейте, что ли, что я одна-то!

И когда подруги выпили, она не сдержалась и так же рывком выпила вторую рюмку.

— Какие там ласки, — сказала она, угрюмо прокашлявшись. — Сгоревшие мы. Головешки, девки, прогоревшие, кой в нас толк?

Ей никто не возражал. Подруги молчали.

— Видали мы в нашей жизни пароходики! — вдруг крикнула она сипло и неожиданно запела горьким, седым голосом:

— Я помню тот Ванинский порт

И рев парохода угрюмый…

Обе ее подруги тотчас подхватили песню, слишком хорошо им знакомую:

— Как шли мы по трапу на борт, В холодные мокрые трюмы…

От выпитой водки лица их раскраснелись и оплыли, из-под причесок выбились седые пряди.

Они поют сейчас, глаза их прикрыты. Они смотрят в глубокую даль, в израненное свое прошлое, и явственно видно теперь, как больны они и как стары.

Но поют они слаженно, красиво, строго и истово, как пели бы, может быть, в церкви.

… Лежал впереди Магадан,

Столица Колымского края.

И хотя прошло уже двенадцать лет с той поры, как сняли с них чудовищные обвинения, и хотя восстановили их добрые имена, и хотя кости их мужей давно уже истлели где-то в безвестных могилах и превратились в дорожную пыль, и хотя, как говорится, быльем поросло и вроде уходит в вечность, они поют свою песню точно, слово в слово, педантично, выпевая каждый слог, строго выдерживая канонические паузы, храня освященный годами ритм и ритуально угорчая фразу навсегда установленными вздохами.

Они поют, словно неподкупные жрицы, они поют, не допуская даже ничтожного отступления от бессмертного текста и академической мелодии:

— Прощай, моя мать и жена!

Прощайте вы, милые дети.

Знать, горькую чашу до дна

Придется мне выпить на свете!

Странные и непонятные подвыпившие старухи. Поют от слова и до слова. Не забыли ничего.

Волшебная сила искусства

— Здравствуйте, Елена Сергеевна!

Старая учительница вздрогнула и подняла глаза. Перед нею стоял невысокий молодой человек. Он смотрел на нее весело и тревожно, и она, увидев это смешное мальчишеское выражение глаз, сразу узнала его.

— Дементьев! — сказала она радостно. — Ты ли это?

— Это я, — сказал человек. — Можно сесть?

Она кивнула, и он уселся рядом с нею.

— Как же ты поживаешь, Дементьев, милый?

— Работаю, — сказал он, — в театре. Я актер. Актер на бытовые роли, то, что называется «характерный». А работаю много! Ну, а вы? Как вы-то поживаете?

— Я по-прежнему, — бодро сказала она, — прекрасно! Веду четвертый класс, есть просто удивительные ребята. Интересные, талантливые… Так что все великолепно!

Она помолчала и вдруг сказала упавшим голосом:

— Мне комнату новую дали… В двухкомнатной квартире… Просто рай…

Что-то в ее голосе насторожило Дементьева.

— Как вы это странно произнесли, Елена Сергеевна, — сказал он, — невесело как-то… Что, мала, что ли, комната? Или далеко ездить? Или без лифта? Ведь что-то есть, я чувствую. Или кто-нибудь хамит? Кто же? Директор школы? Управдом? Соседи?

— Соседи, да, — призналась Елена Сергеевна. — Понимаешь, я живу как под тяжестью старого чугунного утюга. Мои соседи как-то сразу поставили себя хозяевами новой квартиры. Нет, они не скандалят, не кричат. Они действуют. Выкинули из кухни мой столик. В ванной заняли все вешалки и крючки, мне негде повесить полотенце. Газовые горелки всегда заняты их борщами, бывает, что жду по часу, чтобы вскипятить чай… Ах, милый, ты мужчина, ты не поймешь, это все мелочи. Тут все в атмосфере, в нюансах. Не в милицию же идти! Не в суд же! Я не умею с ними справиться…

— Все ясно, — сказал Дементьев, и глаза у него стали недобрыми, — вы правы. Хамство в чистом виде… А где же это вы проживаете, адрес какой у вас? Ага. Спасибо, я запомнил. Я сегодня вечером к вам зайду. Только просьба, Елена Сергеевна: ничему не удивляться. И полностью мне во всякой моей инициативе помогать. В театре это называется «подыгрывать»! Идет? Ну, до вечера! Попробуем на ваших троглодитах волшебную силу искусства!

И он ушел.

А вечером раздался звонок. Звонили один раз.

Мадам Мордатенкова, не спеша шевеля боками, прошла по коридору и отворила. Перед ней, засунув ручки в брючки, стоял невысокий человек в кепочке. На нижней, влажной и отвисшей его губе сидел окурок.

— Ты, что ли, Сергеева? — хрипло спросил человек в кепочке.

— Нет, — сказала шокированная всем его видом Мордатенкова. — Сергеевой два звонка.

— Наплевать. Давай проводи! — ответила кепочка.

Оскорбленное достоинство Мордатенковой двинулось в глубь квартиры.

— Ходчей давай, — сказал сзади хриплый голос, — ползешь, как черепаха.

Бока мадам зашевелились порезвей.

— Вот, — сказала она и указала на дверь Елены Сергеевны, — здесь! Незнакомец, не постучавшись, распахнул дверь и вошел. Во время его разговора с учительницей дверь так и осталась неприкрытой. Мордатенкова, почему-то не ушедшая к себе, слышала каждое слово развязного пришельца.

— Значит, это вы повесили бумажку насчет обмена?

— Да, — послышался сдержанный голос Елены Сергеевны. — Я!

— А мою-то конуренку видела?

— Видела.

— А с Нюркой, женой моей, разговор имела?

— Да.

— Ну, что ж… Ведь я бе так скажу: я бе честно — я бы сам ни в жисть не поменялся. Сама посуди, у мине там два корешка. Когда ни надумаешь, всегда на троих можно сообразить. Ведь это удобство? Удобство… Но, понимаешь, мне метры нужны, будь они неладны. Метры!

— Да, конечно, я понимаю, — сдавленно сказал голос Елены Сергеевны.

— А зачем мне метры, почему они нужны мне, соображаешь? Нет? Семья, брат Сергеева, растет. Прямо не по дням, а по часам! Ведь старшой-то мой, Альбертик-то, что отмочил? Не знаешь? Ага! Женился он, вот что! Правда, хорошую взял, красивую. Зачем хаять? Красивая — глазки маленькие, морда во! Как арбуз!!! И голосистая… Прямо Шульженко. Целый день: «Ландыши, ландыши». Потому что голос есть — она любой красноармейский ансамбль переорет! Ну, прямо Шульженко! Значит, они с Альбертиком-то очень просто могут вскорости внука отковать, так? Дело-то молодое, а? Молодое дело-то или нет, я бе спрашиваю?

— Конечно, конечно, — совсем уж тихо донеслось из комнаты.

