Гений российского сыска И. Д. Путилин. Мертвая петля

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

При жизни об Иване Дмитриевиче Путилине, талантливом сыщике XIX века, писали лишь в официальных донесениях и личном деле, хотя имя его было широко известно. О нем говорили как о «русском Пинкертоне, называли его Лекоком и Шерлоком Холмсом». За неутомимость, целеустремленность, непредсказуемость его прозвали «черным сыщиком» и отмечали, что он обладал «уму непостижимым чутьем гончей собаки».

На страницах печати его имя появилось спустя десять лет после смерти.

Первые рассказы об И. Д. Путилине были изданы И. А. Сафоновым в 1904 году в сборнике «Преступления, раскрытые начальником сыскной полиции И. Д. Путилиным». В этих рассказах повествование ведется от первого лица, в них практически нет лирических отступлений не много и философских рассуждений… Каждый рассказ — это конкретное дело, в нем излагаются только факты, описываются лишь те детали, которые имеют отношение к расследованию. Это приводит к выводу, что записи делались человеком, имеющим опыт расследования преступлений. По-видимому, И. А. Сафонов издал рассказы, написанные самим И. Д. Путилиным.

Это подтверждается и следующим обстоятельством. В 1913 году в одном из журналов сыном И. Д. Путилина Константином был опубликован рассказ о раскрытии одного преступления. При этом Константин отмечает, что им использованы записки отца, которые тот вел всю жизнь. Манера изложения и описания событий и действующих лиц аналогичны той, что знакома нам по изданию И. А. Сафонова.

Позднее рассказы о Путилине были изданы П. А. Федоровым в сборнике под названием «Путилин И. Д. Знаменитый русский сыщик». В сборник вошли многие из уже опубликованных рассказов, но расположены они были в ином порядке. При этом одни рассказы были сокращены, другие опубликованы под иными названиями. Например, рассказ «Безумная месть» дан под названием «Месть», рассказ «Труп в багаже» назван «Загадочное дело» и т. д.

Издание П. А. Федорова не было повторением первого сборника, в него вошли, по нашим подсчетам, только 12 из 30 ранее опубликованных рассказов, кроме того, сюда вошел ранее не публиковавшийся рассказ «Огненный крест».

Позднее стали появляться литературные обработки мемуаров И. Д. Путилина, сделанные Р. Л. Антроповым. В 1908 году под псевдонимом Роман Добрый он опубликовал целую серию рассказов, объединенных общим названием «Гений русского сыска И. Д. Путилин. Рассказы о его похождениях».

Рассказы Р. Антропова вскоре были забыты, однако имя И. Д. Путилина продолжало волновать умы. И в 1916 году выходит в свет двухтомник «40 лет среди убийц и грабителей. Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции». Анализ его содержания показал, что в него были включены рассказы, изданные ранее И. Сафоновым и П. Федоровым, причем некоторые даны под другими названиями. Например, рассказ «Убийство князя Людвига фон Аренсберга, военного австрийского агента» в издании 1916 года называется «Таинственное убийство австрийского военного агента», рассказ «Безумная месть» опубликован под названием «Кровавая месть страхового инспектора» и т. п.

В последующие годы в силу различных обстоятельств, и прежде всего социально-политического характера, имя знаменитого сыщика было предано забвению. Однако времена меняются и спустя десятилетия внимание издателей вновь обратилось к рассказам об Иване Путилине.

В 1990 году в Москве был издан сборник «Преступления, раскрытые начальником Санкт-Петербургской сыскной полиции И. Д. Путилиным». В сборник вошла часть из рассказов, ранее опубликованных И. А. Сафоновым. В том же 1990 году было осуществлено репрентное воспроизведение некоторых рассказов Р. Антропова, изданных отдельными брошюрами. Нам удалось обнаружить три такие книжки: кн. 1 и 2 из первой серии, и кн. 3 из четвертой серии.

Одновременно издательством «Молодая гвардия» был выпущен сборник рассказов о похождениях И. Д. Путилина, в который вошли четыре рассказа Р. Антропова.

В 1992 году в Ростове-на-Дону вышел сборник «И. Д. Путилин. Среди грабителей и убийц». В нем частично воспроизведены рассказы итз двухтомника 1916 года.

В 1997 году издательством «Терра» читателю был предложен еще один двухтомник, вышедший в серии «Тайны истории»: «Русский сыщик И. Д. Путилин. Преступления, раскрытые начальником Санкт-Петербургской сыскной полиции И. Д. Путилиным». В него вошло значительное число рассказов из сборника И. А. Сафонова, рассказы из второго тома двухтомника 1916 года, часть рассказов Р. Л. Антропова и короткие рассказы М. В. Шевлякова. При этом некоторые рассказы напечатаны дважды, например «Безумная месть» (с. 35–54, 213–231), иные даны в сокращении.

В 2001 году издательство «Эксмо-Пресс» в серии «Архив русского сыска» выпустило книгу «Иван Путилин. Русский Шерлок Холмс. Записки начальника Санкт-Петербургского сыска». Составители указанного издания поставили перед собой задачу собрать исключительно документальные свидетельства о сыщицкой деятельности Путилина. В определенной степени им это удалось. Как отмечается во введении, в книгу вошли все произведения Ивана Дмитриевича, когда-либо опубликованные в России. Однако это не совсем так. Наиболее полным является сборник, изданный И. А. Сафоновым, рассказы из которого вошли впоследствии в двухтомник «40 лет среди убийц и грабителей». Часть рассказов, как уже отмечалось, были даны под другими названиями, например: в сборнике И. Сафонова — «Труп в багаже», в двухтомнике — «Страшный багаж»; у И. Сафонова — «Темное дело» в двухтомнике — «Вещий сон под Рождество» и т. д.

В ходе работы над Собранием сочинений нами проведен тщательный анализ содержания не только всех сборников рассказов о Путилине, которые удалось обнаружить, но и произведений, включенных в них, что позволяет сделать вывод: существует лишь три оригинальных источника, содержащих известные к настоящему времени рассказы об И. Д. Путилине. Это сборник «Преступления, раскрытые начальником сыскной полиции И. Д. Путилиным», изд. И. А. Сафонова (1904 г.), записки В. М. Шевлякова и произведения Р. Л. Антропова, вышедшие отдельными брошюрами, составлявшими предположительно пять серий по десять брошюр в каждой и объединенными общим названием «Гений русского сыска И. Д. Путилин. Рассказы о его похождениях». Все остальные сборники являются лишь воспроизведением отдельных частей того или иного издания. При этом в позднейших сборниках рассказы зачастую приводятся в сокращенном виде, с измененными названиями и располагаются в вольной последовательности.

Не обошли вниманием жизнь и деятельность первого российского сыщика и известные современные писатели, такие, например, как В. Лавров, Л. Юзефович.

Особо хотелось бы сказать о романах Л. Юзефовича, героем которых является И. Д. Путилин. В основе этих произведений лежат упоминавшиеся нами рассказы, но, что не запрещено правилами жанра, подвергшиеся литературной обработке. На страницах романов перед читателем предстает малообразованный, мелкий, мстительный и тщеславный человек, занятый бесконечными размолвками с женой. Мы видим Путилина, «доедающего с чужой тарелки», боящегося не получить «медальки» и т. п.

Безусловно, писатель имеет право на собственное видение героя. Однако герой произведений Л. Юзефовича и подлинный И. Д. Путилин — совершенно разные люди.

Представляется, что видение В. Лаврова более близко к исторической правде: «Путилин был личностью совершенно необычной. Если бы нашлось перо, которое правдиво описало его подвиги в сыскной работе, то слава Ивана Дмитриевича затмила бы всяких выдуманных шерлоков холмсов. Уже при жизни он был легендарной личностью… Весьма симпатичный и обаятельный, он к преступникам испытывал скорее жалость, чем неприязнь. С каждым умел найти общий язык, вызвать на разговор. Его блестящее умение анализировать, сопоставлять, строить неожиданные и смелые версии вызывает восхищение. Путилину удалось раскрыть великое множество самых злодейских и запутанных преступлений».

Работая над Собранием сочинений, мы задались целью подготовить наиболее полное собрание мемуарно-художественных произведений об Иване Дмитриевиче. В данное издание включены все произведения, вышедшие в XIX веке, которые удалось установить, за исключением записок М. В. Шевлякова. Принимая во внимание, что они в полном объеме вошли во второй том сборника из серии «Тайны истории» (1977 г.), в сборник из серии «Архив русского сыска» (2001), мы сочли возможным не помещать их в данный сборник. Его основу составили сборник И. А. Сафонова и рассказы Р. Л. Антропова.

Мы пытались также разыскать все рассказы Р. Антропова, изданные отдельными брошюрами, а их около 50. Однако найти удалось приблизительно две трети. Более того, даже названий всех рассказов пока уставить не удалось. Остались неизвестными названия семи из десяти книжек четвертой серии, девяти книжек из пятой серии. Однако значительное количество рассказов Р. А. Антропова найдено, и они предлагаются вниманию читателя.

В первый том Собрания сочинений вошли рассказы, написанные самим И. Д. Путилиным, причем некоторые из рассказов предлагаются вниманию читателя впервые после 1917 года (см. № 24, 29, 30), а такие материалы, как «Очерк некоторых видов воровства в С.-Петербурге», с 1904 года не публиковались вовсе. Во второй том вошли произведения, написанные в XIX — начале XX веков на основе мемуаров И. Д. Путилина. Многие из них после первой публикации больше не переиздавались. Так, остались неизвестными широкой публике некоторые из рассказов, написанных Р. Л. Антроповым. Когда-то они издавались массовым тиражом и были доступны любому читателю. Но со временем были отнесены к «бульварной литературе», изъяты из библиотек и с 1908 года не переиздавались. Например, «Капли воды», «Пропавшее завещание» и другие.

В Собрание сочинений включены также материалы, опубликованные сыном Ивана Дмитриевича — Константином, не переиздававшиеся с 1913 года.

Для нас заманчивым казалось сохранить стиль и орфографию первоисточников, однако, сознавая, что современному читателю это затруднит восприятие сюжета, мы позволили адаптировать текст.

Надеемся, что читатель по достоинству оценит заслуги нашего героя.

Д. Нечевин

Л. Беляева

«ПОЛЬЗА. ЧЕСТЬ. СЛАВА»[1]

(биографический очерк)

Современному читателю имя Ивана Дмитриевича Путилина мало что скажет. Куда больше читатель знает о Шерлоке Холмсе, Эркуле Пуаро, Пинкертоне и других сыщиках. А между тем сорок лет своей жизни Иван Дмитриевич Путилин отдал благородному, хотя и не всегда благодарному, делу борьбы с преступностью.

В конце XIX века о нем ходили легенды, его называли гением русского сыска, знаменитым, великим сыщиком. Иван Дмитриевич «распутывал» такие преступления, которые, казалось, невозможно было раскрыть, он справлялся с такими делами, которые многим другим были не под силу. Преступники, узнав, что прибыл «сам Путилин», часто сразу шли сдаваться.

Жизнеописание любого человека — дело не простое, а человека, жившего более столетия назад, тем более. Первый помощник в этом — архивы, на них вся надежда. Однако если иметь в виду, что огромное количество материалов, связанных с деятельностью дореволюционной полиции, уничтожено, немалая их часть рассеяна по различным фондам, многие из документов ветхи и поэтому трудны в исследовании, семейные архивы в разное время неизвестно кем просто изъяты, то станет ясно — поиск не был скорым и легким.

Вихри житейских перемен, толща лет, разделяющая нас, стерли многие черты, унесли из людской памяти события и даты, и невозможно теперь с точностью рассказать все о выдающемся в своем деле человеке. Но и те немногие свидетельства, которые удалось установить, являют нам личность неординарную, замечательную и заслуживающую нашей памяти, любви и почитания. Весь путь Ивана Дмитриевича в полиции — это путь исканий, учения, упорного труда, преданности делу и страстного служения долгу.

«ХАЖИВАЛ Я НА РЕКУ ОСКОЛ…»

Родился Иван Дмитриевич Путилин в 1830 году предположительно в Курской губернии (по одним данным — в Новом Осколе, по другим — в Старом Осколе). О месте его рождения с точностью сказать пока невозможно.

Настойчивые архивные розыски позволили установить, хотя не подлинные, а лишь копии документов, из которых следует, что вырос Иван Путилин в Новом Осколе. Не известно, бывал ли он впоследствии на родине, но она притягивала, манила, будила сладостные воспоминания.

«Прелестная теплая августовская ночь навеяла на меня какое-то совершенно не свойственное полицейскому мечтательное настроение. Давно забытые картины детской жизни возрастали одна за другой из моей памяти.

Вспомнилось мне, как в темные ночи мальчишкой 10–12 лет тайком от отца хаживал я за несколько верст от дома на реку Оскол ловить раков. Поставишь сети, разведешь на берегу костер и сидишь себе один-одинешенек, прислушиваясь к однообразному покряхтыванию засевшего где-то коростеля… От этой картины я перенесся воображением в уездный город Старый Оскол (следует, видимо, читать — Новый Оскол. — Л. Б.), где протекли многие годы моего детства».

У Ивана был старший брат — Василий, живший в Петербурге и оказавший определенное влияние на выбор жизненного пути младшего. Пока не установлено, имелись ли еще у И. Д. Путилина браться или сестры. Семья была небогатой, об отце известно лишь, что он служил коллежским регистратором в одном из местных присутствий, о матери — вовсе ничего. Имен их установить тоже пока не удалось.

В десятилетнем возрасте Иван был определен в уездное училище, которое и окончил за четыре года. По сведениям Белгородского государственного историко-краеведческого музея, здание училища сохранилось до наших дней почти без изменений. До последнего времени в нем располагался детский сад.

В течение некоторого времени молодой человек служил в родном городе, пытался устроить свою жизнь. Когда ему исполнилось 20 лет, уехал в Петербург. Василий, служивший после окончания Межевого института в Министерстве внутренних дел, помог младшему брату определиться на службу в канцелярию хозяйственного департамента министерства, которая и началась 31 октября 1850 году.

По свидетельствам современников, Иван Дмитриевич принадлежал к тому редкому типу людей, которые своим трудом, умом и способностями пробивали себе дорогу в жизнь. Эти качества молодого человека были замечены и по достоинству оценены. Открывалась возможность для продвижения по службе.

Но Иван Дмитриевич ощущал недостаток в образовании. Поэтому все свободное время он отдавал учению. Выкраивая из своего скромного жалования средства, он нанимал учителей. Старания не пропали даром, и в 1853 году он с честью выдержал экзамен по всему гимназическому курсу при С. -Петербургском университете. Это давало ему определенные права в продвижении по служебной лестнице. Но душа не лежала к канцелярскому делу. И в декабре 1854 году молодой Путилин свою спокойную жизнь мелкого служащего сменил на службу в полиции в качестве младшего квартального надзирателя. Это была низшая должность в городской полиции, не предусматривающая самостоятельности. Квартальный надзиратель подчинялся частному приставу, преимущественно исполнял его поручения и, естественно, был «на подхвате». С этой маленькой должности и началась полная опасности, риска, отваги, напряженнейшего труда и упорства карьера знаменитого время российского сыщика.

Служба молодого полицейского начиналась в достаточно сложной обстановке: в его участок входили Толкучий рынок, прилегающие к нему улицы и переулки, заселенные столичным сбродом. Не только работа, но и сам выбор, сделанный Путилиным, требовали определенного мужества. По свидетельствам специалистов того времени, общественное мнение по отношению к полиции выражалось в явном неуважении к ней, пренебрежении к ее требованиям, в стремлении отделаться от нее взяткой. Такому отношению соответствовал и состав полиции: в ее ряды вступал всякий, кто искал наживы, полицейские были не только необразованны, но и просто грубы, не внушали никакого уважения и «всякое соприкосновение порядочного человека с полицейским чиновником считалось почти осквернением».

Эту картину дополняют свидетельства самого Путилина о том, что это было время, когда полиция практически ничем не была оснащена, а потому отчаянных злодеев приходилось ловить голыми руками. «Теперь (в конце 90-х годов XIX века — Л. Б.) у нас есть все, что могла выработать культура, прогресс, наука. К нашим услугам — телефон, железная дорога, а в нашей профессии — разные научные методы, приемы, изобретения, хотя бы те же фотографические портреты преступников, антропологические снимки с них и т. д. Теперь мы располагаем армией смышленых, образованных агентов-сыщиков, имеющих возможность хорошо изучить литературу своего предмета.

А тогда? Что было тогда? Ничего, ровно ничего в положительном смысле, но зато много в отрицательном. Неграмотные «будочники», грязные «кварталы» части (квартальные части. — Л. Б.) с невежественным персоналом, откровенное пьянство и еще более откровенное взяточничество.

Невозможные пути сообщения, так что поездка куда-нибудь за двадцать, десять верст за город, в особенности в глухое ночное время, представлялась уже подвигом огромной трудности.

А они, эти злодеи, точно отлично понимая, как все это неустройство, как вся эта тьма… им на руку, усиливались в своем числе со сказочной быстротой. И мало того, что усиливались численно, но приобретали еще особую смелость, особое ухарское нахальство в своих разбойничьих похождениях. Они резали, грабили, насиловали с такой же легкостью, с какой пьянствовали и распутничали».

До Путилина дело сыска было не то, чтобы плохо поставлено, а вовсе не организовано как следует. Арестовывалось по всякой, даже незначительной, причине много людей, но виновные находились редко.

По словам Ивана Дмитриевича, это было время расцвета разбойничества и сумерек полицейско-сыщнической части. Ловкость злодеев была обратно пропорциональна энергии полиции.

СО ВСЕМ ЖАРОМ МОЛОДОЙ ДУШИ

При всем этом выбор был сделан, и в нем, безусловно, проявилась гражданская позиция молодого человека, который добровольно избрал для себя такую работу и всецело посвятил себя сыскному делу, «отдавшись ему со всем жаром молодой души, твердо веруя, что истинное служение правосудию в деле поимки негодяев-убийц, служение под именем полицейского-сыщика не может уронить ничьего достоинства».

Начав службу с мелкой полицейской должности, И. Путилин, благодаря настойчивости и трудолюбию, неутомимости и высоким нравственным качествам, быстро продвигался по служебной лестнице, получая отличия и награды. Спустя два года молодой полицейский был назначен старшим помощником квартального надзирателя, а усердие его отмечено бронзовой медалью на Андреевской ленте в память событий 1853–1856 годов.

Уже через три года после начала полицейской службы за отличие при поимке воров и убийц молодой сыщик был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени, а в 1858 г. — И. Путилин стал уже квартальным надзирателем. В том же году, отличившись при поимке бежавших преступников, он награжден орденом Св. Анны 3-й степени, в 1859 г. за раскрытие серии преступлений, совершенных шайкой разбойников, — орденом Св. Станислава 2-й степени, а в 1861 году за исполнение особых поручений — орденом Св. Владимира 4-й степени. Имя его быстро стало известным среди коллег и населения. Бытовало мнение, что для Путилина ничего невозможного не существует.

В то время при расследовании сложных преступлений создавали специальные следственные комиссии, в состав которых включали самых подготовленных в профессиональном отношении людей. Как свидетельствуют документы, Иван Путилин в январе 1863 года был командирован в распоряжение Высочайше утвержденной под председательством статс-секретаря князя Голицына следственной комиссии, учрежденной по делу о злоупотреблениях при изготовлении и торговле золотыми и серебряными изделиями. В этой комиссии он проработал полгода. Начальство ценило в нем профессионализм и служебное рвение; горожане — стремление помочь в несчастье, а преступники выделяли из ряда других полицейских, отдавая должное его исключительной честности и порядочности.

В 1866 году было учреждено Управление сыскной полиции, и первым ее начальником стал И. Д. Путилин, к тому времени уже зарекомендовавший себя как блестящий сыщик.

Полицейским приходилось работать много и напряженно, как, впрочем, во все времена. «Дела было всегда много: кражи, грабежи, убийства следовали чуть не ежедневно. Работать приходилось без устали: производить дознание, розыск краденых вещей, делать облавы и т. п. Редкую ночь приходилось мне спокойно проспать до утра».

В один из дней был убит австрийский военный атташе. Это происшествие взбудоражило всю столицу. Полицейские чины нервничали, в ведомствах царило волнение, государь требовал ежечасного доклада о результатах расследования.

И. Путилин возглавил расследование, и подозреваемый был задержан. Однако великий сыщик не торопился с рапортом: «Подробности происшествия, все признаки, вместе взятые, убеждали меня, что тут работал не один человек, а несколько, друг другу помогавшие, и потому ограничиться заарестованием одного из подозреваемых в убийстве — это значило не выполнить всей задачи раскрытия преступления». Напряженная работа продолжалась, и вскоре были задержаны все участники преступления.

Австрийский император по достоинству оценил труд российского сыщика, наградив его командорским крестом ордена Франца Иосифа 3-й степени.

«ИСПЫТЫВАТЬ СТРАХ МЕШАЛА СЛУЖБА»

Иван Дмитриевич Путилин брался за самые сложные, порой безнадежные дела, был решителен настойчив, бесстрашен. «Испытывать страх, настоящий страх как-то мешала служба. Верьте, не верьте, но это так… Так торопишься и стараешься исполнить задуманное дело, что как-то и страх пропадает».

Он смело внедрялся в шайки сам или внедрял в них своих надежных людей, лично занимался сыском, который любил и которым владел в совершенстве, хладнокровно и самоотверженно преследовал преступников.

Каждое сложное дело мобилизовывало его на активный поиск. Однажды в Петербурге объявилась шайка, промышлявшая разбоями. Вся полиция была поднята на ноги, а результатов нет. «Я весь горел от этого дела, — вспоминал И. Д. Путилин, — потерял и сон, и аппетит… Я дал себе слово: разыскать их всех до одного, хотя бы с опасностью для своей жизни». Путилин лично занялся сыском, и все причастные к делу 20 человек были арестованы.

Опыт, знания, профессионализм Ивана Дмитриевича Путилина были незаменимы. К нему обращались при решении важных вопросов, связанных с преобразованиями и реформами. Известно, что в 1872 году он состоял членом комиссии, учрежденной под председательством Директора департамента исполнительной полиции, занимавшейся составлением правил полицейского надзора и вопросами административной высылке, в 1873 году — членом паспортной комиссии.

За помощью к И. Путилину обращались и из других ведомств. Так, он был включен в комиссию под председательством генерал-адъютанта Лесовского, эта комиссия занималась изысканием мер к уменьшению пьянства среди нижних чинов войск, расположенных в Кронштадте.

А. Кони познакомился с И. Путилиным в январе 1872 года при расследовании убийства иеромонаха Иллариона, совершенного в Александро-Невской лавре. И. Путилин запомнился ему таким: «По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее его взглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойною сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были характерными наружными признаками Путилина. Он умел отлично рассказывать и еще лучше вызывать других на разговор, и писал недурно и складно… к этому присоединялась крайняя находчивость, причем про него можно было сказать «qu’il connaissait son monde» (он знал людей, с которыми приходится иметь дело), как говорят французы.

В Петербурге в первой половине 70-х годов не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в розыске по которому Путилин не вложил бы своего труда».

«КАК ВЫУЧИВАЕШЬСЯ ПОНИМАТЬ И ПРОЩАТЬ!»

Руководя сыскной полицией, И. Д. Путилин старался перенимать у коллег лучшее, что было в их работе. Так, вспоминая одного из них, Келчевского, Иван Дмитриевич отмечал, что это был человек ловкий, умный, находчивый. Никто лучше него не мог произвести допрос. И Путилин не упускал возможности присутствовать при допросах преступников, которые вел Келчевский. Впоследствии Иван Дмитриевич признавался, что своим умением добиваться признания от преступника он целиком обязан Келчевскому.

Иван Дмитриевич был добрым и благородным человеком, умел отдавать должное положительным качествам любого человека, даже если это осложняло его жизнь как сыщика. «… Часа в три ночи, — вспоминал он, — пришел Яшка-вор. Вот уж человек-то был! Душа! Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а уж насчет ловкости, так я другого не видывал!»

На протяжении всей своей службы Путилин не переставал учиться: у своих коллег, подопечных, у самой жизни. «Иногда я думаю, — отмечал он в своих записках, — что священник и врач — два интимнейших наших поверенных — не выслушали столько тайн, не узнали столько сокрытого, сколько я в течение моей многолетней служебной деятельности.

Старики и старухи; ограбленные своими любовницами и любовниками; матери и отцы, жалующиеся на своих детей; развратники-сластолюбцы и их жертвы; исповедь преступной души; плач и раскаяние ревнивого сердца; подло оклеветанная невинность и под личиной невинности — закоренелый злодей; ростовщики, дисконтеры, воры с титулованными фамилиями; муж, ворующий у жены; отец, развращающий дочь…

Всего не перечесть, что прошло передо мною, обнажаясь до наготы.

И с течением времени какое глубокое получаешь знание жизни, как выучиваешься понимать и прощать!»

Иван Дмитриевич досконально знал мир с которым вел борьбу, — мир воров и мошенников, босяков и проходимцев. Еще в начале своей полицейской службы он занялся изучением «дна» столицы, для чего часто в свободные часы переодевался чернорабочим, бродягой, купчиком и посещал постоялые дворы, притоны, вертепы. Здесь он изучал нравы, речь, запоминал лица, разговоры. Случалось ему и битым быть, но это не охладило его энтузиазма. Полученные знания очень пригодились ему впоследствии. Знаменитый стал мастером перевоплощения. Когда необходимо было получить нужные сведения, он переодевался, гримировался и шел в шайки, притоны, ночлежки, чтобы реализовать свои замыслы по задержанию лиц, совершивших преступления. Ни сотрудники, встречавшие своего начальника в таком одеянии, ни босяки, хорошо знавшие Путилина в лицо, сыщика не узнавали.

Однажды в окрестностях Петербурга объявилась шайка грабителей, которые нападали на извозчиков, грабили седоков, а случалось — и убивали. Иван Дмитриевич принял решение: внедриться в эту шайку и обезвредить ее. Он обулся в рваные галоши на босу ногу, надел рваные брюки, женскую теплую кофту с продранными локтями, военную засаленную фуражку, подкрасил нос, «сделал» на лице два кровоподтека… Превратившись таким образом в босяка, он смело отправился на окраину Петербурга, нашел нужную избушку, постучал. Поведал хозяевам историю беглого солдата, был принят за своего, обогрет и… здесь он нашел то, что искал. Шайка была ликвидирована.

Артистические способности помогли сыщику задержать известную мошенницу по прозвищу Сонька Золотая Ручка. Дважды ускользала она от Путилина. Совершив очередное преступление — убийство и ограбление в купе поезда, — она заявила напавшему на ее след Путилину: «Велик ты, Путилин, но меня тебе не поймать!» На что сыщик ответил: «И ты велика, Сонька, и я тебя поймаю!» Он не гонялся за дешевой славой, но любил блеснуть мастерством, причем делал это эффектно и с изяществом. Так и в этот раз.

Он сел в поезд под именем барона Ротшильда, позаботившись о том, чтобы Соньке стало известно о богатом пассажире. Она не заставила себя долго ждать. Вошла в купе, блистая красотой, изысканно одетая, назвалась княгиней Имеретинской. Путилин принял игру. Он мило беседовал с лже-княгиней по-французски. Сознался, что имеет достаточные средства и что покорен ее красотой и огорчен выпавшими на ее долю несчастьями, о которых она ему поведала. «Барон» выразил готовность оказать ей материальную помощь. Сонька, как делала неоднократно, бросилась «кавалеру» на грудь, чтобы, обнимая, сделать укол в шею ядом мгновенного действия. И в этот миг прогремел знакомый голос: «Стоять, Сонька! Я — Путилин!», и рука со шприцем была схвачена мертвой хваткой. Соньке только и осталось сказать: «Велик ты, Путилин! Поймал меня!»

«ЧАСТО С ОПАСНОСТЬЮ ДЛЯ ЖИЗНИ…»

И. Д. Путилин работал не только в Петербурге, но и в Москве, Ярославле, других областях. Его в появление в городе наводило страх на преступников, ни один из них не мог и помыслить, что ему удастся уйти от знаменитого сыщика.

Путилину приходилось выезжать в командировки в другие города, чтобы помочь раскрыть такие сложные преступления, как изготовление фальшивых кредитных документов. Заслуги Путилина в раскрытии подобных преступлений были столь велики, что его наградили орденом Св. Анны 2-й степени с Императорской короной и деньгами в сумме 2090 руб.

Им были раскрыты многие грандиозные преступления: загадочные убийства, таинственные мошенничества, грабежи, кражи. Современники отмечали, что образцово поставленный сыск способствовал и предупреждению большого количества преступлений.

Замечательный сыщик был неподкупен и справедлив. Преступный мир уважал его за честность, бескорыстность, отвагу, его знали как человека, который зря не никого обидит, но и злодею спуску не даст. Его авторитет и необычайная популярность действовали на преступников магически.

Иван Дмитриевич Путилин был категорически против телесных наказаний, считая их ненужной жестокостью, причиняющей ужасающий вред, озлобляя и развращая людей.

Сообразно со своими убеждениями И. Д. Путилин в своей деятельности только в крайней необходимости применял силу. Гуманно и с уважением к человеческой личности он относился даже к тем, кто нарушил закон. Не старался запугать подозреваемого, сбить в показаниях, запутать, а напротив, беседовал с преступником как с хорошим знакомым, старался показать, что не считает его ни извергом, ни злодеем, а лишь несчастным человеком, заслуживающим сострадания. Делал для него все, что мог и что вправе был сделать, не оставляя безнаказанным преступление.

Такое отношение побуждало к раскаянию. Тихая, спокойная беседа, хотя голос у него был громовой, вежливость, с которой он обращался к собеседнику, располагали к откровенности. И Путилин добивался таких признаний, которых не мог получить никто.

Иван Дмитриевич гордился своей принадлежностью к числу полицейских-сыщиков и хотел, чтобы граждане, которых они защищают, ценили этот труд, понимали его сложность и опасность. «… Не знакомые с нашими приемами люди часто приписывают все наши открытия случайности… Действительно, нам всегда помогает случай, но дело в том, что мы гоняемся за ним и в долгих неустанных поисках наконец натыкаемся на него.

Мы знаем места (темные, трущобные места), где могут проговориться и дать хоть косвенные указания; мы знаем места, где разыскиваемый может ненароком попасться, — и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни, напрягая и слух, и зрение».

В течение многих лет И. Д. Путилин вел записи своих наблюдений, расследований интересных дел. В нем жил исследователь. Он пытался осмыслить записанное, обобщить, систематизировать. Им был составлен один из первых словарей блатного жаргона. В этом словаре есть «термины», дошедшие и до нас: «стырить», «фараон», «фомка»… Была начата работа над «Общим очерком воровства и мошенничества в Петербурге». Подготовительные материалы показывают замысел Путилина: обобщить способы совершения преступлений, дать криминологическую характеристику личности, склонной к ним.

Ивана Дмитриевича занимало все тайное и неведомое. Он детально изучал развитие в России тайных обществ и союзов, в том числе политических. Ему удалось проанализировать причины их возникновения, развитие, структуру.

Имя И. Д. Путилина было известно не только в России, но и за границей. Свидетельством признания заслуг сыщика являлось награждение его австрийским императором Командорским Крестом ордена Франца Иосифа 3-й степени, Императором Германии — Орденом Короны 2-й степени. Самоотверженный полицейский имел разрешение от Императора России на принятие и ношение этих наград.

Иван Дмитриевич был замечательным рассказчиком. Его современники помнили многие истории из жизни сыскной полиции, поведанные самим Путилиным. Некоторые были им же и записаны. Ивану Дмитриевичу были даны легкие перо и слово. Его отличал мягкий южнорусский выговор, свойственный жителям юга России вообще и Курской губернии в частности.

По-видимому, он не отличался крепким здоровьем, потому что трижды по болезни оставлял должность начальника сыскной полиции. Но Путилин с его талантом был незаменим. И трижды его призывали на службу вновь. В общей сложности он прослужил около 40 лет. Был отмечен многочисленными орденами и медалями, которых имел почти полтора десятка, знаками отличия как отечественными, так и иностранными.

Известно, что Иван Дмитриевич как полицейский был причастен к студенческим волнениям, к делу Н. Г. Чернышевского. Как это влияет на отношение к деятельности и к личности И. Путилина? По-видимому, упреки в том, что в этих делах была заметна и рука Ивана Дмитриевича, неуместны. К тому же, как показало время, известные события и личности неоднозначны. Следует отметить, что начальник сыскной полиции И. Д. Путилин служил государству, он не был свободен от обязательств перед ним и обществом, и эти обязательства с честью исполнял, служил верой и правдой без корысти для себя. Перед государством, которому присягал, перед обществом, покой которого он обязался охранять, Иван Дмитриевич был чист.

О личной жизни Ивана Дмитриевича пока удалось узнать немногое. Он был дважды женат. Его первый брак был расторгнут по инициативе жены, Татьяны Константиновны, по причине его, Ивана Дмитриевича, супружеской неверности.

По архивным документам, хранящимся в ЦГИА РФ (СПб.), установлено, что от первого брака Иван Дмитриевич имел двух сыновей: Константина (18 октября 1861 г.) и Ивана (28 февраля 1867 г.). Константин учился в институте инженеров путей сообщения, но курс не окончил, Иван окончил военную прогимназию. Оба сына начали свою трудовую деятельность в департаменте общих дел МВД канцелярскими служащими: Константин — в 1889 году, Иван — в 1887-м, и с 1890 года какое-то время служил в Таможенном департаменте Министерства финансов. Документы свидетельствуют о том, что Иван Дмитриевич с сыновьями поддерживал добрые отношения. По косвенным сведениям предполагается, что в семье Путилиных была и дочь Евгения. Но достоверных свидетельств этому пока нет.

Во втором браке супругой Ивана Дмитриевича была дочь статского советника Ольга Семеновна Иванова. Сведений о том, были ли дети во втором браке, пока не найдена. Установлено, что в течение какого-то времени Иван Дмитриевич жил на Подъяческой улице, а в Парголове у него была дача.

Вот и все, что пока известно о частной жизни великого сыщика.

«СОСТОЯНИЯ НЕ НАЖИЛ»

В 1889 году в чине тайного советника (генерал-лейтенанта) Иван Дмитриевич в связи с болезнью вышел в отставку окончательно. В знак признания заслуг ему была назначена повышенная пенсия — 2400 рублей в год, а в случае смерти — супруге его, Ольге Семеновне, 1500 рублей в год пожизненно.

Тайный советник И. Д. Путилин был кавалером орденов: Св. Анны 1-й и 2-й степеней с Императорской короной; 2-й и 3-й степеней без короны; Св. Станислава 1-й, 2-й, 3-й степеней; Св. Владимира 3-й и 4-й степеней.

Ордена Св. Анны и Св. Станислава 1-й степени давали право потомственного дворянства, орден Св. Владимир любой степени также давал это право. И если вспомнить, что орденом Св. Владимира 4-й степени Иван Дмитриевич был награжден в 1861 году за успешное выполнение особых поручений и, что в то время он был просто квартальным надзирателем, становятся очевидными и значение полицейской деятельности вообще, и роль в ней И. Д. Путилина в частности.

12 апреля 1888 года имя И. Д. Путилина было внесено в третью часть дворянской родословной книги.

Остаток жизни он провел в Новгородской губернии, где у него было небольшое имение. Иван Дмитриевич хотел посвятить свободное теперь от службы время творческим занятиям, описанию пройденного пути, обработке сделанных ранее записей. Но этим планам не суждено было осуществиться. 18 ноября 1893 года он умер от инфлюэнцы, вызвавшей отек легких. Похоронили его в Тихвинском уезде Новгородской губернии. Место захоронения пока не найдено. И есть подозрения, что это и не удастся. Судьба семьи неизвестна.

Старший брат И. Д. Путилина, Василий Дмитриевич окончил службу в чине действительного тайного советника (генерал-майор). Умер он в 1899 году спустя шесть лет после смерти Ивана Дмитриевича, похоронен в Петербурге на Преображенском кладбище. Большего о нем пока узнать не удалось.

Служа верой и правдой своему делу, Иван Дмитриевич состояния не нажил. Его имение, оставшееся наследникам, было продано за долги.

Богатый архив оставшийся после смерти Ивана Дмитриевича, был приобретен издателями. После того как бумаги были разобраны, стали появляться истории о громких делах, раскрытых Путилиным. Часть издавалась по запискам и материалам самого сыщика, часть — по воспоминаниям полицейского врача, работавшего с Иваном Дмитриевичем. Видимо, эти истории пользовались спросом и быстро расходились. Переиздавались они неоднократно, с переработками и изменениями, вносившимися издателями. И теперь еще можно найти эти редчайшие издания. А вот архив И. Д. Путилина найти пока не удалось. Чудом уцелели две фотографии. На одной из них И. Д. Путилин в молодости, на другой — уже будучи знаменитым русским сыщиком.

Написано об Иване Дмитриевиче совсем мало. Биография, составленная неизвестным автором в начале XX века, небольшой очерк, посвященный 100-летию со дня смерти, очерки в «Белгородской правде» о выдающемся земляке да в «С.-Петербургских ведомостях». Но жизнь и деятельность этого замечательного человека, полицейского в лучшем смысле слова, еще ждут своих исследователей, которые по достоинству оценили бы вклад И. Д. Путилина в становление и развитие профессиональных основ борьбы с преступностью.

До наших дней не утратило актуальности замечание одного из современников нашего героя:

«Мы, русское общество, набрасываемся с какой-то лихорадочной страстностью на похождения всевозможных иноземных сыщиков, нередко существовавших и существующих лишь в фантазии господ романистов. А вот свое родное забываем, игнорируем. А между тем это родное куда будет позанимательнее иностранных чудес».

ШАЙКА АТАМАНА «СТЕНЬКИ РАЗИНА»

В 1855–1857 годах в Петербурге нами была обезврежена шайка «душителей», наводившая панический страх на жителей столицы.

О деяниях преступников, полных невыразимого злодейства, я подробно рассказал в моих записках, озаглавив часть из их — «Душители».

Когда все эти люди-«звери» попали в руки правосудия, столица и ее пригороды вздохнули свободно.

Но вот наступили сентябрь и октябрь 1859 года, памятного по массе труда, выпавшего на мою долю — тогда скромного квартального надзирателя. И увы! Опять столица глухо, в смертельном страхе заволновалась.

Да и было, по правде сказать, от чего испугаться!

Сначала в окрестностях Петербурга, а в октябре и в самом Петербурге появилась шайка разбойников под предводительством… Стеньки Разина.

Конечно, этот самозванец не был тем знаменитым героическим злодеем-атаманом, чье имя попало в историю Российского государства, пленило умы поэтов и романистов и было окружено ореолом едва ли не легендарной личности.

Да, это был другой Стенька Разин, с другой шайкой удалых «разбойничков». Размах его злодейской натуры не был столь могуч и героичен, но зато своей кровожадностью и дерзостью он был под стать знаменитому прототипу, и недаром он взял себе прозвищем его «славное» имя.

Теперь, когда я уже убелен сединами, занимаю видное служебное положение, окружен всевозможными средствами для борьбы с преступными элементами, мысль моя невольно переносится в то отдаленное время, когда мы должны были поистине голыми руками ловить отчаянных злодеев.

Теперь у нас есть все, что только могли выработать прогресс и наука. К нашим услугам — телефоны и железная дорога, а в нашей профессии — разные научные методы, приемы, изобретения, хотя бы те же графические портреты преступников, антропологические снимки с них и т. д. и т. д. Теперь мы располагаем армией смышленых, образованных агентов-сыщиков, имеющих возможность изучать специальную литературу для повышения своего профессионализма.

А тогда? Что было тогда?

Ничего, ровно ничего в положительном смысле, зато много — в отрицательном. Неграмотные «бумажники», грязные кварталы-части с невежественным персоналом, откровенное пьянство и еще более откровенное взяточничество. Невозможные пути сообщения, так что поездка за десять-двадцать верст куда-нибудь за город, в особенности в глухое ночное время, представлялась уже подвигом. Высказывания дореформенных «властей», прехладнокровно заявлявших: «Поспеем… Куда спешить? Видите, в карты играю… Не убежит ваш преступник.». и многое, многое в том же роде могут дать представление о том, как нелегко было в те годы выслеживать, ловить и арестовывать злодеев.

А они, эти злодеи, словно понимая, что все это неустройство, вся эта тьма, все это «поспеем» им на руку, увеличивались в своем числе со сказочной быстротой. И мало того, что они возрастали численно, но и приобретали еще особую смелость, особое ухарское нахальство в своих разбойничьих похождениях. Они резали, грабили, насиловали с такой же легкостью, с какой пьянствовали и распутничали.

Это время было расцветом разбойничества и сумерками полицейско-сыщнической власти. При этом ловкость злодеев была обратно пропорциональна энергии полиции.

В это сумеречное время началась моя служебная карьера, деятельность, которой я отдался со всем жаром молодой души, твердо веруя, что честное служение правосудию в деле поимки негодяев-убийц, служение под именем полицейского-сыщика не может уронить ничьего человеческого достоинства.

В ночь на 7 сентября, знаменитого количеством убийств, 1859 года было совершено убийство в харчевне, называемой «Черной», находившейся по Выборгскому шоссе (Петербургского уезда). Владелец харчевни Самоделов, его жена и его брат были найдены плавающими в лужах крови с расколотыми топором головами.

Все помещение харчевни было буквально залито кровью. На полу двух комнат валялись куски мозга и виднелись кровяные следы от сапог. Все вещи были разграблены.

Ввиду того, что убийство было совершено не ночью, а вечером, а Самоделов с братом, судя по их наружному виду, должны были обладать большой физической силой, становилось очевидным, что убийство совершено, по всей вероятности, не одним человеком, а несколькими. Да и на липкой грязи вокруг харчевни виднелись отпечатки многих ног.

Начали, как водится, следствие.

Прошло несколько дней, как вдруг обнаружено новое убийство.

В деревне Пещанице в своем небольшом домишке была найдена убитая топором государственная крестьянка Прасковья Бочина.

Еще через несколько дней — новое злодеяние.

В ночь на 14 октября было произведено нападение на квартировавшего в собственном доме в Шлиссельбургском уезде отставного рядового Зубковского.

На этот раз на место происшествия был откомандирован я. Мое непосредственное начальство, оценив мои способности и стараясь все наиболее важные поручения сваливать на меня, призвало меня и сказало:

— Вот что, Путилин, опять злодеяние! Это что-то слишком уж часто. Отправляйтесь и расследуйте это дело.

Я поклонился и отправился.

— Как было дело? — приступил я к опросу перепуганного до смерти Зубковского.

— Мы уже легли спать, потому что было поздно, часов около двенадцати ночи. Жена и шестеро наших детей скоро заснули. Мне что-то не спалось. Лежу я и вдруг слышу, будто кто-то подошел к окну и около окна тихо разговаривает. Вздрогнул я, привстал, стал прислушиваться, а сердце так и колотится в груди. Слышу: действительно кто-то тихо говорит. Подошел я к окну. Гляжу, но ничего не видно. Ночь темная-претемная, ни зги не видать. Дай, думаю, огонек зажгу, с огоньком выйду на улицу поглядеть. Только я подошел к двери, как вдруг раздался резкий и довольно громкий голос:

— Ломай дверь! Выпирай!

И в ту же секунду в дверь посыпались удары.

Закричал я, бросился к жене, бужу ее, кричу: «Разбойники… разбойники к нам идут!» Проснулась она, закричала тоже, за ней дети.

Бросился я к окну, хотел выскочить, чтобы побежать и позвать на помощь, но окно вдруг распахнулось и в него быстро ворвался разбойник… а то и черт.

— Какой черт? Что ты мелешь, Зубковский? — вырвалось у меня.