— Вот то-то и оно! — хрипел голос в кепочке. — Теперь причина номер два: Витька. Младший мой. Ему седьмой пошел. Ох и малый, я бе доложу. Умница! Игрун. Ему место надо? В казаки-разбойники! Он вот на прошлой неделе затеял запуск спутника на Марс, чуть всю квартиру не спалил, потому что теснота! Ему простор нужен. Ему развернуться негде. А здесь? Ступай в коридор и жги, чего хочешь! Верно я говорю? Зачем ему в комнате поджигать? Ваши коридоры просторные, это для меня плюс! А?

— Плюс, конечно.

— Так что я согласен. Где наша не пропадала! Айда коммунальные услуги смотреть!

И Мордатенкова услышала, что он двинулся в коридор. Быстрее лани метнулась она в свою комнату, где за столом сидел ее супруг перед двухпачечной порцией пельменей.

— Харитон, — просвистела мадам, — там бандит какой-то пришел, насчет обмена с соседкой! Пойди же, может быть, можно как-нибудь воспрепятствовать!

Мордатенков пулей выскочил в коридор. Там, словно только его и дожидаясь, уже стоял мужчина в кепочке, с прилипшим к губам окурком.

— Здесь сундук поставлю, — говорил он, любовно поглаживая ближний угол, — у моей маме сундучок есть, тонны на полторы. Здесь мы его поставим, и пускай спит. Выпишу себе маму из Смоленской области. Что я, родной матери тарелку борща не налью? Налью! А она за детьми присмотрит. Тут вот ейный сундук вполне встанет. И ей спокойно, и мне хорошо. Ну, дальше показывай.

— Вот здесь у нас еще маленький коридорчик, перед самой ванной, — опустив глаза, пролепетала Елена Сергеевна.

— Игде, — оживился мужчина в кепочке, — игде? A-а, вижу, вижу. Он остановился, подумал с минуту, и вдруг глаза его приняли наивно-сентиментальное выражение.

— Знаешь чего? — сказал он доверительно. — Я бе скажу, как своей. Есть у меня, золотая ты старуха, брательник. Он, понимаешь, ал-голик. Он всякий раз, как подзашибет, счас по ночам ко мне стучится. Прямо, понимаешь, ломится. Потому что ему неохота в отрезвиловку попадать. Ну, он, значит, колотится, а я, значит, ему не отворяю. Мала комнатенка, куцы его? С собой-то ведь не положишь! А здесь кину на пол какую-нибудь тряпку, и пущай спит! Продрыхнется и опять смирный будет, ведь это он только пьяный скандалит. Счас, мол, вас всех перережу. А так ничего, тихий. Пущай его тут спит. Брательник все же… Родная кровь, не скотина ведь…

Мордатенковы в ужасе переглянулись.

— А вот тут наша ванная, — сказала Елена Сергеевна и распахнула белую дверь.

Мужчина в кепочке бросил в ванную только один беглый взгляд и одобрительно кивнул:

— Ну, что ж, ванна хорошая, емкая. Мы в ней огурцов насолим на зиму. Ничего, не дворяне. Умываться и на кухне можно, а под первый май — в баньку. Ну-ка, покажь-ка кухню. Игде тут твой столик-то?

— У меня нет своего стола, — внятно сказала Елена Сергеевна, — соседи его выставили. Говорят, два стола тесно.

— Что? — сказал мужчина в кепочке грозно. — Какие такие соседи? Эти, что ли?! — Он небрежно ткнул в сторону Мордатенковых. — Два стола им тесно? Ах, буржуи недорезанные! Ну, погоди, чертова кукла, дай Нюрка сюда приедет, она тебе глаза-то живо выцарапает, если ты только ей слово поперек пикнешь!

— Ну, вы тут не очень, — дрожащим голосом сказал Мордатенков, — я попросил бы соблюдать…

— Молчи, старый таракан, — прервал его человек в кепочке, — в лоб захотел, да? Так я брызну! Я могу! Пущай я в четвертый раз пятнадцать суток отсижу, а бе брызну! А я-то еще сомневался, меняться или нет. Да я за твое нахальство из принципа переменюсь! Баушк! — Он повернулся к Елене Сергеевне. — Пиши скорее заявление на обмен! У меня душа горит на этих подлецов! Я им жизнь покажу! Заходи ко мне завтра утречком. Я бе ожидаю.

И он двинулся к выходу. В большом коридоре он, не останавливаясь, бросил через плечо, указывая куда-то под потолок:

— Здесь корыто повешу. А тут моциклет. Будь здорова. Смотри — не кашляй.

Хлопнула дверь. И в квартире наступила мертвая тишина. А через час…

Толстый Мордатенков пригласил Елену Сергеевну на кухню. Там стоял новенький сине-желтый кухонный столик.

— Это вам, — сказал Мордатенков, конфузясь. — Зачем вам тесниться на подоконнике? Это вам. И красиво, и удобно. И бесплатно! И приходите к нам телевизор смотреть. Сегодня Райкин. Вместе посмеемся…

— Зина, солнышко, — крикнул он в коридор, — ты смотри же, завтра пойдешь в молочную, так не забудь Елене Сергеевне кефиру захватить. Вы ведь кефир пьете по утрам?

— Да, кефир, — сказала Елена Сергеевна.

— А хлеб какой предпочитаете? Круглый, рижский, заварной?

— Ну, что вы, — сказала Елена Сергеевна, — я сама!

— Ничего, — строго сказал Мордатенков и снова крикнул в коридор: — Зинулик, и хлеба! Какой Елена Сергеевна любит, такой и возьмешь! И когда придешь, золотко, постираешь ей, что нужно…

— Ох, что вы! — замахала руками Елена Сергеевна и, не в силах больше сдерживаться, побежала к себе. Там она сдернула со стены полотенце и прижала его ко рту, чтобы заглушить смех.

— Сила искусства! — шептала Елена Сергеевна, смеясь и задыхаясь. — О, волшебная сила искусства!

ИЗ «ДЕНИСКИНЫХ РАССКАЗОВ»

Рыцари

Когда репетиция хора мальчиков окончилась, учитель пения Борис Сергеевич сказал:

— Ну-ка, расскажите, кто из вас что подарил маме на Восьмое марта? Ну-ка, ты, Денис, докладывай.

Я сказал:

— Я маме на Восьмое марта подарил подушечку для иголок. Красивую. На лягушку похожа. Три дня шил, все пальцы исколол. Я две такие сшил.

А Мишка добавил:

— Мы все по две сшили. Одну — маме, а другую — Раисе Ивановне.

— Это почему же все? — спросил Борис Сергеевич. — Вы что, так сговорились, чтобы всем шить одно и то же?

— Да нет, — сказал Валерка, — это у нас в кружке «Умелые руки» мы подушечки проходим. Сперва проходили чертиков, а теперь подушечки.

— Каких еще чертиков? — удивился Борис Сергеевич.

Я сказал:

— Пластилиновых! Наши руководители, Володя и Толя из восьмого класса, полгода с нами чертиков проходили. Как придут, так сейчас: «Лепите чертиков». Ну, мы лепим, а они в шахматы играют.

— С ума сойти, — сказал Борис Сергеевич. — Подушечки! Придется разобраться! Стойте! — И он вдруг весело рассмеялся. — А сколько у вас мальчишек в первом «В»?

— Пятнадцать, — сказал Мишка, — а девчонок двадцать пять.

Тут Борис Сергеевич прямо покатился от смеха.

А я сказал:

— У нас в стране вообще женского населения больше, чем мужского.

Борис Сергеевич отмахнулся от меня:

— Я не про то. Просто интересно посмотреть, как Раиса Ивановна получает пятнадцать подушечек в подарок! Ну ладно, слушайте: кто из вас собирается поздравить своих мам с Первым маем?

Тут пришла наша очередь смеяться. Я сказал:

— Вы, Борис Сергеевич, наверное, шутите?

— Не шучу. Поздравлять мам надо с каждым праздником, и это будет по-рыцарски. Ну, кто знает, кто такой рыцарь?

Я сказал:

— Он на лошади и в железном костюме.

Борис Сергеевич кивнул:

— Да, так было давно. И вы, когда подрастете, прочтете много книжек про рыцарей. Но и сейчас, если про кого говорят, что он рыцарь, то имеют в виду благородного, самоотверженного, великодушного человека. И я думаю, что каждый из вас должен обязательно быть рыцарем. Поднимите руки, кто здесь рыцарь?

Мы все подняли руки.

— Я так и знал, — сказал Борис Сергеевич, — молодцы!

И мы пошли по домам. А по дороге Мишка сказал:

— Я маме конфет куплю, у меня деньги есть.

Пришел я домой, а дома никого нету. И меня досада взяла. А тут прибежал Мишка, в руках у него уже нарядная коробочка с надписью: «Первое мая».

Мишка говорит:

— Готово, теперь я рыцарь. А ты что сидишь?

— Мишка, ты рыцарь? — сказал я.

— Рыцарь, — говорит Мишка.

— Тогда дай взаймы.

Мишка огорчился.

— Я все истратил до копейки.

— Что же делать?

— Поискать, — говорит Мишка. — Может, куда завалилась хоть одна монетка, давай поищем.

И мы всю комнату облазили: и за диваном, и под шкафом смотрели, и я все туфли мамины перетряхнул и даже в пудре у нее пальцем поковырял. Нету нигде.

И вдруг Мишка раскрыл буфет:

— Стой, а это что такое?

— Где? — говорю я. — Ах это… это бутылки. Ты что, не видишь? Здесь два вина: в одной бутылке черное, а в другой— желтое. Это для гостей, к нам завтра гости придут.

Мишка говорит:

— Эх, пришли бы ваши гости вчера, и были бы у тебя деньги.

— Это как?

— А бутылки, — говорит Мишка, — да за пустые бутылки всегда деньги дают.

Я говорю:

— Что же ты раньше молчал? Сейчас мы это дело уладим! Давай банку из-под компота, вон на окне стоит.

Мишка протянул мне банку, а я открыл бутылку и вылил черновато-красное вино в банку.

— Правильно, — сказал Мишка, — что ему сделается…

— Ну, конечно, — сказал я. — А куда вторую?

— Да сюда же, — говорит Мишка, — не все равно? И это вино, и то вино.

— Ну да, — сказал я. — Если бы одно было вино, а другое — керосин, тогда нельзя, а так, пожалуйста, еще лучше. Держи банку. И мы вылили туда и вторую бутылку.

Я сказал:

— Ставь ее на окно! Так. Прикрой блюдечком, а теперь бежим! И мы припустились. За эти две бутылки нам дали двадцать четыре копейки. И я купил маме конфет. Мне еще две копейки сдачи дали. Я пришел домой веселый, потому что я стал рыцарем, и, как только мама с папой пришли, я сказал:

— Мам, я теперь рыцарь. Нас Борис Сергеевич научил!

Мама сказала:

— Ну-ка расскажи!

Я рассказал, что завтра я маме сделаю сюрприз.

Мама сказала:

— А где же ты деньги достал?

А я сказал:

— Я, мам, пустую посуду сдал. Вот две копейки сдачи.

Тут папа сказал:

— Молодец! Давай-ка мне две копейки на автомат! Мы сели обедать. Потом папа откинулся на спинку стула и улыбнулся:

— Компотику бы.

— Извини, я сегодня не успела, — сказала мама.

Но папа подмигнул мне:

— А это что? Я давно уже заметил.

И он подошел к окну, снял блюдечко и хлебнул прямо из банки. Что тут было!

Он закричал не своим голосом:

— Что это такое? Что это за отрава?!

Я сказал:

— Папа, не пугайся. Это не отрава. Это два твоих вина!

— Каких два вина?! — закричал он громче прежнего.

— Черное и желтое, — сказал я, — что стояли в буфете. Ты, главное, не пугайся.

Папа распахнул дверцу буфета. Потом он заморгал глазами. Он смотрел на меня с таким удивлением, как будто я был не обыкновенный мальчик, а какой-нибудь синенький или в крапинку.

Я сказал:

— Ты что, папа, удивляешься? Я слил твоих два вина в банку, а то где бы я взял пустую посуду?

Мама вскрикнула:

— Ой!

И упала на диван. Она стала смеяться, да так сильно, что я думал, ей станет плохо. Я ничего не мог понять, а папа закричал:

— Хохочете? А между прочим, этот рыцарь сведет меня с ума, но лучше я его раньше выдеру, чтобы он забыл раз и навсегда свои рыцарские манеры.

И папа стал делать вид, что он ищет ремень.

— Где он? — кричал папа. — Куда он провалился? Подайте мне этого Айвенго.

А я был за книжным шкафом. Я уже давно был там на всякий случай. А то папа что-то сильно волновался. Он кричал:

— Слыханное ли дело выливать в банку коллекционный черный «мускат» и разбавлять его пивом?!

А мама от смеха еле-еле приговаривала:

— Ведь это он… из лучших побуждений… Ведь он же… рыцарь… Я умру… от смеха.

А папа еще немного пометался по комнате и потом ни с того ни с сего подошел к маме. Он сказал:

— Как я люблю твой смех!

И наклонился и поцеловал маму.

И я тогда спокойно вылез из-за шкафа.

Гусиное горло

Когда мы сели обедать, я сказал:

— А я сегодня в гости пойду. К Мишке. На день рождения.

— Ну да? — сказал папа. — Сколько же ему стукнуло?

— Девять, — ответил я. — Ему девять лет, папа, стукнуло. Теперь десятый год пошел.

— Как бежит время, — вздохнула мама. — Давно ли он лежал на подоконнике в ящике от комода, а вот, пожалуйста, уже девять лет!

— Ну что ж, — разрешил папа, — сходи, поздравь юбиляра. Ну-ка, расскажи, а что ты подаришь своему дружку в этот памятный день?

— Есть подарочек, — сказал я. — Мишка будь здоров обрадуется…

— Что же именно? — спросила мама.