— А так, ваше благородие. Взглянул я на него — и от страху уже и кричать не могу. Лицо его — все черное, как есть черное! Как раз тут и дверь упала, выпертая злодеями. Ворвалось их три человека, а тот, который впереди их, еще более страшный. Весь, как зверь, в шерсти, в меху. Как увидала их жена, так и грохнулась без памяти на пол. Бросились они тут на меня, схватили за горло, приставили прямо к шее нож большой и говорят: «Ну, негодяй, давай деньги и все добро свое. Ничего не таи, все указывай, а коли кричать станешь или хитрить с нами, — сейчас зарежем!» Трясясь от ужаса, я показал им на сундук. Взломали они его топором, стали все выгружать в большие мешки, принесенные с собою.

— Где еще? Что еще? — спрашивают, а сами хватают все, что только можно, а потом подошли опять ко мне, смеются. «Ну, не много у тебя денег… Мы думали больше. За это — зарезать тебя надо!» И выхватили опять ножи. Тут очнулась моя жена, бросилась в ноги, стала умолять их не трогать нас. А они, изверги, сделали с ней то, что и сказать невозможно.

— Что же?

— Да тут… при мне… при детях надругались над ней. Как увидел я это, страх позабыл, бросился с кулаками. «Звери подлые! — кричу. — Аль мало вам, что ограбили, так еще позору предаете…» Смеются они, особенно один, которого другие Стенькой Разиным называли, и опять с ножом ко мне подходят. Тут доченька моя милая, Любушка, шести лет, бросилась к этому Стеньке, в шерсти, в меху который, упала на коленочки перед ним, а рученьками своими за ноги его обхватила. «Дяденька, милый, ой, не убивай папу и маму, ой, не убивай!» — стала кричать она. А он, изверг, ее топором по плечику как хватит! Закричала она жалобно, ручонками кровь зажимает. Тут они сразу схватили мешки с награбленным и почти бегом бросились из дому. Только через полчаса опамятовался я и тогда кинулся на улицу кричать и звать народ.

Я подошел к маленькой героине. Бедная девочка лежала с перевязанным плечом. К счастью, злодей нанес ей несильный удар. Лезвие топора только краем задело маленькое плечико.

Я помню, как меня поразило это зрелище. Она, с удивительным, недетским терпением перенося испуг и боль, с кроткой любовью глядела на мать и на отца.

И вот тут-то, над ее изголовьем, я поклялся, что разыщу этих проклятых убийц-извергов, насилующих мать при ее детях, этих людей, для которых нет ничего святого, заветного. Кровожадная волчица, должно быть, породила их на свет белый.

Со всем рвением и старанием бросился я в расследование этого дела.

Через три дня подоспели новые подвиги этой шайки разбойников.

В глухую ночь на 17 октября они с вымазанными сажей лицами напали на часовню и квартиру часовенного сторожа отставного рядового Серебрякова.

Эта часовня находилась в глухой местности — на кладбище близ казенных кирпичных заводов, принадлежащих второму стану Шлиссельбургского уезда. Злодеи выломали окна в часовне, разграбили часовенную утварь, разбили кружки, из которых похитили все находящиеся там деньги, затем ворвались в сторожку, избили сторожа и связали все его семейство и, конечно, унесли весь его скарб.

Затем с промежутками в день-два было совершено еще несколько убийств и грабежей.

До сих пор, как мы видим, похождения этой шайки сосредоточивались только в уездах Петербурга: в Ново-Ладожском, Шлиссельбургском и Петербургском. Но вот в ночь на 20 октября увлеченные успехом разбойники решили перенести свои преступные деяния в столицу. Они напали на караульный дом Глухоозерской фермы (первого квартала Каретной части), где с семейством жил сторож Дмитрий Слободчиков. Выбив двери и окно, пятеро разбойников ворвались в квартиру сторожа, разграбили все имущество, едва не лишили всех жизни, которую несчастные с трудом вымолили у злодеев.

Едва весть об этом разбойничьем нападении облетела Петербург, как среди его жителей началась паника. Слухи о появлении какой-то шайки атамана Стеньки Разина, разбойничающей в ближайших уездах, доходили, конечно, до столичных жителей, но пока их не особенно тревожили. Мало ли, дескать, где в глухих местностях воруют, грабят, убивают? Там ведь не то, там нет столько полиции, там все возможно.

Но вдруг — Стенька Разин в Петербурге! Его таинственная, зверская шайка с черными харями тут, бок о бок с ними, и никто не знает, когда ей заблагорассудится посетить — с топорами и ножами — намеченных жертв!

Да, огромное волнение охватило петербуржцев! Не было, кажется, ни одного дома, где бы в страхе и смятении не говорили о появлении в столице страшных разбойников.

Мы получили строжайшее приказание от высшего начальства употребить все усилия для скорейшей поимки злодеев.

Так как главное расследование по этому делу было поручено мне и стряпчему полицейских дел Московской части Кельчевскому (о котором я буду говорить в «Душителях»), мы подали докладную записку, в которой написали следующее: «Производимый нами розыск шайки атамана Стеньки Разина должен получить широкий круг действий, требующих непременного и деятельного участия земской полиции, так как большая часть преступлений совершена в уездах, где, по всей вероятности, и скрываются преступники. Поэтому для большого успеха в наших розысках и поимке шайки, принявшей столь грозные размеры, было бы желательно энергичное содействие со стороны того же С. -Петербургского земского исправника, а равно и средства для покрытия издержек, неминуемых при предстоящих нам действиях».

Увы, эта докладная записка принесла нам… очень мало пользы.

Как и всегда, мы могли надеяться только на собственные чутье, находчивость, смелость, изворотливость и непреклонную силу духа и воли. Слава Богу, всем этим я был достаточно богат!

Хмурое осеннее утро приветствовало меня в первый день моих розысков. Темное свинцовое небо, плачущее мелкими холодными слезами, опрокинулось над столицей. Дул порывистый ледяной ветер, проникавший до костей.

В 9 часов утра я вышел из нашего квартала-части. Служивый у дверей, которые я не закрыл за собою, громко мне бросил:

— Ишь, дьявол рваный, тоже дверей за собой не закрывает…

Я еле удержался от хохота. Недурно! Наш Фомич, старый брюзга-пьяница, не узнает меня. Очевидно, я загримировался на славу. Желая убедиться в этом окончательно, я подошел к нему и спросил сиплым голосом:

— А что, любезный, Путилина нет в квартале?

— А тебе на что Иван Дмитриевич? Али хочешь в лапы его попасться? Он насчет вашего брата — первый орел.

— Да уж очень бы занятно, Фомич, самого себя в лапы сцапать! — рассмеялся я.

Старик даже перекрестился от удивления.

— Да неужто это вы, ваше благородие? — глупо вытаращил он глаза.

Я махнул рукой и пошел. Да, действительно, узнать меня было нелегко. Когда сегодня рано утром я в таком виде представился приставу, тот только руками развел:

— Вы?! Черт знает, батюшка, какой у вас талант!

Я был в опорках на босу ногу. Короткие штаны доходили до щиколотки, а там болталась грязная тряпка. На коленях штаны были прорваны. Невообразимо грязная, засаленная бабья кацавейка прикрывала мое грешное туловище. На голове — рваная фуражка с оторванным козырьком. Лицо с помощью разных красок я сделал под стать костюму: сине-багровое, одутловатое, с двумя колоссальными «фонарями».

Ежась от холода в этом «милом» одеянии, я направился к Смоленской слободе, а она находилась во втором стане Петербургского уезда! Как видите, путь был неблизкий. Дорогой, которую я совершал частью на извозчике, частью — на ломовых (уплачивая деньги возницам всегда вперед, ибо без этого они не соглашались везти оборванца), я не переставал думать о таинственной шайке. Где она обитает? Несомненно, не в самом Петербурге, а где-нибудь в одном из его пригородных уездов: там для них свободнее, там полиция от них удалена за тридевять земель.

В эти дни наша полиция с ног сбилась, стараясь разыскать хоть что-нибудь из похищенных шайкой вещей. Шныряли переодетые полицейские по Толкучему, по иным местам, где часто ворами сбывались краденые вещи, но никаких положительных результатов эти поиски не дали.

Вчера опять было совершено зверское ограбление близ Смоленской слободы. Туда-то я и решил направиться, приглядеться к тем, кто обитает там, словом, «разнюхать», как и что. Если бы там я не нашел ничего подозрительного, не напал на следы шайки, то стал бы последовательно обследовать некоторые пункты Шлиссельбургского уезда, Выборгское шоссе и т. д.

Уже вечерело, когда я добрался до Смоленской слободы, уставший, продрогший. Последние пять верст до нее я шел, чтобы не возбуждать подозрения, пешком, не без сожаления покинув извозчика.

В то время Смоленская слобода была унылой, малозаселенной местностью, с редко стоящими домами, в которых ютилась рабочая рвань, полуголодная, озорная, вечно пьяная, утопающая в невылазной грязи, вони и в беспробудной власти тьмы. Что-то бесконечно унылое, тягостное и вместе с тем страшное навевало на душу это зловещее место.

На улице, посреди слободы, стоял клуб местных обывателей — невозможно грязная, вонючая харчевня-трактир.

Я отворил дверь, вошел в него, и меня сразу охватил специфически отвратительный воздух грязного кабака. Облака махорочного дыма, чайного пара. Гул нестройных голосов, выкрики, «крепкая» брань так и повисли в этом логовище.

Народу было порядочно, все — представители местной смоленско-слободской рвани, голытьбы и рабочего элемента. В одном месте бражничал здоровенный рабочий «кирпичник», в другом — сапожник, там — просто золоторотец.

Мое появление никого на смутило, а тем паче не удивило. Я был ко двору с моим эффектным видом. Я спросил чаю, косушку водки, протянув предварительно тридцать копеек медью.

— Ишь, настрелял сколько, леший! — буркнул приветливо пузатый владелец сего отеля.

Не без удовольствия, признаюсь, набросился я на чай, ибо меня от холода буквально всего трясло. Потягивая черт знает какую горячую бурду, я насторожился, стараясь не пропустить ни одного слова из шумного перекрестного разговора.

— Слыхали, братцы, опять убийство совершено? И кто это только промышляет?

— Кто? Да нечто он один? Их, сказывают, несколько.

— А знаете, что вчера я видел? Иду это я берегом Невы и близ нашей слободы смотрю — по реке лодка плывет, а в лодке — пять человек сидят. Сидят, вижу, пьют, песни поют. На лодке поклажа какая-то.

— А куда ж они плыли?

— Да по направлению к нашей слободе. Смотрю я дальше: пристала их лодка к берегу, вылезли они, лодку привязали, а сами по нашей улице пошли. Я постоял, посмотрел, а куда пошли они, увидеть не мог.

— Не приснилась тебе, парень, сказочка эта? — раздался насмешливый голос высокого извозчика. — Куда это к нам разбойнички приедут?

— Да, нечто я говорю — разбойники, Иван Алексеевич? — возразил рассказчик.

— Зря только язык треплешь, — со злобой продолжал извозчик.

Я впился в него глазами. «Как бы узнать, кто это?» — мелькнуло у меня.

Случай помог мне. К моему столу подошел пьяный рабочий и, умильно поглядывая на косушку с водкой, прохрипел:

— Что ж, черт, заказал, а не пьешь?

— А в нутро уж не лезет, — ответил я заплетающимся языком. — Хочешь, садись, поднесу стаканчик.

Он с охотой уселся, и я всячески осторожно, принялся у него выпытывать то, что мне было надо.

— Это кто ж такой? — показал я на извозчика.

— Зубков, дом имеет, извозчик.

— А-а… Один живет в дому?

— Нет. Фатеру сдает.

— Кому?

— Ткачу… Семену Павлову.

— Скажи, пожалуйста, ткачу… А ткач один?

— Не… несколько молодцев имеет.

— Что ж, вместе и работают?

— А о черт их знает.

В эту минуту пошел к выходу извозчик Зубков. Дав ему выйти, я незаметно, шатаясь, выскользнул вслед за ним. На улице было совсем уже темно. Черная осенняя ночь нависла над мрачной Смоленской слободой.

Темнота мне была на руку. Стараясь идти как можно тише, чтобы ни единым шорохом не выдать своего присутствия, я стал неотступно красться за Зубковым. Он, оглянувшись по сторонам, быстро направился к берегу Невы, которая была в нескольких десятках саженей от харчевни. Спустившись к самому берегу, он низко склонился, отыскивая что-то глазами. «Лодку, голубчик, ищешь? Так, так… Я не обманулся», — пронеслось у меня в голове. Снизу послышались проклятья Зубкова:

— Черти, ироды! Попадешься из-за вас…

Я бросился в рытвину. Скоро он прошел мимо меня, посылая кому-то проклятья. Я все так же тихо поднялся и опять пошел за ним. Теперь мы шли улицей, в домах уже светились кое-где огни. Подойдя к своему дому, Зубков стукнул в окно… Прошло несколько секунд. Из дома кто-то вышел.

— Где твои молодцы? — послышался голос Зубкова.

— На охоту отправились. А что?

— А то, что слух стал идти, будто видели этих молодцов, как они на лодке с добром разным сюда подъезжали. А лодка-то ведь моя. Из-за вас и я попадусь. Слышь, как придут они сюда, вели им лодку домой пригнать.

Дальше разговор пошел шепотом, я ничего не мог разобрать. Но мне вполне было достаточно и того, что я увидел и услышал за эти полчаса. Несомненно, я напал на след шайки!

Однако, думал я, эти молодчики — настоящие невские пираты, они, действительно, как Стенька Разин, со своими удалыми разбойничками на стругах разъезжают.

В мозгу закопошились мысли: «Что же теперь мне делать? Пробраться к становому? Это далеко, да и выйдет ли из этого толк? Застану ли я его? Даст ли он мне достаточное количество верных, испытанных людей? Таких ведь «голубчиков» тоже с умом надо сцапать»…

Одно меня утешало: что их нет сейчас дома. Очевидно, они где-то собираются на новый разбойничий «подвиг», может быть, находятся и в самом Петербурге. Таким образом, все равно: если бы у меня сейчас и были под рукой помощники, то являться в дом Зубкова было бы преждевременно: зверей в логовище мы бы не нашли.

Они совершают свои нападения ночью. Совершив его, они, конечно, если не все, то некоторые придут сюда, где до позднего утра, очевидно, уже пробудут. А к этому времени, даже раньше, часам к двум-трем ночи, я подоспею сюда с моими молодцами. «Не уйдут, не уйдут от меня!» — радостно проносилось в голове. И я бодро и решительно отправился в обратный путь. Мысль о том эффекте, который произведет на всех столь скорая поимка шайки Стеньки Разина, вселила в меня новые силы.

А как они были необходимы для моего путешествия! Оно поистине было адское: тьма, дождь, отвратительно холодный осенний дождь, грязь по колено, порывистый ледяной ветер.

В ногах — страшное утомление, но на душе — светло и хорошо.

Пройдя версты три, я с радостью услышал за собою скрип колес. Оглянулся. Слава Богу, тянутся три телеги-подводы, нагруженные кирпичом. Когда возницы поравнялись со мной, я обратился к одному из них:

— Братцы, смерть устал… Не подвезете ли до заставы? А я вам на штоф водки дам. Вот деньги.

— Что ж, это можно… Садись… Отчего же… Давай деньги-то… — загалдели обрадованные мужики.

С каким восторгом я взгромоздился на воз! Кирпичи мне казались мягче пуха!

Началась бесконечная, шагом, езда. Один из словоохотливых ломовых расспрашивал меня, кто я, откуда пробираюсь. Я врал с три короба.

Наконец моя пытка кончилась. Вот и застава! С каким умилением взглянул я на нее! Поблагодарив мужиков, я прошел несколько улиц и скоро увидел мирно дремавшего возницу.

Через три четверти часа я входил в часть.

— Ну, что нового и утешительного, Путилин, вы принесли? — нервно и поспешно спросил меня пристав лишь только узнал о моем прибытии.

Каюсь: я решил его помучить и до поры до времени не выкладывать ему всего.

— На кое-какие следы напал, хотя ничего особенно важного…

— Ничего особенно важного! Это грустно и ужасно! Сейчас опять был запрос от его сиятельства графа Шувалова. Он требует немедленной поимки злодеев. Петербург глухо шумит, волнуется… Все страшно запуганы.

— Я не Бог… делаю, что могу. Сегодня ночью мне понадобятся несколько полицейских.

— Ах, берите кого хотите и сколько вам надо…

И пристав вышел, недовольно хлопнув дверью.

«Что-то запоешь ты завтра», — смеясь в душе, подумал я. И приступил к составлению плана и к сборам для предстоящего ночного визита в проклятую Смоленскую слободу.

Так как я не знал, на сколько разбойников мы налетим в доме Зубкова, я решил взять с собою шестерых бравых полицейских, отличавшихся чисто медвежьей силой. Эти молодцы десятерых уберут.

Одно меня смущало: как, вернее на чем, нам туда добираться? На лодке? Опасно в том отношении, что мы можем налететь на невских пиратов и тогда они, почуяв облаву, удерут. На лошадях? Это было бы, конечно, самое удобное, ибо в случае захвата нами «ткачей» зубковского дома, их можно бы на этих самых лошадях доставить немедленно в Петербург. Но опять-таки я боялся, как бы наше прибытие не всполошило содержателя «ткачей» и его домовладельца извозчика Зубкова.

После долгих размышлений я остановился на следующем: ехать на двух тройках (конечно, без бубенчиков!), отвести их за околицу слободы, оставить при них двух полицейских. Один должен будет залечь в овраге около берега Невы и выжидать появление струга Стеньки Разина. Я же с другими буду хорониться на задах дома Зубкова.

В последнюю минуту перед отправлением я сообразил, что шестерых человек будет мало. Я взял еще трех. Все они были переодеты и, конечно, хорошо вооружены.

— Ну, братцы, — сказал я им смеясь, — теперь и у нас шайка. Нас ведь десять человек! Чем не шайка Стеньки Разина?

Дружный хохот был ответом на мои слова.

В начале первого часа ночи бесшумно выехали мы в Смоленскую слободу. Она спала. Ни в одном домике не светилось огня, за исключением харчевни-трактира, который был заперт, но в одном окне виднелся свет лампы.

Выполнив свой план, я с семью переодетыми полицейскими тихо подошел к дому Зубкова, к которому примыкал крытый двор. Ни звука, ни шороха, ни искры света… Дом стоял мрачный, унылый, черный, как эта черная осенняя ночь.

И вот тут-то, в первые минуты тоскливого ожидания, меня вдруг осенила новая мысль: а зачем ждать? Отчего нам не войти — путем хитрости — туда, в этот дом, арестовать сначала домовладельца Зубкова и хозяина «ткачей» — Степана Павлова и произвести полнейший и подробный обыск? Покончив с этим, мы там преспокойно будем ожидать прибытия удалых разбойников…

Я обошел дом. В нем было два хода-крыльца: переднее, выходящее на улицу, и заднее, выходящее на поле. Очевидно, дом разделен на две половины: в одной обитает сам Зубков, в другой — «ткач» со своими молодцами.

Объяснив шепотом мой план полицейским (я послал троих охранять задний выход дома), я смело подошел к тому окну, в которое сегодня стучал Зубков, и громко, что было силы, ударил по нему кулаком.

Через минуту послышался из окна злой голос:

— Кой черт стучит?

Я выругался ужасной площадной бранью:

— Свои, косматый черт, не узнал? Отворяй скорей!

В доме вспыхнул огонь.

«Ну да как выглянет, прежде чем отворить?» — молнией пронеслось в голове. Я, затаив дыхание, бросился к двери, за мной четверо полицейских…

Вот слышатся шаги… открывается со скрипом дверь в сени… ближе… еще ближе… раздается кашель и тот же злой голос, но уже у самой двери:

— Чего ж сегодня так рано? Аль не выдался лов?

— Отворяй! — скорее промычал, чем сказал, я, боясь выдать незнакомый голос.

С протяжным визгом отодвинулся дверной засов. Дверь распахнулась, на пороге стоял высокий рыжий мужик в белых портах и расстегнутой рубахе, с фонарем в руках.

Прежде чем он успел, как говорится, моргнуть, мои молодцы бросились на него, схватили его за горло, зажали рот и повалили на пол.

— Вяжите его, а главное, заткните ему чем-нибудь рот, чтобы он не мог кричать! — приказал я, выхватывая из его рук фонарь и входя в комнату.

Едва я переступил порог, как навстречу мне выбежала женщина в одной сорочке. При виде меня она испустила отчаянный крик. Я быстро бросился на нее, стараясь тоже зажать ей рот. В эту минуту подоспели на помощь два полицейских и ловко скрутили ее, воткнув ей в рот тряпку.

Большая комната с перегородкой. Кое-какая убогая мебель, столы, стулья, огромная печь. Но по стенам — несколько больших сундуков и ларей. Я сейчас же, окинув все это быстрым взглядом, вышел в сени.

В них, как раз напротив, находилась дверь. «Верно, к хозяину», сообразил я и громко стукнул в нее.

В эту секунду снаружи дома, у заднего крыльца, послышался иступленный бешеный рев. Я сразу догадался, в чем дело. Извозчик Зубков, услышавший, наверное, крик женщины и предчувствуя что-то недоброе, попытался выскочить не через сени, а через свое крыльцо на улицу, но там был сейчас же схвачен моими молодцами.

Действительно, так оно и было.

Через несколько минут Зубков, Степан Павлов и его жена лежали, связанные, рядышком.

— Начните обыск! — сказал я моему помощнику (помощнику квартального надзирателя Ивановскому). — А этому голубчику, — указал я на Степана Павлова, — освободите рот.

— Если ты, любезный, попробуешь кричать, — обратился я к нему, — я тебя застрелю, как подлого зверя. Понял? Ну, теперь говори: где твои молодцы-«ткачи», которые вместо тканья душегубством занимаются?!

— Знать ничего не знаю… Никаких у меня душегубцев нет…

— А «рабочие» твои?

— Они уехали.

— Куда?

— Не знаю.

— Ну ладно, с тобой мы после поговорим.

Начавшийся обыск с каждой минутой увеличивал число наших трофеев. Прежде всего было найдено большое количество железных орудий, употребляемых ворами для взлома. Тут были «фомки», отмычки, отвертки и т. д. Под лавкой находилась часть похищенной при ограблении часовни церковной утвари. В сундуках найдена масса носильного разнообразного платья, несколько серебряных и золотых вещей и масса иных предметов.

В то время как я занимался обыском и расспросами Зубкова и Павлова, дверь отворилась и в комнату вошла высокая женщина. В недоумении она остановилась на пороге, но сейчас же была схвачена полицейскими.

— Кто ты?

— Агафья Иванова.

— Где живешь?

— Везде, где придется… — ответила она.

Я распорядился (часа через полтора, когда нами был произведен подробнейший обыск и все вещи были сложены и завязаны) потушить огонь. В комнате воцарилась тьма. Признаюсь, ни до этого, ни после того мне никогда не случалось бывать в столь удивительной обстановке: в темной комнате на полу лежат связанные люди, четверо, с заткнутыми ртами, я сижу на стуле около груды всевозможных вещей, окруженный полицейскими. Вокруг нас ночь — темная и безмолвная.

И мне сразу пришло в голову сравнение: эти разбойники похожи скорее на жертвы, а мы — служители правосудия — на разбойников, напавших и ограбивших. Так, повторяю, странна и необычайна была обстановка.

Прошло часа полтора.

В дверь, около которой стояли наготове полицейские, раздался сильный стук.

— Отворяй! — приказал я, и лишь только дверь отворилась, полицейские бросились на прибывших.

Их было, однако, всего двое, но нагружены они были изрядно.

Схваченные, связанные, они от неожиданности в первую минуту совсем потеряли дар речи.

Через несколько минут они покаялись.

— Я — Афанасий Алексеев, бывший крепостной госпожи Чичериной.

— А я Иван Комаров.

— Что же, сознаетесь в том, что занимались разбоем, составив шайку?

— Теперь, видно, уж все равно… Попались. Сознаемся…

— Где же другие ваши удальцы-товарищи?

— А вот у ней кое-кто находится, — ответил Комаров, показывая на Агафью Иванову. — Она напротив тут живет.

— Подлец ты, Ванька! — вырвалось у той. — Испугался, выдавать начал! Погоди, отплатим тебе.

— А это кто? — показал я на Зубкова и на Павлова. — Тоже в шайке участвовали?

— Павлов — да, у него мы жили, он нас за «ткачей» выдавал, а Зубков — тот не грабил сам, а лодку нам давал, места для разбоя указывал.

— А где же атаман ваш, Стенька Разин?

— Должно, в трактире тут недалече путается. Запил он, с бабами бражничает! — со злобой в голосе сказал Комаров.

Мы бросились с пятью полицейскими, ведя перед собой Комарова, к жильцам Агафьи Ивановой. Связанных остались караулить другие полицейские.

У нее в комнате были нами схвачены остальные участники шайки: крестьянин Василий Финогенов (бывший крепостной господина Кисарова), любовница его Анна Гаврилова, крестьянин Иван Арсеньев Михайлов («Кролик») и мать Агафьи Ивановой.

Защищались они отчаянно! Один полицейский был ранен ножом в руку, другой — в голову.

При обыске в помещении было обнаружено немало награбленного добра.

Время близилось к рассвету. Трудно передать словами радость, бушевавшую в моей груди! Вся шайка налицо, за исключением одного — ее атамана Стеньки Разина!

— Слушай, Комаров, я обещаю тебе, что употреблю все усилия к смягчению твоей участи, если ты еще укажешь, где схватить этого Стеньку.

— Проклятый татарин! — с бешенством вырвалось у него. — Полюбовницу мою отбил насильно. Я тебе отомщу! Слушай, ваше благородие, тут на тракте, неподалеку от Петербурга, трактир стоит «Александрия». Там он сегодня с Грушкой моей хороводится.

Все было окончено.

Я подал условный свист, и к дому Зубкова подкатили наши две тройки.

— Сажай их, братцы! — приказал я.

Как телят, стали сваливать бравые полицейские разбойников в широкие вместительные тройки.

— Трогай!

Мы понеслись вскачь.

Не доезжая столицы, у трактира «Александрия» Комаров мне шепнул:

— Здесь он…

Оцепив трактир, я стал громко стучаться в дверь.

— Что надо?

— Отворяй! Именем закона!

За дверьми послышался переполох. «Полиция! Полиция!» — раздались там тихие, испуганные возгласы.

В эту секунду окно второго этажа со звоном распахнулось и из него в одном нижнем белье, с ножом в зубах выпрыгнул человек. Упав и сейчас же вскочив, он быстро побежал направо от шоссе.

— В погоню! — крикнул я.

В ту минуту, когда его достигали, он высоко взмахнул ножом, желая, очевидно, убить себя, но было уже поздно. На него насели полицейские и стали крутить ему руки.

Он заревел, как бык, ведомый на заклание, и начал отчаянно защищаться. Двое сильных полицейских в первую минуту отлетели от него, как дети. Он что-то яростно выкрикивал по-татарски гортанным, резким голосом.

— Ну, Фадей Иванов, брось… Сам видишь — попался.

Когда мы въехали в город, было уже светло. Ранние пешеходы с удивлением останавливались и глядели вслед двум бешено мчавшимся тройкам, битком набитым людьми в невообразимых одеяниях и даже почти без одеяния, как, например, атаман Стенька Разин.

Прошло уже много времени, а я до сих пор живо помню тот поразительный эффект, какой произвело наше появление со всей шайкой разбойников.

Когда немедленно оповещенный мною прибежал пристав, он от волнения был бледен как бумага.

— Батенька… Да неужели? Неужели всех изловили злодеев? Путилин, голубчик, да вы… того… этого… вы замечательный человек!

Он бросился мне на шею и трижды расцеловал.

— Скорее… того… этого… рассадить их по одиночным камерам… А я сейчас с докладом к его сиятельству графу Шувалову. Вот радость-то! Ну, он не забудет вас… Награда… повышение…

И умчался как угорелый.

Я принялся наскоро составлять доклад и, признаюсь, посмеивался над физиономиями станового пристава и земского исправника, какие они скорчат, когда узнают, что у них под носом обитала шайка разбойников, которую и арестовали-то даже без их участия!

В три часа дня я был вызван к графу Шувалову.

Он встретил меня ласково, подробно расспрашивал меня о поимке злодеев и тут же заявил мне, что я получу — в воздаяние отлично-усердной службы — денежную награду, чин и повышение по должности.

Я почтительно поблагодарил его сиятельство.

Я сдержал свою клятву, данную себе над изголовьем бедной раненой девочки.

Закипело следствие, начались допросы злодеев, поиски проданных ими вещей. Все потерпевшие признали тех самых, которые нападали на них. Даже выздоровевшая девочка, дочь Зубковского, узнала Стеньку Разина. Впрочем, особенно допытывать их не приходилось: они почти все, за исключением Зубкова, чистосердечно покаялись во всех своих преступлениях.

Почти все свои преступления они совершали вместе. Ограбив и убив, они деньги делили на равные доли, часть похищенного сбывали в Толкучий, часть увозили — в большинстве случаев на лодке — в помещения «ткача» Павлова — в Смоленскую слободу.

Следствие закончилось довольно скоро. Все они были преданы суду, которым приговорены к ударам плети, к наложению клейма и к ссылке в каторжные работы.

Число плетей Комарову было уменьшено.

ТЕМНОЕ ДЕЛО

В нашей практике случаются иногда удивительные вещи. Публика читает в газете в отделе происшествий: «Найден, дескать, труп неизвестного мужчины с веревкой на шее. К выяснению личности и преступления приняты энергичные меры». Читает и тотчас забывает, а мы в это время ищем, следим, ведем следствие, колесим иной раз по всем притонам и, когда преступник фигурирует на суде, никто и не думает о том, сколько труда, энергии и сметки положено в, казалось бы, заурядное дело. Да и что считается у нас заурядным? Убьют бабу, извозчика, лавочника, мастерового — не стоит и внимания. Убьют кого повиднее — громкое дело. А для нас все равны: найди и обличи убийцу!

Случилось дело давно, еще в начале моего назначения, и как раз на Рождество.

Уехал я к знакомым в Парголово, и, верите ли, вдруг «засосало»: надо в Петербург ехать, наверное, «дело» есть. Не могу, знаете ли, веселиться, собрался и в первый же день — домой.

И что же? Действительно, дело. В Нарвской части — убитый. Я сейчас собрался и еду…

Путиловский завод знаете? Отлично. А Среднюю Рогатку? Ну вот! Тут, если вспомните, железная дорога идет, а за ней речушка маленькая… Так вот, на льду этой речушки лежит убитый мужчина, ограбленный, в одном белье. Голова у него проломлена, на шее затянута веревка, и к концу ее черенок от деревянной ложки привязан.

Я приехал в одно время с властями. Смотрю и думаю: «Вернее всего, где-нибудь на стороне убили, а сюда приволокли. Для того и черенок привязали, чтобы легче тащить… А следов нет потому, что снегом запорошило».

Но прежде всего необходимо установить личность: кто такой? Подпустили народ, чтобы оглядеть его. Тут фабричные, тут сторожа с железной дороги и разные люди. Нет, не знают…

Только вдруг бежит женщина и, извините меня, беременная. Красивая, лет сорока пяти.

Подбежала, увидела труп, всплеснула руками и заголосила:

— Сын мой, сыночек! Колюшка мой родной!

Я к ней.

— Позвольте узнать, кто вы будете?

— Я, — говорит, — Анна Степанова, а это сын мой Николай, двадцати трех лет.

Говорит так бойко, ясно, а сама трясется.

— А кто вы такая? — спрашиваю, — и где живете?

Она тотчас объяснила, что живет в получасе ходьбы от этого места и имеет немаленькую сапожную мастерскую.

— Пойдемте, — говорю, — к вам, пока его уберут да доктор осмотрит!

И пошли. Она плачет, убивается, я ее утешаю.

Пришли. Домик такой чистенький, у самой две комнатки и большая мастерская, а при ней кухня. Если идти от Московской заставы, то как раз на середине пути до Средней Рогатки и находится этот дом. Вошли мы к ней в комнатку. Чистенькая такая. Я снял шубу, сел и повел с ней беседу.

— Как звать вас? — спрашиваю.

— Анна Тимофеевна.

— Что же, Анна Тимофеевна, любили ли вы сына вашего?

Она опять залилась слезами.

— Господи, — говорит, — как же не любить-то! Один он у меня, как перст. Покойник умирал, только о нем думал…

— Так вы вдова? — спрашиваю, а сам на ее фигуру смотрю. Она смутилась.

— Вдова. Восьмой год…

Я как будто ничего и дальше про сына спрашиваю. Любил ли он ее, путался ли, пил ли, а под конец — в чем одет был?

Знаете, в нашем деле всякая малость пригодиться может. Например, взять это происшествие: все через пуговицу обнаружилось. Ну, да об этом после.

Итак, я ее спрашиваю, а она все рассказывает.

— Смирный был, непьющий, почтительный. На Путиловском работал и жил там… Комнатку имел. А в субботу уже прямо ко мне и все воскресенье у меня, а в понедельник подымется в пять часов и на завод. И теперь шел, голубчик, да не довелось дойти!. — и снова плачет.

— А получал много?

— Какое! Восемь гривен в день.

— Как же так? Сына любите, достаток у вас, видимо, а он за восемьдесят копеек работал?

— А вот подите! Такой почтительный. Покойник мне все заведение оставил и деньгами двенадцать тысяч. Я говорю ему: куплю я тебе тут домик, землю, женись и мать утешай. Нет! Не хочу, говорит, вам вовсе в тягость быть. Так и уперся.

Рассказала, во что он был одет: пальто с воротником, шапка, сапоги, брюки, жилет, часы и пиджачок теплый, нанковый[2]. Сама, говорит, ему шила. И тепло и удобно. В этом пиджаке она, оказывается, по его указанию, внутренний карман с левой стороны на правую перешила, да за неделю до его смерти новую пуговицу пришила. Таких-то уже не было, так она большую…

Все расспросил я, а под конец и говорю прямо:

— А теперь назовите и покажите мне вашего любовника!

Она так и зарделась. Молчит.

— Вы, — говорю ей, — мне уже все по совести, как на духу.

— Василий Калистратов, у меня в подмастерьях.

— А повидать его можно?

— Можно. Он дома, надо полагать. Вася! Василий! — позвала она в дверь.

— Сейчас, Анна Тимофеевна, — отвечает он, и слышу я голос такой приятный, откровенный.

Через минуту вошел. Рослый, красивый, лицо открытое. Я поглядел на него, и он мне сразу понравился. Заметил только, что он бледный, а она красная. Поговорил по пустякам и уехал.

Дело мне показалось незначительным, и я поручил его своему чиновнику Теплову.

— Знаете, Иван Дмитриевич, — говорит он, — убийца он! Все укладывается так. Он любовник, у нее деньги и прочее. Наследник-сын, да она еще его любит. Убрать сына, и этот Васька хозяин! Надо разузнать, где он был в эти часы…

Я и сам думал то же, только сердце не соглашалось. Так-то оно так, а не похож он на убийцу.

Я велел собрать сведения.

Ушел Николай Степанов с завода в 6 часов 24 декабря. Ходу ему до дому менее часа, а до этой речонки — с полчаса. Значит, убийство совершилось между 6-ю и 7-ю часами.

Стал узнавать, где Василий был. Он ходил в Шереметьевку, и именно в эти часы, а путь его лежал именно через это место, и, вернувшись, когда хозяйка беспокоилась о сыне, он спокойно говорил:

— Ничего не случится, придет!

Все складывается против него, ну а я велел даже вида не подавать ему и только следить.

Надо сказать, что была у меня привычка: около того места, где совершилось преступление, в народе потолкаться да прислушаться. Иногда пустое слово на след наводит. Так и тут. Хожу я, брожу, со всеми говорю, иных допрашиваю, и наткнулся я тут на железнодорожного сторожа, что у Средней Рогатки.

Их два там. Один — черный, а другой — рыжий. Черный — человек как человек, а рыжий вдруг сразу мне противен стал. Просто до отвращения. Лицом даже благообразен, а противен — и все…

Я его на допрос.

Начинаю расспрашивать, где был он в эти часы, не слыхал ли криков, не видал ли чего подозрительного, когда поезда проходят, много ли работы у него, знал ли он этого Степанова, в чем он одет был?

Отвечает он мне и путается, т. е. все время сбивается.

Говорит, на пути был и ничего не видал, а потом — в сторожке сидел, ничего не знает; то путь осматривал, то с приятелем, другим сторожем, сидел.

Путается, а как ему укажешь, он замолкает.

— Я этого и не говорил…

— Как не говорил? Ведь записано.

— Не могу знать. Я человек темный, грамоте не учен, а говорить того не говорил.

Уперся, и все тут.

Надо заметить вам, что с мужиком — самый тяжелый разговор, если хотите правды дознаться, а он не хочет. Сейчас дураком прикинется, и хоть вы что…

Путается, врет, а потом: «Это не облыжно[3], я того не говорил». Тычешь ему написанное, а он: «Мы безграмотные».

Ну вот, и рыжий путается, и толкового ничего от него не добьешься.

Сделал обыск. Подозрительного ничего, но вотчувствую, всем естеством чувствую, что он тут… причем не то помогал, не то сам сработал.

Позвал Теплова и говорю: «Рыжий этот беспременно преступник, и его надо арестовать». А Теплов умоляет, чтобы я Василия арестовал.

— Никуда не уедет от нас Василий, — говорю я, — надо за рыжего взяться.

— Нет, Иван Дмитриевич, — отвечает он. — Рыжего вы тоже можете арестовать, а Василия уж для меня, пожалуйста.

Ну, мне что. И арестовал.

Василий побледнел как полотно.

— Если, говорит, насчет убийства, то, Богом клянусь, не повинен!

Анна Тимофеевна плачет, рекой разливается. Жалко мне их, а забрал, но забрал и рыжего.

Теперь-то самое интересное будет насчет чудес.

Прошел день, как я арестовал их обоих, и вдруг ко мне приходит сама мать убитого, Анна Степанова.

— Здравствуйте, — говорит, я к вам!

— Здравствуйте, — отвечаю. — С чем же вы пришли? Новости есть?

— Не знаю, как и сказать вам, — начала она, садясь подле стола. — Теперь вот, как я одна осталась, да все думаю про горе свое, так многое мне припомнилось, о чем раньше и невдомек. Соседка моя, Агафоновна, говорит: иди да иди, я и пошла. А теперь опять думаю, может, глупости все это.

— Никак, — говорю я ей, — глупостями быть не может, потому что иногда самый пустяк вдруг все дело озаряет. Пожалуйста, рассказывайте…

Она и начала рассказывать. Поначалу тихо, спокойно, а там и разволновалась.

— Был у моего сына сон, — сказала она. — Тогда-то он был пустой, а теперь, выходит, был он от Господа ангелом-хранителем ему внушен. Говорила я вам раньше, что он завсегда в праздники у меня ночевал, а утром в пять часов вставал и на завод шел.

Я кивнул, а сам, пока она говорила, наказал, чтобы ко мне рыжего привели. Хотел его еще порасспросить кое о чем. А она продолжает:

— Ну вот, был он у меня, голубчик, в последнее воскресенье. Веселый такой, с ним в «акульку» поиграли и спать пошли. Он спал завсегда подле меня в чуланчике. Сплю я это и вдруг слышу такой страшный крик. Я вскочила, зажгла огонь — и к сыну. А он, голубчик, сидит на постели, бледный, что наволочка у подушки, весь в поту, и трясется. «Колюшка, — говорю, — что с тобой?!» «Страшное, — говорит, — маменька, привиделось. Будто пошел я от вас на завод, и на меня подле самого полотна пять человек напали и бить стали. Во сне-то, — говорит, — маменька, все страшнее. Вот и до сих пор дрожу».

Перекрестила я тут его и говорю: «Сон сном, а только, сыночек, не ходи ты сегодня по своей дороге, а пойди другой». Он так больше и не заснул, а в пять часов ушел. Вот какой сон предсказательный.

— И все? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает, — дальше еще страшнее да изумительнее, батюшка.

И продолжала:

— Весь день мне было страшно за моего Колюшку, и я даже о том Василию говорила. Потом легла спать и вдруг тоже сон вижу. Будто темная ночь и снег крутит. Пусто кругом так. Сторожка стоит, и вокруг ни души. Гляжу, идет мой Коля и так-то торопится, и вдруг — как выбегут пять человек, таких страшных, и с ними один рыжий, высокий. Замерла я от страха, хочу крикнуть: «Убегай, сыночек!» А они уже на него напали и душат его… Я побежала к нему, кричу, зову на помощь, а тут меня Василий разбудил. Проснулась я сама не своя. Дрожу вся, и на другой же день к сыну пошла. Он здоровый, веселый; к празднику, говорит, ждите… Я и ушла…

Она перевела дух, вытерла вспотевшее лицо и опять начала рассказывать:

— Как он, сын-то мой, приходил, всегда любил он с холоду кофе выпить и всегда из своего стакана. Большой такой, я ему в день ангела подарила. Ну вот. Жду я его в тот-то день, 24-го, и кофе сварила, а он не едет. Его нет, Василий ушел, ребята тоже, и так жутко, и все о Николаше беспокоюсь. Ждала, ждала и, надо быть, часов в половине седьмого налила себе в его стакан кофе и пью. Пью и о нем думаю, что это он запоздал… Вдруг…

Тут она вся побледнела и почти шепотом заговорила:

— Как что-то загремит, затукает мимо окон. Словно бы пожарные пронеслись. Дом так весь и затрясся, и стакан как лопнет, кофе на пол… Я обмерла. С нами крестная сила!

Сижу ни жива ни мертва и не знаю, как Василия дождалась. Он пришел, я ему говорю, а он усмехается. Был мне праздник не в праздник, и тоскую я, и боюсь, и сама не своя спать легла. Сплю, и опять сон. Пришел ко мне будто тот рыжий, что с другими четырьмя мне тогда привиделся, как две капли он, пришел и со смехом говорит: «Ну, покончили мы твого сына. Приказал тебе долго жить!» Я закричала и проснулась.

А в то время, как она рассказывала, привели ко мне рыжего. Она к двери боком сидела и говорила, а он у порога стоял. Кончила она говорить, повернула голову, да вдруг как закричит!…

У меня даже волосы встали дыбом.

— Что с вами?

— Он, — говорит, — тот самый рыжий, что я во сне видела!.

Я тотчас велел его увести и стал ее успокаивать. Она тресется и свое твердит: «Он да он!»

И вот подите. Понятно, это не улики; можно сказать, вздор, а на меня это так повлияло, что сильнее улики всякой. Душой, так сказать, правду чувствую…

Позвал опять Теплова и рассказываю все, а тот только улыбнулся.

— Эх, — говорит, — самое обыкновенное дело. Не видите вы, что баба пришла просто следы замести? Сына уже нет, его не вернуть, а любовник жив и в беде. Вот она его по-своему и выручает. Наводит тень на майский день, и вас спутала!.. Нет, — говорит, — вы уже дали мне, я и окончу.

Мой принцип был — не мешать моим чиновникам. И Василия, и рыжего направил к следователю, и все тут!

Ну сам еще похлопотал. Был у Василия, был в сторожке у рыжего, все обшарил, переглядел. Ничего! То есть никакого следа!..

Я ничего не сделал, а следователь еще меньше. Повозился с ними месяц и из-за недостатка улик отпустил, а дело следствием прекратил.

Прекратил, а мне покоя нет. Все думается: неужели убийцы не найти? И Василия жалко. За время следствия полюбил я его. Такой хороший парень, а тут как никак в подозрении, и все от него сторонятся. Совсем извелся бедняга. А помочь нечем.