— Гусиное горло! — сказал я. — Сегодня Вера Сергеевна гуся потрошила, и я у нее выпросил гусиное горло, чтобы Мишке подарить.

— Покажи, — сказал папа.

Я вытащил из кармана гусиное горло. Оно было уже вымытое, очищенное, прямо загляденье, но оно было еще сыроватое, недосушенное, и мама вскочила и закричала:

— Убери сейчас же эту мерзость! Ужас!

А папа сказал:

— А зачем оно нужно? И почему оно скользкое?

— Оно еще сырое. А я его высушу как следует и сверну в колечко. Видишь? Вот так.

Я показал папе. Он смотрел внимательно.

— Видишь? — говорил я. — Узкую горловину я всуну в широкую, брошу туда горошинок штук пять, оно, когда высохнет, знаешь как будет греметь! Первый сорт!

Папа улыбнулся:

— Ничего подарочек… Ну-ну!

А я сказал:

— Не беспокойся. Мишке понравится. Я его знаю.

Но папа встал и подошел к вешалке. Он там порылся в карманах.

— Ну-ка, — он протянул мне монетки, — вот тебе немного деньжат. Купи Мишке конфет. А это от меня добавка. — И папа отвинтил от своего пиджака чудесный голубой значок «Спутник».

Я сказал:

— Ура! Мишка будет на седьмом небе. У него теперь от меня целых три подарка. Значок, конфеты и гусиное горло. Это всякий бы обрадовался!

Я взял гусиное горло и положил его на батарею досушиваться. Мама сказала:

— Вымой руки и ешь!

И мы стали дальше обедать, и я ел рассольник и потихоньку стонал от удовольствия. И вдруг мама положила ложку и сказала ни с того ни с сего:

— Прямо не знаю, пускать его в гости или нет? Вот тебе раз! Гром среди ясного неба!

Я сказал:

— А почему?

И папа тоже:

— В чем дело-то?

— Он нас там опозорит. Он совершенно не умеет есть. Стонет, хлебает, сопит… Кошмар!

— Ничего, — сказал я. — Мишка тоже стонет, еще лучше меня.

— Это не оправдание, — нахмурился папа. — Нужно есть прилично. Мало тебя учили?

— Значит, мало, — сказала мама.

— Почему не учили? — сказал я. — Я ем как бог на душу положит. И ничего. Довольно здорово получается. А чему тут учить-то?

— Нужно знать правила, — сказал папа строго. — Ты знаешь? Нет. А вот они: когда ешь, не чавкай, не причмокивай, не дуй на еду, не стони от удовольствия и вообще не издавай никаких звуков при еде.

— А я не издаю! Что, издаю, что ли?

— И никогда не ешь перед обедом хлеб с горчицей! — воскликнула мама.

Папа ужасно покраснел. Еще бы! Он недавно съел перед обедом, наверное, целое кило хлеба с горчицей. Когда мама принесла суп, оказалось, что у нее уже нет хлеба, папа весь съел, и мне пришлось бежать в булочную за новым. Вот он теперь и покраснел, но промолчал. А мама продолжала на него смотреть и говорила беспощадным голосом. Она говорила как будто бы мне, но папе от этого было не по себе. И мне тоже. Мама столько наговорила, что я просто ужаснулся. Как же теперь жить? Того нельзя, этого нельзя!

— Не роняй вилку на пол, — говорила мама. — А если уронил, сиди спокойно, не становись на четвереньки, не ныряй под стол и не ползай там полчаса. Не барабань пальцами по столу, не свисти, не пой! Не хохочи за столом! Не ешь рыбу ножом, тем более если ты в гостях.

— А это вовсе не рыба была, — сказал папа, и лицо у него стало какое-то виноватое, — это были обыкновенные голубцы.

— Тем более. — Мама была неумолима. — Еще чего придумали, голубцы — ножом! Ни голубцы, ни яичницу не едят ножом! Это закон!

Я очень удивился:

— А как же голубцы есть без ножа?

Мама сказала:

— А так же, как и котлеты. Вилочкой, и все.

— Так ведь все останется на тарелке! Как быть?

Мама сказала:

— Ну и пусть останется!

— Так ведь жалко же! — взмолился я. — Я, может быть, еще не наелся, а тут осталось… Нужно доесть!

Папа сказал:

— Ну и доедай, чего там!

Я сказал:

— Вот спасибо.

Потом я вспомнил еще одну важную вещь:

— А подливу?

Мама обернулась ко мне.

— Что подливу? — спросила она.

— Вылизать… — сказал я.

У мамы брови подскочили до самой прически. Она стукнула пальцем по столу:

— Не сметь вылизывать!

Я понял, что надо спасаться.

— Что ты, мама? Я знаю, что вылизывать языком нельзя! Что я, собачонка, что ли! Я, мама, вылизывать никогда не буду, особенно при ком-нибудь. Я тебя спрашиваю: а вымазать? Хлебом?

— Нельзя! — сказала мама.

— Так я же не пальцем! — сказал я. — Я хлебом! Мякишем!

— Отвяжись, — крикнула мама, — тебе говорят!

И у нее сделались зеленые глаза. Как крыжовник. И я подумал: ну ее, эту подливу, не буду я ее ни вылизывать, ни вымазывать, если мама из-за этого так расстраивается.

Я сказал:

— Ну ладно, мам. Я не буду. Пусть пропадает.

— А вот, кстати, — сказал папа, — я серьезно хочу тебя спросить…

— Спрашивай, — сказала мама, — ты ведь еще хуже маленького.

— Нет, верно, — продолжал папа, — у нас, знаешь, иногда банкеты бывают, всякие там торжества… Так вот: ничего, если я иногда захвачу что-нибудь с собой? Ну, яблочко там или апельсин…

— Не сходи с ума! — сказала мама.

— Да почему же? — спросил папа.

— А потому, что сегодня ты унес яблоко с собою, а завтра начнешь винегрет в боковой карман запихивать!

— Да, — сказал папа и поглядел в потолок, — да, некоторые очень хорошо знают правила хорошего тона! Прямо профессора! Куда там! А как ты думаешь, Дениска, — папа взял меня за плечо и повернул к себе, — как ты думаешь, — он даже повысил голос, — если у тебя собрались гости, и вдруг один надумал уходить… Как ты думаешь, должна хозяйка дома провожать его до дверей и стоять там с ним в коридоре чуть не двадцать минут?

Я не знал, что ответить папе. Его это, видимо, очень интересовало, потому что он крепко сжал мое плечо, даже больно стало. Но я не знал, что ему ответить. А мама, наверно, знала, потому что она сказала:

— Если я его проводила, значит, так было нужно. Чем больше внимания гостям, тем, безусловно, лучше.

Тут папа вдруг рассмеялся. Как из песни про блоху:

— Ха-ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха! А я думаю, что он не умрет, если она не проводит его! Ха-ха-ха-ха-ха!