Прошло месяца два, а то и три. И вдруг…

Вы, может быть, помните, в газетах писали, что из пересыльной тюрьмы, подпилив решетку на окне, бежало четверо арестантов? Так вот, получаем мы телеграмму из Петергофа, что задержаны четыре молодца, сказываются бродягами, но головы будто бриты, и надо думать, что они и есть те самые беглые арестанты.

Пишем: «Доставить», а у меня вдруг мысль. И сейчас же я добавляю, нет ли кого в нанковом на вате пиджаке, и если есть, то какой пиджак, какая подкладка и пуговицы? Велю отписать тотчас и подробно.

Жду и дрожу весь. Ночь не спал.

Через день ответ, и в нем как по заказу: «На одном был пиджак из нанки, на вате; подкладка шерстяная, черная, в белых полосках, и на левой стороне будто след от споротого кармана. Пуговиц по пять с каждого борта, роговые, темные, а одна, справа верхняя, против других гораздо больше».

Вот они! Вот и убийцы! И сейчас мне в голову сон: во сне пять, а тут — четыре. Кто же пятый? А пятый — сторож, рыжий.

Я — Теплова.

— Убийцы Степанова найдены!

— Кто?

— А вот кто! Извольте рыжего снова арестовать и потом, как тех привезут, ставку сделать.

Смущенный Теплов тотчас его арестовал и привел ко мне.

Я, едва увидев его, говорю:

— Теперь сознавайся, братец, потому что сюда везут твоих четверых приятелей!

— Каких приятелей?

— А беглых из тюрьмы, которые у тебя гостили!

Это я уже от себя сказал.

Он побледнел, дрогнул и говорит:

— Точно, есть и моя вина! Только я не убивал…

— А что делал?

Тут он все и рассказал…

Дело было так. Сидел он у себя в сторожке, сапоги чинил. Вдруг дверь распахнулась и к нему вошли четыре арестанта в серых куртках: «Давай им есть, пить, деньги и одежды на всех».

Он перепугался до смерти и отдал им все, что мог. Съели они весь хлеб, кашу, квас выпили. Взяли у него всю его одежонку — и старую и новую, ну а на четверых все мало.

Наряжаются они, а один заглянул в окно и говорит:

— Вон добрый человек идет, он нам поможет.

А это шел несчастный Степанов.

Тут вот дело темное. Рыжий говорит, что он не помогал им, а надо думать, что помогал.

Вот они взяли из сторожки молот, которым рельсы проверяют, и вышли на дорогу. Степанов увидел их и побежал. Они нагнали его, повалили…

Все, как во сне!. И убили ударом молота, а потом приволокли в сторожку, раздели его, ограбили дочиста, бросили и хотели идти, но тут рыжий и взмолился: они уйдут, труп оставят, его затаскают, а то и засудят.

— Помогите уволочь его!

Они согласились. И вот он нашел веревку, затянул ее убитому на шее, привязал старый черенок от ложки, чтобы удобнее было тащить, и они потащили труп к речке.

Трое волокли, а двое следы заметали.

Труп бросили; беглые пошли дальше, рыжий вернулся в сторожку, всю кровь выскоблил, а снег, что пошел вскоре, все следы запорошил.

Так и погиб Николай Степанов.

Вот теперь и подумайте о вещих снах и предчувствиях. И сам Степанов, и мать видели все убийство: и пятерых человек, и рыжего. Этот рыжий опять ей во сне привиделся, и в час смерти стакан лопнул…

— Да! И опять, не будь пиджака с пуговицей, никогда бы убийцы не были найдены, и Василий считался бы в подозрении.

ДУШИТЕЛИ

Это была целая хорошо организованная шайка. Не те «душители, или туги», описанные Евгением Сю, которые являлись членами страшной секты, а те, которые душили с целью грабежа, избрав своими жертвами преимущественно извозчиков. Наглые, энергичные, смелые, они одно время навели на столицу страх и панику.

Операции их начались с 1855 года. В конце этого года на Волховской дороге был найден труп мужчины, задушенного веревочной петлей. После расследования оказалось, что это был крестьянин Семизоров из села Кузьминского, который по дороге домой был кем-то удушен, после чего у него забрали лошадь, телегу и деньги. Убийство страшное, но оно не обратило бы на себя особого внимания, если бы следом за ним, на той же самой Волховской дороге, не было совершено совершенно такого же характера другое убийство. На этот раз был удушен крестьянин деревни Коколовой, Иван Кокко, у него была взята лошадь с санями.

Затем страшные преступники как будто переселились в город Кронштадт, и там, друг за другом, также удушением веревочной петлей были убиты и ограблены крестьянин Ковин и жена квартирмейстера Аксинья Капитонова.

Становилось как-то не по себе при рассказах об этих страхах, а тут вдруг убийство, и также удушением, Михеля Корвонена; убийство тем же удушением легкового извозчика Федора Иванова. В обоих случаях с ограблением и уже снова в Петербурге — на погорелых местах Измайловского полка.

В то время местность Измайловского и Семеновского полков была мрачна и пустынна, и случаи грабежей и насилий бывали там нередки, но, собственно говоря, бывать в тех местах вовсе не было необходимым, так как жили там преимущественно трущобные обыватели и разная голь. После же огромного пожара погорелые места Измайловского полка, особенно ночью, казались страшными, как заброшенные кладбища.

Следом за извозчиком Ивановым близ Скотопригонного двора был найден труп другого извозчика, также удушенного и ограбленного.

Как сейчас помню панику среди жителей столицы, а особенно среди извозчиков. Нас же угнетало чувство бессилия. Я был тогда еще маленьким человеком — помощником надзирателя при Нарвской части, но начальство уже отличало меня. У нас в части во время присутствия только и было разговоров, что об этих происшествиях. Пристав следственных дел, некий Прач, толстый, краснолиций, с рыжими усами, самоуверенно говорил:

— Небось, откроем! У меня есть такие люди, которые ищут, и сам я гляжу в оба!

Но он больше гляделв оба… кармана мирных жителей своей части.

Другое дело Келчевский. Он был стряпчим по полицейским делам той же Нарвской части и проявлял незаурядную энергию, особенно в ведении следствия. Совершивший преступление уже не мог открутиться от него, настолько он был ловок, умен и находчив. С ним мы подолгу беседовали о таинственных убийцах. И он, и я не сомневались, что в ряде этих убийств принимают участие не один и не два человека, а целая шайка.

Одновременно с этими убийствами в Петербурге наводила немалый страх и шайка грабителей (это все в 1855 году), члены которой грабили неосторожных пешеходов в темных закоулках и на окраинах города. Келчевский думал, что убийцы и грабители — одна шайка, но я был твердо уверен в противном и на эту тему мы с ним горячо и подолгу спорили.

А в городе паника усиливалась. Многие парни бросили извозный промысел, и ни за какие деньги кого-либо из них нельзя было уговорить поехать на окраины города вечером. Поэтому ночью на работу выезжали только самые отчаянные из извозчиков.

Конец 1856 года и начало 1857 года можно было назвать в буквально смысле ужасными. За два месяца полиция подобрала одиннадцать тел, голых, замерзших, со страшными веревками на шее! Во всех случаях это были легковые извозчики или случайно запоздавшие пешеходы.

Не проходило утра, чтобы за ночь не объявилось о совершенном удушении или на погорелых местах Измайловского полка, или на берегу Таракановки либо Обводного канала, или на Семеновском плацу.

Из одиннадцати подобранных тел девять удалось оживить благодаря своевременной медицинской помощи. Рассказы этих оживленных, по моему мнению, страшнее всяких придуманных рождественских рассказов.

— Наняли меня, — рассказывал извозчик, — два каких-то не то мещанина, не то купца ехать на Рижский проспект за тридцать копеек, я и повез. Они песни поют. Только мы с седьмой роты въехали на погорелые места, они вдруг и притихли. Я поглядел: они что-то шепчутся. Страх меня забрал. Вспомнил я про убийц и замер. Кругом ни души, темень. Я и завернул было коня назад. А они: «Куда? Стой!» Я — по лошади. Вдруг — хлясть! У меня на шее петля, меня назад тянут, а в спину коленом кто-то уперся. Тут я и потерял сознание…

— А в лицо не помнишь их?

— Где же? Договаривались, а мне и невдомек!.

— Возвращался от кума с сочельника, — рассказывал другой. — Надо было мне свернуть с канавы в Тарасов переулок. Я свернул, но тут на меня напали двое. Сила у меня есть — я стал отбиваться. Один из них крикнул: «Накидывай!» Тут я почувствовал, что у меня на шее петля, а потом запрокинули меня и я обеспамятовал…

И опять: в лицо признать никого не может.

Граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда Петербургским обер-полицмейстером, отдал строгий приказ разыскать преступников.

А тут еще грабители.

Вся полиция была на ногах, и все метались без следа, без толка. Я весь горел от этого дела. Потерял и сон, и аппетит. Не могут же скрыться преступники, если их искать как следует? И я дал себе слово: разыскать их всех до одного, хотя бы даже с опасностью для своей жизни.

Как было известно, кроме лошади и саней, убийцы грабили жертву донага, поэтому должны были куда-то сбывать награбленное, а оно было типичным — извозчичье. И я решил в разные часы утра и вечера бродить и искать на Сенной, на Апраксином, на Толкучем, пока не найду или вещей, или продавцов.

С этой целью с декабря 1856 года каждый день я наряжался то оборванцем, то мещанином, то мастеровым и шатался по известным мне местам, внимательно разглядывая всякий хлам. Дни шли, не принося результатов. Келчевский, посвященный в мои розыски, каждый день жадно спрашивал меня:

— Ну, что?

И каждый раз я уныло отвечал ему:

— Ничего!

Хотя и было что. В это время грабители были почти уже все переловлены, и я помогал в розыске вещей, но об этом позже.

И вот однажды, а именно 30 декабря 1856 года, я сказал ему:

— Кажется, нашел!

— Как? Что? Кого? Где? — оживился он.

Но я ничего ему не ответил, потому что сам знал еще очень мало.

Дело было так. По обыкновению, я вышел на свою беспредметную охоту и вечером 29 декабря. Я медленно шел, переодетый бродягой, мимо Обуховской больницы, направляясь к Сенной, чтобы провести вечер в Малиннике, когда меня обогнали двое мужчин, по одежде мастеровых.

Один из них нес узел, а другой ему говорит:

— Наши уже бурили ей. Баба покладистая…

Словно что толкнуло меня. Я дал им пройти и тотчас пошел за ними следом. Они шли быстро, видимо, избегая людей, а для меня, с моей опытностью, было ясно, что они несут продавать краденое. Недолго думая я нащупал в кармане свой перстень с сердоликом и решил проследить этих людей до конца.

Они миновали Сенную площадь и вошли в темные ворота огромного дома Дероберти. Из-под ворот они вышли на двор и пошли в его конец, а я вернулся на улицу и стал ожидать их возвращения. Идти за ними было ненужным риском. Место, куда они направились, я уже знал. Там, в подвале, сдавая углы, жила солдатская вдова Никитина, известная мне скупщица краденого. Знала она и меня не по одному делу, и я даже пользовался у нее расположением, потому что всегда старался не вводить ее в убытки, отбирая краденое, а устраивал так, что пострадавшие лица выкупали у нее вещи за малую цену.

Ждать мне пришлось недолго. Минут через 15–20 вышли мои приятели, но уже без узла. Я пошел им навстречу и у самого фонаря нарочно столкнулся с одним из них, чтобы лучше разглядеть его лицо. Он выругался и отпихнул меня, но мне этого было уже достаточно для того, чтобы я узнал его в тысячной толпе. Я перешел на другую сторону улицы и стал следить за ними. Они зашли в кабак, наскоро выпили по стакану и вышли, закусывая на ходу печенкой.

Один спросил:

— Ночевать где будешь?

— В Вяземке, — ответил другой.

— На канаву не пойдешь?

— Нет. Там Мишка! Ну его! А ты?

— Я тут… с Лукерьей!

Они остановились у дома Вяземского, этой страшной в то время трущобы, и распрощались.

Я тотчас вернулся в дом Дероберти и вошел прямо в квартиру Никитиной. За некрашеным столом она пила чай, со свистом втягивая его с блюдца. Взглянув на меня, она безучастно спросила:

— Что, милый человек, надо?

Я невольно засмеялся:

— Не узнала?

Она оставила блюдце и всплеснула руками.

— А вот те Христис, не признала, ваше благородие! Вот обрядились-то. Диво! Ей-Богу, диво!

— За делом к тебе, — сказал я.

Она тотчас приняла степенный вид и, выглянув в сени, старательно закрыла дверь.

— Что прикажете, ваше благородие?

— У тебя сейчас двое были, вещи продали, — сказал я. — Покажи их!

Она кивнула головой, беспрекословно подошла к сундуку и раскрыла его. Я задрожал от радостного чувства, когда она вытащила и показала мне вещи. Это были довольно старый полушубок и извозчичий кафтан с жестяной бляхой! Чего лучше? Предчувствие меня не обмануло: я напал на след! Но затем наступило разочарование.

— Пятерку дала, — пояснила мне равнодушно Никитина. — Али краденые?

— Другое-то разве несут к тебе? — спросил я. — Ну, вещи пока что пусть будут у тебя. Только не продавай их. А теперь скажи, кто тебе их принес?

Она подняла голову и спокойно ответила:

— А пес их знает. Один через другого, мало ли их идет. Я и не спрашиваю!

— Может, раньше что приносили?

— Нет! Эти в первый раз.

— А в лицо их запомнила?

Она отрицательно покачала головой:

— И в лицо не признаю. Один совсем прятался, в сенях стоял, а другой все рыло воротил. Только и видела, что рыжий. Да мне и в голову не приходило их разглядывать!

Я смущенно вздохнул:

— Ну, так пока что хоть вещи побереги!

И вот на это-то происшествие я и намекнул Келчевскому. Несомненно, я напал на след; я знал это, но вместе с тем у меня в руках еще не было никакого материала. Тем не менее я решился арестовать этих людей и стал их выслеживать.

В то время пока я выслеживал свою дичь, двое надзирателей Нарвской части арестовали двух человек по подозрению. Так, 4 января 1857 года вечером шли они по Обводному каналу и вдруг слышат, как двое мужчин, нанимая извозчика к Калинкину мосту, говорят ему:

— Только вези нас непременно через погорелые места!

Слова эти показались полицейским подозрительными, и они арестовали обоих мужчин.

Прач возликовал. «Самих убийц за ворот ухватили!» — говорил он, пыхтя от волнения. Но мужчины оказались непричастными к преступлениям: один был сапожным подмастерьем, другой — сидельцем из лавки, и ехали они к знакомым женщинам.

— А наказывали мы ехать через погорелые места от храбрости. Сказывали, что там опасно, ну, а мы так ничего себе, слава Богу… — объяснили они, показывая свои кулаки, и их отпустили.

Прач выругал надзирателей и надулся, а тут, словно ему в упрек, 7-го числа я арестовал своих молодцов, обвиняя их в продаже тулупа и армяка.

Келчевский взялся их допросить.

Один из них, рыжий здоровый парень с воровской наглой физиономией, назвался государственным крестьянином Московской губернии Александром Петровым, а другой — любимским мещанином Иваном Григорьевым. Они заявили, что ходят без дела, ищут места, а что до Никитиной, то такой не знают и никаких вещей ей продавать не носили. Уперлись на этом и конец. Мы их посадили. Я занялся проверкой паспортов, но там все в порядке. Вызвали Никитину, та или из боязни, или вправду, только не признала ни того, ни другого.

А между тем во мне уверенность, что это именно одни из «душителей», была так крепка, что это передалось и Келчевскому, и тот продолжал держать их в тюрьме.

Время шло. Я продолжал свои поиски, но безуспешно. Мои арестанты сидели, и Келчевский также безуспешно разговаривал с ними. Убийства с удушением продолжались. Я уже начал падать духом, как вдруг опять случай пришел мне на помощь.

Я уже выше упоминал про шайку грабителей, действовавшую в это же время в Петербурге. Она состояла всего из шести человек, и тому же Келчевскому было поручено производить по этому делу дознание. Я никогда не упускал случая присутствовать при его беседах с преступниками, если у меня выпадало свободное время. Он тоже, в свою очередь, никогда не отказывал мне в этом и, должен сказать, что если впоследствии, уже будучи начальником сыскной полиции, я умел добиваться признания там, где мои помощники совершенно терялись, то этим я целиком обязан Келчевскому. С десяти слов он умел поставить допрашиваемого в противоречие с самим собой, загонял его, совершенно сбитого с толку, в угол и добивался, наконец, правдивого рассказа.

Так и тут. Разоблачение шайки происходило быстро: роли каждого определялись тотчас, преступления устанавливались, вещи отыскивались.

В тот раз, о котором я повествую, он допрашивал Крюкина, старого рецидивиста. Окончив допрос, он вдруг сказал ему:

— Плохо твое дело, я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам помог…

Лицо Крюкина оживилось надеждой.

— Вам, ваше благородие?

— Где, с кем сидишь?

— Нас много. Восемь!

— А Иванов с тобой?

— Душитель-то?..

Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранил полное спокойствие. Он кивнул и сказал:

— Он самый! Дознай от него, скольких он удушил и с кем…

Крюкин покачал головой:

— Трудно, ваше благородие! Действительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: «Как?» А он выругался и говорит: «Я шутил». Ребята сказывали, что знают его, ну а как и что — подлинно никто не знает.

— Ну, а ты узнай! — сказал Келчевский и отпустил его.

— Значит, наша правда! — воскликнул я, едва грабителя увели.

Келчевский засмеялся:

— Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем!

— Вызвать Иванова?

— Непременно! И он тотчас написал приказ, чтобы ему отпустили из тюрьмы Иванова.

Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.

— Ну, здравствуй, — сказал ему ласково Келчевский. — Сидеть еще не надоело?

Этот допрос происходил 2-го апреля, и, значит, Иванов сидел без малого три месяца.

Он передернул плечами.

— Известно, не мед, — ответил он. — Ну, да я думаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь.

Келчевский покачал головою:

— Вряд ли! Суди сам: Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!

— Петров?! Ах, он… — воскликнул Иванов.

— Что Петров, — продолжал Келчевский. — И ты сам говорил то же…

— Я?!

— Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?

— Брешут они. Ничего я такого не говорил.

— Позвать?

— Зовите. Я им в глаза наплюю…

— А что от этого? Все равно сидеть будешь, поймаем еще двух, трех. Поверь, они дураками не будут. Все тебя оклевещут. Благо уже сидишь. Петров-то все рассказал…

Иванов стал горячиться:

— Что рассказал-то? Что?

— Сказал вот, что вещи продавали…

— Ну, продавали. Что еще?

— Что ты душил…

— А он? — закричал неистово Иванов.

— Про себя он ничего ие говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, — спокойно ответил Келчевский.

— Он так говорит! — тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов. — Ну так и я тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам расскажу.

Келчевский кивнул головою и взял перо.

— Давно бы так, — сказал он. — Ну, говори!

Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя:

— Убивать, действительно убил. Только не один, а вместе с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него только это, больше ничего не было.

— Какого извозчика? Где? Когда?

— Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.

— Так! Ну, а вещи куда дели? Лошадь, сани?..

— Лошадь мы, как есть двадцать восьмого декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь — братьям Дубовицким. Там же, в Царском. Они извоз держат…

— Какая лошадь?

— Рыжая кобыла. На лбу белое пятно, и одно ухо висит.

— А сани?

— Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали, а за лошадь двадцать пять.

— А полушубок? Армяк?

— Это тоже у Тасина, а другой — у солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду, и торбу, и сбрую — в сторожку на Лиговке.

— В какую сторожку?

— В караульный дом, номер одиннадцать. Туда все носят. Сторожу! Вот и все. А что Петров указывает на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили…

— Ну, вот и умный, — похвалил его Келчевский. — Теперь мы во всем живо разберемся. — Он написал распоряжение о переводе Иванова в другую камеру и отпустил.

Едва тот ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевского.

— Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!

— Прежде всего, его сиятельству доклад изготовить!

— Вот Прач-то обозлится!

Мы засмеялись…

На другой же день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.

Собственно, самое интересное начинается от этих пор.

В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и, может быть, поэтому оно так запечатлелось в моей памяти. Сейчас передо мной лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все происшедшее, как наяву, хотя с той поры прошло добрых 40 лет.

Итак, нам троим было вверено это дело, а собственно говоря, одному мне. Но еще до приказания графа я уже принялся за розыск. Едва стемнело, я переоделся оборванцем: в рваные галоши на босую ногу, в рваные брюки, женскую теплую кофту с прорванным локтем и в военную засаленную фуражку. Потом подкрасил нос, сделал себе на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города на Лиговский канал.

И в настоящее время те места, за Московской заставой, туда, к шоссе, представляют собой места небезопасные, но тогда там была совершенная глушь. Тянулись пустыри, не огороженные даже заборами, а там, у шоссе, стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, в обязанности которых входило наблюдение за порядком на шоссе. Эти крошечные домики стояли друг от друга в 200 саженях. Туда-то и направил я свои шаги.

Иванов указал на караулку под № 11, и я решил прежде всего осмотреть ее изнутри и снаружи. Одинокая караулка стояла в 5 саженях от шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут жеза домиком протекала Лиговка, за которой чернел лес. Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон!

Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате.

Комната была большая, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась скамья, перед которой стоял стол, а вокруг него табуретки. У другой стены стояла кровать и над ней висела всякая одежда. За столом, прямо лицом к окну, сидел маленького роста, коренастый блондин, похоже чухонец, и, видимо, силы необыкновенной. У него были белокурые большие усы и изумительные голубые глаза, как глаза ребенка. Прислонясь к его плечу, рядом с ним сидела рослая красивая женщина. Другая женщина сидела к окну спиной, а на скамье — рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах.

На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с какой-то похлебкой. Видимо, между присутствующими царило согласие. Лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, махая рукой, и все смеялись.

Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко.

Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел. Сторож пыхнул трубкою, медленно встал и пошел к двери.

Признаюсь, я дрожал: частью от холода, частью от волнения.

Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он свободной рукой придерживал дверь.

— Кто тут? Чего надо? — грубо окликнул он.

Я выступил на свет и снял картуз.

— Пусти, Бога ради, обогреться! — сказал я. — Иду в город. Прозяб как кошка.

— Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!

Но я не отставал:

— Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть. Возьми, коли так не пускаешь.

Этот аргумент смягчил сторожа.

— Ну, вались! — сказал он, давая дорогу и, обратясь к чухонцу, громко пояснил: — Бродяга!

Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они невозможно прозябли. Все засмеялись. Я притворился обиженным.

— Походили бы в этом, — сказал я, сбрасывая с ноги калошу, — просмеялись бы!

— Издалека?

— С Колпина!

— В поворот?

— Оно самое. Иду стрелять[4] пока што…

— По карманам? — засмеялся сторож.

— Ежели очень широкий, а рука близко… Водочки бы, хозяин! Иззяб!

— А деньги есть?

Я захватил с собою гривен семь мелкой монетой и высыпал теперь их на стол.

— Ловко! Где украл?

Я прикинулся снова и резко ответил:

— Ты не помогал, не твое и дело…

— Ну, ну! Мое всегда дело будет! Садись, пей! Стефка, налей!

Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и тотчас налила мне стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.

Сторож, видимо, успокоился и сел против меня, снова взявшись за трубку. Чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать. Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию. Сторож слушал меня, одобрительно кивая головою; чухонец два раза сам налил мне водки.

— А где ныне ночевать будешь? — спросил меня сторож, когда я окончил.

— А в лавре! — ответил я.

— Ночуй у меня, — вдруг, к моей радости, предложил мне сторож. — Завтра пойдешь. Вот с ним! — он кивнул на чухонца.

Я равнодушно согласился.

— Как звать-то вас? — спросил я их.

— Сразу в наши записаться хочешь! — засмеялся сторож. — Ну что ж! — И он назвал всех: — Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои: Анна да Стефка — беспутная девка, а этого — Мишкой. Вот и все. А теперь иди, покажу, где спать тебе!

Я простился со всеми за руку, и он свел меня в угол за печку. Там лежали вонючий тюфяк и грязная подушка.

— Тут и спи! Тепло, и не дует! — сказал он и вернулся в горницу.

Я видел свет и слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью. Павел с Наяненом о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов. Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту на меня пахнул холодный воздух и раздался оглушительный голос:

— Водки, черт вас дери!

— Чего орешь, дурак! — остановил его Павел.

— Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял. Так ничего себе!

— А чего стоял?

— Чего? Известно чего: проезжего ждал!

— Ну, дурак и есть! — послышался голос Мишки. — Ведь было сказано: пока наших не выпустят — остановиться.

— Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, то все скажут: они и душили! А их выручать надо.

— Лучше двое, чем все!

— Небось! Лучше ни одного…

— Жди, дурак! У них там завелся черт Путилин. Всех вынюхает.

— А я ему леща в бок.

Я тихо засмеялся. Если бы знал Павел Славинскиий, кого он приютил у себя! Они продолжали говорить с полною откровенностью.

— А у Сверчинского кто?

— Сашка с Митькой.

— А они как решили?

— Да как я! Души!.. — И пришедший грубо расхохотался. — Значит, к тебе и добра не носить? А?

— Зачем? Носить можешь. Я куплю.

— Ну, то-то! Так бери!

И на стол упало что-то тяжелое.

— Постой! — вдруг сказал Мишка, и я услышал его шаги.

Я тотчас раскинулся на тюфяке и притворился спящим. Он нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел.

— Что принес? — почти тотчас раздался голос Павла.

— А ты гляди!..

Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по чему-то мягкому, и все время шел разговор отрывочными фразами.

— Где достал?

— А тебе что?

— Нет. Я так. Дрянь уж большая.

— Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят!

— Где как, а у меня красненькую…

— Красненькую. Да ты жид, что ли!

И тут поднялся такой шум, что от него впору было проснуться мертвому.

— Тише вы, дьяволы! — закричал наконец Мишка. — Ведь тут… — и он не договорил, вероятно, сделав жест.

— А ну его! — отозвался хозяин. — Он нашим будет! Ну, двадцать рублей, и крышка!

Они опять стали кричать. Потом на чем-то поладили.

— Ну, пошел, — сказал пришедший.

— Куда?

— А к сосуду. Пить. Идем, что ли…

— Можно! — отозвался хозяин. — А ты?

— Кто же дом постережет? — ответил Мишка. — Нет, я останусь!

— Как хочешь…

— Ха-ха-ха! — загрохотал гость. — Он не соскучится!

— Мели, мели!..

Послышалось шарканье ног, пахнул холодный воздух, хлопнула дверь, и все стихло.

Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли девушки.

— Стефа! — окликнул он. — Иди! Никого нет…

Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания, босиком, в длинной холщовой рубашке. Раздался звук поцелуя.

— Куда отец ушел?

— С Сашкой в девятый номер! До утра будут.

И снова раздались поцелуи и несвязный шепот. Интерес для меня окончился, и я заснул.

Еще было темно, когда Мишка разбудил меня и сказал:

— Я иду в город. Иди и ты!

Я тотчас вскочил на ноги. Мишка с детскими, невинными глазами производил на меня впечатление разбойника. Впоследствии, во времясвоей службы, я не раз имел случай убедиться, насколько ошибочно мнение о том, что глаза есть «зеркало души».

Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой бурды в кружку, предложив ее мне вместо кофе. Я выпил и взял картуз.

— Заходи, — просто сказала Стефания. — Отец покупает разные вещи!

— Это на руку! — весело ответил я. — Буду нынче же.

— Если не попадешься, — прибавил Мишка.

— Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим!

Я простился с девушкой за руку и пошел. Мишка задержался на минуту, потом догнал меня.

— Хорошо спал? — спросил он.

— Как собака!

Мы сделали несколько шагов молча; потом Мишка стал говорить, сперва издалека, потом прямее:

— Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруды пруди! Только не лафа им…

— А что?

— Ловят! Уж на что шустрые ребята, что извозчиков щупали, но и тех всех переняли… Опять воров…

— Меня не поймают…

— Это почему?

— Потому что один буду работать.

— И хуже. Обществом куда способнее: тебе найдут, тебе укажут. Действуй! А там и вещи сплавят, и тебя укроют… Нет, одному куда хуже! Ты вот с вещами… а куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись. Польза будет!

— А тебе есть польза? — спросил я смело.

Он усмехнулся.

— Много будешь знать — скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в сторону!

Мы дошли до Обводного канала.

— Прощай!

— Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу!

— Ладно! — ответил я и, простившись, зашагал по улице.

Мишка скрылся в доме Тарасова.

Я нарочно делал крюки, путался на Сенной, петлял и потом осторожно юркнул в свою Подъяческую, где тогда жил.

Умывшись и переодевшись, я прямо прошел в Нарвскую часть, где Келчевский встретил меня радостным известием о командировке.

Я засмеялся.

— Пока что я и до командировки половину знаю!

— Да ну? Что же?

— Это уж потом! — сказал я. — Вернемся, сразу по следу пойдем.

— Отлично! Ну, а теперь, когда же едем и куда?

— В Царское! Хоть сейчас!

— Ишь какой прыткий! А Прудников?

— Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один, — решительно заявил я.

Келчевский тотчас согласился:

— Где же увидимся?

— А вы прямо в полицейское присутствие. Я туда и заявлюсь!

— С Богом!

Келчевский пожал мне руку, и я отправился.

Поездка в Царское явилась для меня совершенно пустым делом. Я захватил с собою шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и вместе с ним закончил все дело часа в два. Взяв из полиции городовых, я прямо явился к содержателям извозчичьего двора Ивану и Василию Дубовецким, и, пока их арестовывал мой Ицка, успел отыскать и лошадь и упряжь, проданные им моими арестантами. Я отправил их в часть, а сам с Ицкою и двумя стражниками поскакал в Кузьмино к крестьянину Тасину и опять без всякого сопротивления арестовал его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови.

Мы привезли Тасина и все добро в управление полиции и, когда приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный отчет. Как сейчас помню изумление Прудникова моей быстроте и распорядительности, а Келчевский только засмеялся.

— Вы еще не знаете нашего Ивана Дмитриевича! — сказал он.

В ответ на эти похвалы я указал только на своего Ицку, прося отметить его.

Между прочим, это был очень интересный еврей. Как он попал в стражники, я не знаю. Трусливый он был, как заяц. Но как сыщик — незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или щекотливые расследования я всегда поручал ему. Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под распухшими воспаленными веками, он производил самое жалкое впечатление безобидной ничтожности и с этим видом полной приниженности проникал всюду. В отношении же обыска или розыска вещей у него был прямо феноменальный нюх. Он, когда все теряли надежду найти что-нибудь, вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз нашел украденные деньги у грудного младенца в пеленках! Но о нем еще будет немало воспоминаний.

Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу. Первого вызвали Тасина.

Он тотчас повалился в ноги и стал виниться:

— Пришли двое и продают. Вещи хорошие и дешево. Разве я знал, что это грабленое?

— А кровь на полушубке?

— Они сказали, что свинью кололи к празднику, от того и кровь!

— А откуда они узнали тебя?

— Так пришли. Шли и зашли!

— Ты им говорил свое имя?

— Нет!

— А как же они тебя назвали? Идите, говорят, к Константину Тасину. А?

Он сделал глупое лицо:

— Спросили у кого-нибудь…

— Так! Ну, а ты их знаешь?

— В первый раз видел и больше ни разу!

Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский.

— Слушай, дурень, — сказал он убедительным тоном, — ведь от твоего запирательства тебе не добро, а только вред будет! Привезем тебя в Петербург, там тебя твои же продавцы в глаза уличат да еще наплетут на тебя. И мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься.

Тасин потупился.

— Иди! Мы пока других допросим, а ты подумай!

И Келчевский велел увести Тасина, а на смену привести братьев, по очереди.

Первым вошел Иван Дубовецкий. Высокий, здоровый парень, он производил впечатление красавца.

— Попутал грех, — сказал он. — Этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в бегах тут околачивались. Первые воры и, сказать правду, боялся я их: не пусти ночевать, двор спалят, и пускал. Ну, а потом они, значит, в Питер ушли, а там мне стали лошадок приводить и задешево. Я и брал. С одной стороны, ваше благородие, дешево, а с другой — боялся я их, — чистосердечно сознался он.

— Знали вы, что это лошади от убитых извозчиков?

Он замялся.

— Смекал, ваше благородие, а спросить — не спрашивал. Боязно. Раз только сказал им: „Вы, братцы, моих ребят не замайте! ”, они засмеялись да и говорят: „А ты пометь их! ” Только и было разговора!

Его отослали, а на смену вызвали его брата.

Совершенная противоположность Ивану, Василий был слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело дышал и упорно кашлял глухим кашлем.

— Ничего не знаю, — сказал он. — Брат всем делом ведает, а я больной, на печи лежу.

— Знал ты бродяг Петрова и Иванова?

— Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас, брат очень опасался их.

Мы снова позвали Тасина. Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние.

— Припомнил я их, — сказал он сразу, как вошел. — Петров — один, а другой — Иванов. Петров тоже и не Петров, а беглый какой-то… Познакомился я с ними, когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили. Их там шайка целая. Всех-то я не знаю, и никого не знаю, а только главное место, где они собираются, это будки на шоссе.

— Девять и одиннадцать? — спросил я. — Славинского и Сверчинского?

Тасин тотчас закивал головою:

— Вот-вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все!

— Все. А ты кого знаешь из них?

— Только двоих и знаю.

Больше от него узнать было ничего невозможно. Мы собрались уезжать. Двух Дубовецких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербург, а следом за ними поехали и мы сами. Келчевский потирал руки.

— Ну, значит, эти душители все у нас!

— Надо думать!

— Скажите, пожалуйста, — обратился ко мне Прудников, — откуда вы узнали про этих… ну, как их… сторожей?..

— Про Славинского и Сверчинского? Очень просто. Я был у Славинского.

— Были?! — воскликнул Келчевский.

Мне стало даже смешно.

— Я эту ночь ночевал у него в сторожке, — сказал я и рассказал обо всем происшедшем.

— Видимо, этот Мишка — у них штука немалая, — окончил я.

— Значит, их всех и арестовать можно?

— Можно, но надо уловить момент!

— Отлично, — засмеялся Прудников. — Сперва уловим момент, потом их! Поручаем это всецело вам.

Я поклонился.

Мы приехали в Петербург. Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали продолжать свои допросы.

— Слушай — сказал я Погилевичу, — вот в чем дело…

Я рассказал ему про свою ночевку в будке № 9, описал Мишку, Славинского, девушек и окончил свой рассказ словами:

— Так вот надо теперь, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и узнать их имена. Раз! Потом узнать, когда они там соберутся. Два! И три — переловить их. Но это уже не наше дело. Наше дело накрыть! Понял?

— Ну и чего же тут не понять! — сказал Ицка.

— А тогда — шагай!

Ицка ушел, и с этого же часа начал действовать.

Лично сам я был еще один раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть его. Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу; он оказался каким-то Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую рожу. Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому, этого не удалось. Павел вышел вместе со мной осмотреть шоссе и проводил меня до заставы.

— Приходи в конце недели, — сказал он. — Будет работа!

Но вместо меня будку № 11 выглядел отлично мой Ицка.

8-го числа поздно ночью ко мне пришел Ицка бледный, усталый, встрепанный и сказал:

— Уф! Завтра ночью они все там будут.

— Откуда узнал?

— Ну, и не все ли равно! Завтра они будут уговариваться о делах, а Мишка будет убивать на шоссе, и с Мишкой — Калина. Этот Калина такой разбойник. Уф! Он уже четырех убил…

— Где же соберутся?

— И тут, и там.

— Ну, завтра их и переловим! — сказал я и, невзирая на ночь, послал уведомить Келчевского.

Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание. Я изложил им свой план. Мы возьмем с собою команду в 14 человек, по 7 на каждую будку, из отборных людей. С одними пойдет Ицка, с другими — я. Дело сделаем ночью. Они сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а потом приедем мы и начнем облаву. Они согласились с моим планом. Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей: городового Смирнова и стражника Петрушева. Они одни свободно могли справиться с десятком.

Наступил вечер. Мы собрались, и перед нами выстроились 14 бродяг.

— Так вот! — сказал я им. — По одному, по два идите за Московскую заставу на Волковское шоссе, Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда уже за работу!

— Рады стараться! — ответил Петрушев, и они ушли.

Прудников был бледен и, видимо, волновался. Келчевский выпил здоровую порцию коньяку, и только я один, скажу без всякого хвастовства, чувствовал себя как рыба в воде. Я верил в успех предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и, теперь я могу сознаться, я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя внимание.

Кое-как мы досидели до 12 часов.

— Едем! — наконец сказал я.

Мы встали и тронулись в опасную экспедицию. До заставы мы доехали, приказали ямщику нас ждать, а дальше пошли пешком. Ночь была ясная, хотя без луны. В 6–8 шагах можно было различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли не тесною группою, а гуськом, и я повел всех не прямо по шоссе, а стороной, по самому берегу Лиговки.

На другой стороне реки чернел лес, кругом было мертвенно тихо, и среди этой тишины, осознавая предстоящий риск, становилось немного жутко. Мне порой казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел сразу за мною.

Мы вошли в редкий кустарник; голые прутья тянулись со всех сторон и цеплялись за нашу одежду. Вдруг прямо передо мною выросла фигура. Я невольно опустил руку в карман, где у меня всегда лежал массивный кастет (между прочим, во все времена этот кастет был единственным моим оружием).

— Это я, — ответил в темноте Ицка.

Прудников и Келчевский тотчас приблизились.

— Все готово?

— И все! — ответил Ицка. — И они все пьют! Только Мишки нет.

— Не ждать же его, — сказал я. — Где наши?

— Здесь!

Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов.

— Ну, так за работу, братцы! — сказал я. — Помните, руки за лопатки и вязать. Оружия никакого!

— Слушаем! — ответил Смирнов.

— Ты, Петрушев, и вы… — я указал на каждого, — идите за Погилевичем и ждите нас! А вы за мной!

Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега.

Я обратился к Келчевскому и Прудникову:

— Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома. Четверых я возьму с собой. Идемте!

Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла мрачная, одинокая и из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет. Я остановился и отделил четверых.

— Как только я свистну, прямо срывайте дверь, если заперта. Но я отворю ее. А теперь прячьтесь!

Я подошел к знакомой сторожке и смело ударил в дверь. Она отворилась через минуту.

— Кто? — спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку.

— Впусти! Али своих не узнаешь! — ответил я.

— А! Колпинский! — отозвался сторож. — Иди, иди!

Я смело вошел и очутился в настоящей разбойничьей шайке. За столом, кроме хозяина с дочерьми, сидели и пили огромный Сашка, Сергей Степанов, Васильев и знаменитый Калина.

— А где Мишка? — спросил я добродушно у Стефании.

— А кто его знает, — ответил Калина. — Ты скажи лучше, откуда ты так вырядился? Ишь гоголем каким!

На мне было все крепкое и новое, и одет я был скорее рабочим с хорошим жалованьем, чем побирушкой.

— Завел матаньку[5] и обрядился. Дело нетрудное! — ответил я, замечая в то же время, что Сашка не спускает с меня пытливого взора.

— Ну так как же нынче? — начал Славинский.

— А так же, — заявил вдруг Сашка, хлопнув кулаком. — Выпроводи сперва этого гуся, а там и толковать будем! — И он злобно сверкнул на меня глазами.

Я решился действовать.

— Кричит кто-то! — воскликнул я и, бросившись к двери, тотчас открыл ее и крикнул: — Вались, ребята!

— Что я говорил! — заревел Сашка. В то же время я получил страшный удар в плечо, и он мелькнул мимо меня, рванувшись между вбегающими моими молодцами.

— Вяжи всех! — крикнул я им и бросился за Сашкой.

Он быстро обогнул дом и побежал к берегу Лиговки. Я бежал за ним, крепко сжимая в руке свой кастет.

— Держи его! — крикнул я на ходу оставшимся трем на страже.

Они тотчас побежали ему наперерез, но он мелькнул мимо них, бросился в речку и переплыл на другую сторону.

— Попадись только мне! — раздалась с того берега его угроза, и он исчез.

Я взял с собой оставшихся трех стражников и вместе с Келчевским и Прудниковым побежал к дому. Но там было уже все кончено: Калина, Степанов и Васильев со Славинским были связаны, и подле каждого стоял дюжий городовой. Стефания и Анна сидели в углу на лавке и ревели во весь голос.

— Идем к Сверчинскому! — сказал Келчевский, и мы направились туда.

Навстречу нам бежал, тяжело дыша, какой-то мужчина и, увидев нас, рванулся в сторону, но наши молодцы тотчас нагнали его и арестовали. Им оказался сам Сверчинский. Остальные, бывшие в его сторожке, — Иван Григорьев и Егор Чудаков — были переловлены ловким Ицкою.

— С добрым уловом! — радостно поздравил нас Прудников, у которого уже прошел весь страх.

— И домой! — добавил Келчевский.

Мы отправили всех со связанными за спиной руками под строгим конвоем в тюрьму, а сами, весело разговаривая, дошли до заставы и поехали по домам.

На другой день Шувалов, выслушав доклад о поимке почти всей шайки «душителей», назначил Келчевскому и Прудникову произвести по всем их преступлениям строжайшее расследование, определив им в помощники приставов Прача и Сергеева. И началось распутывание целого ряда страшнейших преступлений. Но моя роль еще не окончилась. Впереди оказалось еще много дел, сопряженных с немалым риском и немалыми хлопотами.

Расследование началось на другой же день. Друг за другом вводили в комнату разбойников, временно закованных, снимали с них первое дознание. Я присутствовал на всех допросах.

У нас оказались арестованными: в самом начале мною — Александр Петров и Григорий Иванов; затем арестованные в Царском Селе — братья Дубовицкие и Константин Тасин; потом арестованные на облаве: Сверчинский и Славинский, Калина Еремеев, Иван Григорьев, Сергей Степанов, Егор Чудаков, Василий Васильев, Федор Андреев, и, наконец, уже по их указаниям мы арестовали: извозчиков Михаила Федорова и Адама Иванова, дворника Архипа Эртелева, портьерщика Федора Антонова и женщин — Марью Михайлову, Ульяну Кусову и Стефанию Славинскую. Всего 20 человек. Вся шайка с убийцами, притонодержателями и укрывателями была в наших руках, и только два самих страшных разбойника еще гуляли на свободе. Эти были Михаил Ноянен — тот Мишка с детскими глазами, с которым я провел ночь, и Александр Перфильев — тот, что удрал от нас, переплыв Лиговку.

Я взял на себя обязательство поймать их обоих и твердо решил выполнить эту задачу. Позже они и были пойманы мной. Как? Расскажу об этом после, а теперь передам вкратце результат наших расследований и краткие характеристики этих страшных разбойников, для которых убийство являлось более легким делом, чем выкурить папиросу.

Действительно, это были не люди, а какие-то выродки человечества. Во главе всех стоял какой-то Федор Иванов. Мы не могли сразу сообразить, на какого Иванова указывают все убийцы как на своего соучастника, пока не произвели очных ставок. И что же? Этим Федором Ивановым оказался ранее всех арестованный мною Александр Петров! Я невольно засмеялся.

— Ах, дурак, дурак! — сказал я ему. — Что же это ты по паспорту Петров, а для приятелей Иванов. Говорил бы уж всем одно, а то на! Кто же ты: Петров или Иванов?

— Александр Петров, — отвечал он. — А назывался у них Ивановым Федькой для спокоя.

— Кто же ты?

— Крестьянин!

— Покажи спину! — вдруг сказал Келчевский. — Разденьте его!

С него сняли рубашку, и мы увидели спину, всю покрытую шрамами от старых ударов.

— По зеленой улице ходил, — сказал Келчевский. — Ну, брат, не упирайся. Ты беглый солдат, и звать тебя Федором Ивановым.