Папа вдруг взъерошил волосы и стал ходить туда-сюда по комнате, как лев по клетке. И глаза у него все время вращались. Теперь он смеялся с каким-то рыком: «Ха-ха! Ррр! Ха-ха! Рр!» Глядя на него, я тоже расхохотался:

— Конечно, не умрет! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Тут случилось чудо. Мама встала, взяла со стола чашку, вышла на середку комнаты и аккуратно бросила эту чашку об пол. Чашка разлетелась на тысячу кусочков.

Я сказал:

— Ты что, мама? Ты это зачем?

А папа вскочил:

— Ничего, ничего. Это к счастью! Ну, давай, Дениска, собирайся. Иди к Мишке, а то опоздаешь! Нехорошо опаздывать на день рождения! Иди и не ешь рыбу ножом, не позорь фамилию!

Я собрал свои подарки и пошел к Мишке. И мы там веселились вовсю. Мы подскакивали на диване чуть не до потолка. Мишка даже стал лиловый от этого подскакивания. А фамилию нашу я не опозорил, потому что угощение было не обед или ужин, а лимонад и конфеты, Мы поели все конфеты, какие были, и даже ту коробочку съели, что я Мишке принес в подарок. А вообще подарков Мишке понанесли видимо-невидимо: и поезд, и книжки, и краски. И Мишкина мама сказала:

— Ох, сколько подарков у тебя, Мишук! А тебе какой больше всех нравится?

— Какой может быть разговор? Конечно, гусиное горло! — и покраснел от удовольствия.

На Садовой большое движение

У папы Ваньки Дыхова был велосипед, но когда велосипед сломался, Ванькин папа сказал:

— Вот, Ванька, чем целый день гонка гонять, на тебе эту машину, отремонтируй ее, и будет у тебя свой велосипед, Он, в общем, еще хоть куда. Я его в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году купил на барахолке, он тогда почти новый был.

И Ванька так обрадовался этому велосипеду, что просто трудно передать. Он его утащил в самый конец двора и совсем перестал гонка гонять, наоборот, он целый день возился со своим велосипедом: стучал, колотил, отвинчивал и привинчивал. Он весь чумазый стал, наш Ванька, от машинного масла, и пальцы у него были все в ссадинах, потому что он, когда работал, часто промахивался и попадал себе молотком по пальцам. Но все-таки дело у него ладилось, потому что у них в пятом классе проходят слесарное дело, а Ванька всегда был отличником по труду. И я Ваньке тоже помогал чинить машину, и он каждый день говорил мне:

— Вот погоди, Дениска, когда мы починим, я тебя на ней катать буду. Ты сзади, на багажнике, будешь сидеть, и мы с тобой всю Москву изъездим!

И за то, что он со мной так дружит, хотя я всего только во втором, я еще больше ему помогал и, главное, старался, чтобы багажник получился красивый. Я его четыре раза черным лаком покрасил, потому что он был все равно что мой собственный. И он у меня так сверкал, этот багажник, как новенькая машина «Волга», и я все радовался, как я буду сидеть на нем, и держаться за Ванькин ремень, и мы будем носиться по всему миру.

И вот однажды Ванька поднял свой велосипед с земли, подкачал шины, протер его весь тряпочкой, и сам умылся из банки, и защемил брюки внизу бельевыми зажимами. И я понял, что приближается наш с ним праздник. Ванька сел на машину и поехал. Он сначала объехал, не торопясь, вокруг двора, и машина шла под ним мягко-мягко, и было слышно, как приятно трутся о землю шины. Потом Ванька прибавил скорости — и спицы засверкали, и Ванька пошел выковыривать номера, и стал петлять и крутить восьмерки, и разгонялся изо всех сил, и сразу резко тормозил, и машина останавливалась под ним как вкопанная. И он по-всякому ее испытывал, как летчик-испытатель, а я стоял и смотрел, как механик, который стоит внизу и смотрит на штуки своего пилота. И мне было приятно, что Ванька так здорово ездит, хотя я могу, пожалуй, еще лучше, во всяком случае, не хуже. Но велосипед был не мой, велосипед был Ванькин, и нечего тут долго разговаривать, пускай он делает на нем все что угодно. Приятно было видеть, что машина вся блестит от краски, и невозможно было догадаться, что она старая. Она была лучше любой новой. Особенно багажник. Любо-дорого было смотреть на него, прямо сердце радовалось.

И Ванька скакал так на этой машине, наверное, с полчаса, и я уже стал побаиваться, что он совсем забыл про меня, но нет, напрасно я так подумал про Ваньку. Он подъехал ко мне, ногой уткнулся в забор и говорит:

— Давай влазь.

Я, пока карабкался, спросил;

— А куда поедем?

Ванька сказал:

— А не все равно? По белу свету!

И у меня сразу появилось такое настроение, как будто на нашем белом свете живут одни только веселые люди и все они только и делают, что ждут, когда же мы с Ванькой к ним приедем в гости. И когда мы к ним приедем — Ванька за рулем, а я на багажнике, — сразу начнется большущий праздник, и флаги будут развеваться, и шарики летать, и песня, и духовые оркестры будут греметь, и клоуны ходить на голове.

Такое вот у меня было удивительное настроение, и я примостился на свой багажник и схватился за Ванькин ремень. Ванька крутнул педали — и прощай, папа, прощай, мама! Прощай, весь наш старый двор, и вы, голуби, тоже до свидания! Мы уезжаем кататься по белу свету! Ванька вырулил со двора, потом за угол, и мы поехали разными переулками, где я раньше ходил только пешком. И все теперь было совершенно по-другому, незнакомое какое-то, и Ванька все время позванивал в звонок, чтобы не задавить кого-нибудь!

— Ззь! Ззь! Ззь!

И пешеходы выпрыгивали из-под нашей машины, как куры, и мы мчались с неслыханной быстротой, и мне было очень весело, и на душе было свободно, и очень хотелось горланить что-нибудь отчаянное. И я горланил букву «а». Вот так: «Ааааааа!» И очень смешно получалось, когда Ванька въехал в один старенький переулок, в котором дорога была вся в булыжниках, как при царе Горохе. Машину стало трясти, и моя оралка на букву «а» стала прерываться, как будто стоило ей вылететь изо рта, как кто-то сразу обрезал ее острыми ножницами и кидал на ветер. Получалось: «А!а!а!а!». Но потом опять мы покатили по асфальту, и все снова пошло как по маслу: «Ааааааа-аааааа!»

И мы еще долго ездили по переулкам и наконец очень устали. Ванька остановился, и я спрыгнул с багажника. Ванька сказал:

— Ну, как?

— Блеск, — сказал я.

— Тебе удобно было?

— Как на диване, — сказал я, — еще удобней. Что за машина! Прямо экстра-класс!

Он засмеялся и пригладил свои растрепанные волосы. Лицо у него было пыльное, грязное, и только глаза синели. И зубы блестели вовсю.

И вот тут-то к нам с Ванькой и подошел этот парень. Он был высокий, и у него был золотой зуб. На нем была рубашка с короткими рукавами, и на руках у него были разные рисунки, портреты и пейзажи. И за ним плелась такая лохматенькая собачушка, сделанная из разных шерстей. Были кусочки шерсти черненькие, были беленькие, попадались рыженькие, и был один зеленый… Хвост у нее завивался крендельком, одна нога поджата… Этот парень сказал:

— Вы откуда, ребята? Мы ответили:

— С Трехпрудного.