Но он уперся. Два месяца прошло, пока мы собрали о нем все справки и восстановили его личность. Тогда он сознался и перечислил все свои преступления.

Действительно, он оказался Федором Ивановым, бывшим рядовым Ковенского гарнизона. Там он проворовался и сбежал; его поймали и наказали шпицрутенами через 500 человек. После этого он вновь проворовался и бежал вторично, и вторично был наказан через 500 человек. Его сослали в арестантские роты в Динабург, и он оттуда бежал в 1854 году. Зверь на свободе!

Он объявился в Петербурге, занимался кражами, а в следующем году познакомился в сторожке Славинского с Михаилом Пояненом и начал свои страшные разбои. Он один убил крестьянина Кокко и матроса Кулькова, вместе с Калиною — чухонца на Ропшинской дороге, потом опять с Пояненом удушил Корванена. После этого сошелся с Калиною Еремеевым, Иваном Григорьевым и остальными и, приняв над ними командование, стал производить страшные грабежи и убийства, участвуя почти во всех лично.

Он смеялся, рассказывая про свои подвиги, а все, показывавшие против него, трепетали при одном его имени. И действительно, я не видал более типичного разбойника, разве что Михаил Поянен с детскими глазами.

Следом за ним выступает Калина Еремеев, 22 лет. Бывший пехотный солдат, а теперь крестьянин. Он производил впечатление добродушного парня, а между тем все удушения в Петербурге совершены были им с Ивановым, да еще в Кронштадте он убил крестьянина Ковена и жену квартирмейстера Аксинью Капитонову.

— Пустое дело, — добродушно объяснял он процесс убийства. — Накинешь сзади петлю и потянешь. Коленом в спину упрешься. Он захрипит, руками разведет, и все тут!

Этот Калина вместе с Федором Ивановым были ужасны. Между прочим, Калина рассказал про убийство под Ролшею неизвестного человека, которого они там же и похоронили.

Мы выехали с ним на место убийства. Пустынная дорога, перелесок, и тут, под сосною, Калина указал рыть. И мы вырыли труп с проломленным черепом. Другой труп он указал в Кронштадте, труп матроса Кулькова, которого он убил ударом долота в грудь. Эти двое были, по сравнению с прочими, настоящими разбойниками. Остальные все участвовали понемножку. Так, Василий Васильев вместе с Калиною задушил только (!) двух человек; Григорий Иванов и Федор Андреев занимались только кражами и в крови рук не пачкали; извозчик Адам Иванов знал в лицо «душителей», но не доносил на них из боязни. Затем женщины, являясь любовницами убийц, укрывали часто и их, и вещи, а Стефания, как выяснилось, была в некотором роде вдохновительницей убийц.

Шайка была организована образцово. После убийства «душители» ехали прямо в дом Дероберти, и там дворник дома, Архип Эргелев, прятал и лошадь, и экипаж в сарае. Иногда у него стояло по три лошади. Сторожа Сверчинский и Славинский давали «душителям» приют, и у них в домиках совершались и дуван, и попойка, и составлялись планы. Изредка они покупали и вещи, но этим делом больше занимался содержатель портерной Федор Антонов.

Картины, одна страшнее другой, проходили перед нами на этом следствии, и на фоне всех ужасов на первом плане рисовались люди-звери, настоящие разбойники: Федор Иванов, Калина Еремеев, Михаил Поянен и Александр Перфильев.

Первые два были у нас и уже во всем повинились, а двое других все еще гуляли на свободе. Я искал их без устали вместе с Ицкою Погилевичем, и наконец мои старания были вознаграждены успехом. Я поймал их обоих.

Первым попался Поянен. Для поимки Михаила Поянена нужно было только время. Он был все-таки человеком, любил красивую Стефанию и должен же был интересоваться ее участью.

Я решил, что рано или поздно, но он наведается к Анне Славинской, которая жила теперь одна в осиротевшей сторожке, и организовал непрерывное дежурство за этим домом. И расчет мой оправдался, но только через полтора месяца. Поставленный мною агент донес, что на рассвете в будку заходил мужчина, по описанию схожий с Пояненым, пробыл минут десять и ушел.

Я только кивнул головой. Так и должно было быть.

— Следи, — сказал я агенту. — И когда он станет оставаться на ночь или на день, по второму разу скажи мне!

Прошло еще дней десять. Наконец агент пришел и сказал:

— Надо полагать, с девкой сошелся. Каждую ночь теперь ночует. Придет так часов в одиннадцать и уходит в пять либо в шесть!

— Хорошо, — ответил я. — Сегодня его поймаем! Иди и следи. К двум часам я приду к тебе сам!

Я попросил к себе на помощь двух богатырей (Смирнова с Петрушевым) и в два часа ночи был против будки № 9. Она имела еще более зловещий вид, потому что из ее окон не светилось огня. Кругом было темно. Ночь была мрачная, безлунная…

Я едва нашел своего агента.

— Здесь. Пришел, — прошептал он.

Я взял в темноте за руки Смирнова и Петрушева и сказал им:

— Пойдем к дверям и постучим. Если отворят, сразу вваливайтесь, а я дверь запру. Фонарь с вами?

— Здесь!

— Давайте его мне!

Я взял фонарь, приоткрыл в нем створку, нащупал огарок и приготовил спички. Потом мы втроем смело подошли к дверям и я постучал в окно. Никто не отозвался. Я постучал крепче. За дверью словно пошевелились. Потом Анна крикнула:

— Кто там?

Я изменил свой голос и ответил:

— Отвори! От Стефании и от отца!

За дверью опять все смолкло, но затем звякнула задвижка и дверь чуть-чуть приоткрылась. Моим молодцам этого было довольно. Они мигом распахнули дверь и вошли в комнату. Раздался страшный крик перепуганной Анны. Я вошел за ними, тотчас запер дверь и зажег фонарь. Это было делом одной минуты. Перед нами стояла Анна в одной длинной сорочке.

— А где Мишка? — спросил я.

Она продолжала кричать как резаная:

— Какой Мишка? Я ничего не знаю. Вы всех забрали. Оставьте меня!

— Ну, братцы, идите прямо к двери, на ту сторону! — сказал я. — Да осторожно. Смотрите направо. Он там, может быть, за печкою.

Я не успел кончить, как Анна бросилась к двери и заслонила ее собою.

— Пошли вон! Не пущу! — вопила она.

Я потерял терпенье.

— Берите ее! — крикнул я.

Она стала сопротивляться с яростью дикой кошки, но мои силачи тотчас управились с нею. Смирнов сдернул с кровати широкое одеяло, ловко накинул на нее, и через две минуты она лежала на постели спеленатая и перевязанная по ногам и рукам. Тогда она стала кричать:

— Спасайся!

В ту же минуту распахнулась дверь, и из нее, страшный, как сибирский медведь, выскочил Мишка Поянен. В руках у него была выломанная из стола ножка.

— А, ты здесь, почтенный! — крикнул я ему.

Мой голос привел его в бешенство, и он, забыв о двух моих пособниках, с ревом кинулся на меня и… в ту же минуту лежал на полу. Петрушев подставил ему ногу и сразу насел на него. Чтобы связать его, потребовалось минуть пять. Тогда я приказал развязать Анну, и мы вышли из сторожки № 9 со связанным Пояненым.

На другой день мы снимали с него допрос. Личность его была удостоверена раньше. Ему было всего 30 лет. Выборгский уроженец, типичный чухонец, угрюмый, мстительный, злой, он был у себя на родине четыре раза под судом за кражи и два раза был сечен розгами по 40 ударов каждый раз. Это было все, что мы о нем узнали, а сам он от всего отрекался: не узнавал Славинского, Стефании, Калины, меня; отказывался от всякого соучастия в преступлениях и, хотя его убеждали и я, и Келчевский, и Прудников, и пристав, и даже пастор, не сказал ни одного слова признания. Но улики против него были слишком очевидны, чтобы он мог этим путем избегнуть наказания. Так окончилась поимка Поянена.

С Перфильевым дело было труднее, и мне помог только счастливый случай.

Кстати, о «случае». В деятельности сыскной полиции очень часто встречается этот «случай», а незнакомые с нашими приемами люди часто даже иронизируют по этому поводу, приписывая все наши открытия случайностям. Но случайность случайности рознь. Действительно, нам всегда помогает «случай», но дело в том, что мы сами ищем этот случай, что мы гоняемся за ним и в долгих неустанных поисках наконец, натыкаемся на него. Мы знаем места (темные, трущобные), где разыскиваемый может ненароком попасться, и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни, напрягая и слух, и зрение. И «случай» оказывается, но насколько удача наших поисков будет обязана случайности, это еще открытый вопрос, и я склонен думать, что не будет нескромностью приписать что-нибудь и нашим способностям и энергии. Но я отвлекся.

Итак, оставалось поймать еще Александра Перфильева, чтобы все «душители» были налицо. Об этом Александре Перфильеве мы знали только то, что ему около 42 лет, что он из крестьян города Лермонтова Костромской губернии, сидел в Петербурге в тюрьме за бродяжничество, был водворен на родину, откуда снова бежал года два назад и, проживая в притоне у Сверчинского, завел дружбу с «душителями» и душил извозчиков с Федором Ивановым, и с Калиною, и Пояненым, грабил и воровал в компании со всеми и, наконец, во время облавы спасся, переплыв Лиговку. Ко всему этому еще я знал его в лицо, так как видел его в последнее свое посещение Славинского.

В то время Петербург еще не представлял такого образцового порядка, какой заведен теперь, особенно в полицейском отношении. За паспортами следили слабо. Не только отдельные дома, но целые кварталы являлись притонами для всяких бродяг и проходимцев. Поэтому нетрудно будет представить, какой задачей являлось разыскать хотя бы и в Петербурге этого Перфильева. А если он еще ко всему ушел в уезд?

Но я храбро взялся за дело. Прежде всего я обошел все известные мне притоны и подозрительные места и везде, где у меня были приятели (а такие среди воров и бродяг у меня были всегда), пообещал щедро наградить их за всякое известие. Затем я установил наблюдения за будками № 9 и № 11 и также за всеми заставами. Наконец, и сам, переодеваясь в разные костюмы, заходил всюду, где бывали воры, и смело заводил разговоры о пойманных «душителях», оканчивая их не без хвастливости:

— Ну да, не всех еще переловили! Сашка-то гуляет еще! Он им задаст еще трезвона!

Но на эту удочку никто не ловился, очевидно, не зная ни душителей, ни Сашки. Я продолжал свои поиски, не теряя надежды. И вот однажды, идя по Спасскому переулку, я прошел мимо двух проституток, одна из которых сказала другой:

— А Сашка опять в Стеклянном объявился! Вот башка!

— К Машутке, чай.

— А то к кому же. Петька вчера навалился на него и кричит: «Донесу!» А он как шара-р-рахнет его!

«Сашка! Отчего это и не быть моему?» — тотчас мелькнуло у меня, и, прикинувшись пьяным, я задел этих фурий.

— Пойдем, красавчик! — предложила одна из них.

— А что ж! — согласился я. — Коли пивка, я с удовольствием.

Через минуту я сидел с ними в сквернейшей пивной лавке и пил сквернейшее пиво. Они попросили себе папироски и стали дымить каким-то дурманом. В такой обстановке притвориться пьяным ничего не стоило.

— Ты откуда? — спросила меня одна из красавиц. — Может, с нами пойдешь? Ночлег есть?

Я замотал головою:

— Зачем? Я и так заночую! Мне не надо! Я выпить — выпью. Вот Сашку встречу, и еще деньги будут! На, пей!

— Сашку? Какого Сашку? — спросила другая.

— Перфильева. Какого? Его самого. А деньги есть! — И при этом я звякнул монетами в кармане.

— Пойдем с нами, миленький, — ласково заговорила первая фурия. — Тебе у нас будет хорошо. И Сашку повидаешь.

— Сашку? — повторил я. — Большого? Рыжего?

— Его, его! — подхватила другая. — Пойдем!

— В оспе?

— Да, да, лицо все в оспинах! Ну, идем!

— Не! — ответил я. — Сегодня не пойду. Пьян. Спать пойду!

Бросив на стол деньги, я вышел из пивной и, притворяясь пьяным, с трудом дошел до угла. Там я оправился и быстро пошел домой, думая, каким образом мне изловить этого Сашку. Что это он, я уже не сомневался, но идти в Стеклянный флигель Вяземской лавры, куда мы даже обходом не всегда решались идти, и брать оттуда Сашку — дело было невыполнимое. Я решил выследить его днем и арестовать. Для этого я взял с собой своих силачей, опять своего Ицку и, переодевшись до неузнаваемости оборванцами, мы в пять часов утра уже были на дворе лавры против Стеклянного флигеля, и я стал зорко выглядывать своего Сашку.

Поднялись тряпичники и пошли на работу, потащились нищие, а там пошли рослые поденщики дежурить на Никольском или у пристаней, прошли наборщики. Двор на время опустел, а Сашки все не было.

— Сидит там и пьет, — пояснил Ицка.

Вдруг я увидел вчерашнюю знакомую. Я тотчас подал знак своим, чтобы они отошли, и подошел к ней.

— Не узнала? — прохрипел я.

Она вгляделась и широко улыбнулась:

— Ах, миленький! Ко мне? Пойдем, пойдем. Хозяйка чуланчик даст. Хо-о-ороший…

— Некогда. Мне Сашку надо. Здесь он?

— Здесь, здесь! Сейчас с Машуткой его видала.

— Поди, позови его. Скажи ему, что Мишка зовет. Мишка! Запомнишь? А потом пить будем.

— Сейчас, сокол! В одну секундочку! — И она, шлепая калошами, побежала на лестницу.

Я быстро подошел к Ицке и шепнул:

— Как махну рукою, хватать!

Он отошел к нашим силачам.

Я стоял вполоборота к лестнице, приняв осанку Мишки, и ждал с замиранием сердца. Ждал минуть пять и вдруг услышал визгливый голос своей дамы:

— Вон он, Мишка-то! Иди к ему! Говорит, дело есть!

Я взглянул боком. Огромный, рыжий как медведь, растрепанный, на босую ногу и в одной холщовой рубахе Сашка стоял на пороге крыльца в нерешимости. Я сделал вид, будто его не вижу, а моя красавица тащила его за руку.

— Иди, что ли! — кричала она. — Эй, Мишка!

Я обернулся и медленно двинулся, кивая головой.

С завязанным лицом, в надвинутом картузе, зная, что Мишка должен прятаться, Перфильев не мог увидеть сразу обман и, поддавшись на мою хитрость, пошел мне навстречу, но я не дал ему подойти. Мои опытные помощники, едва он отодвинулся от двери, отрезали ему отступление назад и шли за его спиной. Я махнул, и в то же мгновение четыре сильных руки схватили Сашку. Он заревел, как зверь, и рванулся, но его снова схватили мои силачи и поволокли со двора.

— Ну, вот и встретились! — сказал я Сашке.

Он только сверкнул на меня глазами, а моя красавица, кажется, превратилась в соляной столб. Разинула рот, развела руки и в такой позе застыла. Уходя со двора, я оглянулся, а она еще все стояла в той же позе.

Привод Александра Перфильева был моим триумфом. С этого времени сам граф обратил на меня внимание и стал давать мне труднейшие поручения.

Александр Перфильев запирался недолго и после нескольких очных ставок покаялся во всех преступлениях.

Такова история о «душителях» и их поимке. Память изменила мне, и я упустил множество мелких эпизодов этой длинной и страшной истории, но в общем передал ее так, как она сохранилась в памяти моих современников.

В то время эти «душители» навели на жителей совершенную панику и, когда страшная шайка была переловлена, все вздохнули с чувством облегчения, а мы — с чувством гордости и радости.

ПАЛАЧ

Это было еще в начале моей полицейской карьеры, если не ошибаюсь, в 1857 году…

Осенью, в последних числах сентября, ко мне, в то время полицейскому надзирателю Спасской части, вошел вестовой Сергей и доложил:

— Неизвестный человек, не объявляющий своего звания, целый день трется около конторы квартала и ищет случая припасть с личной просьбой к вашему высокородию. Человек подозрителен…

— Почему?

— Дал мне тридцать копеек, чтобы я допустил его на разговор с вашим высокородием наедине.

— Позови, — говорю.

Через несколько минут Сергей ввел в кабинет субъекта лет, по-видимому, сорока, одетого в обыкновенный мещанский наряд. Это был лысый, высокого роста человек.

На вопрос, что ему надо и кто он, неизвестный отвечал, что он Динабургский мещанин, Яков Дорожкин, недавно прибыл из Динабурга, и что паспорта не имеет, а остановился на Васильевском острове у своего кума, бессрочно отпускного матроса Балтийского флота, Семена Грядущего, который вот уже несколько лет служит у адмирала Платера кучером.

Отрекомендовав себя подобным образом, этот странный человек вдруг встал на колени и, просительно складывая руки, заговорил:

— Явите Божескую милость, ваше высокородие! Окажите ваше высокое содействие моему куму, Семену, к определению в должность…

— Да ведь он служит, твой кум Семен, — сказал я. — Какой еще ему службы надо?

— Служит он действительно, ваше высокородие, и при хорошем месте состоит… Только сделайте такую милость, определите его в палачи!..

Как уже ни наторел мой полицейский слух ко всякого рода заявлениям, однако мне показалось, что я ослышался…

— Чего? Куда? — переспросил я.

— Палачом хочет быть кум Семен, — ответил ясно Дорожкин. — Сделайте такую милость, ваше высокородие, похлопочите…

Я велел ему встать, а сам невольно задумался, удивленно поглядывая на неожиданного просителя… Тот стоял, почтительно вытянувшись и пожирая меня глазами, блестевшими из-под его морщинистого, лысого, узкого и высокого лба.

Надо заметить, что на основании существовавших в то время законоположений правительство предлагало обязанности палача лишь преступникам, подлежавшим лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь или к отдаче в арестантские роты. Но даже и при этих условиях кандидатов на данную должность почти не находилось. Да оно и понятно: роль палача не свойственна русскому человеку, и даже среди арестантов охотников на нее всегда было мало. Правительство даже циркулярно в разных губерниях по тюрьмам разыскивало желающих принять на себя эти ужасные обязанности.

Вот почему после нескольких минут раздумья я решил, что дело, во всяком случае, надо расследовать, и тотчас задал вопрос о том, судился или нет когда-либо его кум.

Оказалось, что Дорожкин этого не знает. И он снова повторил, что его кум, Семен Грядущий, просит во что бы то ни стало выхлопотать ему определение на должность палача, обещая не пожалеть на это никаких расходов, лишь бы, впрочем, об этом до времени не было известно адмиралу Платеру.

— Потому, видите ли, что адмирал с трудом отпускает кума со двора, разве раз в месяц — в баню. Вот я за него и прошу. А так как кум завтра, кстати, именинник, то позвольте порадовать его, что вы взялись хлопотать по его делу…

Заинтересованный еще более как ходатаем, который, казалось, вполне искренне желал угодить своему приятелю, так и особенно личностью человека, который, живя на свободе и в известном достатке, стремился принять на себя ремесло палача, я решил заняться этим делом основательно.

Прежде всего я справился, почему он обратился именно ко мне, а не к другому, и кто его ко мне направил. Ответы получил удовлетворительные: рекомендовал ему меня как могущего выхлопотать такую должность письмоводитель и паспортист квартала, служивший несколько лет у квартального надзирателя Шерстобитова.

Я объявил странному ходатаю, что завтра по делам службы буду на Васильевском острове и чтобы он вместе со своим кумом к часу дня явился в гостиницу «Золотой якорь», куда я заеду к этому времени.

Дорожкин отвесил мне поклон до земли и заявил на прощанье, что кум его ничего не пьет, не курит и человек весьма набожный… Словом — удивление, да и только…

Подъезжая на другой день к «Золотому якорю», я увидел, что мой вчерашний посетитель уже ожидает меня у подъезда. Очень предупредительно встретив меня и введя в отдельный номер, он опять бросился на колени и умоляющим голосом стал просить подождать не более получаса, потому что его кум не успел приготовить надлежащего одеяния, дабы предстать предо мною во всей форме своего будущего звания.

В ожидании появления кандидата в палачи я стал расспрашивать Дорожкина, чем он занимался. Совершенно свободно и без всяких оговорок он объяснил, что с двадцати лет он вместе со своим отцом занимался провозом контрабанды, преимущественно чая. Но лет шесть тому назад их поймали, и они сидели в тюрьме более двух лет. В тюрьме его отец, бывший шляхтич, умер.

Во время этой откровенной беседы в номер вошел мужчина и, поклонившись мне в ноги, произнес:

— Будьте отцом и благодетелем, устройте, чтобы я был палачом. Век за вас буду Богу молить. Все расходы снесу, какие потребуются. Желаю послужить Государю…

Он поднялся, и я увидел человека лет пятидесяти, роста выше среднего, очень крепкого сложения, с густыми русыми волосами, подстриженными в скобку, и с усами. Одет он был в плисовую черную безрукавку, в такие же шаровары, запущенные в голенища сапог, и в красную кумачную рубашку. Безрукавка была перехвачена узким пояском из позумента.

— Я, — говорит, — служил во флоте, вышел в бессрочный отпуск и нынче служу кучером по найму у адмирала Платера. Адмирал мною доволен. Я холостой, от роду ничего не пью и не курю.

На вопрос, почему появилось у него желание быть непременно палачом, новый мой знакомец начал опять-таки удивительно объяснять:

— Два раза в жизни видел я, как на Конной площади палач Кирюшка наказывал убийц… Да разве это палач? Да разве так наказывать надо? Да разве такую для этого надо иметь руку!.. Эх, прямо вскочил бы на эшафот, значит, выхватил бы у него плеть да и потянул бы… не по-Кирюшкинскому, а так, чтобы они (то есть преступники) и не встали…

— Силу в этом я необыкновенную имею, — продолжал этот удивительный собеседник. — Вот уже месяца два я в этом деле упражняюсь. Каждый день утром по двадцати ударов кнутом каждой лошади даю и вечером повторяю ту же самую порцию. Вот кум видел… Как я вхожу в конюшню, страх на лошадей находит непомерный… рычат, топочат, брыкаются.

На эти слова Дорожкин убежденно заметил:

— Точно, как волшебник, скот в повиновение привел…

А пока что лошадиный палач продолжал:

— И адмирал мною довольны и не раз говорили: «Ну, Семен, преобразовал ты у меня лошадей, едут ровно, останавливаются как вкопанные»… Ваше высокородие, за определение меня в палачи вы и ваше высшее начальство будете довольны.

Эту последнюю фразу Семен Грядущий произнес с особенным чувством. Затем он вынул из кармана красную феску с большой золотою кистью, надел ее на голову и повелительно произнес:

— Кум! Встань-ка туда к двери… задом! Облокотись на дверь, будто представляешь, что приготовился к наказанию.

— Видели ли вы, ваше высокоблагородие, как плетьми наказывают? — обратился он потом ко мне.

Хотя я и был очень озадачен неожиданностью приготовлений и мог бы, разумеется, прекратить это, ответил, что видел, и не раз, но, заинтересованный исходом, заявил, что никогда не видел.

— Так вот как это производится! — воскликнул Грядущий. — Кум, стой! — С этой грозной фразой будущий палач, у которого в правой руке уже оказалась плеть, а левая была засунута за пояс, в одно мгновение сбросил с себя поддевку, с каким-то остервенением заломив на сторону феску, произнес: «Берегись» и стал медленно подходить к имевшему в это время очень жалкий вид куму.

При следующем слове «Ожгу…» у кума подкосились ноги, и он, не выдержав, воскликнул:

— Кум не могу больше! Страшно!..

— Вот!! — обращаясь ко мне, произнес палач. — Ваше высокоблагородие, вот где моя сила!

Надо было как-то закончить эту дикую сцену. Я спросил Грядущего, имеет ли для него какое-то значение, куда бы его назначили для исполнения этих обязанностей, и получил ответ:

— Я бы желал назначения в один из больших городов, там практики больше!..

Узнав затем от него же, что сам он из Тверской губернии, я попробовал было заметить, что ведь для испытания способностей его могут послать именно в Тверскую губернию, а там, может быть, к его несчастью, придется наказывать не только односельчанина, но даже родственника. На это зверь-человек с особенным достоинством возразил:

— Да если бы и отца родного пришлось наказывать, так я не пощажу… А ежели он перенесет тридцать ударов, то я буду просить начальство сечь меня, покуда сам не помру…

Сказать правду, мне стало грустно и тяжело… Да и устал я от этой бездны, как мне тогда казалось, человеческой жестокости и бездушия…

Я поднялся с места.

— Вот что, братец, — сказал я Грядущему. — Назначение в палачи от меня лично, как ты знаешь, не зависит. О твоем желании и о том, что я видел, передам начальству. Как оно решит, так и будет…

Претендующий на должность палача и его кум поклонились мне и предупредительно бросились подать пальто. Подавая его, Грядущий, однако, заговорил опять:

— Ваше высокоблагородие, когда же мне примерно ожидать решения?. Потому что, ежели что, то я согласен и на преступление-с…

— Это на какое? — невольно спросил я.

— Да так себе… Отвезу Платера в гости, а сам отправлюсь в Шлиссельбург. Продам там лошадей и карету, явлюсь в Новгород, объявлю, что я — непомнящий родства, бродяга. Посадят меня, значит, в тюрьму, а там я и заявлю начальству, что желаю быть заплечным мастером…

— Ну, это ты всегда успеешь сделать, — сказал я, и собрался уже совсем уйти, как кумовья, что-то вспомнив, опять захлопотали.

— Ах ты, Боже мой! — воскликнули они. — Да что же это мы!.. Ваше высокоблагородие, выкушайте водочки, вина, закуски, чего душе вашей угодно… Может, прикажете, что на дом прислать?!..

Но я уже ушел.

На другой день, явившись к бывшему в то время обер-полицеймейстеру графу Петру Андреевичу Шувалову, я подал ему докладную записку обо всем рассказанном выше. Прочитав ее, граф развел руками и сказал:

— Вот подите же!.. Ведь почтенного адмирала я хорошо знаю. Припоминаю, кажется, даже его кучера… Вот вам и загадка. Сидишь себе в собственном экипаже и не знаешь, что за человек такой перед тобой на козлах сидит… Впрочем, обо всем этом я переговорю лично с адмиралом и обо всем ему сообщу.

Несколько дней спустя граф вызвал меня и сказал, что кучер адмирала Платера отослан на испытание в госпиталь, и поручил мне узнать от госпитальных врачей, какого они мнения об этом человеке.

На следующий день утром, при разборе мною в участке арестованных, тот же мой вестовой, Сергей, сообщил мне на ухо, что человек, недели полторы назад давший ему тридцать копеек, теперь дал ему уже полтинник, лишь бы он доложил мне о нем.

Я велел его впустить. Дорожкин (кум палача-любителя), держа в каждой руке по кульку, вошел и повалился мне в ноги. Из его слов я понял, что он выражает мне благодарность за якобы уже состоявшееся определение его кума на должность палача, так как он слышал, что Грядущего увезли уже куда-то на «пробу»… Кульки были, конечно, «благодарностью» кума.

К этому куму, прогнав Дорожкина, я и отправился в здание госпиталя.

В то время в госпитале служил знаменитый впоследствии профессор Антон Яковлевич Красовский, который и провел меня в камеру, где в качестве испытуемого содержался наш воображаемый заплечных дел мастер — кучер Семен Грядущий.

Он встретил меня низкими поклонами и с выражением особенной признательности за определение его на должность палача.

— Здесь меня уже пробуют, ваше высокоблагородие, гожусь я или нет, — заявил он. И тотчас же попросил у дежурного врача позволения испытать при мне свои способности. Эта просьба была тут же исполнена.

Его вывели в палисадник, где была приготовлена кукла в человеческий рост. Семену выдали мочальный плетеный кнут наподобие плети, и он, как следует, начал показывать свое искусство…

Он не сразу приступил к этому акту, а попросил позволить ему нарядиться в соответствующий костюм. Это ему было разрешено, и минут через пять Семен вместо серого халата явился в том самом наряде, в котором он впервые предстал предо мною в «Золотом якоре».

Взяв с достоинством кнут в руки, он подошел к манекену и погладил его рукой по спине. Потом, отойдя сажени на две, стал вновь приближаться к нему с особенной торжественностью, восклицая: «Берегись! Ожгу!..».

Производя свои странные действия, этот удивительный «талант» несколько раз оборачивался ко мне, будто бы взглядом приглашая оценить и удостовериться в чистоте его работы и тонкости отделки. Вид его выражал необыкновенную самоуверенность и похвальбу: «Не сомневайтесь, мол, ваше благородие, оправдаем, мол»…

Поговорив с доктором, я оставил госпиталь в совершеннейшем недоумении. Что я мог доложить начальству?

Как ни неопытен и малосведущ в то время я был в психиатрии, тем не менее для меня лично не было сомнения в том, что здесь мы имеем дело с видом умопомешательства, притом умопомешательства странной формы — страсть к кнуту. Во всех остальных проявлениях умственной и физической деятельности этот человек был совершенно нормален и здоров.

Казалось бы, чего лучше: он — самый подходящий человек для должности палача… Однако при этой мысли меня охватывали невольные жалость и страх. Жалко и страшно было и за этого человека, и за те жертвы, которые могли попасться ему в руки…

«Боже мой, Боже мой! — думалось невольно. — И до такого озверения может дойти человек! Как и почему это могло случиться?»

Ничего не скрывая и не утаивая собственных мыслей на этот счет, я все рассказал графу.

Он задумался…

— В самом деле, — сказал он, — история выходит довольно-таки сложная… Не знаю, как тут и быть…

— Позвольте мне, ваше сиятельство, — сказал я, — еще поразведать и порасспросить об этом человеке.

— И в самом деле, сделайте это, — ответил мне граф. — А там видно будет, что с ним делать…

И узнал я историю отрывочную, но довольно-таки грустную. Семен Грядущий, как оказалось, питал когда-то нежную страсть к одной женщине, которая была зверски убита какими-то злодеями, будучи беременной. Злодеи были пойманы, осуждены и по тогдашним законам приговорены, между прочим, ко всенародному наказанию плетьми. Скорбя по утрате любимой женщины и питая в душе понятую злобу к злодеям, Семен Грядущий отправился смотреть, как будет наказывать их палач Кирюшка. И вот тут-то он убедился, что Кирюшка «мирволил» убийцам, наказывая их, по его мнению, весьма слабо.

Здесь, кстати будет сказано, подобное убеждение Семена Грядущего могло быть вызвано и не только одним чувством мести. Действительно, бывало, что подкупленный родственниками убийц или самими преступниками палач иногда являл «незаконную» снисходительность к наказанным.

Палача обыкновенно потчевали за несколько дней до казни, уговаривались с ним в цене за ослабление наказания и вручался задаток. В его же пользу поступали и все те деньги, которые бросали в повозку, везшую осужденного на казнь. И наконец, после всей операции ему вручались остальные уговоренные деньги.

Мастера-палачи в подобных предварительных беседах обычно еще выхваляли свое искусство в глазах просителей. «Если захочу, — говорили, — то научу, как справляться с дыханием: когда его сдерживать и когда кричать! По моей воле и силе рука может показать сильный взмах и отвести удар с легкостью…»

Может быть, и Семен Грядущий попал на такую казнь «с сильным взмахом», но с «легким отводом» удара. Но совершенно понятно и то, что просто его рассудок, потрясенный горем, не выдержал и уступил место злобному умопомрачению, искавшему себе выход в практике «настоящего» заплечных дел мастера, такого мастера, который, по его мнению, чуть ли не с одного удара должен убивать наказуемого…

Но палачом этому несчастному человеку так и не удалось сделаться…

Я рассказал все это графу, а через месяц узнал, что Семен Грядущий, по собственной ли воле или по распоряжению начальства, отправился в один из монастырей на Ладожском озере. Далее я потерял о нем всякие сведения.

И слава Богу!

Но, заканчивая эту историю, не могу не поделиться некоторыми мыслями и ощущениями, которые она навевает на меня до сих пор…

Как видит читатель, она не относится к делам собственно, так сказать, сыска. Происходила вся эта история в начале моей полицейской деятельности и тем не менее врезалась мне в память почти во всех своих подробностях. Как живой, до сих пор стоит перед моими глазами этот дюжий широкоплечий молодец с лихо надвинутой феской на голове, с вызывающим видом и с горящим взором приближающийся с плетью к человеку-куму или даже подобию человека — манекену.

Быть может, происходит это потому, что именно здесь впервые меня охватила мысль о всей ненужности, жестокости, ужасном вреде иразвращающем влиянии телесного наказания.

Я никогда не мог пожаловаться на свои нервы. Но именно после этого случая мне всегда казалось, что после публичной, «торговой» казни кнутом или иной подобной казни несколько человек из зрителей уходят домой помешанными…

Слава Богу! Я пережил это время… Помню тот момент, когда я, уже закаленный полицейский, искренне перекрестился при вести, что этот публичный кнут и эта проклятая плеть отошли в область преданий…

Остаются еще в народном быту розги и их развращающее влияние. Но я, «отставной» ныне старик, перевидавший и переживший многое, твердо верю, что минет и их пора, что настанет тот благословенный день на Руси, когда свист их замолкнет на веки, и о самом существовании их будут вспоминать с ужасом и отвращением.

С этой верой я и кладу на этот раз свое перо…

ПАРГОЛОВСКИЕ ЧЕРТИ

Не раз во время дружеской беседы в кругу близких лиц приходилось мне рассказывать кое-что из пережитых приключений во время своих розысков. И часто, даже очень часто, после рассказа о какой-либо поимке отчаянного преступника или же иного рискованного предприятия с переодеванием и т. д. меня спрашивали:

— Неужели вам не было страшно?

— То есть, как это — страшно? Право, не думалось ни о каком страхе. Я просто делал свое дело, вот и все…

— Но ведь вас могли убить, ранить, сделать на всю жизнь калекой… — замечали мне.

— Опять приходится повторять, что в такие моменты как-то не думается об этом…

— Значит, вы не знаете, что такое страх, и никогда не трусите?

На это я решительно ничего не могу ответить… Не трус?.. Гм!.. А вот скажу вам по истинной совести, что я всю свою жизнь страшно боялся и боюсь… мышей. У меня к ним какой-то органический страх… Я никогда не мог пожаловаться на так называемые нервы, да этого в нашей службе и не полагается, но стоило мне почему-либо вообразить, что в комнате, где я нахожусь, есть мышь, чтобы мной овладело самое неприятное беспокойство и я немедленно вскочил с места.

Мне кажется, что если бы мышь бросилась ко мне, то я в состоянии был бы от нее удирать самым позорным образом…

Ну, а испытывать страх, настоящий страх перед лицом опасности как-то мешала служба… Верьте не верьте, но это так… Так торопишься и стараешься исполнить задуманное дело, что как-то и страх пропадает. Ну, и счастье, конечно, как-то служило…

При задержании в вертепах столицы грабителей и беглых каторжников часто приходилось встречать с их стороны более или менее энергичное и даже с оружием в руках сопротивление. Но в этих случаях как-то всегда своевременно ко мне на выручку поспевала помощь.

Когда возвращаешься домой после подобных ночных экскурсий, иногда придет в голову мысль: «Что было бы со мной, если бы помощь запоздала?.. Но и только…» Перекрестишься, поблагодаришь товарищей или подчиненных и забываешь…

Впрочем, нечто вроде тяжелого мучительного страха переживал и я. Только в этих случаях приходилось попадать в несколько необычную и «неслужебную», так сказать, обстановку.

Об одном из таких памятных случаев, произошедших со мной на самых первых порах моей сыскной деятельности, я и хочу рассказать…

В 1858 году в Петербурге еще не существовало сыскного отделения и розыском ведала наружная полиция в лице квартальных надзирателей и их помощников. В мой район (квартального надзирателя Спасской части) входили: Толкучий рынок и ближайшие к нему улицы, а также переулки, заселенные преимущественно подонками столицы.

Дела было много: убийства, грабежи и кражи следовали одно за другим, требуя от полицейских чинов напряженной работы.

Несколько легче было только летом. С наступлением теплой поры многие преступные элементы, как тараканы, «расползались» в разные стороны, в окрестностях же столицы, где они хотя и пошаливали, но о кровавых преступлениях редко было слышно.

Пользуясь этим, я частенько навещал мою семью, проводившую лето на даче в третьем Парголове. Наслаждаться прелестями дачной жизни приходилось, однако, недолго. Приедешь, бывало, на своем Серке (о железных дорогах тогда еще и помину не было) на дачу часам к пяти, пообедаешь с семьей, погуляешь, а уж часам к пяти вечера спешишь обратно в город, чтобы успеть рассмотреть вечернюю почту и подготовиться к утреннему докладу у оберполицеймейстера.

15 августа, как теперь помню, в день рождения моей годовалой дочурки Евгении, к обеду забрели кое-кто из дачных соседей, и у нас вышло что-то вроде домашнего торжества. От оживленной беседы перешли к картам. Я и не заметил, как подкралась ночь. Часы пробили два.

— Неужели ты сегодня поедешь в город? Смотри, какая глухая ночь! Останься до утра! — говорила жена, увидев мои сборы к отъезду.

«А и в самом деле, не остаться ли до завтра? — подумалось мне. — А срочные дела? А составление утреннего доклада? А явка к начальству? Когда это я все успею, если еще промедлю?» — живее молнии пронеслись в голове эти мысли, и минутная нерешительность была подавлена сознанием необходимости немедленного отъезда.

Не прошло и четверти часа, как мой иноходец Серко, запряженный в легкий кабриолет, стоял у крыльца. Небо было покрыто тучами, и ночь была довольно темная.

Впрочем, дорога по шоссе была ровная и хорошо знакомая. Поэтому я не старался сдерживать моего ретивого коня, думая одно: скорее бы доехать до моей петербургской квартиры.

Убаюкиваемый ездой, я было вздремнул и, чтобы рассеять сон, закурил папиросу, для чего придержал лошадь. Серко пошел шагом.

Из-за туч выбилась луна. Посветлело. Прелестная теплая августовская ночь навеяла на меня какое-то совершенно не свойственное полицейскому мечтательное настроение. Давно забытые картины из детской жизни вставали одна за другой в моей памяти.

Вспомнилось мне, как в темные ночи мальчишкой 10–12 лет тайком от отца хаживал я за несколько верст от дома на реку Оскол ловить раков. Поставишь сети, разведешь на берегу костер и сидишь себе один-одинешенек, прислушиваясь к однообразному покряхтыванию засевшего где-то коростеля. От этой картины я перенесся в уездный город Старый Оскол где протекли годы моего детства. Тут, как живой, предстал передо мною неизменный в течение тридцати лет партнер моего отца в шашки, соборный дьякон Василий Егорович — виновник моих частых детских огорчений. Бывало, только еще издали завидит отец подходящую к дому широкоплечую фигуру «Священного мужа», так величали прихожане своего дьякона, как уже кричит:

— Ванюшка! Расставляй проворнее шашки!

А «Священный муж», пожав руку отца, со словами: «Где же мой дружок» беспокойно осматривается кругом. И горе мне, если я замешкаюсь. Быстрым маневром мой враг приближался ко мне, завладевал моим ухом и басил:

— Постреленок, набей-ка погуще трубочку!

Это набивание трубочки было для меня инквизиторской пыткой. Решив отомстить врагу, я в один прекрасный вечер раскрошил ненавистную трубку на мелкие части. Подвиг мой имел пренеприятные последствия: меня выдрали беспощадно…

Вдруг моя лошадь неожиданно остановилась и затем резко шарахнулась в сторону. Но в тот же момент чья-то сильная рука схватила Серко под уздцы и осадила его на месте… Я растерянно оглянулся вокруг и увидел по обеим сторонам своего кабриолета две самые странные и фантастические фигуры.

Рожи их были совершенно черны, а под глазами и вокруг рта обрисовывались широкие красные дугообразные полосы. На головах красовались остроконечные колпаки с белыми кисточками.

«Черти, совершенные черти, как их изображают на дешевых картинках… Недостает только хвоста и рогов», — подумал я. Однако ясное дело — жулики!

Вижу, что дело принимает для меня дурной оборот. У одного из злоумышленников, вскочившего на подножку кабриолета, оказался в руках топор. Подняв его вровень с моей шеей, он грубым и хриплым голосом, подражая трубе, прорычал:

— Нечестивый! Гряди за мною во ад!

Я собрал все присутствие духа.

— Полно дурака-то валять!.. Говори скорее, что тебе от меня надо?. Мне нужно торопиться в город, — проговорил я, смотря в упор на черта и в то же время обдумывая, как бы благополучно отделаться от этих мазаных бродяг.

— Митрич, брось комедь ломать! Вишь, прохвост (так окрестил меня другой мерзавец) не боится нечистой силы!

В ответ на замечание своего товарища, стоявшего с правой стороны кабриолета, Митрич уже вполне естественным голосом произнес:

— Давай деньги! А не то…

Жест топором докончил фразу, вполне для меня понятную.

«Заслониться левой рукой, а правой ударить злодея по голове так, чтобы последний слетел с подножки, а потом, воспользовавшись переполохом, тронуть вожжами лошадь»… — вот мысли, которые пронеслись было у меня в голове. Но брошенный вокруг взгляд сразу охладил мой порыв: с правой стороны кабриолета, плотно прижавшись к подножке, стоял второй бродяга, с толстой суковатой палкой в руках, одного удара которой было вполне достаточно, чтобы размозжить самый крепкий череп.

В то же время положение кабриолета и лошади близ самой канавы и куча щебня у переднего колеса не допускали мысли о том, чтобы благополучно выбраться на дорогу, не опрокинувшись вместе с экипажем, даже в том случае, если бы мне и посчастливилось отделаться от двух ближайших ко мне мерзавцев.

Но помимо этих двух предстояло иметь дело еще с теми двумя бродягами, которые держали лошадь. Несомненно, что при первой моей попытке к сопротивлению они не замедлили бы броситься на помощь товарищам.

Вижу — дело дрянь! Один против четверых — борьба неравная, живым не уйдешь! На душе стало скверно… Меня охватило прежде всего чувство глубокой досады на себя за то, что, пускаясь в глухое ночное время в путь, я, по беспечности, одевая штатское платье, не взял с собою никакого оружия, даже перочинного ножа… (хорош сыщик, хорош полицейский).

— Ну, прочитал, купец, отходную? — насмешливо проговорил разбойник, не опуская топора.

«В шею метит, мерзавец!» — подумал я и инстинктивно поднял вверх левую руку, чтобы защититься от удара.

— Не греши даром, Митрич, — произнес нерешительным тоном один из двух державших лошадь.

— Жалость, что ли, взяла? — сухо ответил разбойник, не отводя, однако, топора. — Не прохлаждайся!.. Доставай скорее деньги! — свирепо вдруг закричал он.

Сопротивление было бесполезно, так как я отлично понимал, что при первом моем подозрительном движении или крике второй разбойник, не спускавший с меня взгляда, раскроит дубиной череп прежде, чем я успею завладеть топором. Я счелдальнейшие колебания излишними и опасными. Не оставалось ничего другого, как покориться и отдать кошелек.

Я и покорился: вынул из кармана бумажник и отдал его в руки хищнику. Злодей подметил висевшую на жилете золотую цепочку — пришлось отдать вместе с часами и ее. Мало того, меня заставили вывернуть все карманы. Всю эту процедуру я с умыслом старался протянуть как можно дольше, напрягая слух в надежде уловить звук колес какого-либо проезжающего экипажа. Кроме того, у меня имелась и другая цель: мне хотелось возможно лучше запечатлеть в памяти черты Митрича, стоявшего ближе других. Я не терял надежды рано или поздно еще раз с ним встретиться и… поквитаться.