Он сказал:

— Вона! Молодцы! Откуда доехали! Это твоя машина?

Ванька сказал:

— Моя. Была отцовская, теперь моя. Я ее сам отремонтировал. А вот он, — Ванька показал на меня, — он мне помогал.

Этот парень сказал:

— Да. Смотри ты! Какие неказистые ребята, а прямо химики-механики.

Я сказал:

— А это ваша собака!

Этот парень кивнул:

— Ага. Моя. Это очень ценная собака. Породистая. Испанский такс.

Ванька сказал:

— Ну что вы! Какая же это такса? Таксы узкие и длинные.

— Не знаешь, так молчи, — сказал этот парень. — Московский там или рязанский такс длинный, потому что он все время под шкафом сидит и растет в длину, а это собака другая, ценная. Она верный друг. Кличка — Жулик.

Он промолчал. Потом вздохнул три раза и сказал:

— Да что толку! Хоть и верный пес, а все-таки собака. Не может мне помочь в моей беде…

И у него на глазах появились слезы! У меня прямо сердце упало: что с ним?

— А какая у вас беда?

Этот парень сразу покачнулся и прислонился к стене.

— Бабушка помирает, — сказал он и стал часто-часто хватать воздух губами и всхлипывать. — Помирает бабуся! У ней двойной аппендицит…

Он посмотрел на нас искоса и добавил:

— Двойной аппендицит и корь тоже на левой ноге…

Тут он заревел и стал вытирать слезы рукавом. У меня заколотилось сердце. А парень прислонился к стене поудобнее и стал выть довольно громко. А его собака, глядя на него, тоже завыла. И они оба так стояли и выли — жутко было слышать. От этого воя Ванька даже побледнел под своей пылью. Он положил свою руку на плечо этому парню и сказал дрожащим голосом:

— Не войте, пожалуйста! Зачем вы так воете?

— Да как же мне не выть, — сказал этот парень и замотал головой, — как же мне не выть, когда у меня нет сил дойти до аптеки? Три дня не ел! Ай-уй-уй-юй! — И он еще хуже завыл. И ценная собака такс тоже. И никого вокруг не было. И я прямо не знал, что делать…

Но Ванька не растерялся нисколько.

— А рецепт у вас есть? — закричал он. — Если есть, давайте его поскорее сюда, я сейчас же слетаю на машине в аптеку и привезу лекарство. Я быстро слетаю!

Я чуть не подскочил от радости. Вот так Ванька, молодец! С таким человеком не пропадешь, он всегда знает, что надо делать. Сейчас мы с ним привезем этому парню лекарство и спасем его бабушку от смерти.

Я крикнул:

— Давайте же рецепт! Нельзя терять ни минуты!

Но этот парень задергался еще хуже и замахал на нас руками, перестал выть и заорал:

— Нельзя! Куда там! Вы что? В уме? Да как же это я пущу двух таких пацанят на Садовую? А? Да еще на велосипеде? Вы что? Да вы знаете, какое там движение? А? Вас там через полсекунды в клочки разорвет… Куда руки, куда ноги, головы отдельно. Ведь грузовики-пятитонки! Краны подъемные мчатся! Вам хорошо, вас задавит, а мне за вас отвечать придется! Не пущу я вас, хоть убейте! Пусть лучше бабушка умрет, бедная моя Февронья Поликарповна!

И он снова завыл своим толстым басом. Ценная собака такс вообще выла без остановки. Я не мог вынести, что этот парень такой благородный и что он согласен рисковать бабушкиной жизнью, только бы с нами ничего не случилось. У меня от всего этого губы стали кривиться в разные стороны. Да и у Ваньки тоже глаза стали какие-то подмоченные, и он шмыгнул носом.

— Что же нам делать?

— А очень просто, — сказал этот парень деловитым голосом. — Давайте ваш велосипед, я на нем съезжу. И сейчас вернусь… Век свободы не видать!

И он провел ладонью поперек горла. Это, наверно, была его страшная клятва. Он протянул руку к машине. Но Ванька держал ее довольно крепко. Этот парень подергал ее, потом бросил и снова зарыдал:

— Ой-ой-ой! Погибает моя бабушка, погибает ни за понюх табаку, погибает ни за рубль за двадцать, ой-уюю! — И он стал рвать со своей головы волосы. Прямо вцепился и рвет двумя руками.

Я уже не смог выдержать такого ужаса. Я заплакал и сказал:

— Дай велосипед, ведь умрет бабушка. Если бы у тебя так? Ванька держится за велосипед и рыдает:

— Лучше уж я сам съезжу…

Тут этот парень посмотрел на Ваньку безумными глазами и захрипел, как сумасшедший:

— Не веришь, да? Не веришь? Жалко на минутку дать свой драндулет? А старушка пусть помирает? Да? Бедная старушка в беленьком платочке пусть помирает от кори? Пускай, да? А пионер с красным галстуком жалеет драндулет! Эх вы, душегубы! Собственники!

Он оторвал от рубашки пуговку и стал топтать ее ногами. А мы не шевелились. Мы совершенно изревелись с Ванькой. Тогда этот парень вдруг ни с того ни с сего подхватил с земли свою ценную собаку таксу и стал совать ее то мне, то Ваньке в руки:

— Нате! Друга вам отдаю в залог! Верного друга отдаю! Теперь веришь? Веришь или нет?! Ценная собака идет в залог, ценная собака такс!

И он все-таки всунул эту собачонку Ваньке в руки. И тут меня осенило. Я сказал:

— Ванька, он же собаку оставляет нам как заложника. Ему теперь никуда не деться, она же его друг и к тому же ценная. Дай машину, не бойся.

И тут Ванька дал парню руль и сказал:

— Вам на пятнадцать минут хватит?

— Много! — сказал парень. — Куда там! Пять минут на все про все. Ждите меня тут. Не сходите с места!

И он, верно, ловко вскочил на машину, и с места ходко взял, и прямо свернул на Садовую. И когда сворачивал за угол, ценная собака такс вдруг спрыгнула с Ванькиных рук и, как молния, помчалась за парнем. Ванька крикнул мне:

— Держи!

Но я сказал:

— Куда там, нипочем не догнать! Она за хозяином побежала, ей без него скучно! Вот что значит верный друг. Мне бы такую…

А Ванька сказал так робко и с вопросом:

— Но ведь она же заложница?

— Ничего, — сказал я, — они скоро оба вернутся.

И мы подождали пять минут.

— Что-то его нет, — сказал Ванька.

— Очередь, наверно, — сказал я.

Потом прошло еще часа два. Этого парня не было. И ценной собаки тоже. Когда стало темнеть, Ванька взял меня за руку.

— Все ясно, — сказал он, — пошли домой…

— Что ясно… Ванька? — сказал я.