Но надежды на помощь со стороны были тщетны. Ни один посторонний звук не нарушал безмолвия ночи, только уныло светивший месяц дал мне возможность хорошо рассмотреть лица двух стоявших у экипажа. Я ясно различал их бритые рожи, густо намазанные сажей и подрисованные суриком.

Отдав кошелек и часы, я считал себя спасенным. Вдруг разбойник, которому были переданы его товарищем вещи, неожиданно возвысил голос и проговорил:

— Не наделал бы нам молодчик пакостей. Не лучше ли порешить… и концы в воду!

— А ведь Яша верно говорит! — отозвались двое других.

Настало молчание…

И вдруг я почувствовал, как всем моим существом, всем телом и всей душой начинает овладевать смертельный, холодный, тяжелый и безобразный страх… Дыхание смерти, казалось, пронеслось надо мной и начало леденить мне кровь.

Я весь сжался… Митрич опять занес над моей головой топор. Он стоял вполоборота ко мне и упорно не сводил с меня взгляда, тускло сверкавшего на его вымазанном сажей лице. От острия занесенного надо мной сзади топора, казалось мне, шли какие-то бесконечно тонкие и острые нити… Они вонзались в мою голову, шли по шее, проникали дальше по спине во все тело… Меня охватила какая-то мелкая конвульсивная дрожь… «Что делать? Что делать? — молотом стучало в моей голове… — Убьют, убьют…» А мерзавцы молчали… И это молчание еще более увеличивало мой ужас…

Я перевел взгляд на другого субъекта с дубиной, справа… Он стоял, худой и поджарый, тоже неподвижно, держа наготове свою суковатую дубину. На миг у меня сверкнула мысль броситься к нему, вырвать у него дубину и защищаться, защищаться во что бы то ни стало… «Но стоит мне шевельнуться, как топор раскроит мне череп, — вдруг подумал я. — Закричать, броситься на колени, просить… Все это бесполезно…» И вдруг с поразительной ясностью мне представилось, как я отъезжал час-полчаса тому назад из дому и как жена мне сказала: «Ну, прощай» вместо «До свиданья»… Она стояла на крылечке дачи и куталась в большой платок… Спазматические рыдания начали сдавливать мне горло…

«Ах, скорее бы, скорее… — думал я… — Только бы поменьше мучений… Вероятно, первым ударит Митрич… топором»…

Луна вдруг, казалось мне, засияла нестерпимо ярким светом, так что я отлично мог видеть всех четверых мерзавцев и наблюдать малейшее их движение. «Нет, прыгну! Буду защищаться, буду кричать!..» — решил я и… не мог шевельнуться, а только глядел упорно Митричу в глаза. Вдруг он опустил свой взгляд в землю. «Значит, смерть! — подумал я. — Нет, брошусь на него, брошусь…» Молчание продолжалось и, казалось, длится век…

Митрич опять поднял на меня глаза и вдруг как-то полусмущенно проговорил:

— Праздник-то ноне велик!.. Ведь у нас в деревне престольный…

— Оно-то так… — нерешительно поддержал один субъект из державших лошадь.

— Не хочу я рук марать в такой день! — проговорил решительно Митрич и опустил топор.

Четвертый разбойник, первым подавший голос за убийство, теперь молчал, что и было принято за знак согласия с большинством.

Решив «не марать в праздник об меня руки», бродяги предварительно вывели лошадь на середину дороги и, любезно пожелав мне сломать шею, хватили мою лошадь дубиной, а сами бросились по сторонам врассыпную.

Лошадь во всю прыть мчалась по дороге. Я, как пьяный, качался на сиденье и понемногу приходил в себя. Полной грудью вдыхал я свежий ночной воздух. Мне казалось, что с той поры, как я выехал, прошли чуть ли не сутки, и удивлялся, почему не наступает день.

Который час? Я невольно сунул руку в карман и вдруг вспомнил, что мои часы отобраны «чертями». Я совсем оправился, и безумная злость на этих бродяг вдруг вспыхнула в моем сердце. Как! Ограбить и чуть не убить меня? Меня! Грозу всех воров и разбойников!.. Меня — такого сильного, здорового и способного сыщика, которого так отличает начальство! Постойте же!

Прежде всего, я решил молчать об этом происшествии, а затем принять все меры к поимке этих негодяев.

Легко понять, что приехал я на свою городскую квартиру в самом отвратительном настроении. Обругал ни с того ни с сего вестового, промешкавшего, отворяя дверь, и, не ложась в постель, до семи часов утра проходил по кабинету, обдумывая план поимки грабителей. О ночном происшествии, как и впредь, я решил не сообщать ни моему начальнику, у которого по обыкновению был утром с докладом, ни моим подчиненным. Благодарить Бога и судьбу за спасение от смерти, к стыду своему должен признаться, мне и в голову не приходило. Оправданием в этом случае могут служить, с одной стороны, молодость (мне было тогда всего 27 лет), а с другой — самолюбие и задетая репутация опытного и находчивого сыщика.

Весь следующий день показался мне бесконечно длинным. Когда стало смеркаться, я отдал распоряжение о наряде двенадцати полицейских чинов, переодетых в партикулярное платье, в ночной обход.

У Новосильцевской церкви я разделил моих людей на четыре группы и определил каждой район ее действий. Предписано было осмотреть в Лесном, в первом, во втором и третьем Парголове все постоялые дворы, харчевни и разные притоны, подвергнув аресту бродяг и вообще всех подозрительных с виду людей.

Результаты облавы были ничтожны. Арестованные трое бродяг оказались мелкими воришками, ничего не имеющими общего с шайкой грабителей.

Голодный и промокший насквозь (всю ночь шел мелкий дождь), я еле-еле добрел до дома и после пережитых волнений и двух бессонных ночей заснул как убитый.

Эта первая неудача, однако, не разочаровала меня.

На другое утро я направил во второе и третье Парголово трех смышленых полицейских чинов, поручив им разведать от местных крестьян о подозрительных лицах, имеющихся в этом районе. На всякий случай я сообщил, в общих чертах, приметы ограбивших меня разбойников, не дав, конечно, понять, что жертвой их нападения был я сам.

Прошло еще четыре дня, но все предпринятые мной розыски не имели успеха. Разбойники как в воду канули.

Наступило воскресенье, и я отправился на дачу. На этот раз я не торопился с отъездом в город и пробыл в Парголове до трех часов ночи.

Возвращался домой по той же дороге, на той же лошади. Однако, имея в кармане кистень и хороший револьвер, я был далеко не прочь еще раз повстречаться с моими незнакомцами. К моему сожалению, встречи с нечистой силой, так начисто меня ограбившей, не произошло, и я без всяких приключений доехал до городской черты.

Вскоре после этого семья переехала с дачи, и мои поездки в Парголово прекратились.

Подошла осень, ненастная погода торопила дачников с переездом на зимние квартиры.

С каждым днем и мой квартал все более и более оживлялся. Бездомники и любители… чужой собственности роем возвращались с лона природы на старое пепелище. Следствием этого всегда было занесение в уголовную хронику Петербурга длинного ряда преступлений — от мелких краж до кровавых убийств включительно.

Эта волна столичных происшествий волей-неволей отвлекла меня от поисков парголовских грабителей. Пришлось все силы наличного полицейского состава сосредоточить на розысках исключительно в столичном районе.

Судьба как бы нарочно поддразнивала меня: мне удалось в один день раскрыть два запутанных преступления, «накрыть» убийц и ночью на допросе привести их к чистосердечному признанию. А между тем на легком (в смысле розыска) деле — напасть на следы Парголовской шайки — я терпел полную неудачу. В довершение всего некоторые из моих близких знакомых успели заметить отсутствие моей известной им цепочки и часов с моими инициалами. Видя меня часто в дурном расположении духа, одни стали надо мной подтрунивать, объясняя исчезновение вещей проигрышем в карты, а другие, с более игривой фантазией, решили, что у меня есть на стороне «интрижка»… Неуспех розыска угнетал меня.

Прошло около двух недель.

На одном из обычных утренних докладов у обер-полицмейстера, графа Шувалова, он передал мне телеграмму со словами:

— Съездите в Парголово, произведите дознание и сделайте все, что нужно, для поимки преступников.

Телеграмма была такого содержания: «В ночь на сегодняшнее число на Выборгском шоссе ограблена с нанесением тяжких побоев финляндская уроженка Мария Рубан».

Поручение это пришлось мне не по сердцу: и по Петербургу у меня была масса дел, а тут еще поезжай в пригород ради какой-то ограбленной чухонки…

Но граф не переносил возражений, а потому ничего не оставалось делать, как покориться.

Узнав о местожительстве потерпевшей, я на моем иноходце в два часа доехал до деревни Закабыловки. Стоявшие у ворот одного из одноэтажных домов нижний полицейский чин и человек пять праздных зевак без слов подсказали мне, куда завернуть лошадь.

В избе я увидел знакомую мне картину: в переднем углу, под образами, сидел, опершись локтями на деревянный крашеный стол, становой пристав, строчивший протокол. Поодаль, около русской печи, за ситцевой занавеской громко охала жертва. Тут же около нее суетились маленький юркий человек, видимо фельдшер, и две какие-то бабы, голосисто причитая на разные тоны.

Подождав, пока больная несколько пришла в себя и немного успокоилась, я приказал бабам прекратить их завывания и приступил к допросу.

— Ну, тетушка, как было дело?

— Нечистая сила!.. Черт, черт! — заговорила, своеобразно шепелявя, избитая до полусмерти баба…

— А!.. Нечистая сила… Черти!..

Внимание мое вмиг удвоилось, и я принялся обстоятельно расспрашивать.

Вот что на своеобразном русском жаргоне изложила чухонка:

— Отъехала я верст пять от казарм, час-то был поздний, и задремала. Проснулась, вижу: лошадь стоит. Стала я доставать кнут, да так и замерла от страха. Вижу, по бокам телеги стоят три дьявола: с черными, как вакса, рожами, языки огненные и хвосты лошадиные! Как лютые псы бросились они на меня и начали рвать на мне одежонку… Кошель искали. А как нашли мой кошель, так вместе с карманом и вырвали, а в кошельке-то всего, почитай, гривен восемь было… Ну, думаю, теперь отпустят душу на покаяние! Да не тут-то было: осерчал, видишь ты, один, что денег в кошельке мало: затопал копытами, да как гаркнет: «Тяни со старой шкуры сапоги, ишь подошвы-то новые!» И стал это он, сатана, сапоги с ног тянуть, да не осилить ему, ругается, плюется, а все ни с места. Сапоги-то не разношены были, только за два дня куплены… Собрался он с духом, уперся коленищем мне в живот, да как дернет изо всей-то силы, я уже думала, ногу с корнем оторвал, да только сапог подался!.. Тогда другой-то, который держал меня за горло, придавил коленом грудь и говорит: «Руби топором ногу, если не осилишь!»

Захолодело мое сердце, как я услышала, что сейчас ногу мою будут рубить. Да, видно, Богу не угодно было допустить этого. Дернул еще раз окаянный, сапог-то и соскочил. А потом бить меня стали. Избили до полусмерти и в телеге стали шарить… Молоко-то все и вылакали. А после, батюшка ты мой, подошел ко мне вплотную самый страшный из них, выпятил на меня свои звериные глазищи, да и говорит ласковым голосом: «Ну, божья старушка, получи-ка от меня на чаек за молочко и сливочки…» Да как хватит кулачищем меня по шее… Что было со мною дальше, и не помню. Очнулась, гляжу: Рыжка у ворот избы стоит, а сама я лежу на дне телеги и на бок повернуться не могу. Голова трещит, а ноги и руки так болят, точно их собаки грызут. Спасибо, соседи увидали, да на руках сволокли в избу.

Старуха, охая и крестясь, опять завопила на разные голоса.

— Не можешь ли, тетушка, припомнить, каковы с виду эти люди были?

— Не люди, а нечистая сила, батюшка! Разве люди бывают с огненными языками и лошадиными хвостами? Нет, тут сам дьявол со своими помощниками. Видно, Бог за грехи мои от меня отступился… — старуха начала бредить…

Для меня все было ясно. Картина нападения, переданная потерпевшей, хотя и в сгущенных красках, подсказывала мне, что шайка парголовских грабителей, видимо, избегавшая проливать кровь, состояла не из профессиональных разбойников.

В то же время случай повторного ограбления в той же местности рассеял мои сомнения в распадении шайки и вернул мне надежду изловить ее участников.

Сделав нужные распоряжения и оставив трех агентов для собрания на месте происшествия сведений о производстве негласного розыска, я поспешил в город, раздумывая всю дорогу о способе накрытия шайки. Таких способов рисовалось в моем разгоряченном воображении бесчисленное множество, но я решил прежде всего прибегнуть к простейшему из них.

Дня через три я распорядился, чтобы к ночи была готова обыкновенная запряженная в одну лошадь телега, такая, в которой чухны возят в город молоко. Телега должна была быть также с возможно сильно скрипучими колесами. В нее положили два пустых бочонка из-под молока, несколько рогож и связку веревок. Для экспедиции я выбрал состоявшего при мне бравого унтер-офицера Смирнова и отличавшегося необычайной силой городового Курленку.

Переодевшись вечером дома в полушубок, я уже собирался выходить, когда случайно брошенный взгляд на Курленко заставил меня призадуматься…

«А что, если грабители не решатся напасть на мужчину, да притом на такого коренастого, каков этот мой хохол?» — подумал я.

— Курленко, ты женат?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Иди живо домой, надень кофту и юбку жены, а голову повяжи теплым платком.

Полное недоумение выразилось на широком, румяном, с еле заметной растительностью лице полицейского. Но исполнять приказания он привык без размышлений и с изумительной быстротой.

Возвратясь обратно в кабинет, я присел за письменный стол и начал думать о предстоящей экспедиции. Вдруг слегка скрипнула дверь, и на пороге появилась толстая румяная баба.

— Что тебе тут надо? — спросил я.

— Изволили меня не признать, ваше высокоблагородие, — вытянув руки по швам, зычным голосом проговорила незнакомка.

Я не мог не улыбнуться: Курленко в бабьем одеянии со своей солдатской выправкой был бесподобен!

— Ну, теперь в путь! Меня вы обождите у московских казарм!

Переждав полчаса, я вышел из дому.

В три четверти часа извозчик довез меня до московских казарм, а отсюда, отпустив возницу, я побрел вперед по Самсоньевскому проспекту.

Темнота ночи не позволяла видеть даже ближайшие предметы, и я только тогда различил знакомую мне телегу, когда наткнулся на нее. Я присоединился к сидящим в ней двум моим телохранителям, и мы молча тронулись в путь.

У Новосильцевской церкви я велел приостановить лошадь, так как пора было ознакомить мою команду с предстоящей ей деятельностью.

— Ты, Курленко, пойдешь рядом с телегой… Смотри внимательнее по сторонам и будь на стороже, на случай внезапного нападения. Если придется защищаться, пусти в дело кистень, но им не злоупотребляй: бей не на смерть, а лишь бы оглушить, — счел я необходимым предупредить хохла, зная, какая у него тяжелая рука.

— Ты же, Смирнов, ляжешь рядом со мной в телеге, а там видно будет, что тебе делать. «Закрой же нас рогожей, а ты, Смирнов, поубери ноги… Ну, теперь трогай, шагом!

Не скажу, чтобы положение наше было удобное: особенно плохо приходилось Смирнову, детине двенадцативершкового роста: как он ни подтягивал свои ноги, они все-таки предательски торчали из телеги.

— Ваше благородие! — зашептал вдруг Смирнов, когда мы отъехали верст пять от Новосильцевской церкви. — Ваше благородие! У меня судороги в ногах начинаются!..

— Растирай сильнее руками, — посоветовал я, чувствуя, что и у меня по ногам забегали мурашки.

«Скверно, если в этот момент мы подвергнемся нападению», — подумалось мне, и я принялся изо всех сил растирать свои скрюченные ноги.

Глухая тишина и глухая ночь стояли вокруг. Только скрип колес нашей телеги нарушал это тяжелое и зловещее безмолвие…

Мы миновали второе Парголово и въехали в сосновую рощу. Пора было и поворачивать обратно. Я уже собрался было сделать распоряжение о повороте лошади, как вдруг недалеко от нас раздался легкий свист.

— Будьте готовы! — шепнул я.

Предупреждение оказалось своевременным. Едва Курленко успел вынуть из кармана своей женской кофты кистень, как был схвачен злоумышленником за горло! Двое других окружили телегу, а четвертый держал под уздцы лошадь.

Курленко, видавший на своем веку еще и не такие виды, ничуть не растерялся перед черной рожей грабителя и с плеча ударил его в ухо. Грабитель с глухим стоном как сноп свалился на землю.

Такая расправа «чухонки-бабы», видимо, привела в некоторое замешательство двух товарищей лежавшего без признаков жизни злодея, но после секундного колебания они, в свою очередь, бросились на Курленко.

Наступила пора действовать и нам. Первым выскочил из телеги Смирнов, а за ним и я.

Я думал, что одно наше появление обратит в бегство нападающих, но разбойниками овладела ярость, и они, не видя у нас в руках оружия, видимо, решились на кровавую расправу, пустив в ход против нас ножи и знакомую мне толстую дубину.

Но и мои люди, не раз подвергавшиеся нападениям, прошли хорошую школу, и все приемы самообороны были ими изучены до тонкостей.

Смирнов ловко уклонился в сторону от бросившегося на него с поднятым ножом бродяги, так что нож, направленный в горло, скользнул лишь по спине Смирнова, прорезав ему, благодаря толстому полушубку, только кожу у лопатки. А когда грабитель замахнулся ножом второй раз, то бравый унтер ударом ноги в живот сшиб противника с ног, и нападающий завертелся волчком от боли.

Пока Смирнов вязал веревками побежденных, я с Курленко старался обезоружить моего старого знакомого — Митрича, которого я сейчас же узнал. Сделать это было нелегко: он отлично владел суковатой длинной дубиной и не подпускал нас на близкое расстояние. Дубина уже дважды задела Курленко, хотевшего ее вырвать. Митрич свирепел и неистово отмахивался.

Стрелять мне не хотелось. Я решил овладеть Митричем иначе. В руках у меня была веревка. Сделать петлю было делом одной минуты… Я изловчился и накинул петлю на Митрича. Еще один взмах дубиной — и затянутый петлей вокруг шеи Митрич зашатался и упал. Чтобы не задушить его, я тотчас же снял петлю и затем связал ему с помощью Курленко ноги и руки.

Четвертый злоумышленник, державший лошадь, благоразумно дал стрекача в самом начале схватки. Преследовать его в такую темную ночь было бесполезно.

Покончив эту баталию, мы привели в чувство одного из трех бродяг, наиболее пострадавшего от руки Курленко, и, сложив эту живую кладь на телегу, тронулись в обратный путь, вполне удовлетворенные результатами ночной экскурсии.

Нужно сознаться, что на утро я даже с некоторым удовольствием приступил к допросу и начал, конечно, с Митрича…

Ведь, в сущности, он был у меня в руках, и мне доставляло, не скрою этого, некоторое злорадное удовольствие поиграть с ним как кошка с мышью…

Быть может, кто-либо и осудит меня за такое чувство, и он будет прав. Но повторяю опять, я был тогда еще слишком молод, а, кроме того, воспоминание о том грабеже, который учинили надо мной эти негодяи, и о том чисто животном страхе, который я пережил, благодаря им, были еще слишком свежи в моей памяти.

Городовой ввел ко мне рослого и плечистого детину, который при входе скользнул по мне глазами, а затем отвел взгляд в угол. На угрюмо вызывающем лице его еще сохранились следы сажи и красной краски… Я невольно улыбнулся…

Городовой вышел и оставил нас одних.

— Ну-с, как же тебя звать? — задал я обыкновенный вопрос.

— Не могу припомнить! — последовал ответ.

— Гм!.. Вот как!.. Забыл, значит?. Как же это так?

— Да так!.. Имя больно хитрое поп, когда крестил, дал… Пока несли из церкви домой, я и забыл, а пока сюда попал, так и совсем позабыл… Просто никак припомнить не могу!.. — говорил задержанный, все еще глядя в сторону, но речь его принимала все более и более наглый оттенок.

— Тэ-э-эк-с, — протянул я. — Что же это ты, бедняга непомнящий, по ночам с дубиной на большой дороге делаешь?

— Ничего… Так… Хожу, значит, по своим надобностям…

— Какая же такая надобность у тебя была вчера, например, когда ты напал с шайкой на нашу телегу?

— И никакой шайки я не знаю, и никакого нападения-то не было… Так просто подошел, попросить, чтоб подвезли… А на меня, вдруг, как накинутся… Я думал, разбойники!.

— Вот как!.. Притомился, значит, по дороженьке, подломились резвы ноженьки, захотелось подъехать… А на него, бедного, нападают, как на какого-либо разбойника… Ведь так? — сказал я…

Какая-то неуловимая не то улыбка, не то гримаса пробежала по лицу допрашиваемого. Он опять скользнул по мне взглядом, пожал плечами и произнес:

— Именно-с так.

Наступило молчание… Преступник стоял и глядел в угол, а я злорадно думал: «Постой же, вот я тебе покажу “забыл”, мерзавец… Вот я тебя ошпарю».

Я вдруг встал и решительно выпрямился:

— А ну-ка, Митрич, погляди-ка на меня хорошенько! Не узнаешь ли? — внушительно проговорил я, отчеканивая каждое слово…

Допрашиваемый как-то вздернулся и взглянул на меня широко раскрытыми глазами.

— Не могу знать, ваше благородие, — быстро проговорил он.

— Но ведь ты — Митрич? — спросил я.

Глаза у него забегали… Он попробовал усмехнуться, но усмешка вышла какая-то кривая…

— Что же!.. Пускай, по-вашему, буду и Митрич, ежели вам угодно, вам лучше знать… — начал говорить он.

— Да, да!.. Именно мне лучше знать. И я знаю, что ты — Митрич. Да и меня ты должен знать! Погляди-ка внимательнее…

Митрич вскинул на меня уже смущенный и недоумевающий взгляд…

— Не могу припомнить! — проговорил он.

— Ну так я тебе помогу припомнить. Где ты был ночью пятнадцатого августа, в самый праздник Успенья Пресвятой Богородицы?

— В гостях у товарища!

— Не греши и не ври, мерзавец! — проговорил я грозно. — Не в гостях, а с топором на большой дороге провел ты этот великий праздник… свой Престольный праздник, — подчеркнул я…

Митрич изумленно смотрел на меня и начал бледнеть, а я, не давая ему опомниться, продолжал:

— Разбойником, кровопийцей засел ты на большой дороге, чтобы грабить и убивать. Как самый последний негодяй и самая жестокая бессмысленная скотина, бросился ты на безоружного с топором! Только потому человека не убил, что «не хотелось в такой праздник рук марать», — сказал я, не спуская с него глаз и отчеканивая каждое слово.

— Да неужто это были вы, ваше благородие? — почти со страхом произнес Митрич, отступая на шаг назад.

— Ага! Узнал небось!..

Митрич бросился на колени.

— Мой. наш грех!.. Простите! — пробормотал он.

Вижу я, что надо ковать железо, пока горячо.

— Ну, а ограбленная и избитая чухонка, ведь тоже дело ваших рук?. Да говори смело и прямо. Ведь я все знаю. Признаешься, тебе же лучше будет!

— Повинны и в этом! — хмуро проговорил все еще не пришедший в себя Митрич.

Шаг за шагом удалось мне выпытать у него обо всех грабежах этой шайки. Грабили большей частью проезжающих чухон, которые, вообще говоря, не жаловались даже на эти грабежи.

— Почему так?

— Да видите, ваше благородие, они думали, что мы всамделишные черти! — пояснял Митрич.

Я вспомнил об этом маскараде и потребовал дальнейших пояснений.

— Да, правду говорить, ваше благородие, не хотелось нам напрасно кровь проливать… Нам бы только запугать насмерть, чтоб потом в полицию не доносили. Ведь на нечистую силу не пойдешь же квартальному заявлять!.. Ну вот для этого самого и комедь эту играли…

— И доигрались до арестантских рот! Эх вы!.. Бедные черти!

Меня заинтересовал еще один вопрос.

— Но ведь со мною-то вы не комедь играли? Ведь действительно убить собрались? А?

Митрич почесал за ухом.

— Да оно, того… сумнительно нам стало… — проговорил он нерешительно.

— Какие такие сомнения?

— Да видите, перво-наперво, ваше благородие, у вас много денег было, не то что у чухны копеечной. А потом часы, значит, цепочка… Человек, видно, богатый и распознал, что не черти, а просто…

— Разбойники!.. — докончил за него я, видя его затруднение. — Эх вы!.. Бедные, бедные черти!.. Значит, если бы не праздник, то капут? — спросил я уже весело.

Митрич отвел глаза в сторону и замолчал.

Благодаря показанию Митрича дело разъяснилось быстро. Личности задержанных были установлены. Был в тот же день арестован и четвертый из «чертей».

Оказалось, что это были уволенные в запас. По окончании службы они, промотав бывшие у них на дорогу деньги, решили попытать счастья на большой дороге и вернуться на родину с «капиталами». Не попадись они на последнем деле, их нелегко было бы разыскать, так как они уже решили не откладывать более отъезда. На пай каждому приходилось по 60 рублей, и этой суммой они решили удовольствоваться…

Из награбленного мне удалось все же разыскать часы с цепочкой, перешедшие чуть ли не в шестые руки… Знакомые, видя эти часы, смеялись и говорили, что я достал их из ада, куда утащили их было «парголовские черти»…

Что ж! Каковы черти, таков и ад!..

Но понятие, что такое физический, животный страх, после этого случая я имею… Как видите, этот страх я испытал не при исполнении обязанностей… В заключение же скажу одно: не дай Бог никому испытать этот страх. Скверное это состояние!

УДАЧНЫЙ РОЗЫСК

Вспоминаю я это старое дело (относится к 1859 году) исключительно потому, что я сделал первоначальный розыск и дознался до истинного преступника исключительно путем логического вывода и соображений и долгое время считал это дело самым блестящим в моей практике.

Но будущее чревато событиями, и последующие дела заслонили на время историю этого розыска, а теперь, найдя в своих бумагах пожелтевший лист с моим донесением графу Шувалову, я с удовольствием вспомнил про это дело.

13 июня 1859 года по Выборгскому шоссе в трех верстах от Петербурга был найден труп с признаками насильственной смерти, а следом за этим в ночь с 13-го на 14-е на даче купца Х-ра, подле самой заставы, через открытое окно неизвестными была похищена разная одежда: два летних мужских пальто, брюки, полусапожки, шляпа, зонтик и дамское серое пальто.

Граф Шувалов по получении о том извещения изволил оба эти дела поручить мне для расследования и розыска преступников.

Я тотчас отправился на место преступлений.

Сначала к убитому.

На Выборгской дороге, совсем недалеко от Петербурга, сразу же у канавки, еще лежал труп убитого. Он лежал на боку, голова его была проломлена и среди сгустков крови виднелся мозг и торчали черепные кости. Он был без сапог, в красном гарусном шарфе и серой чуйке поверх жилета со стеклянными пуговицами. По виду — это был типичный чухонец.

Я стал производить внимательный осмотр. Шагах в пяти от края дороги на камне я увидел несомненные следы крови. Черная полоса тянулась до самого места нахождения трупа. Оглядевшись еще немного, я нашел на дне канавки топор, на обухе которого вместе с кровью приклеился клок волос, а опять возле камня — дешевую корешковую трубку.

После этих находок и осмотра мне ясно представилась картина убийства. Чухонец мирно сидел на камне и, может быть, курил трубку, когда к нему подкрался убийца и нанес смертельные удары… своим или его топором? «Вероятно, его, — решил я, — потому что иначе убийца унес бы топор с собой, дорожа все-таки вещью и побоясь улики».

После этого я отправился на дачу Х-ра. Это была богатая дача с огромным садом, совсем рядом с Выборгской заставой. На дорогу выходил сад, окруженный невысоким забором. Вдоль него тянулась дорожка к крыльцу дачи, которая была выстроена в глубине сада, выходя только одним боком во двор.

Я вошел в дачу и вызвал хозяев. Ими оказались толстый немец и молодая тоненькая немка.

— А, это вы! — заговорил тотчас немец, вынимая изо рта сигару. — Очень рад! Находите наши вещи!.

— О, да! — пропела и тоненькая немка. — Найдите наши вещи!

— Приложу все усилия, — отвечал я. — Будьте добры показать мне теперь, откуда была произведена кража.

— Просим, пожалуйста! — сказал немец. — Тут, сюда!

Я прошел следом за ними в большую комнату с верандой, выходившей в сад.

— Вот, — объяснил немец, — здесь лежало мое пальто и ее пальто и ее зонтик, хороший, с кружевом, зонтик, а тут, — он открыл дверь в маленькую комнату, ведшую в спальную, и показал на диван, — лежало мое теплое пальто и были ее сапожки и мои… понимаете!

Он подмигнул мне и показал на брюки, а его немка стыдливо потупилась.

— И все украл! Сто рублей! Больше! Ее пальто стоило мне шестьдесят рублей, и она носила его только три года.

— Вы можете на кого-нибудь указать?

— Нет! У нас честный служанка, честный дворник! Вор входил в окошко. Сюда. — Он снова вернулся в большую комнату и указал на окошко.

Я выглянул из окна. Оно было аршина на два от земли, но доступ к нему облегчался настилкою веранды, которая подходила под самое окошко. Я перекинул ноги, очутился на веранде и спустился в сад, тщательно осматривая его, причем рядом со мною оказались и хозяева, и дворник, и старая немка-служанка. И поиски мои сразу увенчались успехом: у самого забора, под кустами, я нашел брошенную серую солдатскую шинель.

Я жадно схватил ее и тотчас стал обыскивать. За обшлагом рукава почти сразу я нашел бумагу. Это оказался паспорт на имя финляндского уроженца Израеля Кейтонена. Больше я ничего не нашел, но и этого для меня оказалось вполне достаточным. Я попросил подробно описать мне украденные вещи, потом распрощался с немцами, сказал, что тотчас извещу их, едва найду вещи, и отправился назад, к убитому, которого уже перевезли по моему указанию в Красное Село.

Приехав туда, я, никому ничего не объясняя, зашел поочередно во все кабаки и постоялые дворы, спрашивая, не видал ли кто Кейтонена.

— Третьего дня он у меня работал, — сказал мне наконец один из зажиточных крестьян. — Дрова колол. А тебе на что?

— А вот сейчас узнаешь, — ответил я ему и повел его к трупу.

Крестьянин тотчас признал в убитом Кейтонена, работавшего у него. Я лично и не сомневался в этом. Первый шаг был сделан — личность убитого выяснена. Я поехал домой.

Солдатская шинель, и в ее рукаве паспорт убитого. Несомненно, хозяин этой шинели овладел паспортом убитого, а следовательно, он и совершил это убийство. Как эта шинель очутилась в саду ограбленной дачи? Несомненно, тот же человек совершил и кражу. Кем он может быть? Ясно, что солдат, и солдат беглый, которому форменная шинель только обуза.

Исходя из этих соображений, я тотчас начал свои поиски со справок во всех войсковых частях, находившихся в этом районе, и в тюрьмах. На другой же день я получил сообщение о том, что в ночь на 12 июня из этапной тюрьмы бежал арестант — рядовой Вологодского пехотного полка Григорий Иванов.

Я немедленно отправился в Красносельскую тюрьму и взял сведения об этом Иванове. Для меня уже не было сомнений в том, что это он и убийца, и вор.

Оказалось, что до этой тюрьмы он содержался в Петербургском тюремном замке под именем временно отпускного рядового Несвижского полка Силы Федотова и был задержан как вор и дезертир.

В тот же день я уже был в тюремном замке, где меня отлично знали все служащие и многие из арестантов.

— С чем пришли? О ком справляться? — радушно спросил меня смотритель.

Я объяснил.

— А! Этот гусь! Весьма возможно, что он. Разбойник чистый. Поймали его за кражу, он сказался Силой Федотовым. Мы его уже хотели в Варшаву гнать, да один арестант признал его за Иванова. Тогда решили гнать в Вологду, а он, оказывается, из тюрьмы бежал. Формальный арестант.

В наш разговор вмешался один из помощников:

— Он, ваше благородие, кажись, вчера сюда приходил. Показалось мне так.

Смотритель даже руками развел:

— Врешь ты. Не может быть такого наглеца.

— Я и сам так подумал, а то бы схватил. И был в штатском весь.

— А с кем виделся? — спросил я.

— С Федькой Коноваловым. Ему через пять дней выпуск.

Я кивнул головой:

— Отлично. А не можешь ли ты, братец, припомнить, как он был одет?

— В штатском, — отвечал помощник. — Спинжак коричневый и брюки словно голубые и в белых полосках.

— Он! — невольно воскликнул я, вспомнив описание брюк, украденных у немца с дачи. Потом обратился к смотрителю: — Будьте добры теперь показать мне этого Коновалова, но так, чтобы он этого не видел.

— Ничего не может быть легче, — ответил смотритель и обратился к помощнику: — Петрусенко, приведи сюда Коновалова!

— Слушаюсь! — ответил помощник и вышел.

— А вы, Иван Дмитриевич, — обратился ко мне смотритель, — идите сюда и смотрите в окошечко.

Он открыл дверь с маленьким окошком и ввел меня в маленькую комнатку. Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя.

— Отлично! — сказал я.

Смотритель закрыл дверь. Я расположился у окошка, а через минуту вошел Петрусенко с арестантом.

Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе, а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова. Невысокого роста, приземистый и плечистый, он производил впечатление простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромных размеров, являлась как бы его отличительным признаком.

Смотритель отпустил его, я вышел.

— Ну что? Довольны?

— Не совсем, — отвечал я. — Мне надо будет его посмотреть, когда вы его выпустите уже без арестантской куртки.

— Ничего не может быть легче, — любезно ответил смотритель. — Приходите сюда в девять часов утра двадцатого числа и увидите.

Я поблагодарил его и ушел.

План мой заключался в том, чтобы неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и через него выйти на Иванова. Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что ему скоро срок, то, несомненно, с какими-нибудь планами, и поэтому Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с ним.

Приметы же Иванова, кроме синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел. По их описаниям, это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой головой, с черненькими усиками и большим носом.

Положим, с такими приметами в течение часа можно встретить полсотни людей, но знакомство с Коноваловым и брюки уже давали прямые указания.

Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича, о котором я уже упоминал в «Душителях». Объяснив ему все, что он должен делать, я 20-го числа к 9 часам утра уже был в тюремном замке.

Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в коморке за окошком.

Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно с бельем.

Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему немного денег (его заработок), паспорт и отпустил. Тот небрежно кивнул ему, надел картуз и вышел.

Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал мне:

— Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме Дероберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказал.

Я поблагодарил его, поспешно вышел и подозвал Погилевича. Мы с ним перешли на другую сторону улицы, и я стал прикуривать у него папиросу.

Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.

— Не упускай его ни на минуту! — сказал я Ицке, указав на Коновалова, и спокойно пошел по своим делам.

На другой день Ицка явился ко мне сияющим.

— Ну что? — быстро спросил его я.

— Я все сделал. Они вместе и в том доме.

— Дероберти?

— Да, да!

— Сразу и встретились?

— Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня!

И он начал рассказывать:

— Как он пошел, я за ним, а он, с длинными ногами, идет так скоро, як конь. Я за ним. Он в самый двор Никольского рынка. Я за ним, но по лестнице идти побоялся. Вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал уж, что он прочь убежал, а он и идет. Идет с каким-то евреем. Потом я узнал: Соломон Пинкус, старыми вещами торгует… Вышли они, и Пинкус ему что-то говорит и рукой машет. Я совсем близко подошел и хотел послушать, но тут они на улицу вышли, и Пинкус только сказал: «Так смотри же!», а тот: «Знаю!» — и разошлись…

Я нетерпеливо перебил словоохотливого Ицку:

— Ты мне про Иванова говори! Видел его?

— Ну а как же! — обиделся Ицка.

— Так про это и рассказывай!

Ицка сделал недовольное лицо и торопливо передал результаты своих наблюдений: Коновалов пошел в портерную на Фонтанке у Подъяческой и там встретился с Ивановым, который его поджидал.

По описаниям внешности и опять тех же брюк это был, несомненно, Иванов.

Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал их беседу, которая велась на воровском жаргоне. Судя по тому, что он подслушал, они сговаривались произвести какой-то грабеж с какими-то еще Фомкой и Авдюхой. После этого они вышли, по дороге заходили еще в кабаки и пивные и пошли, наконец, в дом Дероберти, где находятся и сейчас.

— Ну а если их уже нет? — спросил я.

— Тогда они придут туда снова, — спокойно ответил Ицка.

Я молча согласился с ним и стал торопливо одеваться.

— Ваше благородие, если бы вы дозволили выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали.

Я отказался.

— И грабежа бы не было.

— Его и так не будет, если мы Иванова арестуем.

Ицка грустно вздохнул и поплелся за мною.

Я пришел в ближайшую часть и попросил у пристава выделить мне на помощь двух молодцев. Он тотчас позвал двух здоровенных хожалых. Я приказал им переодеться в штатское платье и идти с Ицкою, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника.

На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в свое время дом Дероберти. Это был притон, едва ли не почище Вяземского дома. Здесь было десятка два тесных квартир, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые. Здесь содержатели квартир занимались скупкой краденого, дворники — укрывательством, и (стыдно сказать) местная полиция имела с жильцов этого дома доходные статьи.

К воротам этого-то дома я и отправился сторожить свою дичь. Часа два я бродил без толку, пока, наконец, он не вышел на улицу. Я узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который шел позади его.

Узнав его, я зашел ему за спину и окликнул:

— Иванов!

Он быстро обернулся.

— Ну, тебя-то мне и надо, — сказал я, подавая знак своим молодцам.

Спустя 15 минут он уже был доставлен в часть, где я с приставом сняли с него первый допрос. Сначала он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего отказывался, но я сумел сбить его, запутать, и он сделал, наконец, чистосердечное признание.

Все мои предположения оказались совершенно правильными.

В ночь с 12 на 13 июня он бежал из Красносельской этапной тюрьмы, разобрав забор. За ним погнались, но он успел спрятаться, а на заре двинулся в путь. Близ дороги он увидел чухонца, который сидел на камне и курил трубку. Он подошел к чухонцу и попросил у него покурить, тот радушно отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и тогда беглому солдату пришла мысль убить его. Он поднял топор, лежавший подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза. Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и 50 копеек, сволок его в сторонку и зашагал дальше. Не доходя до заставы, он увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Тогда он перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руку здоровый камень и влез в окошко. Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и ушел, оставив в саду свою солдатскую шинель.

После этого он указал место, где продал вещи Х-ра.

— И вещи-то дрянь, — окончил он признание. — Всего двенадцать рублей выручил.

Я разыскал все вещи и представил их немцам, сказав, что прекрасные его брюки на самом воре.

— Ничего, — заявил немец. — Я велю их вымыть! — И потребовал возвращения и брюк.

13 июня были совершены оба преступления, а 23-го я представил все вещи и сапоги преступника.

Шувалов был удивлен моими способностями, но в то время я и сам был доволен и гордился этим делом, потому что все розыски были сделаны мною только на основании соображений, логически построенных.

СОБЛАЗНЕННЫЕ

Иногда я думаю, что священник и врач — два интимных наших поверенных — не выслушали столько тайн, не узнали столько сокрытого, сколько я в течение моей многолетней служебной деятельности.

Старики и старухи, ограбленные своими любовницами и любовниками; матери и отцы, жалующиеся на своих детей; развратники-сластолюбцы и их жертвы; исповедь преступной души; плач и раскаяние ревнивого сердца; подло оклеветанная невинность, и под личиной невинности — закоренелый злодей; ростовщики, дисконтеры, воры с титулованными фамилиями; муж, ворующий у жены; отец, развращающий дочь…

Всего и не перечесть, что прошло передо мною, обнажаясь до наготы. И с течением времени какое глубокое получаешь знание жизни, как выучиваешься понимать и прощать!..

Сколько по тюрьмам и острогам сидит людей, сделавшихся преступниками случайно, и сколько ходит по улицам на свободе с гордо поднятой головой «честных» людей, честных только потому, что им не представился ни разу случай искушения.

Из 100 этих честных поставьте в возможность взять взятку, ограбить кассу, совершить растрату, и, ручаюсь, 98 из них постараются не упустить этой возможности. Скажу более, многие из 100 не воздержатся при благоприятных условиях даже… от убийства.

Это ужасно, но это так, и Богочеловеком с божественной прозорливостью даны слова в молитве к Нему: «И не введи нас во искушение»…

У русского человека сложилась грубая поговорка: «Не вводи вора в искушение», в которой он искушенного уже заранее клеймит презрением, а вернее, просто сказать — «избегай искушения», потому что это слишком рискованное испытание твоей твердости.

Передо мною сейчас лежат в синих обложках ряд уголовных дел, на которых я когда-то сделал пометки «Соблазненные», и мне хочется для пояснения своей мысли привести, как примеры, два-три таких дела, взятых наудачу.

Первое попавшееся под руку дело — это дело Клушина, относящееся к 1860 году.

В дворницкой дома Манушевича 27 марта 1863 года были найдены утром два трупа: один оказался бывшим в этом доме дворником Арефием Александровым, а другой — его земляком Ефимом Евстигнеевым. Оба они оказались зарезанными, а имущество их — разграбленным.

Я взялся за расследование.

Из расспросов я узнал, что дворник Арефий Александров отличался гостеприимством и что к нему постоянно ходили земляки и знакомые, нередко оставаясь у него и на ночь. К числу таких принадлежал и зарезанный Евстигнеев.

Я тотчас стал поочередно, от одного к другому, перебирать его знакомых посетителей, производя у кого обыск, а у кого — простое дознание. Таким путем я добрался и до Николая Клушина, государственного крестьянина.

При вызове его я прежде всего обратил внимание на его распухшую левую руку. Когда я вызвал врача и мы осмотрели его руку, то оказалось, что на указательном, среднем и безымянном пальцах у него были ранки, похожие на укус зубами.

Я стал его осматривать внимательнее и на брюках нашел следы замытой крови.

На вопросы, откуда то и другое, он путался, а через полчаса уже чистосердечно каялся в совершенном двойном убийстве и затем рассказал подробно об этом зверском, но незатейливом преступлении.

Неделю назад, т. е. 20-го числа, он пришел к давно знакомому дворнику Александрову и, разговарившись, остался у него ночевать. После этого ночевал у него еще две ночи и, нуждаясь в деньгах, вознамерился лишить жизни Александрова и его товарища Евстигнеева, так как увидел у них немало имущества.

Для совершения этого преступления он купил себе нож, с которым в четверг 24-го числа, накануне Благовещения, и отравился к Александрову. Изрядно выпив, он остался ночевать и улегся спать с Ефимом на нарах, а Александров лег на лежанке. Три раза в эту ночь Клушин собирался их зарезать, но не хватало решимости, и он отложил свое дело до следующей ночи.

И вот на другой день вместе сАрефием и Ефимом под вечер он ходил пить чай, а по возвращении в дворницкую купил полштофа водки, которой и напоил дворника Арефия и его товарища Ефима с целью, что они будут крепче спать. Да и сам при этом выпил изрядно для смелости.

После этого он опять лег с Евстигнеевым на нарах, а Александров отправился на дежурство. Клушин дождался, когда Евстигнеев крепко заснул, и тогда, взяв топор, лежавший у печки в той же дворницкой, ударил обухом спящего Евстигнеева в правый висок, от чего тот застонал и вздрогнул, а Клушин быстро перерезал ему ножом горло. После этого он, придвинув убитого к стене, накрыл его же армяком и стал ждать прихода Александрова с дежурства, лежа возле мертвого тела.

В два часа ночи дворник возвратился, зажег огонь и закурил трубку. Клушин спокойно спросил его, почему он так рано пришел с дежурства, и Александров ответил, что ему разрешил старший городовой. После этого он лег на лежанку и скоро уснул. Уже на рассвете, когда Клушин убедился, что Александров крепко спит, он тихо подошел к нему и тем же ножом одним взмахом нанес удар в шею. Александров вскочил, замахал руками и закричал, но Клушин тотчас левой рукою зажал ему рот. При этом пальцы его попали Александрову в рот, и тот схватил их зубами, но Клушин вторично ударил его ножом в грудь и повалил на те же нары, где лежал зарезанный Евстигнеев. Александров уже не дышал…

Совершив убийство, он уложил оба трупа на нары и закрыл их досками, а нож бросил на печку, потом снял окровавленную рубашку и вместо нее надел одну из принадлежавших убитым. Затем забрал найденные в сундуках: две рубашки, двое шаровар, две старые шубы, две пары сапог, жилет с деньгами 60 копеек. Со всем этим добром он спокойно вышел из дворницкой, запер дверь висячим замком и положил ключ в карман. Под воротами дома он встретил водовоза и, чтобы отвлечь подозрение, спросил его, где дворник. На это водовоз сказал: вероятно, ушел пить чай. Затем Клушин с вещами пошел прямо к Толкучему рынку и у Чернышева моста продал все вещи неизвестным лицам за 8 рублей 25 копеек серебром.

При обыске у Клушина оказалось денег 2 рубля 2 копейки серебром, два замшевых кошелька, медные крест и перстень.

Так совершилось зверское бессмысленное преступление за 8 рублей 25 копеек.

Раньше Клушин служил в извозчиках, потом в дворниках и никогда ни в чем подозрительном не был замешан. И тут к Александрову он ходил как к приятелю, не имея никаких планов, но вот однажды пьяный Александров расхвастался, а у Клушина в то время не было ни места, ни алтына — и участь его решилась!

Клушину вдруг открылся простой (?!) способ разжиться, и он уже больше не думал о последствиях и, как маньяк, довел свое дело до конца, а потом плакал, каялся и два раза покушался на свою жизнь.

Беру другое дело, совершившееся ровно через 10 лет, — «Дело об убийстве Мельниковой Екатериной Андреевой».

Дело это, так сказать, поражает своей преступной простотою. Некая девица из чухонок Екатерина Андреева долгое время оставалась без места и, занимаясь поденной работой, даже не имела определенного места жительства, переходя от знакомых к знакомым. В числе таких оказалась и вдова унтер-офицера Агафья Мельникова, которая служила у господ Вейнребенов кухаркой и во время их отъезда из города оставалась при квартире для надзора за ней.

Эта самая Агафья Мельникова 2 июня 1870 года и была найдена мертвой с признаками удушения, с полотенцем на шее.

Поиски начались тем же путем, как и в предыдущем случае, и через день Екатерина Андреева была уже в наших руках и полностью повинилась.

Дело оказалось до ужаса простое.

Из рассказа Андреевой видно, что она ночевала в квартире Вейнребена три ночи: с пятницы до понедельника. В последнюю ночь на 1 июня в 5-м часу утра ею овладеложелание убить Мельникову и воспользоваться ее имуществом. Под влиянием этой мысли она подошла к спящей Агафье и схватила ее за горло. От такого движения Агафья упала со скамейки и табуретов, из которых она устроила себе постель, причем успела ухватиться за рубашку Андреевой и разорвать ее, но несмотря на это, последняя не выпускала из рук шеи Агафьи. Когда же несчастная женщина перестала уже сопротивляться, Андреева встала ей ногами на грудь и начала бить ее каблуками. Убедившись, наконец, в безусловной смерти Агафьи, Андреева сбросила с себя разорванную рубашку и надела другую, лежавшую в кухне на комоде. Затем она взломала комод в спальной комнате, вынула из него семь женских рубашек и три дюжины салфеток и с этими вещами никем не замеченная скрылась через парадную лестницу. В тот же день она продала украденные вещи на Охте за 10 рублей одному поселенцу, жившему в собственном доме, а деньги отдала дворнику Егору, в д. Дмитриева, по Невскому проспекту, в 1 уч. Рождественской части, с которым находилась в любовной связи.

Раньше, когда она служила, то находилась при хозяйском имущества, не раз стирала дорогое господское белье и отовсюду, где она работала, о ней говорили как о «честной».

Что же произошло?

«Обголодалась» очень, а тут еще любовник. И вот, лежит она со старухой Агафьей, лежит и думает свою думу, а сегодня вечером эта Агафья высчитывала перед ней хозяйское добро. И вдруг ужасная мысль как молния прорезала ее ум и сразу парализовала всякие другие мысли.

Убить и взять. Это так просто! Никого нет, никто не узнает. Тиснуть, и кончено. И она идет, и душит старуху, но это оказалось не так легко. В борьбе она пришла в ярость и переломала старухе ребра. А время шло. На дворе уже светло. Надо спасаться. И вот она ломает комод, берет из него что попало и… спасается.

Неужели это не «соблазненная», с виду кажущийся разбойник (нет слов, что с преступной волей)? Она жила бы и дальше, честно трудясь, если бы ей не подвернулся такой «случай».

Третье приводимое здесь мною убийство — не менее страшное, чем предыдущее, и все-таки я его также причисляю к типу убийств, совершенных по соблазну, по внезапно пришедшей в голову идее.

20 мая 1883 года в 5 часов пополудни в доме № 20 по Караванной улице в квартире купца Эрбштейна найден убитым человек, оказавшийся Николаем Богдановым, оставшимся при квартире Эрбштейна на время его отъезда.

И вот опять начались поиски.

Эти поиски были немного сложнее предыдущих, и когда-нибудь я расскажу о них особо, но сейчас я хочу обратить внимание читателя на характер и мотивы убийства.

Кратко сказать, нашли мы убийцу благодаря оставленному им старому пальто. Убийцей оказался крестьянин Николай Кирсанов, который успел уже скрыться из Петербурга и уехать к себе на родину в село Пересветово Дмитровского уезда Московской губернии.

История поимки его также не лишена занимательности. За ним командировали туда двух чиновников, которые арестовали его и привезли в Петербург в сыскное отделение. И здесь он без всякого запирательства подробно рассказал, как было дело. Его признание записано буквально с его слов, и я привожу здесь его полностью, со всей ужасающей простотой.

«Надо полагать, черт меня в этом деле попутал, — начал он свое показание, — потому что прежде никаких таких мыслей мне и в голову не приходило.

Правда, любил я выпить, и в непотребный дом зайти, и сбезобразничать, но чтобы убить или ограбить — никогда.

А тут и случилось…

Перед минувшей Пасхой я потерял свое место, которое до того времени имел у басонщика[6] Соснегова в 8-й роте Измайловского полка, и с тех пор оставался без всяких занятий, так что дошел до крайности. Ввиду этого я решил возвратиться в деревню и просил о ссуде мне денег на дорогу у знакомых: лакея Василия Захарова, живущего в Троицком пер., доме № 15, квар. 8, и у лакея Андрея Петрова, живущего у генерала Казнакова в главном Адмиралтействе, а также просил и у покойного Николая Богданова, но все они отказали мне в этой просьбе. Не имея денег даже на пропитание, я в последнее время стал ходить по этим самым знакомым: то к Андрею Петрову, то к Николаю Богданову, которые и кормили меня, а иногда и давали ночлег. В пятницу 20 мая, утром, в 8-м часу? я пришел к Николаю Богданову, жившему на Караванной улице в доме № 20, и пил у него чай; до 12 часов дня два раза ходил в погреб Перца, на Большой Итальянской, между Караванной и Фонтанкой? и приносил по поручению Богданова каждый раз по бутылке водки, которые мы с ним все и выпили.

В первом часу Богданов послал меня купить еще сороковку и три фунта пирога в мелочной лавке в Толмазовом пер., рядом с питейным домом, по правой руке от театра, что я и исполнил. Выйдя из упомянутой лавки, я встретил стоящего у кабака неизвестного мне точильщика, у которого за поясом было до десяти штук ножей. Тут мне пришла мысль зарезать Николая Богданова, чтобы достать денег для уплаты оброка, которого числится на мне более 30 рублей, а также и на дорогу в деревню.

С этою целью я купил у этого точильщика за 10 или 15 копеек, теперь точно цены не припомню, простой нож с деревянным простым черенком величиною вершков в пять и вернулся к Богданову. Вернувшись, я с ним выпил сороковку, и мы съели половину пирога, а другую оставили. Богданов положил ее на полку под кухонным столом.

Затем он пригласил меня лечь спать, и мы легли вместе в спальне на его кровать. Богданов был раздет, но в сапогах, я тоже снял сюртук, но брюк и сапог не снял, хотя Богданов и говорил мне, чтобы я снял брюки, но купленный мною нож был у меня в правом кармане брюк, и я отказался.

Лег я на краю кровати, и в скором времени, когда Николай лежал вверх лицом, закрыв глаза, я повернулся к нему на левый бок и вынул из кармана нож; затем, вскочив с кровати, я быстро нанес Богданову удар ножом по шее. Он вскочил с кровати, а я в страхе выбежал на кухню, куда за мною прибежал из спальни и Богданов, таща с собою на ногах одеяло и путаясь в нем. Вбежав в кухню, он тотчас упал всем телом на стол, что около окна; я его оттолкнул, и он упал тогда на пол в противоположную сторону от дверей, выходящих на черную лестницу. Тут я уже снова нанес ему второй удар ножом по шее, но спереди или сзади — не помню.

После этого я вошел в его комнату, где со стенки снял три сюртука, жилетку, взял с комода серебряные закрытые часы на черном круглом шнурке, открыл затем один ящик в комоде, в котором лежали папиросы, и взял две штуки и пять платков: три белые, один с желтою, а другой с розовою каймами. Все три сюртука я надел на себя в столовой, а часы и платки положил в карманы.

Когда я захватил вышеупомянутые вещи и проходил из комнаты Богданова в столовую, то Богданов был уже не между столом у окна и плитой, а между плитой и раковиной, головой к последней, и при виде меня чуть-чуть как будто приподнялся, но сейчас же опять лег и перекрестился.

Нож я положил в раковину сейчас же по нанесении Богданову второго удара. Потом я умылся, но чем утирался, не помню, кажется, тут же в кухне было полотенце.

В комнате же Николая вместе с сюртуками я захватил и пальто его на вате, обшитое плюшем на рукавах и с плюшевым воротником. Свой сюртук я также взял вместе с упомянутыми вещами и принес все это в столовую. Одевшись в столовой в сюртуки и упомянутое пальто, я зашел в кабинет и там, открыв шкаф, стоящий недалеко от письменного стола у стены, по правой стороне от входа в кабинет из коридора, взял из ящика серебряные открытые часы маленькие, без цепочки и несколько каких-то с костяными белыми ручками штучек и положил все это в карман пальто. Отсюда я прошел на кухню и хотел выйти по черной лестнице, но побоялся, чтобы кто-либо не встретился, а потому и вернулся в комнаты, чтобы выйти по парадной лестнице, через которую и вышел, захлопнув за собою двери.

В квартире я оставил свой сюртук черный суконный и картуз темно-синего сукна с суконным козырьком. В столовой я оставил брюки, пару или две, которые захватил из комнаты Богданова, там же остался и сапог с Богданова, который я прихватил, должно быть, в то время, когда проходил из кухни в столовую. Вместо своей фуражки я надел на голову шляпу Богданова фасона котелком. Из брюк Николая, висевших в спальне вместе с моим сюртуком, я вынул небольшой кожаный старый кошелек, в котором после оказалось 5 рублей 25 копеек денег: одна трехрублевая бумажка, две рублевых и мелкими — двугривенный и пятачок.

Когда я выходил из квартиры и закрывал двери, то на меня снизу смотрел швейцар, и я думаю, что он видел, как я выходил из квартиры. Затем внизу я прошел мимо швейцара, и он смотрел на меня, когда я выходил из подъезда на улицу; я еще оглянулся из боязни — не идет ли он за мной, но он остался у подъезда.

Отойдя немного от подъезда, я нанял извозчика к Николаевскому вокзалу за 25 копеек, но, переезжая через Аничкин мост, велел ему ехать по Графскому переулку, чтобы зайти в кабак. Там я выпил осьмушку, а извозчику дал бутылку пива.

Потом я выехал на Лиговку к какому-то трактиру, заходя весьма часто по дороге в кабаки. На Лиговке в трактире также выпил. Выйдя же из трактира, нанял другого извозчика в Ново-Александровский рынок, где в толкучке у торговки купил брюки, которые теперь на мне, отсюда пошел в бани у того же рынка, выходящие на Фонтанку, и там в номере за 75 копеек вымылся, замыл кровь на розовой рубашке с малороссийской обшивкой, а подштанники надел не замывая, брюки же серые, в которых я был, сложил вместе с рубашкой в узел, завернув в салфетку, которую тоже захватил из комода Николая Богданова вместе с носовыми платками. Из бани, тут же на Фонтанке, недалеко от бань, пошел в парикмахерскую и сбрил бороду. Отсюда нанял извозчика в Казачий переулок, вошел в трактир…» и т. д.

Бродил он по разным непотребным местам несколько дней и потом уехал на родину.

И здесь то же самое: был человек без места, «оголодался» и вдруг, увидев у точильщика ножи, соблазнился мыслью легкой наживы.

И таких ужасных примеров я мог бы привести добрую сотню. Час тому назад человек не знает, что он будет убийцей, и, соблазненный, режет или душит и, сбитый с толку, бродит потом как неприкаянный, не находя себе места, в распутстве ища забыться. Тут его и берут.

УБИЙСТВО КНЯЗЯ ЛЮДВИГА ФОН АРЕНСБЕРГА,

ВОЕННОГО АВСТРИЙСКОГО ПОСЛА

Вот одно из самых диких и, как потом выяснилось, одно из самых бессмысленнейших преступлений, доставившее мне очень много хлопот и тревог… Слава Богу, сыск оказался на высоте, и все окончилось благополучно, если только можно в данном случае говорить о каком-то «благополучии». Но сначала скажу несколько слов об обстоятельствах и времени, когда случилось это неслыханное по своей дикости преступление.

Это было в начале моей деятельности в качестве первого начальника управления сыскной полиции, учрежденного при Санкт-Петербургском обер-полицмейстере (потом градоначальнике), в 1866 году. Почти одновременно с этим вводились в практику новые судебные уставы, поэтому между представителями созданных судебных учреждений и сыскной частью часто возникали разные недоумения на почве выяснения взаимных прав и прерогатив.

Случай тяжелого испытания, как для новоучрежденной прокурорской и следственной власти, так и для сыска новой организации, представился в 1871 году, когда с учетом личности убитого и могущих отсюда произойти политических недоразумений было категорически потребовано свыше, чтобы преступники были обнаружены немедленно и во что бы то ни стало…

Итак, 25 апреля 1871 года в девятом часу утра мне сообщили, что австрийский военный посол князь Людвиг фон Аренсберг найден камердинером мертвым в своей постели.

Скажу несколько слов о личности и жизни князя.

Он жил на Миллионной улице в бывшем доме князя Голицына, близ Зимнего Дворца, как раз напротив помещения первого батальона Преображенского полка. Князь занимал весь нижний этаж дома, который окнами выходил на улицу. Квартира имела два хода: парадный — с выездом на Миллионную, и черный. Парадные комнаты сообщались с людскими довольно длинным корридором, оканчивавшимся небольшими сенями. Верхний этаж дома не был занят.

У князя было шесть человек прислуги: камердинер, повар, кухонный мужик, берейтор[7] и два кучера. Но из всех лишь один кухонный мужик безотлучно находился при квартире, ночуя в людской. Камердинер и повар на ночь уходили к своим семьям, жившим отдельно, берейтор тоже постоянно куда-то отлучался, кучера же жили во дворе в отдельном помещении.

Князь был человек еще не старый, лет под 60, холостой и прекрасно сохранившийся. Он мало бывал дома. Днем разъезжал по делам и с визитами, обедал обыкновенно у своих многочисленных знакомых и заезжал домой только часов около восьми вечера. Здесь час или два отдыхал, а вечер проводил в яхт-клубе, возвращаясь домой с рассветом.

Не желая, вероятно, иметь свидетелей своего позднего возвращения, а может быть, руководствуясь иными соображениями, но швейцара при парадной входной двери князь не захотел держать и настоял на том, чтобы домовладелец отказал ему. Ключ от парадной двери для ночных возвращений он держал при себе. И когда князь днем бывал дома, то парадная дверь оставалась открытой.

Получив известие о смерти князя Людвига фон Аренсберга, я, направив к квартиру князя нескольких своих агентов, не теряя ни минуты, сам бросился туда. Вскоре за мной туда же явился прокурор окружного суда, а вслед за ним масса высокопоставленных лиц, в том числе его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий, министр юстиции граф Пален, шеф жандармов граф П. А. Шувалов, австрийский посол граф Хотек, градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант Ф. Ф. Трепов и многие другие…

Дело взволновало весь Петербург. Государь повелел ежечасно докладывать ему о результатах следствия. Надо сознаться, что при таких обстоятельствах, в присутствии такого числа и таких высоких лиц было не только труднее работать и соображать, но даже, как мне казалось, было поставлено на карту существование самой сыскной полиции, не говоря уже о моей карьере. «Отыщи или погибни!» — казалось, говорили мне глаза всех. Надо было действовать…

Предварительный осмотр дал следующее: никаких взломов дверей или окон не было. Злоумышленник (или злоумышленники) вошел в квартиру, очевидно, открыв дверь ключом.

Из показаний прислуги выяснилось, что около шести-семи часов утра камердинер князя вместе с поваром возвратились на Миллионную, проведя всю ночь в гостях. В половине девятого камердинер бесшумно вошел в спальню, чтобы разбудить князя. Но при виде царившего в комнате беспорядка остановился как вкопанный, затем круто повернул назад и бросился в людскую.

— Петрович, с князем несчастье! — задыхаясь, сказал он повару, и они оба со всех ног бросились в спальню, где их глазам представилась картина убийства: опрокинутые ширмы, лежащая на полу лампа, разлитый керосин, сбитая кровать и одеяло на полу. Голые ноги князя торчали у изголовья кровати.

— Оставайся здесь, а я пошлю дворника за полицией, — сказал повар.

Накануне этого несчастного дня, т. е. 24 апреля 1871 года, князь по обыкновению пятнадцать минут десятого вечера вышел из квартиры и приказал камердинеру разбудить себя в половине девятого утра. У подъезда он взял извозчика и поехал в яхт-клуб. Камердинер затворил на ключ парадную дверь, поднялся в квартиру и, подойдя к столику в передней, положил туда ключ. (У князя, как я уже говорил, в кармане пальто всегда находился второй ключ, которым он отворял входную дверь, чтобы не беспокоить никого из прислуги; дверь же от квартиры оставалась постоянно открытой.)

Камердинер убрал спальню, приготовил постель, опустил шторы, вышел из комнат, запер их на ключ и через дверь, которая соединяла коридор с сенями, отправился в людскую, где его поджидал повар. Через пятнадцать минут камердинер с поваром сели на извозчика и уехали. Вот и все, что удалось узнать от прислуги.

В спальне князя царил хаос. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что князь был задушен после отчаянного сопротивления. Лицо убитого было закрыто подушкой, а сам он лежал ногами к изголовью. Руки были сложены на груди и завернуты в конец простыни, а затем перевязаны оторванным от оконной шторы шнурком. Ноги были тоже завязаны выше колен собственной рубашкой убитого, а около щиколоток — обрывком бечевки. Когда труп приподняли, то под ним нашли фуражку. Одеяло и подушки валялись на полу, залитом керосином из разбитой и валявшейся тут же лампы. На белье были видны следы крови, вероятно от рук убийц, так как на теле князя никаких ран не было.

По словам камердинера, были похищены разные вещи, лежавшие в столике около кровати: золотые французские монеты, золотые часы, два иностранных ордена, 9 бритв, серебряная мыльница, три револьвера и принадлежавшая покойному пуховая шляпа-цилиндр.

В соседней комнате рядом со спальней вся мебель была перевернута. На крышке несгораемого сундука, где хранились деньги князя и дипломатические документы, были заметны повреждения и следы крови. Видимо, злоумышленники потратили много сил, чтобы открыть сундук или оторвать его от пола, но толстые цепи, которыми он был прикреплен к полу, не поддались. Около окна валялся поясной ремень, на окне стояла маленькая пустая «косушка» и лежал кусочек чухонского масла, завернутый в бумагу. Вот все данные, с которыми предстояло начать поиски.

Чтобы иметь еще какие-нибудь улики, я начал внимательно осматривать убитого и обратил внимание на то, что труп князя лежал головой в сторону, противоположную от изголовья кровати. «Это положение трупа не случайное, — подумал я. — Злодеи во время борьбы прежде всего постарались отдалить князя от сонетки, висевшей как раз над изголовьем, чтобы он не смог позвать к себе на помощь спавшего кухонного мужика. Но так мог поступить, очевидно, только домашний человек, хорошо знавший привычки князя и расположение комнат».

Вот первое заключение, сложившееся у меня в те несколько минут, которые я провел у кровати покойного. Само собой разумеется, что этих предположений я не сообщил ни прокурору, ни всему блестящему обществу, присутствовавшему в квартире князя при осмотре.

Я принялся опять за расспросы камердинера, кучеров, конюха, дворника и кухонного мужика. Не надо было много труда, чтобы убедиться, что между ними убийцы нет. Ни смущения, ни сомнительных ответов, вообще никаких данных, бросающих хотя бы тень подозрения на домашнюю прислугу князя, не обнаружилось. И все-таки я не отказывался от мысли, что убийца князя — близкий к дому человек.

Тогда я вновь принялся за расспросы прислуги, питая надежду, что среди их знакомых найдутся подозрительные лица. Надо сказать, что прислуга покойного князя, получая крупное жалованье и пользуясь при этом большой свободой, весьма дорожила своим местом и жила у князя по нескольку лет. Исключение в данном случае составлял кухонный мужик, который поступил на работу к князю не более трех месяцев тому назад.

Прекрасная аттестация о нем графа Б., у которого он служил десять лет до отъезда последнего за границу, все собранные о нем сведения и правдивые ответы о том, как он провел последнюю ночь, внушали полную уверенность в его непричастности к этому делу.

Я уже хотел закончить его допрос, как вдруг у меня появилась мысль спросить про кухонного мужика, который жил у князя до его поступления.

— Я поступил к князю, когда уже был рассчитан прежде служивший кухонный мужик, потому я его не видал и ничего о нем не знаю.

Стоявший тут же дворник при последних словах кухонного мужика сказал:

— Да он вчера был здесь.

— Кто это «он»? — спросил я у дворника.

— Да Гурий Шишков, прежний кухонный мужик, служивший у князя! — последовал ответ.

После расспросов прислуги и дворников оказалось, что служивший месяца три тому назад у князя кухонным мужиком крестьянин Гурий Шишков, только что отсидевший в тюрьме свой срок по приговору мирового судьи за кражу, заходил за день до убийства во двор этого дома, чтобы получить расчет за прежнюю службу. Но, не дождавшись князя, ушел, сказав, что зайдет в другой раз.

Предчувствие или опыт подсказали мне, что эта личность может послужить ключом к разгадке тайны.

— Но где же проживает Шишков? У кого он сейчас служит или служил раньше?

На эти вопросы прислуга князя ничего не могла ответить, так как никто ничего не знал.

Немедленно я послал агента в адресный стол узнать адрес Шишкова. Прошел томительный час, пока агент вернулся.

— На жительство, по сведениям адресного стола, Гурий Шишков в Петербурге не значится, — вот ответ, который принес агент.

Между тем узнать местожительство Гурия Шишкова было весьма важно. Но как это сделать? Подумав, я приказал полицейскому надзирателю Б. немедленно ехать в тюрьму, в которой сидел Шишков, и постараться получить сведения о крестьянине Гурие Шишкове, выпущенном на свободу несколько дней тому назад. Эти сведения он должен был получить от сидевших с Шишковым и еще отбывающих срок наказания арестантов.

Я был вполне уверен, что этот прием даст желаемые результаты.

«Быть не может, — думал я, — чтобы во время трехмесячного нахождения в тюрьме Шишков не рассказал о себе или о своих родных тому, с кем он дружил. Весь вопрос в том, сумеет ли выведать Б. то, что нужно».

Через три часа я уже знал, что Шишкова во время его заключения навещали знакомые и его жена, жившая, как указал товарищ Шишкова по заключению, на Васильевском острове, у кого-то в кормилицах.

Приметы Шишкова следующие: высокого роста, плечистый, с тупым лицом и маленькими глазами, на лице слабая растительность. Смотрит исподлобья.

— Прекрасно, поезжайте теперь к его жене, — сказал я Б., передавшему мне эти сведения, — и если Шишков там, то арестуйте его и немедленно доставьте ко мне.

— А если Шишкова у жены нет, то арестовать прикажете его жену? — спросил меня Б.

— Но не сразу… Оденьтесь на всякий случай попроще, чтобы походить на лакея, полотера, вообще на прислугу. В этом виде вы явитесь к мамке[8], конечно, через черный ход, вызовете ее на минуту в кухню и, назвавшись приятелем ее мужа, скажете, что вам надо повидать Гурия. Если же она вам на это заявит, что его здесь нет, то, как бы собираясь уходить, вы с сожалением в голосе скажете: «Жаль, что не знаю, где найти Гурия, а место для него у графа В. было бы подходящее… Шутка сказать, 15 рублей жалованья в месяц на всем готовом. За этим я и приходил… Ну, прощайте, пойду искать другого земляка, время не терпит. Хотел поставить Гурия, да делать нечего». Если и после этого она не укажет вам адреса знакомых или родных, где, по ее мнению, можно найти Гурия, то вам надо будет, взяв дворника, арестовать ее и доставить ко мне, сделав обыск в ее вещах.

Вот что вышло из этого поручения. Между четырьмя и пятью часами вечера к воротам дома по второй линии Васильевского острова подошел какой-то субъект в стареньком пальто, высоких сапогах и шарфом вокруг шеи. Это был переодетый Б. Он вошел в дворницкую и, узнав там номер квартиры, в которой жила г-жа К-ва, пошел с черного хода и позвонил. Дверь отворила кухарка.

— Повидать бы мне надо на пару слов мамку, — произнес Б. просительно.

Кухарка вышла и через минуту возвратилась с мамой. С первых же слов Б. узнал, что мужа ее в квартире нет. Но когда он довольно подробно объяснил цель своего прихода и сделал вид, что собирается уходить, мамка его остановила.

— Ты бы, родимый, повидался с дядей Гурьяна… Он всегда останавливается у него на квартире, когда без места, а у меня он больше трех месяцев не был, хоть срок ему уже вышел. Неласковый какой-то он стал! — с грустью заключила баба.

Кроме адреса дяди, мамка назвала еще два адреса его земляков, где, по ее мнению, можно было встретить мужа. Когда Б. передал мне весь свой разговор с женой Шишкова, я решил сделать одновременно обыск у дяди Шишкова, крестьянина Василия Федорова, проживавшего по Сергиевской улице кухонным мужиком у греческого консула Р-ки, и еще в двух местах по указанным адресам, где можно было бы рассчитывать застать Шишкова.

Обыск у крестьянина Федорова был поручен тому же Б., которому были известны приметы Гурия, а в помощь ему были командированы два агента…

Несмотря на приближение ночи, был уже на исходе девятый час вечера, Б. с двумя агентами и околоточным надзирателем подъехали на извозчиках к дому по Сергиевской улице. Тотчас звонком в ворота были вызваны дворники. Из соседнего дома также по звонку явились два дворника, а по свистку околоточного надзирателя — два городовых. Все выходы в доме тотчас были заняты караулом, после чего полицейский чиновник Б. вместе с агентом, околоточным надзирателем и старшим дворником стали взбираться по черной лестнице на второй этаж. Чтобы застать врасплох и исключить возможность сопротивления или сокрытия вещей, Б. распорядился действиями своего отряда так: старший дворник должен был позвонить у черных дверей и, войдя на кухню, спросить у Василия Федорова о Шишкове, за которым прислала его жена с Васильевского острова.

У черных дверей, которые дворник не должен наглухо затворять, чтобы можно было с лестницы слышать все, что происходит на кухне, и соообразно этому действовать, должны были находиться чиновник Б. и околоточный надзиратель. Агент же должен был занять нижнюю площадку лестницы и по свистку явиться в квартиру.

Старший дворник дал звонок. Дверь тотчас отворила какая-то женщина. Появление в кухне дворника, как весьма обычное явление, никого не встревожило, и все продолжали делать свое дело. Дворник, окинув взглядом кухню, прямо направился к невзрачному человеку, чистившему на прилавке ножи.

— Послушай, Василий, мне бы Гурия повидать, там какая-то баба от жены его прислана.

— Да он тут валяется — должно быть, выпивши! — И Василий крикнул: — Гурьяша, поди-ка сюда! Тут в тебе есть надобность!

Из соседней с кухней комнаты с заспанным лицом и мутным взглядом вышел плечистый малый и буркнул:

— Чего я тут понадобился?

Ноне успел он докончить фразы, как его схватили.

— Где эту ночь ночевал? — обратился к Шишкову чиновник Б.

— У дяди, — последовал ответ.

— Василий Федоров, правду говорит племянник?

— Нет, ваше высокородие, это не так. Гурий вышел из квартиры вчерашнего числа около шести часов вечера, а возвратился только сегодня в седьмом часу утра.

Остальная прислуга подтвердила показания дяди об отсутствии племянника в ночь, когда было совершено преступление.

При осмотре у Шишкова было найдено в жилетном кармане 21 рубль кредитными бумажками, из которых на одной трехрублевой бумажке были следы крови. Больше ничего подозрительного не было найдено ни у Шишкова, ни у его дяди.

Когда обыск был закончен, чиновник Б. приказал развязать Гурия, предупредив последнего, что при малейшей его попытке к бегству он будет вновь скручен веревками. Затем его посадили в карету и повезли в сопровождении чиновника Б. и околоточного надзирателя.

Во время дороги Шишков хранил молчание, исподлобья посматривая на полицейских чинов. Спустя полчаса карета подкатила к воротам Управления сыскной полиции, размещавшегося в то время на одной из самых аристократических улиц города.

Итак, к вечеру того же дня, когда было обнаружено убийство, был задержан один из подозреваемых.

Между тем все подробности происшествия (вид задушенной жертвы, которая нещадным образом была перевязана или, вернее сказать, скручена веревками; время, которое надо было иметь, чтобы оторвать эту веревку от шторы, не выпуская жертвы из рук, так как веревка, очевидно, потребовалась уже после задушения, для безопасности, чтобы не вскочил придушенный, и, наконец, довольно значительные следы крови и повреждений на несгораемом сундуке, прикованном к полу), вместе взятые, убеждали меня в том, что тут работал не один человек, а несколько, друг другу помогавших, и потому ограничиться арестом одного из подозреваемых в убийстве — значит, не выполнить всей задачи раскрытия преступления.

Но как обнаружить сообщников преступления? Признание Шишкова и указание на сообщников, несомненно, облегчили бы поиски преступников. Надеясь на это, я тотчас, по доставлении Шишкова в сыскное отделение, дал знать судебным властям.

По экстраординарности ли преступления или, быть может, потому, что быстрота поимки преступника возбуждала у лиц судебной власти некоторое сомнение насчет того, не захватила ли полиция по излишнему усердию кого ни попало, Шишкова не потребовали на Литейную для допроса, как это делалось обыкновенно, а напротив, все высокопоставленное общество, находившееся в квартире убитого, судебные чины и зрители — все без исключения пожаловали в Управление сыскной полиции.

Прокурор и следователи с некоторым недоверием принялись допрашивать Шишкова, но тот упорно отрицал свою виновность. Судебным властям предстояло немало с ним повозиться, но моя роль по отношению к нему была окончена.

Несмотря на то что Шишков не признавался, я был глубоко убежден, что он, несомненно, один из виновников преступления. Я решил искать соучастников Шишкова среди преступников, отбывавших наказание в тюрьме вместе с ним, и с этой целью вновь отправил в тюрьму чиновника Б.

Из его беседы с двумя арестантами, которым, как старым знакомым, не раз побывавшим в сыскном отделении, он привез чаю, сахару и калачей, Б. узнал, что Шишков, вообще не любимый арестантами за свою злобность и необщительность, дружил с одним лишь арестантом — Гребенниковым, окончившим свой срок заключения несколькими днями ранее Шишкова. Те же арестанты в общих чертах сообщили Б. приметы Гребенникова.

Но всякие следы о местопребывании Гребенникова отсутствовали. Ни родных, ни знакомых обнаружить не удалось.

Узнав от Б. эти подробности, я велел дежурному полицейскому надзирателю, чтобы к десяти часам вечера весь наличный состав сыскного отделения был в сборе и ждал моих дальнейших распоряжений.

Около полуночи я собрал агентов и приказал им обойти все трактиры и притоны и собрать сведения о молодом человеке 25–28 лет, высокого роста, с маленькими черными усиками и такою же бородкой, что-нибудь купившим в одном из этих заведений втечение сегодняшнего дня, причем при расплате он мог рассчитываться французскими золотыми монетами.

— Человек, которого нам нужно найти, — сказал я агентам, — сегодня утром был, вероятно, в сером цилиндре с трауром. Если вы найдете такого господина, не упускайте его из виду, в крайнем случае — арестуйте и доставьте ко мне. Вам же, — обратился я к полицейскому Б. и двум агентам, — поручаю особенно тщательно осмотреть трактирные заведения и постоялые дворы, расположенные по Знаменской улице, а именно трактиры: «Три великана», «Рыбинск», «Калач», «Избушка», «Старый друг» и «Лакомый кусочек». В этих заведениях, если вы не встретите самого Петра Гребенникова, которого, конечно, тотчас арестуйте, то от буфетчиков, половых, маркеров и завсегдатаев получите, конечно, при некоторой ловкости, сведения о местопребывании Гребенникова; старайтесь разузнать, есть ли у Гребенникова любовницы; особое внимание обратите на проституток.

Полчаса спустя один из агентов, юркий М., входил на грязную половину трактира «Избушка». Здесь дым стоял коромыслом: из бильярдной слышался стук шаров и пьяные возгласы. Агент протолкался в бильярдную и, сев за столик, спросил бутылку пива. Публика, если так можно назвать сброд, наполнявший трактир, все прибывала и прибывала. Агент, севший в тени, чтобы не обращать на себя внимания, зорко вглядывался в каждого входившего и прислушивался к разговору. Убедившись, наконец, что в бильярдной Гребенникова нет, М. сел в общий зал недалеко от буфета. Здесь почти все столики были заняты. Две проститутки были уже сильно навеселе, и около них увивались «кавалеры», среди которых агент без труда узнал многих известных полиции карманных воров и других рыцарей воровского ордена.

Часы пробили половину двенадцатого — оставалось мало времени до закрытия заведения. М. перестал надеяться получить какие-либо сведения о Гребенникове. Вдруг его внимание привлек донесшийся до него разговор.

— Выпил, братец ты мой, он три рюмки водки, закусил балыком и кидает мне на выручку золотой… «Получите, — говорит, — что следует…» Я взял в руки золотой, да уж больно маленький он мне показался. Поглядел, вижу, что не по-нашему на нем написано. «Припасай, — говорю, — шляпа, другую монету, а эта у нас не ходит». «Сразу видно, — говорит он мне, — что вы человек необразованный, во французском золоте ничего не смыслите!» Золотой-то назад взял и «канареечную» мне сунул, ну я ему сорок копеек с нее и сдал. Мне за эти слова обидно стало и говорю ему: «Давно ли, Петр Петрович, форсить в цилиндрах стали? По вашей роже и картуз впору, видно, у факельщика взяли да траур снять позабыли! Это я про черную ленту на шляпе. Ну, а он: «Серая необразованность», — говорит, да и стрекача дал, конфузно, видно, стало! — заключил буфетчик, обращаясь к стоявшему у прилавка испитому человеку в фуражке с чиновничьей кокардой, как видно, своему доброму приятелю.

М. выждал закрытия трактира и, когда трактир опустел, подошел к буфетчику и, объявив ему, кто он, расспросил о приметах человека в цилиндре. По всем приметам это был не кто иной, как Гребенников. От того же буфетчика агент узнал, что утром в трактире была любовница Гребенникова — Мария Кислова.

Заручившись адресом Кисловой и объявив буфетчику, что в случае прихода Гребенникова он должен быть немедленно арестован как подозреваемый в убийстве, М. отправился к Кисловой. Однако дома он застал только ее подругу, которая сообщила, что Кислова не приходила домой с восьми часов вечера (был уже второй час ночи). Сделав распоряжение о немедленном аресте Гребенникова и Кисловой, если они явятся сюда ночевать, М. оставил квартиру под наблюдением двух опытных агентов и отправился в публичные дома на поиски Гребенникова.

В течение целой ночи агенты докладывали мне о своих безрезультатных поисках. Три лица, задержанные благодаря сходству с Гребенниковым, были отпущены. Явился и агент М. Слушая его доклад, я все более убеждался в том, что сегодня Гребенников будет в наших руках.

Я приказал М. вместе с двумя агентами наблюдать за трактиром «Избушка»; другим агентам — караулить квартиру любовницы Гребенникова, а двенадцати агентам — следить за всеми трактирами по Знаменской и прилегающим к ней улицам.

Как оказалось по справкам адресного стола, Гребенников проживал раньше на Знаменской улице, поэтому и можно было ожидать, что, получив деньги, он явится в один из тех трактиров, где был завсегдатаем.

Около семи часов утра, когда открываются трактиры, агент Б. и два его товарища явились на Знаменскую улицу. Пойти прямо в «Избушку» и ждать прихода Гребенникова или его любовницы Б. не решался из опасения, чтобы кто-либо из знакомых Гребенникова, узнав Б., не предупредил бы того, что в трактире его ждут.

Б. решил наблюдать за «Избушкой» из окон находившейся напротив портерной лавки, однако она еще не была открыта. Агенты стали прогуливаться в отдалении, не выпуская из виду «Избушку»'. Когда портерная открылась, Б., поместившись у окна и делая вид, что читает газету, не спускал глаз с трактира. У другого окна разместился еще один агент. Прошел час, другой, третий…

Приказчик начал недоверчиво посматривать на этих двух немых посетителей. На исходе второго часа в портерную вошел М. и немного спустя другой агент, явившиеся на смену первым двум, которые тотчас удалились. Это дежурство посменно продолжалось до вечера. На колокольне Знаменской церкви ударили ко всенощной…

Вдруг со вторым ударом колокола один из дежуривших вскочил как ужаленный и бросился к выходу… К «Избушке» медленно подходил высокий мужчина в сером цилиндре с трауром. Только он занес ногу на первую ступень лестницы, как неожиданно получил сильный толчок в спину, заставивший его схватиться за перила.

Озадаченный толчком Гребенников (это был он) в первый момент растерялся. Этим воспользовался Б. и обхватил его. Но Гребенников, увидя опасность, сильно рванулся и освободился от сжимавших его рук. Почувствовав себя на свободе, он бросился вперед, но сейчас же попал в руки Ю. Они схватили Гребенникова за руки. Видя, что сопротивление бесполезно, Гребенников покорился своей участи, произнеся с угрозой:

— Какое вы имеете право нападать на честного человека средь бела дня, точно на какого-нибудь убийцу или вора? Прошу немедленно возвратить мне свободу, иначе я тотчас буду жаловаться прокурору! Не на такого напали, чтобы вам прошло это даром. Вы ошиблись, приняли, вероятно, меня за кого-либо другого. Покажите бумагу, разрешающую вам меня арестовать.

— Причину ареста сейчас узнаешь в сыскном отделении! — проговорил в ответ Б., не переставая вместе с агентом крепко держать за руки Гребенникова. Затем все трое сели в проезжавшую мимо карету и привезли его в сыскное отделение.

Гребенников всю дорогу выражал негодование по поводу своего ареста и обещал пожаловаться самому министру на своевольные действия полиции.

В сыскном отделении Гребенников был обыскан. У него оказались золотые часы покойного князя Аренсберга и несколько французских золотых монет.

Таким образом, к вечеру второго дня после обнаружения преступления оба подозреваемых уже были в руках правосудия. Дальнейший ход дела уже не зависел от сыскной полиции, но тем не менее допросы происходили в нашем управлении.

Обвиняемые в убийсте князя Аренсберга Шишков и Гребенников не сознавались в преступлении, и это обстоятельство огорчало всех присутствовавших. Многие выражали мне свое явное неудовольствие на неспособность органов дознания добиться от преступников признаний. Щекотливое положение, в котором я оказался благодаря упорному запирательству арестованных, заставило меня доложить обо всем происходившем моему непосредственному начальнику генерал-адъютанту Трепову.

Трепов тотчас же приехал в управление и вошел в комнату, где содержался Гребенников.

— У тебя третьего дня борода была длиннее, когда тебя видели в доме князя Голицына! — сказал генерал, в упор глядя на Гребенникова.

Гребенников, когда-то служивший письмоводителем у следователя, сразу понял, что его хотят поймать на слове, и, немного подумав, спокойно ответил:

— А где же этот дом князя Голицина? Как же могли меня там видеть, когда я и дома-то этого не знаю!

Этот допрос также не дал никакого результата. Шишков тоже не сознавался, отвечая на все вопросы или фразой: «Был выпивши, не помню, где был», либо молчал.

Прокурор, бесплодно пробившийся с Шишковым битых три часа, заявил мне, что ни ему, ни следователю ни один из преступников не признался.

— Хотя для обвинения уже имеются веские улики, — сказал он в заключение, — но было бы весьма желательно, чтобы преступники сами рассказали подробности совершенного ими убийства.

Моя задача, как я думал, была окончена с честью, а между тем я же должен был, как оказывалось, во что бы то ни стало добиться признания. Это было необходимо для того, чтобы убедить австрийского посла в том, что арестованные были настоящими преступниками, о чем он торопился сообщить в Вену.

Убежденный, что общее мнение присутствующих не оскорбит меня подозрением в применении насилия для получения признания у обвиняемых и получив массу уверений, что успех, если он будет достигнут, будет отнесен к моему искусству в допросах, я решил приступить к окончательному допросу.

По воспитанию и по характеру эти два преступника совершенно не походили друг на друга.

Гурий Шишков, крестьянин по происхождению, совсем не отличался от общего типа преступников из простолюдинов. Мужик по виду и по манерам, он был чрезвычайно угрюм и несловоохотлив. Сердце этого человека, как характеризовали его потом его же родственники, не имело понятия о сострадании.

Товарищ его, Петр Гребенников, происходил из купеческой семьи. В семье он жил в довольстве и даже дома получил некоторое образование. Живя с отцом, занимался торговлей лесом. Он показался мне более развитым, чем Шишков, и более способным к порыву, если задеть его самолюбие — эту слабую струнку даже у закоренелых преступников.

Я решил быть с ним крайне осторожным в выражениях, главное, не быть гневным и устрашающим чиновником, а самым обыкновенным человеком.

— Гребенников, вы вот не сознаетесь в преступлении, хотя против вас налицо много веских улик, но это — дело следствия, — так начал я свой допрос. — Теперь скажите мне, неужели вы, отлично, кажется, понимая судебные порядки, неужели вы до сих пор не отдали себе отчета и не уяснили себе, по какому случаю эта торжественная, из ряда вон выходящая обстановка, при которой производится следствие? Вы видели, сколько там высокопоставленных лиц? Неужели вы объясняете их присутствие простым любопытством? Ведь вы знаете, что если бы это было простое любопытство, оно могло быть удовлетворено на суде. Собрались же они тут потому, что вас велено судить военным судом с применением полевых военных законов. А вы знаете, чем это пахнет?.. — не спуская глаз с лица Гребенникова, с ударением произнес я.