— Дурак я, дурак, — сказал Ванька. — Не вернется он никогда, этот тип, и велосипед не вернется. И ценная собака такс тоже.

И больше Ванька не сказал ни слова. Он, наверно, не хотел, чтобы я думал про страшное. Но я все равно про это думал.

Ведь на Садовой такое движение…

Девочка на шаре

Один раз мы всем классом пошли в цирк. Я очень радовался, когда шел туда, потому что мне уже скоро восемь лет, а я был в цирке только один раз, и то очень давно. Главное, Аленке всего только шесть лет, а вот она уже успела побывать в цирке целых три раза. Это очень обидно. И вот теперь мы всем классом пришли в цирк, и я думал, как хорошо, что я уже большой и что сейчас, в этот раз, все увижу как следует. А в тот раз я был маленький, я не понимал, что такое цирк. В тот раз, когда на арену вышли акробаты и один полез на голову другому, я ужасно расхохотался, потому что думал, что это они так нарочно делают, для смеху, ведь дома я никогда не видел, чтобы взрослые дядьки карабкались друг на друга. И на улице тоже этого не случалось. Вот я и рассмеялся во весь голос. Я не понимал, что это артисты показывают свою ловкость. И еще в тот раз я все больше смотрел на оркестр, как они играют — кто на барабане, кто на трубе, — и дирижер машет палочкой, и никто на него не смотрит, а все играют как хотят. Это мне очень понравилось, но пока я смотрел на этих музыкантов, в середине арены выступали артисты. И я их не видел и пропускал самое интересное. Конечно, я в тот раз еще совсем глупый был.

И вот мы пришли всем классом в цирк. Мне сразу понравилось, что он пахнет чем-то особенным, и что на стенах висят яркие картины, и кругом светло, и в середине лежит красивый ковер, а потолок высокий и там привязаны разные блестящие качели. И в это время заиграла музыка, и все кинулись рассаживаться, а потом накупили эскимо и стали есть. И вдруг из-за красной занавески вышел целый отряд каких-то людей, одетых очень красиво — в красные костюмы с желтыми полосками. Они встали по бокам занавески, и между ними прошел их начальник в черном костюме. Он громко и немножко непонятно что-то прокричал, и музыка заиграла быстро-быстро и громко, и на арену выскочил артист-жонглер, и началась потеха! Он кидал шарики, по десять или по сто штук вверх, и ловил их обратно. А потом схватил полосатый мяч и стал им играть… Он и головой его подшибал, и затылком, и лбом, и по спине катал, и каблуком наподдавал, и мяч катался по всему его телу как примагниченный. Это было очень красиво. И вдруг жонглер кинул этот мячик к нам в публику, и тут уж началась настоящая суматоха, потому что я поймал этот мяч и бросил его в Валерку, а Валерка — в Мишку, а Мишка вдруг нацелился и ни с того ни с сего за-светил прямо в дирижера, но в него не попал, а попал в барабан! Бамм! Барабанщик рассердился и кинул мяч обратно жонглеру, но мяч не долетел, он просто угодил одной красивой тетеньке в прическу, и у нее получилась не прическа, а нахлобучка. И мы все так хохотали, что чуть не померли.

И когда жонглер убежал за занавеску, мы долго не могли успокоиться. Но тут на арену выкатили огромный голубой шар, и дядька, который объявляет, вышел на середину и что-то прокричал неразборчивым голосом. Понять нельзя было ничего, и оркестр опять заиграл что-то очень веселое, только не так быстро, как раньше.

И вдруг на арену выбежала маленькая девочка. Я таких маленьких и красивых никогда не видел. У нее были синие-синие глаза, и вокруг них были длинные ресницы. Она была в серебряном платье с воздушным плащом, и у нее были длинные руки; она ими взмахнула, как птица, и вскочила на этот огромный голубой шар, который для нее выкатили. Она стояла на шаре. И потом вдруг побежала, как будто захотела спрыгнуть с него, но шар завертелся под ее ногами, и она на нем вот так, как будто бежала, а на самом деле ехала вокруг арены. Я таких девочек никогда не видел. Все они были обыкновенные, а эта какая-то особенная. Она бегала по шару своими маленькими ножками, как по ровному полу, и голубой шар вез ее на себе: она могла ехать на нем и прямо, и назад, и налево, и куда хочешь! Она весело смеялась, когда так бегала, как будто плыла, и я подумал, что она, наверно, и есть Дюймовочка, такая она была маленькая, милая и необыкновенная. В это время она остановилась, и кто-то ей подал разные колокольчатые браслеты, и она надела их себе на туфельки и на руки и снова стала медленно кружиться на шаре, как будто танцевать. И оркестр заиграл тихую музыку, и было слышно, как тонко звенят золотые колокольчики на девочкиных длинных руках. И это все было как в сказке. И тут еще потушили свет, и оказалось, что девочка вдобавок умеет светиться в темноте, и она медленно плыла по кругу, и светилась, и звенела, и это было удивительно — я за всю свою жизнь не видел ничего такого подобного.

И когда зажгли свет, все захлопали и завопили «браво», и я тоже кричал «браво». А девочка соскочила со своего шара и побежала вперед, к нам поближе, и вдруг на бегу перевернулась через голову, как молния, и еще, и еще раз, и все вперед и вперед. И мне показалось, что вот она сейчас разобьется о барьер, и я вдруг очень испугался, и вскочил на ноги, и хотел бежать к ней, чтобы подхватить ее и спасти, но девочка вдруг остановилась как вкопанная, раскинула свои длинные руки, оркестр замолк, и она стояла и улыбалась. И все захлопали изо всех сил и даже застучали ногами. И в эту минуту эта девочка посмотрела на меня, и я увидел, что она увидела, что я ее вижу и что я тоже вижу, что она видит меня, и она помахала мне рукой и улыбнулась. Она мне одному помахала и улыбнулась. И я опять захотел подбежать к ней, и я протянул к ней руки. А она вдруг послала всем воздушный поцелуй и убежала за красную занавеску, куда убегали все артисты. И на арену вышел клоун со своим петухом и начал чихать и падать, но мне было не до него. Я все время думал про девочку на шаре, какая она удивительная и как она помахала мне рукой и улыбнулась, и больше уже ни на что не хотел смотреть. Наоборот, я крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть этого глупого клоуна с его красным носом, потому что он мне портил мою девочку: она все еще мне представлялась на своем голубом шаре.

А потом объявили антракт, и все побежали в буфет пить ситро, а я тихонько спустился вниз и подошел к занавеске, откуда выходили артисты.

Мне хотелось еще раз посмотреть на эту девочку, и я стоял у занавески и глядел — вдруг она выйдет? Но она не выходила.

А после антракта выступали львы, и мне не понравилось, что укротитель все время таскал их за хвосты, как будто это были не львы, а дохлые кошки. Он заставлял их пересаживаться с места на место или укладывал их на пол рядком и ходил по львам ногами, как по ковру, а у них был такой вид, что вот им не дают полежать спокойно. Это было неинтересно, потому что лев должен охотиться и гнаться за бизоном в бескрайних пампасах и оглашать окрестности грозным рычанием, приводящим в трепет туземное население. А так получается не лев, а просто я сам не знаю что.