— Таких законов нет, чтобы за простое убийство судить военным судом. Да я и не виновен, значит, меня не за что ни вешать, ни расстреливать… — ответил Гребенников.

— Но это не простое убийство. Вы забываете, что князь Аренсберг состоял в России австрийским военным послом, поэтому Австрия требует, подозревая политическую цель убийства, военного полевого суда для главного виновника преступления. А это, как вы сами знаете, равносильно смертной казни. Я вас хотел предупредить, чтобы вы спасали свою голову, пока еще есть время.

— Я ничего не могу сказать, отпустите меня спать, — сказал Гребенников.

На этом допрос пока кончился. Необходимого результата не было, но я видел, что страх запал в его душу.

На следующий день в шестом часу утра я был разбужен дежурным чиновником, который доложил мне, что Гребенников желает меня видеть. Я велел привести его.

— Позвольте вас спросить, когда же будет этот суд, чтобы успеть, по крайней мере, распорядиться кое-чем. Все-таки ведь есть близкие люди, — проговорил Гребенников.

И по его голосу я сразу понял, что не для распоряжений ему это нужно знать, а для того, чтобы узнать подробности.

— Суд назначен на завтра, а сегодня идут приготовления на Конной площади для исполнения казни… Вы знаете, какие… На это уйдет целый день…

— Ну так, значит, тут уж ничем не поможешь. За что же это, Господи, так быстро? — с нескрываемым волнением проговорил Гребенников.

Я поспешил успокоить его, сказав, что отдалить день суда и даже, может быть, изменить его на гражданский, зависит от него самого.

— Как так? — с дрожью в голосе проговорил Гребенников.

— Да очень просто! Сознайтесь, расскажите все подробно, и я немедленно дам знать, кому следует, о приостановке суда. А там, если откроется, что убийство князя было не с политической целью, а лишь ради ограбления, то дело перейдет в гражданский суд и за ваше искреннее признание присяжные смягчат наказание. Все это очень хорошо сообразил ваш товарищ Шишков. Он еще третьего дня во всем сознался, только уверяет, что он тут почти ни при чем, а все преступление совершили вы. Вы его завлекли, поставили стоять на улице в виде стражи, а сами душили и грабили без его участия… — закончил я равнодушнейшим тоном.

Эффект моего заявления превысил все ожидания: Гребенников то краснел, то бледнел.

— Позвольте подумать! — вдруг сказал он. — Нельзя ли водки или коньяку?

— Отчего же, выпейте, если хотите подкрепиться, только не теряйте времени, мне некогда.

Я велел подать коньяку.

— А вы остановите распоряжение о суде? — снова переспросил Гребенников.

— Конечно, — ответил я.

Выпив, Гребенников, как бы собравшись с духом, произнес:

— Извольте, я расскажу. Только уж этого подлеца Шишкова щадить не буду. Виноваты мы действительно: вот как было дело.

Картина преступления, которая обрисовалась из слов Гребенникова, а вслед за ним и Шишкова, была такова.

Накануне преступления Шишков, служивший раньше у князя Аренсберга, зашел в дом, где жил князь, в дворницкую.

— Здравствуй, Иван Петрович, как можешь? — проговорил дворник, здороваясь с вошедшим.

— Князя бы увидать, — как-то нерешительно произнес Гурий, глядя в сторону.

— В это время их не бывает дома, заходи утром. А на что тебе князь? — спросил дворник.

— Расчетец бы надо получить, — ответил парень. — Ну, да в другой раз зайду. Прощай, Петрович. — И с этими словами пришедший отворил дверь дворницкой, не оборачиваясь, вышел со двора на улицу и скорыми шагами направился к Невскому.

Дойдя до церкви Знаменья, Гурий Шишков повернул на Знаменскую улицу, остановился у окон фруктового магазина и начал оглядываться по сторонам, словно поджидая кого-то. Ждать пришлось недолго. К нему подошел товарищ (это был Гребенников), и они пошли вместе по Знаменской.

— Ну как?

— Все по-старому. Там же проживает и дома не обедает, — проговорил Гурий Шишков.

— Так завтра, как мы распланировали, на том же месте, где сегодня.

— Не замешкайся, как к вечерне зазвонят, будь тут, — проговорил тихим голосом Шишков.

Затем, не сказав более ни слова друг другу, они разошлись.

На другой день под вечер, когда парадная дверь еще была отперта, Гурий пробрался в дом и спрятался вверху под лестницей незанятой квартиры.

Князь, как мы уже знаем, ушел вечером из дома. Камердинер приготовил ему постель и тоже ушел с поваром, затворив парадную дверь на ключ и спрятав ключ в известном месте.

В квартире князя воцарилась гробовая тишина. Не прошло и часа, как на парадной лестнице послышался шорох. Гурий Шишков спустился по лестнице и, дойдя до дверей квартиры, на мгновение остановился. Здесь он отворил входную дверь в квартиру и, очутившись в передней, прямо направился к столику, из которого и взял ключ, положенный камердинером. Осторожными шагами, крадучись, Гурий спустился вниз и отпер взятым ключом парадную дверь.

Затем он снова вернулся наверх и стал ждать…

Уже около 11 часов ночи парадная дверь слегка скрипнула. Кто-то с улицы ее осторожно приоткрыл и тотчас же закрыл, бесшумно повернув ключ в замке. Затем все смолкло. Это был Гребенников. Немного погодя он кашлянул, наверху послышалось ответное кашлянье. После этого условленного знака Гребенников стал подниматься по лестнице.

— Какого черта не шел так долго! — грубо крикнул Шишков на товарища.

— Попробуй сунься-ка в подъезд, когда у ворот дворник пялит глаза, — произнес тот, подойдя к Шишкову.

Затем они оба отправились в квартиру князя, где вошли в спальню.

Это была большая квадратная комната с тремя окнами на улицу. У стены, за ширмами, стояла кровать, около нее помещался ночной столик, на котором лежали немецкая газета, свеча, спички и стояла лампа под синим абажуром. От опущенных на окнах штор в комнате было совершенно темно.

Гурий чиркнул спичку, подойдя к ночному столику, зажег свечку и направился из спальни в соседнюю с ней комнату, служившую для князя уборной.

Гребенников пошел за ним. В уборной между громадным мраморным умывальником и трюмо стоял на полу у стены солидных размеров железный сундук, прикрепленный к полу четырьмя цепями. Шишков подошел к сундуку и стал ощупывать его руками. Гребенников светил ему. Наконец Шишков, нащупав кнопку, придавил ее пальцем, пластинка с треском отскочила вверх, открыв замочную скважину.

— Давай-ка дернем крышку, — проговорил Гребенников.

Оба нагнулись и изо всей силы дернули за выступающий конец крышки сундука: результата никакого. Попробовав еще несколько раз оторвать крышку и не видя от этого никакого толку, Шишков плюнул.

— Нет, тут без ключей не отворишь…

— Вот топора с собой нет, — с сожалением проговорил Гребенников.

— Без ключей ничего не сделать, а ключи он при себе носит.

— А ты не врешь, что князь в бумажнике держит десять тысяч?

— Камердинер хвастал, что у князя всегда в бумажнике не меньше, и весь сундук, говорил, набит деньжищами! — отрывисто проговорил Шишков.

Оба товарища продолжали стоять у сундука.

— Ну, брат, — прервал молчание Шишков, — есть хочется!

Гребенников вынул из кармана пальто трехкопеечный пеклеванник[9], кусок масла в газетной бумаге и все это молча передал Шишкову.

На часах в гостиной пробило двенадцать.

Тогда Шишков и Гребенников опять перешли в спальню и сели на подоконники за спущенные шторы, которые их совершенно закрывали.

— С улице бы не увидали, — робко проговорил Гребенников.

— Не увидишь, потому что шторы спущены, рано, брат, робеть начал! — насмешливо проговорил Шишков, закусывая хлебом.

Четвертый час утра. На Миллионной улице почти совсем прекратилось движение. Но вот издали послышался дребезжащий звук извозчичьей пролетки, остановившейся у подъезда.

Князь, расплатившись с извозчиком, не спеша вынул из кармана пальто большой ключ и отпер парадную дверь. Затем он, как всегда, запер дверь и оставил ключ в двери. Войдя в переднюю, он зажег свечку и вошел в спальню.

Подойдя к кровати, князь с усталым видом начал медленно раздеваться. Выдвинув ящик у ночного столика, он положил туда бумажник, затем зажег вторую свечу и лег в постель, взяв со столика немецкую газету. Но через некоторое время положил ее обратно, задул свечи и повернулся на бок, лицом к стене.

Прошло полчаса. Раздался легкий храп. Князь, видимо, заснул. Тогда у одного из окон портьера тихо зашевелилась, послышался легкий, еле уловимый шорох, после которого из-за портьеры показался Шишков. Он сделал шаг вперед и отделился от окна. В это же время заколебалась портьера у второго окна, и из-за нее показался Гребенников.

Затаив дыхание и осторожно ступая, Шишков поминутно останавливался и прислушивался к храпу князя.

Наконец Шишков у столика. Надо открыть ящик. Руки его тряслись, на лбу выступил пот… Еще мгновение, и он протянул вперед руку, ощупывая ручку ящика. Зашуршала газета, за которую он зацепил рукой… Гурий замер. Звук этот, однако, не разбудил князя. Тогда Шишков стал действовать смелее. Он выдвинул наполовину ящик и стал шарить в нем, ища ключи. Нащупав ключи, он начал медленно вытаскивать их из ящика, но вдруг один из них, бывших на связке, задел за мраморную доску тумбочки, послышался слабый звон… Храп прекратился. Шишков затаил дыхание.

— Кто там? — явственно произнес князь, поворачиваясь.

За этим вопросом послышалось падение чего-то тяжелого на кровать — это Шишков бросился на полусонного князя. Гребенников, не колеблясь ни минуты, с руками, вытянутыми вперед, также бросился к кровати, где происходила борьба Шишкова с князем. В первый момент Гурий не встретил сопротивления, его руки скользнули по подушке, и он натолкнулся в темноте на руки князя, которые тот инстинктивно протянул вперед, защищаясь. Еще момент — и Гурий всем телом налег на князя. Последний с усилием высвободил свою руку и потянулся к сонетке, висевшей над изголовьем. Шишков уловил это движение и, хорошо сознавая, что звонок князя может разбудить кухонного мужика, обеими руками схватил князя за горло и изо всей силы развернул его на постели.

Князь стал хрипеть, тогда Шишков, или из опасения, чтобы эти звуки не были услышаны, или из желания скорее покончить с ним, схватил попавшуюся ему под руку подушку и ею продолжал душить князя. Когда князь перестал хрипеть, Шишков с остервенением сорвал с него рубашку и обмотал ею горло князя.

Гребенников, как только услышал, что Гурий бросился впред к месту, где стояла кровать князя, не теряя времени бросился ему на помощь. Задев в темноте столик и опрокинув стоявшую на нем лампу, он, не зная и не видя ничего, очутился около кровати, на которой уже происходила борьба князя с Шишковым, и тоже начал душить князя. Но вдруг он почувствовал, что руки его, душившие князя, начинают неметь. Ощутив боль и не имея возможности владеть руками, Гребенников ударил головой в грудь наклонившегося над ним Шишкова, опьяневшего от борьбы.

— Что ты со мной, скотина, делаешь! Пусти мои руки!..

Придя в себя от удара и слов Гребенникова, Шишков перестал сдавливать горло князя и вместе с ним и руки Гребенникова, обвившиеся вокруг шеи последнего. Давил он рубашкой князя, которую сорвал с него во время борьбы. Освободив руки Гребенникова, Гурий вновь рубашкой перекрутил горло князя, не подававшего никаких признаков жизни.

Оба злоумышленника молча стояли около своей жертвы, как бы находясь в нерешительности, с чего бы им теперь начать? Первым очнулся Шишков.

— Есть у тебя веревка?

Гребенников, пошарив в кармане, ответил отрицательно.

— Оторви шнурок от занавесей да зажги огонь! — проговорил Шишков.

Когда шнурок был принесен, Гурий связал им ноги задушенного князя, из боязни, что князь, очнувшись, может встать с постели.

После этого товарищи принялись за грабеж: из столика они вынули бумажник, несколько иностранных золотых монет, три револьвера, бритвы в серебряной оправе и золотые часы с цепочкой.

Из спальни с ключами, вынутыми из ящика стола, Шишков с Гребенниковым направились в соседнюю комнату и приступили к железному сундуку.

Но все их усилия отпереть сундук ни к чему не привели. Ни один из ключей не подходил к замку. Тогда они стали еще раз пробовать оторвать крышку, но все напрасно — сундук не поддавался.

Со связкой ключей в руке Шишков подошел к письменному столу и начал подбирать ключ к среднему ящику. Гребенников ему светил.

Но вот Гурий прервал свое занятие и начал прислушиваться: до него явственно донесся шум проезжающего экипажа. Гребенников бросился к окну стараясь разглядеть, что происходит на улице.

— Рядом остановился… господин… Пошел в соседний дом, — проговорил почему-то шепотом Гребенников.

Вдали послышался шум ехавшей еще пролетки. На лицах Шишкова и Гребенникова выразилось беспокойство.

— Надо уходить… скоро дворники начнут панели мести и тогда… крышка! — проговорил Гурий, отходя от письменного стола.

Оба были бледны и дрожали, хотя в комнате было тепло. Шишков вышел в переднюю. Взглянув случайно на товарища, он заметил, что на том не было фуражки.

— Ты оставил фуражку там… у постели, — сказал он товарищу. — Пойди скорей за ней, а я тебя обожду на лестнице.

Видя страх, отразившийся на лице Гребенникова, Шишков повернулся, чтобы пойти самому в спальню за фуражкой, но тут взгляд его случайно упал на пуховую шляпу князя, лежавшую на столе в передней. Недолго думая он нахлобучил ее на голову Гребенникова, и они осторожно начали спускаться по лестнице. Отперев ключом парадную дверь, они очутились на улице и пошли по направлению к Невскому.

Проходя мимо часовни у Гостиного двора, они благоговейно сняли шапки и перекрестились широким крестом. Шишков, чтобы утолить мучившую его жажду, напился святой воды из стоявшей чаши, а Гребенников, купив у монаха за гривенник свечку, поставил ее перед образом Спасителя, преклонив перед иконой колени…

Затем они расстались, условившись встретиться вечером в трактире на Знаменской. При прощании Шишков передал Гребенникову золотые часы, несколько золотых иностранных монет и около сорока рублей денег, вынутых им из туго набитого бумажника покойного князя.

Так выяснилось и объяснилось дело.

Впечатление, произведенное сознанием Гребенникова, было громадное. Австрийский посол граф Хотек лично приезжал благодарить меня и любезно предложил мне походатайствовать за меня перед Его Величеством Императором Австрийским награду.

После признания преступников дело пошло обычным порядком и вскоре состоялся суд. Убийцы были осуждены к каторжным работам на 17 лет каждый.

УБИЙСТВО В ГУСЕВОМ ПЕРЕУЛКЕ

На долю некоторых преступлений, как и на долю иных людей, иногда вдруг выпадает громкая известность.

Преступление заурядное, но на него обратили внимание журналисты, или за защиту преступника взялся известный адвокат, или личность преступника, а то и жертвы, чем-либо интересны — и преступление получает громкую огласку. Таковы, например, в последнее время убийство Довнар или процесс Мироновича.

Но бывают и такие преступления, ужас от которых вдруг наполняет всех, и они, переживая преступников, остаются в воспоминаниях как смутное впечатление ужасного кошмара. Таково, например, было убийство фон Зона; таково же и страшное преступление, сохранившееся в памяти очень многих под названием «Убийство в Гусевом переулке».

Мне же, помимо ужаса, оставленного им, памятно оно и потому, что едва ли не впервые я оказался сбитым с верных следов и впал в ошибку, обошедшуюся довольно дорого невинным людям.

Гусев переулок, коротенький, соединявший Лиговку с Знаменской улицей, в то время не был застроен пятиэтажными домами и казался огороженным с двух сторон заборами. За ними раскидывались широкие дворы с садами, в середине двора которых обычно стоял одноэтажный деревянный дом, невдалеке от которого размещались конюшня, сарай, ледник, прачечная и дворницкая избушка.

Дом, в котором произошло это страшное убийство, находился на месте ныне стоящего дома под № 2.

На нижнем этаже дома жил майор Ашморенков с женой и сыном кадетом, который приходил домой на праздники, и двумя прислугами.

В июне 1867 года рано утром на Духов день в кухню квартиры Ашморенкова постучался водовоз, привезший воду, но ему дверей не отворили. Тот постучался еще два раза, не достучался и, слив воду в прачечную и домохозяину, снова поехал к водокачке, на пути заметив дворнику, что прислуга у майора заспалась.

Дворник небрежно махнул рукой, словно хотел сказать: «А ну их»…

Спустя полчаса в двери и в окна, которые были закрыты ставнями, стучался булочник, потом молочник, потом опять водовоз — и никто не мог достучаться. А дворник на все расспросы только говорил: «Чего пристали? Проснутся и отопрут. Не терпится тоже!»…

Наконец на эти беспрерывные стуки обратил внимание разбуженный домохозяин коллежский советник Степанов.

— Что за шум? — раздраженный, в халате, высунувшись из окошка, окликнул он дворника.

— Да вот! — сердито ответил дворник. — Господа и прислуга у майора спят, а эти черти ломятся. Времени им, видишь, нету!

Стоявшие тут же водовоз, прачка и булочник загалдели в один голос:

— Завсегда Прасковья рано встает, а тут на! Восемь часов!.. И господа встают рано!.. В восемь часов майор окно открывает!.. Неладно тут!.. Надо бы квартального!..

Коллежскому советнику Степанову это безмолвие в квартире майора тоже показалось странным. Он знал майора уже десять лет. Старый служака, он просыпался всегда рано и уходил в казармы. Когда вышел в отставку, у него сохранились прежние привычки. Степанов вчера играл с ним в шашки до 9 часов вчера, после чего ушел, оставив всех здоровыми и довольными. И вдруг… такой сон!

— Беги в квартал! — приказал он дворнику. — Я сейчас спущусь!

Дворник бросился со двора, и всех охватило какое-то жуткое предчувствие.

Хозяин дома как был — в халате и туфлях — поспешно сошел вниз и стал по очереди расспрашивать каждого: долго ли и в какие двери и окна стучался. Потом сам стал стучаться в обе двери и во все окна. То же безмолвие…

Теперь уже всеми овладел ужас: стоявшие стали говорить шепотом, а закрытые ставнями окна и безмолвие за ними выглядели зловеще.

У майора квартира состояла из пяти комнат, сеней и кухни. Красивое крылечко с парадной дверью вело в просторные сени, за ними была кухня, слева — столовая, гостиная и спальня майорши, справа — кабинет и спальня майора. Все восемь окон с красивыми деревянными узорами, теперь закрытые зелеными ставнями с прорезами в виде сердец, выходили на передний двор, а окно кухни — на задний. Дверь же из кухни выходила на общую лестницу, которая вела на второй этаж, в мезонин, где жил сам домохозяин — одинокий холостяк со старой прислугой.

Минут через двадцать вернулся дворник с квартальным и помощником пристава.

— Что тут у вас? — спросил помощник.

— Да вот, — ответил Степанов и рассказал о происшедшем. — Избави Бог, не беда ли, — окончил он.

— А вот узнаем! Может быть, двери отперты! Эй, дворник, попробуй! — сказал помощник дворнику.

Тот подбежал к крылечку и подергал дверь. Заперта.

Услужливые водовоз и булочник стали дергать дверь в кухню. — Заперта тоже.

— Тогда ломать, — решил помощник. — Как они запираются?

— Передняя — на ключ, — объяснил дворник, — а в кухне на крюк.

— Ну, тогда легче переднюю! Неси топор!

Квартальный составил акт, дворник принес топор, засунул лезвие между дверей у замка и одним нажимом открыл замок.

Помощник отворил дверь и двинулся вперед, следом пошли квартальный и домохозяин. Дворник остался в дверях.

И едва эти трое скрылись за дверью, как раздался крик ужаса и домохозяин выскочил на двор с криком «Убиты!» и тотчас опять вбежал в квартиру.

Собравшаяся уже изрядная толпа хлынула к дверям, когда показался квартальный и, выбежав на улицу, стал неистово свистать. Созвав будочников, он отогнал их на двор для сохранения порядка, а сам помчался за мною.

В то время я уже занимал свое ответственное место.

Было 10 часов утра. Я только что приехал с дачи в своей одноколке, когда запыхавшийся квартальный ввалился ко мне и почти прокричал:

— Страшное убийство! Четверо!

— Где?

— В Гусевом переулке.

— Едем!

Я захватил с собою одного из агентов — ловкого Юдзелевича, сел в одноколку и поехал, приказав оповестить судебные власти.

У ворот и на дворе уже толпились зеваки; будочники отгоняли их, переругиваясь и крича до хрипоты.

У крыльца меня встретили бледные пристав и помощник. Я прошел за ними в квартиру майора и то, что увидел, до сих пор оставило во мне неизгладимое впечатление ужаса.

Я вошел не с крыльца, а через кухню, дверь в которую приказал отворить пристав. В просторной чистой и светлой кухне ничто не указывало на преступление, но едва я дошел до порога внутренней двери, как наткнулся на первую жертву преступления.

Молодая девушка в одной сорочке лежала навзничь на самом пороге, раскинув руки. Вокруг ее головы была огромная лужа почерневшей крови, в которой комом свалялись белокурые волосы. Застывшее лицо ее выражало ужас.

Я спросил, кто это, и мне объяснили, что это — Прасковья Хмырова, служившая у Ашморенковых в горничных второй год.

Из просторных сеней я направился направо. Комната, вероятно, была кабинетом майора, судя по письменному столу и куче „Сына Отечества». Однако в чернильнице не было чернил, поэтому, видимо, эта комната служила местом сладких отдохновений майора, о чем свидетельствовали масса трубок и довольно промятый кожаный диван.

Я прошел в следующую комнату — спальню майора. На постели, залитой кровью, лежал огромный полный мужчина. Смерть его застала врасплох. Из проломленного черепа фонтаном брызнула кровь, перемешанная с мозгами, и запятнала всю стену.

— Экий ударище! — проговорил пристав. — Какая сила!

Мы вернулись назад, перешли сени и вошли в гостиную.

Солнце ярко светило в окна, глупая канарейка заливалась во весь голос, и от этого картина показалась мне еще ужаснее. Посреди пола в одной рубашонке, раскинув руки, лежал мальчик лет тринадцати, тоже с проломленной головой.

На диване ему была постлана постель, преддиванный стол отодвинут, на кресле лежала его одежда с форменным кадетским мундирчиком.

Удар застал его спящим, потому что подушка и белье были намочены кровью. Но потом, вероятно, он соскочил с постели, а второй и третий удары настигли его, когда он был посредине гостиной. Он упал и в предсмертной агонии вертелся волчком на полу, отчего вокруг него на далеком расстоянии, словно кругом по циркулю, были разбросаны кровь и мозги… а лицо мальчика было «покойно».

И, наконец, мы вошли в спальню жены майора и там нашли мирно лежащую, как и сам майор, маленькую полную женщину. Вся кровать и весь пол были залиты кровью. Голова ее была также проломлена.

Чем?

Мой Юдзелевич тут же в гостиной, на стуле, нашел и орудие преступления. Это был обыкновенный гладильный утюг, снятый с полки, весом фунта в четыре. Острый конец его был покрыт толстым слоем запекшейся крови и целым пучком налипших волос.

Итак, четыре жертвы: муж и жена, девушка-горничная и мальчик-кадет.

Я имел обыкновение производить осмотр всегда, так сказать, концентрическими кругами.

Сперва общий, потом второй, третий и т. д., доходя постепенно до каждой мелочи, и могу сказать, что от моего внимания обыкновенно не ускользал даже пустяк. Впрочем, в нашем деле пустяков нет.

Итак, произведя первый осмотр, я стал обходить комнаты снова.

Убийство, несомненно, было произведено с целью грабежа.

Ящики стола в кабинете майора были выдвинуты и перерыты, ящики комода у жены майора — тоже, буфет в столовой, горка в гостиной и, наконец, сундук и гардероб — все было раскрыто настежь и носило следы расхищения.

Картина убийства выяснялась. Сперва был убит сам, тем более что он находился в стороне; за ним — сама, кадет и, наконец, горничная.

Но одно обстоятельство меня приводило в недоумение.

Судя по утюгу, убийца должен был быть один, но как он мог решиться один на убийство четверых? Мне казалось это невозможным, и я решил, что действовали непременно два или три человека.

Как вошли и как скрылись преступники?

Двери в кухню оказались запертыми на крючок, парадная дверь — на ключ, но когда я стал искать этот ключ, его не оказалось.

И мне опять представилось, что убийцы, как свои, вошли в квартиру, а когда совершили убийство, то ушли через парадную дверь, заперев ее на ключ, который унесли с собой.

Осматривая кухню вторично, я в углу за плитой нашел следы тщательного омовенья. Грязная, кровавая вода была слита в ведро; тут же валялась скатерть, которой убийцы потом вытирались; в тазу была мыльная вода уже без крови.

Тем временем приехали судебные власти. Мы повторили осмотр, доктор занялся трупами, а мы начали снимать тут же допросы, а мой Юдзелевич втерся в толпу и толкался то во дворе, то на улице, прислушиваясь к разговорам и пересудам.

В такие моменты все сколько-нибудь знавшие жертв преступления бессознательно превращаются в следователей и агентов. Только все выводы и заключения они делают на основании личных, едва уловимых, признаков или даже предчувствий и снов. В этих предположениях, заключениях часто много нелепого и смешного, но случается, что вдруг мелькнет такое указание, которое разом осветит все дело или наведет на верный след.

Итак, мы начали допрос.

На основании показаний домохозяина, прачки и отчасти дворника жизнь майора воспроизводилась с полной подробностью.

Он был шестой год в отставке. Три года как их сын учился в корпусе и приходил домой накануне праздников, а уходил или вечером в праздник, или на другой день рано утром. Пять лет как дочь их вышла замуж и живет в Ковне.

Майор с женой вели замкнутую и совершенно спокойную жизнь. Они вставали в 7 или в 8 часов и пили чай. Потом она хлопотала по хозяйству, а он читал газету и шел гулять, в два часа они обедали; после обеда спали; потом пили чай, и она занималась вязанием, шитьем, штопаньем, а он курил трубку и раскладывал пасьянс. В 9 часов вечера они ужинали и расходились спать.

Писать дочери письма было главным событием. Майор готовился к этому целый день, другой день писал письмо, потом перечитывал его с женой и, наконец, сам нес на почту.

В гости к ним почти никто не ходил, и они тоже, и только домохозяин доставлял майору большое удовольствие, когда спускался к нему поиграть в шашки и послушать его рассказы о Севастополе.

Жили они бережливо, но не скупо, имели всего вдоволь, и домохозяин, указав на опустошенную горку, сказал, что в ней стояли чарки и стопки, лежало столовое серебро, много золотых иностранных монет, ордена и три пары золотых часов.

Держали они двух прислуг, но в последние дни за грубость рассчитали кухарку Анфису, которая была женой раньше служившего в этом доме в дворниках крестьянина Петрова.

Водовоз показал, что поставлял воду в течение пяти лет. Всегда к шести часам, и никогда не было такого, чтобы в это время прислуга спала.

Что касается прачки, она объяснила, что, пользуясь праздником, хотела узнать у барыни, когда она прикажет ей прийти на стирку.

Дворник произвел на меня почему-то сразу неприятное впечатление — рябой, скуластый, с пестрыми прищуренными глазами, с ленивыми движениями и глуповатым лицом, он показался мне продувной бестией. Служил он у Степанова второй год. Я прежде всего стал спрашивать о домовых порядках.

— Порядки обыкновенные, — отвечал он. — Зимой в восемь, а летом в десять часов запираю ворота и калитку, и все. Когда назначают, дежурю.

— В эту ночь ты был дежурным?

Он замялся, а потом нехотя ответил:

— Был.

— И калитку запер в десять часов?

— Так точно.

— И никто тебя не беспокоил, и никого ты не видал?

— Никого.

— Днем уходил куда-нибудь?

— Никуда.

— И у майора никого не было?

— Никого.

— Другого выхода со двора, кроме ворот, нет?

— Нет. Кругом забор.

На этом и окончился первый допрос.

К этому времени доктор составил акт осмотра. Все жертвы, несомненно, были убиты одним и тем же орудием. Вернее всего, найденным утюгом. Майору нанесены два удара, жене его тоже два, мальчику — три, а горничной девушке — пять, из которых каждый был смертелен.

И мы уехали, причем первое дознание было целиком предоставлено мне.

Впечатление в городе от этого преступления было ужасное. Куда ни обернешься, к каким речам ни прислушаешься, везде только и слышишь об «убийстве в Гусевом переулке».

Гусев переулок опустел. Все жившие в нем в каком-то паническом страхе поспешили оставить свои дома и квартиры. Сам Степанов тотчас же съехал в меблированные комнаты, повесив у себя на воротах доску с надписью «Сие место продается».

Многие годы петербуржцы избегали Гусева переулка как проклятого места, и только после того, как он застроился каменными громадами, память об этом преступлении начала мало-помалу сглаживаться. Так сильно было впечатление, произведенное этим выдающимся злодейством.

Помню, особенно всех трогал образ так зверски убитого мальчика, и даже я, так сказать, закаленный в этих кровавых зрелищах, до сих пор с содроганием вспоминаю этот маленький развороченный череп и круги на полу, очерченные мозгом и кровью.

Я вернулся домой, весь погруженный в размышления о преступлении. Картина убийства, как мне казалось, представлялась мне ясно.

Их было несколько. Убивал, быть может, один, а может, и двое и трое, но грабил, несомненно, не один. Ушли они через дверь из сеней, но куда они делись потом? Как они скрылись с узлами, ведь калитка на запоре, выхода другого нет, дворник дома? Очевидно, их выпустил кто-то… Кто? И мне показалось самым прямым думать о дворнике. Плутоватая рожа, какая-то нарочитая ленивость, неохотные, уклончивые ответы и потом очень странное равнодушие в ответ на беспокойные расспросы водовоза, булочника, молочника, прачки…

От этих мыслей я не мог отделаться.

Часа через два мне доложили, что вернулся Юдзелевич, и я тотчас же велел позвать его к себе.

С острым красненьким носом, рыжей бородкой клином, с плутовскими глазами и рябым лицом, маленький, юркий, пронырливый, наглый, он, вероятно, был бы первостепенным мошенником, если бы судьба не толкнула его на сыскное дело, в котором он нашел свое призвание. Но дальше роли вдохновенной ищейки, если можно так выразиться, он не шел, потому что на большее у него не хватало ума и умения, например разыскать преступника или украденную и в десятые руки проданную вещь или какую-либо улику, он не умел ни одного преступника привести к сознанию и не мог составить дельного доклада. Но я им дорожил за его исключительные свойства.

— Ну что, — спросил я его, едва он притворил двери, — нашел что-нибудь?

— Что-нибудь есть, — ответил он, — и может быть, даже и кое-что.

— Ну, что же, говори!

— Собственно, немного, — пожал он плечами. — Я узнал, что у майора была Анфиса, потом она была у дворника, потом они ходили в портерную и там был ее сын и они пили…

— Анфиса? Это та, что была у них в кухарках?

— Она самая…

— Разве у нее есть сын?.

— Есть сын, и зовут его Агафоном. Ему семнадцать лет и он совсем разбойник. Учится в слесарях и пьет вместе с матерью…

— Так. Откуда же ты узнал это?

— Пхе!.. Я узнал и то, что сам дворник, Семен, рано утром входил в ворота… и был как пьяный…

Я чуть не захлопал в ладоши. Да, все преступники сразу налицо!

— Откуда узнал ты это?

— Откуда? — и он опять пожал плечами. — Я ходил по улице и слушал. Одна баба говорит: «Это Анфиска из злости, что ее прогнали». Другая: «А откуда ты знаешь?» А та: «Она грозилась убить самого». А тут ввязалась третья: «Я, говорит, ее вчерась видала ввечеру. Куда? — спрашиваю, а она: ко скорбям, говорит, пусть мои шестьдесят копеек отдадут, что не доплатили. А сама пьяная». Тут мужчина какой-то: «Я ее, — говорит, — с дворником видел, в портерной». А портерных две только поблизости: одна напротив, другая — на Лиговке. Я туда, прямо на Лиговку. А там только и разговору, что об убийстве. Я спросил себе пива и только слушаю. Тут все и узнал.

Юдзелевич замолчал и, видимо, ждал похвалы. Я похвалил его. Да и как же иначе. Не прошло и четырех часов, как мы уже напали на след. Он сразу оживился.

— Ну, вот что, — сказал я ему, — делать дело, так уж сразу. Прежде всего разыщи эту Анфису с Агафоном и узнай о них все в квартале, а потом бери их за жабры и сюда. А затем надо забрать и дворника. Как их сюда доставишь, опять назад по их квартирам и обыск у них! Пока я их допрашиваю, ты отыщи, что надо. Главное, по горячему следу!..

Он поклонился мне и моментально скрылся. Теперь я уже был покоен за исход дела. Завтра, может, послезавтра я уже передам преступников следователю, так как ни одной минуты не сомневался, что убийцы и грабители уже в моих руках.

Юделевич быстро и ловко взялся за дело. Прежде всего, заехав в квартал и захватив с собой полицейских, он арестовал дворника, Семена Остапова, и опечатал его помещенье. Дворника препроводил ко мне, а сам пустился на поиски Анфисы Петровой с сыном.

Муж Анфисы служил раньше дворником в злополучном доме Степанова, потом уехал один в деревню и там остался, а Анфиса сначала работала поденно, потом поступила кухаркой к убитым, а потом снова пошла на поденную работу.

Юдзелевич тут же узнал, что у этой Анфисы недоданные ей 60 копеек являлись какой-то идеей фикс и она, как только напивалась, шла к Ашмаренковым и скандалила, за что два раза ее отправляли в квартал.

Юдзелевич зашел сперва в мелочную лавку — эту лучшую справочную контору, а потом в портерную и узнал адрес Анфисы и ее сына. Они, оказывается, жили в Песках на Болотной улице.

Он отправился в квартал.

«Анфиса Петрова и сын ее Агафошка, — сказали ему в ответ на его справку, — первые канальи. Она пьет и, кажется, ворует, потому что раза три продавала то сорочку, то простыню. А Агафошка прямой вор. Месяца два назад даже судился за кражу из ренскового погреба, да вывернулся. Мальчишка, а уж пьяница. С ними у нас постоянная возня».

«Убили?! — воскликнул пристав, когда Юдзелевич обратился к нему с просьбою о помощи, — вполне возможно! Такие канальи!..» И он тотчас дал ему на помощь двух квартальных.

Анфису арестовал Юдзелевич в прачечной на Шестилавочной (теперь Надеждинской) улице за стиркою, а Агафошку — в слесарной мастерской Спиридонова на 3-й улице Песков.

Через четыре-пять часов они все были у меня. Я велел рассадить их по разным помещениям и ждал вечера.

Я любил производить дознания всегда вечером, а то и ночью. В это время — в ночной тишине, в полумраке — преступники как-то легче поддаются увещеваниям. По крайней мере, я в этом убедился за время своей практики. Кроме того, я ждал возвращения Юдзелевича с обысков, думая, что он доставит мне какие-нибудь серьезные улики.

Уже поздно, часов в 11 вечера, Юдзелевич вернулся ко мне с узелком и подробным отчетом, часть которого я уже передал выше. Что же он нашел при обыске? Прежде всего у дворника Семена Останова, обыскав все помещение со свойственным ему чутьем, он нашел на печке окровавленную на подоле рубаху… Больше ничего, но и это было немало. Кровавые пятна, видимо, были свежи… У Петровых он нашел тонкие платки, две дорогие наволочки и связку отмычек.

Я рассмотрел платки и наволочки. На них были совсем другие метки. Белье Ашморенковых было все перемечено очень красивыми крупными метками, которые я приказал снять, и временно для образца взял платок из раскрытого комода.

На найденных Юдзелевичем вещах были метки «А.», «3.», «В.», видимо, краденные из белья разных господ. Но и из этих вещей при умении можно было извлечь некоторую пользу.

— Но где же все вещи?

Юдзелевич пожал плечами:

— Они имели время от каких-нибудь двух часов ночи. Может, все продали. Я буду искать.

— Тогда где деньги?

— Пхе! Деньги можно зарыть в землю. Разве их найдешь так скоро?

Действительно, это все бывало, и бывало часто.

— Ну, будем их допрашивать, — сказал я. — Веди мне первым этого Агафошку!

Юдзелевич вышел, а я приготовился к допросу.

Для этого я, между прочим, повернул абажур лампы так, чтобы мое лицо оставалось в тени, лицо же допрашиваемого было ярко освещено. Применял я этот способ неоднократно, особенно после того, как однажды один закоренелый злодей, допрашиваемый мною, заметив облако недоумения на моем лице, не без злорадства сказал:

— Видите, ваше превосходительство, вы вот и сами не верите в возможность этого, сами сомневаетесь, недоумеваете.

В кабинет ввели Агафошку.

— Прикажете остаться здесь? — спросил надзиратель.

— Не надо. Ступайте. Когда потребуется, я позвоню.

Я остался с глазу на глаз с одним из предполагаемых убийц, обагрившим свои руки кровью четырех жертв. Я впился в него взором. Передо мной стоял почти юноша, высокий, худощавый, в засаленной куртке-блузе мастерового. Несмотря на столь молодой, как 17 лет, возраст, лицо его уже носило отпечаток бурно проведенного времени. Оно, как у привычных пьяниц, было одутловатое, обрюзглое, под глазами синие круги, следы, очевидно, преждевременного и слишком рьяного знакомства с половыми утехами. В его глазах, достаточно выразительных, я, к удивлению, не заметил ни йоты смущения, страха или испуга. Они были бесстрастны, спокойны. Что это: действительная невиновность или же чудовищный цинизм убийцы?

— Скажи, Агафон, ты уже судился за кражу?

— Судиться судился, а только я невиновен был в той покраже. Зря обвинение на меня возвели. Меня оправдали.

— Так. Ну, а зачем ты вмешался в дело убийства в Гусевом переулке, — быстро спросил я, желая поймать его врасплох, огорошить неожиданным вопросом.

— Напрасно это говорить изволите, — спокойно ответил он. — В убийстве этом я ни сном ни духом не повинен.

— Но если ты и не убивал, так зато ты наверно должен знать, кто именно убил.

— А откуда я это знать могу? — с дерзкой улыбкой ответил он.

— Разве ты живешь отдельно от матери? Ведь вы вместе пьянствуете.

— А она тут при чем? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Как при чем? Да ведь она уже созналась в том, что убийство в Гусевом переулке произошло при ее участии, — быстро выпалил я.

Агафон побледнел. Я подметил, как в его глазах вспыхнул злобный огонек.

— Вы… вы вот что, ваше превосходительство… — начал он прерывистым голосом. — Вы… того… пытать пытайте, а только сказочки да басни напрасно сочиняете. Этим вы меня не подденете, потому правого человека в убийцу не обратите. Как же это она могла вам сказать, что она убивала, когда она не убивала? Она хошь и пьяница, а только не душегубка.

Он закашлялся. Я, признаюсь, чувствовал себя неловко. Этот взрыв сыновьего негодования за честь своей матери, которую он в то же время называет чуть не позорным именем, меня поразил. Испитой мастеровой Агафошка был поистине высок и хорош в эту секунду. «Не так, не так повел допрос», — с досадой пронеслась мысль в голове.

— Твоя защита матери очень похвальна, Агафон… — начал я после паузы. — Но ты вот что скажи: где ты находился в ночь убийства в Гусевом переулке? Ведь ты не станешь отрицать, что тебя этой ночью дома не было?

— Действительно, я не ночевал дома.

— Где же ты был?

— У Маньки, моей полюбовницы. Всю ночь у нее провел…

Я нажал звонок.

— Позовите Юдзелевича! — приказал я надзирателю.

Через секунду явился юркий Юдзелевич.

— Где же живет твоя Манька? — спросил я Агафона.

Он дал подробный адрес.

— Немедленно поезжайте к ней, — тихо обратился я к агенту, — и узнайте, правда ли, что Агафон в ту ночь ночевал у нее. Словом, все выспросите.

Я отпустил Агафошку, приказав, чтобы строго следили за тем, чтобы он не мог видеться с другими задержанными.

— Приведите Анфису Петрову!

Это была юркая, бойкая баба с отталкивающей наружностью. Резкие движения, грубый визгливый голос — типичная представительница пьяниц-поденщиц.

Войдя, она истово перекрестилась и уставилась на меня круглыми воспаленными глазами.

— Ну, Анфиса, ты свое обещание, стало быть, исполнила? — мягко обратился я к ней.

— Какое такое обещание? — визгливо спросила она, даже заколыхавшись вся.

— Будто не знаешь? А вот барыню, майоршу, убить за то, что она тебе шестьдесят копеек недодала. Только вы заодно, должно быть, и трех еще человек уложили, да и вещей награбили…

Анфиса задрожала, затряслась и быстро-быстро заговорила, вернее, заголосила чисто по-бабьи, точно деревенская плакальщица:

— Вот-те Бог, господин генерал, невиновна я. Не убивала я их, душенек ангельских, не убивала. Зря я, ведь только в сердцах тогда говорила: «У-у, сквалыга, убить бы тебя надо, потому не отнимай от бедного человека грошей его трудовых». Зла уж я больно была на госпожу майоршу. Обсчитала она меня, горемычную. В ту пору я по церквам стала ходить и в церкви свечку вверх ногами ставила за упокой ее души. Меня научили: ежели отомстить кому хочешь, воткни в свечку булавку и поставь ее перед иконой вверх ногами. Тот человек, значит, и умрет. Я и поставила.

И вдруг Анфиса жалостливо заголосила:

— А-а-ах, батюшки мои, и зачем я грех этот на душеньку свою приняла, зачем просвирку за упокой души ее вынимала! Накажет меня Господь, грешную рабу!

— Какие ты это простыни да наволочки продавала?

— Ах, господин генерал, нестоящие это вещи. Мне в домах, где я стирала поденно, подарили их. «На, говорят, Анфисушка, тебе на память». Ну, я и взяла, а потом, когда жрать нечего было, продала их.

Тонко, со всевозможными уловками, я стал «пытать» ее о страшном убийстве в Гусевом переулке. Я задавал ей массу вопросов, которыми, как я был убежден, я должен был припереть ее к стене.

Был второй час в начале. Ночь, таинственная, полная всевозможных еле слышных звуков, спустилась и над нашим сыскным отделением, над этим скорбным местом, где мы — слуги правосудия — боролись всеми силами за общественное спокойствие, стараясь изловить преступников, избавить от них здоровый элемент государства.

Долгим упорным допросом была утомлена Анфиса, был утомлен и я. Увы! Как я ни бился, мне не удалось ни на чем сбить эту бабу. Она упорно, с полнейшим спокойствием отвечала на все мои вопросы.

— Я сейчас покажу тебе одну игрушку, — сказал я ей. Быстро встав и схватив утюг, которым были убиты жертвы, я подошел к ней вплотную, протянув к ее лицу утюг. — Смотри… видишь: запекшаяся кровь… Он весь в крови… Видишь эти волосы, прилипшие к утюгу?

Это был последний фокус допроса, фокус, рассчитанный на психику убийцы. Мне несколько раз он удавался: убийцы при виде орудия своего преступления часто не выдерживали и тут же каялись в своем грехе.

Однако и это не принесло желаемого эффекта. Анфиса при виде страшного утюга только всплеснула руками и сказала:

— Ах, изверги, чем кровь христианскую пролили!

Я велел увести Анфису. Вернувшийся Юдзелевич сообщил, что указанную Агафошкой Маньку он разыскал, что она — полушвейка, полупроститутка, и она сказала, что Агафошка у нее действительно ночевал. Он ушел от нее около 9 часов утра.