И, когда представление кончилось и мы пошли домой, я все время думал про девочку на шаре.

А вечером папа спросил:

— Ну как? Понравилось в цирке?

Я сказал:

— Папа! Там в цирке есть девочка. Она танцует на голубом шаре. Такая славная, лучше всех! Она мне улыбнулась и махнула рукой! Мне одному, честное слово! Понимаешь, папа? Пойдем в следующее воскресенье в цирк! Я тебе ее покажу!

Папа сказал:

— Обязательно пойдем. Обожаю цирк!

А мама посмотрела на нас обоих так, как будто увидела в первый раз.

И началась длиннющая неделя, и я ел, учился, вставал и ложился спать, играл и даже дрался, и все равно каждый день думал, когда же придет воскресенье и мы с папой пойдем в цирк, и я снова увижу девочку на шаре, и покажу ее папе, и, может быть, папа пригласит ее к нам в гости, и я подарю ей пистолет-браунинг и нарисую корабль на всех парусах.

Но в воскресенье папа не смог идти. К нему пришли товарищи, они копались в каких-то чертежах, и кричали, и курили, и пили чай, и сидели допоздна, и от них у мамы разболелась голова, а папа сказал мне:

— В следующее воскресенье… Даю клятву Верности и Чести.

И я так ждал следующего воскресенья, что даже не помню, как прожил еще одну неделю. И папа сдержал свое слово: он пошел со мной в цирк и купил билеты во второй ряд, и я радовался, что мы так близко сидим, и представление началось, и я начал ждать, когда появится девочка на шаре. Но человек, который объявляет, все время объявлял разных других артистов, и они выходили и выступали по-всякому, но девочка все не появлялась. А я прямо дрожал от нетерпения, мне очень хотелось, чтобы папа увидел, какая она необыкновенная в своем серебряном костюме с воздушным плащом и как она ловко бегает по голубому шару. И каждый раз, когда выходил объявляющий, я шептал папе:

— Сейчас он объявит ее!

Но он, как назло, объявлял кого-нибудь другого, и у меня даже ненависть к нему появилась, и я все время говорил папе:

— Да ну его! Это ерунда на постном масле! Это не то!

А папа говорил, не глядя на меня:

— Не мешай, пожалуйста. Это очень интересно! Самое то!

Я подумал, что папа, видно, плохо разбирается в цирке, раз это ему интересно. Посмотрим, что он запоет, когда увидит девочку на шаре. Небось подскочит на своем стуле на два метра в высоту…

Но тут вышел объявляющий и своим глухонемым голосом крикнул:

— Ант-рра-кт!

Я просто ушам своим не поверил! Антракт? А почему? Ведь во втором отделении будут только львы! А где же моя девочка на шаре? Где она? Почему она не выступает? Может быть, она заболела? Может быть, она упала и у нее сотрясение мозга?

Я сказал:

— Папа, пойдем скорей узнаем, где же девочка на шаре!

Папа ответил:

— Да, да! А где же твоя эквилибристка? Что-то не видать! Пойдем-ка купим программку!

Он был веселый и довольный. Он огляделся вокруг, засмеялся и сказал:

— Ах, люблю… Люблю я цирк! Самый запах этот. Голову кружит…

И мы пошли в коридор. Там толпилось много народу, и продавались конфеты и вафли, и на стенках висели фотографии разных тигриных морд, и мы побродили немного и нашли наконец контролершу с программками. Папа купил у нее одну и стал просматривать. А я не выдержал и спросил у контролерши:

— Скажите, пожалуйста, а когда будет выступать девочка на шаре?

— Какая девочка?

Папа сказал:

— В программе указана эквилибристка на шаре Т. Воронцова. Где она?

Я стоял и молчал.

Контролерша сказала:

— Ах, вы про Танечку Воронцову? Уехала она. Уехала. Что ж вы поздно хватились?

Я стоял и молчал.

Папа сказал:

— Мы уже две недели не знаем покоя. Хотим посмотреть эквилибристку Т. Воронцову, а ее нет.

Контролерша сказала:

— Да она уехала. Вместе с родителями… Родители у нее «Бронзовые люди — Два-Яворс». Может, слыхали? Очень жаль. Вчера только уехали.

Я сказал:

— Вот видишь, папа…

Он сказал:

— Я не знал, что она уедет. Как жалко… Ох ты боже мой! Ну что ж… Ничего не поделаешь…

Я спросил у контролерши:

— Это, значит, точно?

Она сказала:

— Точно.

Я сказал:

— А куда, неизвестно?

Она сказала:

— Во Владивосток.

Вон куда. Далеко. Владивосток. Я знаю, он помещается в самом конце карты, от Москвы направо.

Я сказал:

— Какая даль.

Контролерша вдруг заторопилась:

— Ну идите, идите на места, уже гасят свет!

Папа подхватил:

— Пошли, Дениска! Сейчас будут львы! Косматые, рычат— ужас! Бежим смотреть! Я сказал:

— Пойдем домой, папа.

Он сказал:

— Вот так раз.

Контролерша засмеялась. Но мы подошли к гардеробу, и я протянул номер, и мы оделись и вышли из цирка. Мы пошли по бульвару и шли так довольно долго, потом я сказал:

— Владивосток — это на самом конце карты. Туда, если поездом, целый месяц проедешь.

Папа молчал. Ему, видно, было не до меня. Мы прошли еще немного, и я вдруг вспомнил про самолеты и сказал:

— А на ТУ-104 за три часа — и там! Но папа все равно не ответил. Он крепко держал меня за руку. Когда мы вышли на улицу Горького, он сказал:

— Зайдем в кафе «Мороженое». Съедим по две порции, а? Я сказал:

— Не хочется что-то, папа.

— Там подают воду, называется «Кахетинская». Нигде в мире не пил лучшей воды.

Я сказал:

— Не хочется, папа.

Он не стал меня уговаривать. Он прибавил шагу и крепко сжал мою руку, Мне стало даже больно, Он шел очень быстро, и я еле-еле поспевал за ним. Отчего он шел так быстро? Почему он не разговаривал со мной? Мне захотелось на него взглянуть. Я поднял голову. У него было очень серьезное и грустное лицо.

Примечания

1

МИХАИЛ АРШАНСКИЙ, брат и самый близкий друг Виктора Драгунского, написал воспоминания о нем более десяти лет назад.

Content

О Викторе Драгунском. Жизнь, творчество, воспоминания друзей

Воспоминания о Викторе Драгунском

Воспоминания Михаила Аршанского

Виктор Драгунский. Рассказы

Для памяти

Странное пятно на потолке

Далекая Шура

Старухи

Волшебная сила искусства

ИЗ «ДЕНИСКИНЫХ РАССКАЗОВ»

Рыцари

Гусиное горло

На Садовой большое движение

Девочка на шаре

Примечания