— Ты, Юдзелевич, — сказал я ему, — напал, кажется, совсем на неверный след. Мне кажется, более того, я почти убежден, что задержанные нами лица — не убийцы четырех жертв.

— Помилуйте, ваше превосходительство, улики…

— Какие? В том-то и дело, что улик почти никаких нет…

Последним я допросил дворника Семена Остапова. Он и на допросе, стоя передо мной, в этот ночной час, в этой торжественной и мрачной обстановке, не изменил своих ленивых движений, своего пассивно-равнодушного вида. Он, подобно Анфисе и Агафону, упорно отрицал какое-либо участие в этой мрачной кровавой трагедии. Он говорил то же, что и на предварительном опросе: что в эту ночь убийства он был дежурным, никакого подозрительного шума, криков или чего подобного не слыхал, никого из подозрительных субъектов в ворота дома не впускал и не выпускал.

— А куда ты сам выходил поутру? — спросил я его.

— По дворницким обязанностям… Осмотрел, все ли в порядке перед домом…

— А больше нигде не был?

— Был-с… В портерную заходил… Только я скоро вернулся обратно.

Как я ни сбивал его, ничего не выходило.

— А это что? — быстро спросил я, протягивая ему рубаху, найденную Юдзелевичем у него, на подоле которой были заметны следы крови.

— Это-с? Рубаха моя, — невозмутимо ответил он.

— Твоя? Отлично. Ну, а кровь-то почему на подоле ее?

— Я палец днем обрезал. Топором дверь в дворницкой поправлял, им и хватил по пальцу. Кровь с пальца о рубаху вытер, а потом рубаху скинул, чистую надел.

— Покажи руку.

Он протянул мне свою заскорузлую, мозолистую лапу. На указательном пальце левой руки действительно виднелся глубокий порез. Я впился в него глазами… Не даст ли хоть он ключ к разгадке мрачной загадки? Увы, нет. Если бы орудием убийства был топор, нож, даже острая стамеска, порез этот был бы подозрителен. Но ведь семья майора и горничная убиты утюгом, о который нельзя обрезаться. Это и не следы укуса, возможного в состоянии самообороны со стороны какой-либо из жертв страшного убийства. К таким никчемным результатам привел меня допрос трех арестованных лиц.

Прошел день, другой, третий, прошла неделя. Следствие не продвигалось ни на шаг. Таинственная завеса над кровавой драмой не поднималась. Я терял голову. Общественное мнение Петербурга было страшно возбуждено. Все, от мала до велика, с надеждой обращали свои взоры к сыскной полиции. А между тем мы, опытные, наторелые в розысках, не могли отыскать убийц.

Подозреваемые в убийстве Анфиса, ее сын и дворник Остапов содержались в одиночных камерах дома предварительного заключения. Я допрашивал их поодиночно и вместе чуть не ежедневно; я устраивал между ними очные ставки. Все напрасно! Ни малейшего несогласия в их показаниях. И вместе, и порознь, и на очных ставках они говорили одно и то же.

Я отдал приказ семи агентам самым энергичным образом следить, не обнаружатся ли где-нибудь похищенные у семьи убитых вещи. Ведь если вещи украдены, то не для того, чтобы их держать у себя. Все воры, обыкновенно, уже на второй или третий день своей «работы» спешат реализовать на деньги похищенное добро.

Наши агенты самым внимательным образом следили за всеми рынками — местом сбыта краденых вещей, за всеми трактирами, ночлежками, за всеми тайными и явными притонами разврата. И каждый день, когда я спрашивал у них: «Ну? Принесли что-нибудь новое?» — слышал в ответ лишь грустное: «Ничего, ваше превосходительство, ровно ничего».

Особенно сокрушался Юдзелевич. Мысль о том, что в результате удачного розыска по этому делу он может «повыситься» по службе и, как ему казалось, в противном случае — наоборот, приводила его в бешеное озлобление. Он бегал по Петербургу с утра и до ночи.

За неделями шли недели, не принося ничего утешительного для следствия. Газеты били в набат, еще пуще разжигая, поддразнивая напуганное общественное мнение. Где убийцы? Куда девались ограбленные вещи? Что думает наша сыскная полиция?

Каюсь: мое самолюбие было больно уязвлено. В моей долголетней практике еще ни разу не случалось, чтобы убийцы так долго находились на свободе. Правда, в доме предварительнаго заключения томятся трое: мать с сыном и дворник, на которых покоится подозрение в убийстве. Но ведь это только подозрения, а не факт!

Прошло около года. Шутка сказать: целый год со дня кровавой ночи в Гусевом переулке! Дом Степанова еще не был им продан, все так же красовалась вывеска: «Сие место продается», но он стоял никем теперь не обитаемый, грустный, тоскливый, мрачный, и квартира несчастного майора, в которой разыгралась душу леденящая трагедия, глядела своими потемневшими, запыленными окнами на пустынный двор. Кровь, пролитая в этом доме, казалось, наложила какую-то неизгладимо страшную печать на него. Ночью обитатели этого района избегали проходить по Гусеву переулку. Суеверный страх гнал их оттуда.

Анфиса, Агафошка, сын ее, и дворник Остапов были преданы суду. Суд, однако, в силу слишком шатких улик признал их невиновными, и они все были освобождены. Убийца или убийцы, следовательно, гуляли на свободе.

Это дело не давало мне покоя. Я поклялся, что разыщу их во что бы то ни стало. Прошел, как я уже сказал, год, и вскоре случилось нечто весьма важное, наведшее меня на след таинственного злодея.

Однажды тот же юркий Юдзелевич вбежал ко мне сильно взволнованный и прерывающимся голосом прокричал:

— Нашел! Почти нашел!..

— Кого? О чем, о ком ты? — спросил я, раздосадованный.

— Убийцу… в Гусевом переулке, — бормотал он.

— Ты рехнулся или всерьез говоришь?

— Как нельзя серьезнее.

И он, торопясь, давясь словами, рассказал мне следующее: утром он находился в одном из грязных трактиров, выслеживая кого-то. Неподалеку от его столика уселась компания парней, один из которых начал рассказывать о необыкновенном счастье, которое привалило его односельчанке, крестьянке-солдатке Новгородской губернии Дарье Соколовой.

«Слышь, братцы, год тому назад вернулась из Питера к нам в деревню эта самая Дарья. Эх, шут ее дери, славная баба… Круглая, сытая, мягкая, а тело, братцы, не ущипнешь! Нет, шалишь! Сначала служила она горничной у какого-то майора, а потом, родив от своего мужа-солдата рабенка, пошла в мамки к полковнику. Отошедши, значит, от него, когда его сыночка выкормила, и припожаловала к нам в деревню. Дарья привезла много добра. Только сначала все хоронила его, не показывала. А тут вдруг с месяц назад смотрим, у мужа ее часы золотые проявились. Слышь, братец, золотые! Стали мы его проздравлять, а он смеется, да и говорит: «Она, супружница моя, не только жиру в Питере нагуляла, но и подарков нам привезла. Полковник ее за выкормку сына важно наградил».

— Ну, ну, что дальше? — быстро спросил я Юдзелевича. — Да говори же…

— А дальше я, ваше превосходительство, подсел к сей компании, спросил полдюжины пива, стал угощать их и выспросил у рассказчика все об этой Дарье: кто она, где живет теперь и т. д. Тот все мне как на ладошке выложил. Вот-с, не угодно ли: я все записал.

— Ну, на этот раз ты и впрямь молодец! — радостно сказал я ему. — Теперь вот что: ты и Козлов отправляйтесь немедленно туда, в деревню Халынью, Новгородской губернии, и…

— Сцапаем красавицу Дашеньку и еще кого, если нужно, и доставим вам?

— Ну, в дорогу! Немедленно!

Приехав поздно ночью в деревню, агенты переночевали в местном постоялом дворе. Утром чуть свет бросились к становому приставу, представились ему, рассказали, в чем дело, и попросили его, чтобы урядник, сотский и десятский были на всякий случай наготове. Затем они вернулись вХалынью и направились к дому, где жила Дарья Соколова. От урядника и сотского узнали, что мужа дома нет, что он в Новгороде, в казармах.

Агентов около избы встретила сама Дарья — красивая молодая женщина с холодным, бесстрастным лицом, полная, рослая, сильная. Красивая, большая, упругая грудь. Широкие бедра, смелая, уверенная походка.

Юдзелевич любезно поклонился деревенской красавице. Та улыбнулась, показав белые ровные зубы.

— Позволите, красавица, к вам в гости зайти? — начал он.

— А чего вам надобно от меня? — не без кокетства спросила халыньевская Дульцинея.

— Поклон мы вам из Питера привезли.

— Поклон? Скажи пожалуйста! От кого это?

Юдзелевич свистнул. Из-за соседних изб появились сотский, десятский и урядник.

— От кого? От майора Ашморенкова с женою и с сыном и от горничной их, Паши! — быстро сказал агент.

Дарья Соколова вскрикнула, смертельно побледнела и схватилась обеими руками за сердце. Непередаваемый ужас засветился в ее широко раскрытых глазах. На минуту на нее нашел как бы столбняк. Потом она вдруг опрометью бросилась в избу.

Мы тоже бегом устремились за ней. Она стояла у печи, порывисто дыша и отирая руками крупные капли холодного пота. Губы ее шевелились, точно она читала молитву или хотела что-то сказать страшным «гостям».

— Арестуйте ее! — приказал сельским властям агент.

Она взвизгнула и, когда те подошли к ней с полотенцами в руках, чтобы связать ее, стала отчаянно бороться, схватив с окна большой нож. Необычайная, совсем не женская сила сказалась в этой борьбе. Она отшвырнула от себя сотского, высокого рыжего детину, точно ребенка.

— Эх, здоровая баба! — воскликнул тот, сконфуженный.

Наконец она была связана. Как раз в эту минуту в избу вошел становой пристав. Начались допрос и обыск. Первый пока не привел ни к чему: лихая «кормилица» упорно запиралась. Зато второй, т. е. обыск, дал блестящие результаты: в сундуке были найдены деньги, несколько билетов, двое золотых часов, масса серебряных вещей.

В тот же вечер она, сопровождаемая агентами и полицейским офицером местной жандармерии, была отправлена в Петербург.

Когда она предстала передо мной, то была понура и бледна.

— Ну, Дарья, теперь уже нечего запираться… У тебя найдены почти все вещи убитых в Гусевом переулке. Предупреждаю тебя: если ты будешь откровенна, это смягчит твою участь. Ты убила? — сразу огорошил я ее.

— Я.

— Кто же еще тебе помогал в этом страшном деле?

— Никто. Убила их я одна.

— Одна? Ты лжешь. Неужто ты одна решилась на убийство четырех человек?

— Так ведь они спали… — пробормотала она.

И когда она сказала «ведь, они спали…» — у меня встала с поразительной ясностью ужасная картина убийства. Эти разбитые утюгом головы, это море крови, этот страшный круг из крови и мозга, образовавшийся от верчения бедного мальчика по полу в мучительной, смертельной агонии.

И вот передо мной стоит страшный, «закоренелый» злодей — грозный убийца. И кто же он? Женщина! Молодая, красивая бабенка, целый год спокойно прожившая после совершения этого зверского убийства! Стоит и довольно спокойно смотрит на меня, спокойно говорит, что ничего, собственно говоря, страшного в убиении четырех человек не было, ибо эти люди «спали ведь…».

И вспомнились мне также слова доктора при виде разбитой головы майора: «Экий ударище! Экая сила!» А этот действительно ударище… нанесла женщина.

— Расскажи же, как ты убила, как все это произошло.

Она несколько минут помолчала, точно собираясь с духом, потом решительно тряхнула головой и начала:

— Отошедши от полковника, потому что ребеночка его уже выкормила, решила я ехать на родину в Новгородскую губернию. Тут и зашла я к господам Ашморенковым, у которых я прежде служила горничной. Это было с Троицына на Духов день. Господа приняли меня ласково, в особенности майорша. Они позволили мне переночевать.

— Скажи, — перебил я ее, — зачем ты просилась у них ночевать? Ты уже в то время решилась их убить и ограбить?

— Нет, сначала я этого не думала. Ночевать просилась потому, что от них до вокзала недалеко, а я решила ехать поездом рано утром. Часов в одиннадцать вечера улеглись все спать. Легла и я. Только не спится мне… И вдруг словно что-то меня толкнуло… А что, думаю, если взять да и ограбить их? Добра у них, как я знала, немало было… В одном шкапчике сколько серебра и золота было! Огромадное богатство! И стала меня мозжить мысль: ограбь да ограбь, все тогда твое будет. А как ограбить? Сейчас догадаются, кто это сделал, схватятся, погоню устроят. Куда я схоронюсь? Везде разыщут, схватят меня. И поняла я, что без того, чтобы их всех убить, дело мое не выйдет. Коли убью всех их, кто покажет на меня? Никто, окромя их, не видел, что я у них нахожусь… А я заберу добро, утром незаметно выйду из ворот и прямо на вокзал. И как только я это решила, встала и тихонько, босая, пошла в комнаты посмотреть, спят ли они. Заглянула к майору… Прислушиваюсь… Сладко храпит! Крепко! Шмыгнула в спальню барыни… Спит и она… и барчонок спит, а во сне, голубчик, чему-то улыбается…

— Негодная женщина! — закричал я, не в силах равнодушно слушать эту ужасную, циничную исповедь зверя-убийцы. — Ты еще осмеливаешься называть несчастную жертву — бедного мальчика — «голубчиком!»

Она сверкнула на меня белками своих красивых, хищных глаз и продолжала:

— Убедившись, что все они крепко спят, вернулась я в кухню и стала думать, чем бы мне их порешить. Топора в кухне не оказалось, ножом боялась, потому что такого большого ножа, чтоб сразу зарезать, не находилось. Вдруг заприметила я на полке утюг чугунный… хороший такой, тяжелый. Взяла я его и, перекрестившись, пошла в комнаты. Прежде всего прокралась в комнату майора. Подошла к его изголовью, взмахнула высоко утюгом, да как тресну его по голове! Охнул он только, а кровь ручьем как хлынет из головы! Батюшки! Аж лицо все кровью залило! Дрыгнул он несколько раз ногами и руками и, захрипев, вытянулся. Готов, значит. После того вошла я в спальню майорши. Та тихо почивает, покойно. Хватила я и ее утюгом по голове, проломила голову. Кончилась и она. Тогда подошла я к барчонку. Жалко мне его убивать было, а только без этого нельзя обойтись: пропаду тогда я. Рука моя, что ли, затряслась или что иное, а только ударила я его по головке, должно, не так сильно. Вскочил он, вскрикнул, кровь из головки хлещет, а он, голубчик, вокруг одного места так и вьется, так и вьется. Вижу: плохо дело, как бы от стона его девушка Паша не проснулась. Подбежала к нему и давай его по голове утюгом колотить. Ну, тут уж он угомонился. Представился. Последней убила я Пашу. Та так же после первого удара вскочила и бросилась бежать в комнаты. Настигла я ее у порога кухни и вторым ударом уложила на месте. После того и принялась за грабеж.

Большой зал Окружного суда был переполнен публикой. Он, конечно, не мог вместить всех желавших поглядеть на страшного убийцу-изверга, совершившего неслыханное злодеяние в Гусевом переулке. Публика жадно, с каким-то острым любопытством и вместе с тем со страхом впивалась взором в Дарью Соколову.

Ровно в 11 часов вечера ей был вынесен обвинительный приговор, которым она присуждалась к 15 годам каторжных работ.

ОБЛАВА

Это было 22 июля 1868 года. В управление сыскной полиции поступило сообщение о том, что в парке, принадлежащем графине Кушелевой, близ станции Лигово Петергофской железной дороги, найден труп зарезанного человека.

Тотчас по получении уведомления о страшной находке на место происшествия отбыли следственные власти.

Стоял жаркий чудный июльский день. От станции до парка было сравнительно недалеко — около версты с чем-то. Там, в парке, было тихо, безлюдно. Золотые лучи солнца прорывались сквозь листву и играли яркими бликами на изумрудной зелени деревьев. Отовсюду несся неумолчный хор птиц. Природа в царственном великолепии справляла свой прекрасный летний пир.

И на этом дивном фоне лежало темной, страшной массой что-то. И это что-то был зарезанный человек. Труп его был почти наполовину завален хворостом, мелкими древесными сучьями и иным лесным мусором. Очевидно, убийца или убийцы желали наскоро похоронить несчастную жертву от взоров людей.

Когда весь этот мусор сбросили с покойного, глазам властей предстала тяжелая, страшная картина: на спине лицом кверху лежал высокого роста, средних лет, с курчавой бородой человек, одетый чисто, прилично, по-мещански. Хорошие высокие сапоги, брюки, суконный пиджак, жилет. Голова его была судорожно запрокинута, лицо искажено страданием, рот широко открыт. Глаза тоже были открыты. В них застыло выражение огромного ужаса. Шея представляла собой как бы широкую красную ленту. Большая, широкая рана — перерез горла — зияла, обнажая дыхательное горло. Грудь, руки, даже ноги — все было залито запекшейся кровью. Все невольно попятились от трупа: впечатление, которое он производил, было более чем тяжелое. Особенно жутко и неприятно было смотреть на глаза. Они, казалось, хотели передать весь ужас и всю муку, которые пришлось испытать бедному страдальцу.

Даже привыкший к разным тягостным зрелищам доктор не выдержал. Его передернуло и он отрывисто пробормотал:

— Экие звери… что они с человеком сделали!

— Да, доктор, есть люди, для которых нет не только ничего святого, но и ничего страшного, — ответил следователь. — Есть люди хуже самых хищных зверей, ибо звери кровь проливают чаще из-за голода, а люди из-за психологической страсти к крови. Недавно мне один преступник цинично сказал, что для него самое приятное ощущение в жизни — это когда он втыкает нож в тело жертвы и когда из раны на него фонтаном брызгает кровь… Мне кажется, что такие субъекты, безусловно, ненормальные люди, ибо подобная страсть — состояние патологического психоза.

Приступили к наружному осмотру трупа. Кроме раны на шее, на теле не было обнаружено никаких иных следов насилия.

— Без сомнения, — давал свои заключения доктор, — этого человека убили без борьбы, без самообороны с его стороны. Если бы он боролся, защищался, дело не обошлось бы без ссадин, синяков, иных наружных повреждений. На него, по-видимому, напали врасплох и одним сильным и резким ударом ножа перерезали ему горло. Смерть должна была последовать почти моментально. Негодяи нанесли страшный удар ножом.

— Вы думаете, что убийц было несколько? — спросил следователь.

Но прежде чем на этот вопрос ответил доктор, агент сыскной полиции, внимательно осматривавший место убийства, заметил:

— Да, да, без сомнения, их было несколько. Смотрите, как смята здесь трава.

— Кроме того, — добавил доктор, — судя по наружности, убитый должен был обладать большой физической силой. Вряд ли на него рискнул бы напасть один человек…

Осмотр одежды убитого дал важное и ценное указание. Оказалось, что с внутренней стороны его брюк было что-то срезано и, очевидно, тем же ножом, которым был зарезан убитый, так как на месте среза ясно были видны кровяные пятна. Что именно было пришито к брюкам убитого, определить, конечно, было невозможно, но таковыми предметами могли быть или внутренний, потайной карман-мешочек, илисумка, словом, какое-нибудь хранилище денег, ценных бумаг, документов. Становилось очевидным, что несчастный был убит с целью ограбления.

Это все, что дало нам первоначальное следствие на месте варварского убийства. Дальнейшее расследование, которое проводилось энергично, тщательно, увы! дало чрезвычайно мало благоприятных данных, пролило не много света на это кровавое дело, несмотря на все усилия и старания сыскной полиции.

Прежде всего, конечно, были предприняты меры к установлению личности убитого. С этой целью наружной и сыскной полицией были произведены опросы по домам всего Петербурга: все ли проживающие в них обитатели налицо, не замечено ли исчезновение какого-либо лица. Благодаря такому мероприятию было обнаружено, что три дня тому назад из одного из домов по Забалканскому проспекту из квартиры зажиточной мещанки, сдававшей комнаты внаймы, неизвестно куда скрылся жилец — отставной унтер-офицер Шахворостов. Бросились туда, привезли квартирную хозяйку к убитому. В нем она признала своего жильца Шахворостова.

Личность убитого, таким образом, была установлена. Теперь предстояла самая главная и трудная задача: напасть на след убийцы или убийц.

Стали, где только возможно, наводить справки о зарезанном Шахворостове. Все розыски в этом направлении дали только следующие сведения: отставной унтер-офицер Шахворостов, холостой, жил один. На постоянном месте последнее время не служил, но занимался разными делами. Среди этих дел были частью подряды, частью комиссионерство. Слыл человеком с хорошими деньгами, жизнь вел аккуратную, трезвую, степенную.

— Кто чаще бывал у покойного? — допытывались у квартирной хозяйки.

— А мало ли кто к нему ходил? — отвечала она. — Покойничек, царство ему небесное, был человек замкнутый, скрытный. Ни о чем лишнем разговаривать не любил. Я никого из его знакомых и не знаю-то…

Как мы ни бились, дальнейшее следствие не подвигалось ни на шаг. Я испробовал все способы: отдал предписания агентам перебывать во всех «веселых домах», во всех трактирах, словом, везде, куда любят отправляться убийцы-громилы прокучивать трофеи своих преступных побед, внимательно ко всему прислушиваться и приглядываться; распорядился о тщательном розыске всех, кто мог бы оказаться так или иначе знающим убитого.

Дни проходили за днями, недели за неделями, не принося с собой буквально ничего нового и важного для расследования кровавого убийства. Убийцы словно в воду канули. Никакие меры не приводили к их розыску. Кровь несчастного Шахворостова, казалось, вопила об отмщении, но, увы, эти вопли походили на глас вопиющего в пустыне. Ни малейших следов, т. е. ровно ничего не оставили после своего страшного дела негодяи-убийцы!

Столь продолжительные и безуспешные розыски преступников были едва ли не первыми в моей деятельности. И хотя я глубоко верил, что рано или поздно убийцы попадутся в руки правосудия, на душе у меня было неспокойно, я злился, рвал и метал. «Не сделано ли какого-нибудь существенного упущения в начале следствия? Были ли действительно приняты все меры для обнаружения злодеев? Не ошибся ли я в чем-нибудь?» — постоянно тревожили меня неотступные мысли.

Занятый массой иных важных дел, запутаннейших и сложных, я нет-нет да и вспоминал о зарезанном Шахворостове. И всякий раз, когда я вспоминал это темное, кровавое дело, во мне просыпалось могучее желание заставить восторжествовать истину, найти и привести убийц к справедливому искуплению их греха.

Прошло около полутора лет. Полтора года убийцы находились на свободе! Обрызганные кровью, пользующиеся, конечно, плодами своего преступления, они, наверное, злорадно потешались над всеми нашими напрасными усилиями их изловить, потешались над карающим мечом правосудия. Но что самое ужасное — полтора года в среде русского общества, в среде мирных граждан бок о бок с честными людьми находятся убийцы! И так как на их челе нет каиновой печати, их принимают за честных людей, якшаются с ними, и они, убийцы, могут совершенно спокойно растлевать своим ядовитым дыханием и без того не особенно здоровую атмосферу «третьего сословия».

Наступил январь 1871 года. В первых числах этого месяца я опять вспомнил о злосчастном деле Шахворостова и отдал приказ одному из агентов возобновить розыски. На этот раз, спустя полтора года после убийства, эти розыски дали блестящие результаты.

В одном из темных приютов, посещаемых особенно охотно столичным подозрительным людом, случайно находился и один из наших агентов. Несколько дней до этого произошло ограбление купца. Агенты выслеживали преступников по всем злачным местам. И вдруг до слуха агента, сидевшего переодетым за одним из столиков, донесся разговор двух субъектов, попивавших пиво.

— Да, братец, такова-то оказалась его благодарность… Вчера опять я пристал к нему. Дай, говорю, Иван Васильевич, рубликов хоть двадцать, потому я без места… А он швырнул мне тридцать копеек, как собаке, и отвечает: «Доколи сосать вы, ироды, из меня соки будете?» Это его-то я соки сосу! Ты ведь примерно рассуди: тринадцать тысяч на этом деле заработал он! Ведь мне Спиридонов говорил, что в сумке больше тринадцати тысяч рублей оказалось».

Агент насторожился. Слово «сумка» особенно его поразило. Он впился глазами в говорившего. Это был парень средних лет, прилично одетый, с типичным кучерским лицом. Волосы курчавые, пушистые, остриженные „под скобку». Выбритый подбородок, густые, пушистые усы.

— А ты бы ему пригрозил: коли, мол, как следует не поделишься, — все открою, донесу.

— И то, братец, говорил ему, а он только смеется: «Что же, говорит, доноси, вместе по Владимирке поедем… Веселее будет».

Через несколько минут собеседник субъекта с кучерской внешностью куда-то исчез. Остался только один «обиженный и обойденный в дележе».

Агент быстро вышел, захватил наружную полицию и немедленно арестовал неизвестного.

Это происходило в три часа ночи. Неизвестный был доставлен в Управление сыскной полиции. На другой день, 10 января, был произведен допрос. Сначала он, видимо, решил запираться, плел нечто весьма несуразное, но потом, когда ему сказали, что чистосердечное признание может клониться только к его пользе, он (вот тонкая психологическая черта!) наотмашь перекрестился и начал свою исповедь-показание.

На вопрос, о каком тайном преступлении беседовал с приятелем в притоне, он ответил:

— Грех этот — убийство Шахворостова. Только я-то сам не убивал его…

Наконец-то! Таинственное дело, мучившее меня полтора года, начинало распутываться.

Он показал, что он — кронштадтский мещанин Федор Тимофеев Шаров, в Петербурге живет почти двадцать лет. Его, так сказать, послужной список таков: сначала он жил в услужении по кучерской части у Мятлевых, после же смерти бабушки господ Мятлевых, по ее духовному завещанию, вместе с другими дворовыми получил «вольную». Затем поступил к генералу Лерхе, где пробыл 7 месяцев, отошедши от службы вследствие отъезда генерала за границу. Потом последовательно служил в должности кучера у Сафьянцева, у Обрезкова, у юнкера Лесли, у Стобеусса, у Спасского, наконец у Татищева. У Татищева вторым кучером служил Спиридонов. В один грустный для них день и Шаров, и Спиридонов были уволены от должности кучеров из-за пропажи кучерской одежды.

— Ну-с, — продолжал свой рассказ Шаров, — отойдя от места, поселились мы в том же доме Руадзе, на квартире у Прасковьи Тимофеевой. В этом доме находилось питейное заведение, которое содержал Бояринов, а сидельцем в заведении был зять его, крестьянин Иван Васильев Калин, подручным — Егор Денисов. Частенько мы захаживали со Спиридоновым в заведение. Однажды он мне говорит: «Сделай милость, достань ты дурману. Необходимо нам…». «Зачем?» — спрашиваю его. «А затем, — говорит Спиридонов, — что Иван Васильев хочет напоить им одного недруга своего, а потом, когда тот очумеет, дать ему основательную трепку. Он мне все объяснил. Оказывается, что какой-то богатый деляга-парень, Шахворостов, взял у Ивана Васильева сто рублей за то, что приищет ему подходящее помещение под питейное заведение. А сам никакого помещения не нашел, да и деньги назад не возвратил. Вскипел, значит: дай, дескать, проучу Шахворостова.

— Ну и что же, достал ты дурман? — спросили Шарова.

— Как же, достал. Отправился к коновалу Кавалергардского полка. Так и так, говорю, дай мне дурману. «На что тебе», — спрашивает он.

Я ему сказал, что пошутить хочу над приятелем, дескать, усыпить его, а тем временем с женой его полюбезничать. У него, мол, бабенка круглая, ядреная. Ну дал мне сонного зелья коновал. Доставил я дурман кабатчику Ивану Васильевичу. Тот стал, значит, пробу делать. Настоял осьмушку водки им и дал Спиридонову выпить рюмочку. Выпил Спиридонов и ушел домой. Наутро, глядь, приходит к нам и говорит: «Ну, братцы, ни черта не стоит ваш дурман. Не действует! Я как лег, так и встал…». Иван Васильевич на меня пенять стал: «Какой же это дурман? Что же я с таким зельем поделаю с Шахворостовым?»

Далее Шаров рассказал, что кабатчик Иван Васильевич Калин все же не оставил мысль «попотчивать сей настойкой» врага своего — Шахворостова. Но это было не так-то легко: Шахворостов был весьма осторожным клиентом питейного заведения Калина, пил только одну рюмочку перцовки. А, как на грех, настойка своим мутным зеленоватым цветом совсем не походила на перцовку! Как быть? Пробовали было сеи джентльмены затащить Шахворостова в какое-нибудь другое заведение, чтобы там незаметно угостить беднягу своим «дурманным» зельем, но и это им не удавалось.

— Скажи, — спросил я Шарова, — почему сиделец питейного заведения Калин так упорно желал одурманить Шахворостова: действительно ли для того, чтобы только его «поучить», или же для какой-либо иной цели? Ну, например, для того, чтобы его ограбить?

— Не знаю точно, ваше превосходительство, но так полагаю, что и на деньги, может, его зарился, потому покойный Шахворостов слыл в больших деньгах.

— Так, стало быть, вы попросту убить и ограбить его желали? — строго сказал я.

Шаров промолчал.

— Да, ваше превосходительство, не буду таиться… Действительно, когда не удалось нам опоить зельем Шахворостова, стали мы искать какой иной способ порешить с ним, ограбить его. И, мой грех, я первый надоумил компанию нашу так поступить: заманить Шахворостова в местность Мятлевских дач, которую я хорошо знал, а там его и убить.

— И вы так и сделали?

— Так и сделали.

— Расскажи же подробно, как вы, изверги, совершили ваше преступление.

— Как-то раз зашел в питейное заведение покойничек. Мы четверо: я, Иван Васильич Калин, Спиридонов и подручный Егор Денисов начали предлагать ему место, говоря, что близ Мятлевских дач, в Лиговском парке, требуется, дескать, человек опытный, знающий, для присмотра за рабочими. «Жалованье чудесное тебе дадут!» — уверяли мы. Разгорались глазки у Шахворостова. «Что ж, — говорит, — братцы, я согласен. Поедемте. Вот только домой за аттестатами схожу». И ушел. А мы радоваться начали: вот когда, мол, попался ты на удочку! Это почище дурману будет!.. Вернулся скоро Шахворостов. Отправились мы все на Петергофский вокзал и поездом в десять часов утра поехали на Лигово. Я поехал в другом вагоне, а Шахворостов ехал вместе с Калиным, Спиридоновым и Денисовым.

— Почему же ты ехал отдельно? — спросил я.

— Чтобы не попадаться на глаза Шахворостову, — ответил Шаров. — Он, так вам скажу, недолюбливал меня, подозрительно ко мне относился…

— Что же, вооружены чем-нибудь вы были?

— У Ивана Васильевича Калина нож был. Когда Шахворостова пригласили ехать в Лигово, он вынул нож складной, с черным черенком, и остро-преостро наточил его на бруске. Все о ноготь свой пробовал, остро ли нож режет… Когда приехали мы в Лигово, то они повели Шахворостова к Кушелевой даче, я же, хоронясь, издали за ними следовал. Смотрю: повернули они все в лес… Я тайком за ними. Иду тихо, осторожно, словно зверя какого выслеживаю. Вот как, примерно, на охоте, когда облаву устраивают. Только скрылись они от моих глаз — в густоту лесную, должно, зашли. Прошло, примерно, минуты две. Вдруг страшный крик донесся до меня. Хоть и ожидал я, ваше превосходительство, такое окончание дела, а все же, поверите, от крика этого словно очумел. Таково жалостно закричал Шахворостов, ну вот словно из него жилы вытягивали! Бросился я бегом туда, откуда крик раздался. Прибежал, смотрю: лежит это Шахворостов уже убитый, зарезанный, а кровь из раны так и льет, так и льет! Руками-то, бедняга, еще как будто землю роет, а Иван Васильевич, Спиридонов да Денисов на него хворост да древесный сор сыплют… Когда я прибежал туда, вдруг все всполохнулись: близко, совсем близко послышался звук лошадиных копыт. Бросились тогда все наутек. Побежал и я. Смотрю: на дороге лежит сумка, черная, клеенчатая. Схватил я ее и еще пуще побежал. Выбежав из леса, остановился передохнуть. Как раз в эту минуту по дороге, в саженях примерно пятидесяти от места убийства, проезжал английский посланник. Я сразу узнал его, потому у господ наших всего насмотрелся. Когда карета проехала, дошел я до речки и выкупался. Больно уж жарко да и не по себе мне было. Выкупавшись, пошел я по шоссе пешком в Петербург, куда и прибыл около семи часов вечера. Как пришел, прямо направился в заведение Ивана Васильевича, отдал ему сумку и выпил осьмушку водки. Потом в баню отправился. Из бани вернулся в заведение и спрашиваю Кабина: а сколько, примерно, в сумке капиталов находится? «Шестьсот рублей» — отвечает Калин. На другой день пришел я к нему и говорю: «Ой врешь, Иван Васильевич, не может того быть, чтобы у Шахворостова так мало денег было.». А Калин тогда засмеялся и сказал, что он пошутил, что денег оказалось шесть тысяч.

— Сколько же ты получил из них за свою облаву? — спросил я Шарова.

— Не много, — с горечью и досадой в голосе ответил он. — Он сразу после убийства стал выпроваживать меня и Спиридонова из Петербурга. «Уезжайте, — говорит, — куда-нибудь, а то ведь, дурачье, проболтаетесь». Он дал всего тридцать рублей. Поехал я в Москву. Пробыл я там около трех месяцев. Оттуда писал Калину о нужде моей, но он ничего мне не прислал. Вернувшись в Петербург, стал наведываться к нему. В первый раз дал он мне всего 8 рублей, а потом выдавал все по грошам, когда тридцать, когда двадцать копеек.

— Сколько всего было денег в сумке Шахворостова? — допытывались у Шарова.

— Спиридонов перед моим отъездом в Москву рассказывал мне, что Калин в сумке зарезанного нашел более тринадцати тысяч.

На основании показаний Шарова все соучастники этого варварского злодеяния были разысканы и арестованы.

Я вздохнул свободно. Одним раскрытым преступлением было больше в мрачной и кровавой уголовной хронике. Кровь убиенного нашла себе отомщение.

МЕРТВАЯ ПЕТЛЯ

Это дело было в 1870 году. Весь Петербург был страшно взволнован двумя таинственными и страшными преступлениями, причем общественное мнение было особенно заинтриговано и напугано однородностью этих убийств. И в первом, и во втором убийствах орудием преступления явилась мертвая петля.

В Петербурге стали ходить тревожные слухи о том, что появились какие-то таинственные убийцы-удушители, с поразительной ловкостью набрасывающие мертвую петлю на шеи своих жертв.

Наше общество, зачитывающееся уголовными романами, английскими и французскими, было настроено, так сказать, мистично-уголовно. В любом запутанном и сложном преступлении ему представлялись особые скрытые ужасы, рисовались образы полулегендарных «героев-убийц», рисовалась картина «правильно организованной корпорации рыцарей крови и ножа».

Это было трудное и ответственное время для нашей сыскной полиции. Взоры всего общества с надеждой и верой при всяком преступлении обращались на нас, настоятельно требуя немедленного распутывания уголовного клубка. И мы, чтобы не обмануть общественного доверия, должны были быть действительно на высоте нашего призвания, быть особенно энергичными, прозорливыми, быстрыми при разрешении труднейших криминальных происшествий.

К числу этих, безусловно, запутанных и темных происшествий должны быть отнесены и дела со страшной «мертвой петлей», которая навела панический страх на петербургских обывателей.

Ранним утром 25 ноября городовой Анцев, обходя Семеновский плац, нашел посреди плаца труп неизвестного мужчины, лежащий на снегу вниз лицом. Руки несчастного были вытянуты вдоль туловища. Городовой немедленно сообщил в квартал о страшной находке. При осмотре трупа врачом и местной полицией было обнаружено, что на шее покойного находится туго затянутая так называемая «мертвая петля». Эта петля была сделана из крепкой бечевки. В кармане была найдена колода засаленных карт и несколько иголок. При более тщательном осмотре трупа на среднем пальце правой руки покойного были усмотрены наколы, по-видимому от иголки.

На основании этих данных заключили, что удушенный принадлежит к цеху портных или обойщиков. Однако это предположение не подтвердилось, оказалось ошибочным: вызванные полицией портные и обойщики со всего Петербурга не признали в покойном знакомую личность.

Дело усложнялось. Не было ни малейшего следа к выяснению не только личности убийцы, но и убитого. Кто он? Как попал он на Семеновский плац? Почему у него в кармане карты и иголки? Кто убийца? Кругом на снегу было множество следов, но ведь плац — место, по которому проходят многие.

В таком виде дело поступило ко мне в сыскную полицию. Я прежде всего призвал к себе агента и отдал ему такой приказ: — Вы переоденьтесь в соответствующий костюм, то есть как можно более рваный, и отправьтесь в самые темные и грязные притоны, где ютятся столичная рвань и мазурики. Особенно не забывайте домов терпимости и ночлежек. И в тех и в других местах мазурики любят «распоясываться» и под влиянием алкоголя и разврата хвалятся своими подвигами, выбалтывая свои похождения. Внимательно всматривайтесь, а главное, вслушивайтесь. Я твердо верю, что только этим путем мы найдем ключ к разгадке таинственного преступления на Семеновском плацу. Такие же инструкции я дал и другим агентам сыскной полиции. Всюду, где собирались подонки столичного пролетариата, находились представители сыскной полиции.

И вот в то время, когда сыскное следствие было в полном ходу, случилось второе, однородное преступление. 12-го декабря на Преображенском плацу был обнаружен труп новой жертвы таинственной «мертвой петли». Тот же узел из крепкой бечевки на шее, те же судорожно вытянутые вдоль туловища руки, то же страдальческое выражение лица. Обнаружение второй страшной находки, подобно первой, сделалось достоянием газет, и вот тут-то паника овладела петербургскими обывателями с новой силой.

Я с особым старанием приналег на дело о «мертвой петле». Вера в мой план начинала мало-помалу подкрепляться. Один из агентов мне донес, что, находясь в одном из притонов, особенно охотно посещаемом петербургскими мазуриками, он уловил слух, что какой-то Захарка рассказывает своим приятелям, будто он вместе с каким-то Ефремкой задушил и ограбил на Семеновском плацу человека.

Это была первая путеводная нить к таинственному клубку. Ухватившись за нее, я отдал вторичный приказ о розыске неведомых Захарки и Ефремки.

В ночь на 14 декабря один из наших агентов находился в грязном трактире «Пекин» на Моховой улице. Этот трактир пользовался недоброй репутацией места сборища подозрительных субъектов и напоминал собой нечто вроде «Гостиницы трех повешенных», которая столь красноречиво описана во французских уголовных романах.

Итак, будучи в «Пекине», агент обратил внимание на сидящего за соседним столом субъекта. Это был парень лет тридцати, невысокого роста, плечистый, коренастый, обладающий, по-видимому, большой физической силой. В его полупьяных небольших серых глазках светились и хитрость, и нахальство. Что-то бесконечно разудалое, развратно-отталкивающее лежало на всем его круглом лице. Он пил водку жадно, отвратительно, громко причмокивая, обливаясь, точно зверь, лижущий живую кровь.

Агент не сводил с него глаз. И вдруг до его слуха донеслись слова этого парня, обращенные к упитанному буфетчику:

— А ты, мил человек, веревочку напрасно на пол бросаешь!

— Аль тебе за чем нужна? — сонно ответил буфетчик.

— А может, мне и нужна. Ха-ха-ха! — залился скверным хохотом парень. — Бечевочка, слышь, вещь пользительная… мало ли, на что требуется. Из бечевочки можно петельку сделать.

И он, как-то плотоядно оскаливая хищные белые зубы, громко затянул песенку:

Эх, бечевка, эх, бечевочка,

Петелька моя!

Ты люби, люби ворочка,

Паренька — меня!..

Услышав эту песню, эти слова, агента словно что-то толкнуло. Он немедленно бросился из «Пекина», позвал полицию и, войдя снова в грязный трактир, направился к парню и ареставал его.

В первый момент этот парень, оказавшийся крестьянином Ефремом Егоровым, страшно изменился в лице, по-видимому, сильно струхнул. Но по мере доставления его в сыскную полицию он оправился от испуга и совершенно развязно, почти нагло, отрицал свое знакомство с Захаркой, равно как и соучастие в убийствах.

— Знать не знаю, ведать не ведаю, — повторял он на все задаваемые ему вопросы…

Нам повозиться с ним пришлось немало. Как его ни сбивали наши опытные в допросах агенты, он стоял на своем. Было очевидно, что мы имеем дело с опытным и ловким злодеем.

Сыскная полиция убедилась, что такого «молодца» можно смутить, только представив ему явные, неоспоримые улики его отвратительного преступления. Поэтому все усилия были направлены на розыск таинственного Захарки.

Некоторое время все эти розыски были совершенно безрезультатными. Были обследованы все ночлежки, все питейные места, все тайные и явные притоны разврата, но Захарку найти не удавалось.

Совершенно случайно одному из агентов удалось услышать от одного из посетителей трактира, что говорят, будто «какой-то Захарка заболел». Немедленно бросились по всем больницам. Были пересмотрены все приемные книги и, к счастью, в Петропавловской больнице нашли лицо, значащееся крестьянином Новгородской губернии Захаром Борисовым. Теперь в руках сыскной полиции находился субъект, известный в воровской братии под кличками «Захарка», «Никитка», «Бориска». Арест его произошел в самой больнице.

Он вошел в контору больницы, вызванный для допроса, в халате, бледный, трясущийся.

— Это ты убил человека на Семеновском плацу? — сразу огорошили его.

Он совсем растерялся и еле-еле ответил:

— Что вы… помилуйте… и не думал никого убивать.

— Ты лжешь. Твой приятель Ефремка все нам рассказал, выдал тебя. Сознавайся лучше откровенно.

— Ефремка?! — вырвалось из его побелевших уст. — Подлец… что же, теперь, видно, и впрямь попался.

И он показал следующее. Вечером 24 ноября сидел я в доме терпимости в Свечном переулке. Эх, хорошо там: лампы горят, девицы разные с тобой, вроде как с господином, деликатно обходятся. И девицы необидчивые, если ты им по шее, они — «мерси боку» говорят! Тепло! И водочка и закусочка… Должно быть, часов в 11 пришли мой приятель, Ефрем Егоров, и с ним какой-то высокий молодой человек, одетый в синюю поддевку. Его Ефремка братом своим Иваном называл. Иван был пьян. Ефремка с Иваном сели за столик и пива потребовали. Подсел и я к ними стал Ефремке Егорову плакаться на судьбу мою, что, дескать, работы лишился, околачиваюсь без дела, никакого пристанища не имею. А он, Ефремка, хитро улыбается и говорит мне: «Эх, дурак ты и есть, статочное ли дело[10], чтобы в Питере, в первейшей столице, да делов не сыскать?» А где, говорю ему, делов этих сыщешь? Тоже нашего брата немало тут шляется, всем работы не очень-то хватает. «Иди, — говорит Ефремка, — со мной, у меня и переночуешь, а после я тебя на место поставлю».

Затем Захар Борисов рассказал, что во время питья пива Егоров вынул цыгарку, размельчил ее и незаметно высыпал табак в стакан Ивана, а тот, не увидев этой проделки, выпил эту отвратительную ядовитую смесь пива с табаком. В этом веселом заведении Иван показывал новенький плакатный[11] паспорт и хвастался собутыльникам купленными им рубахой и шароварами. «У меня, слышь, деньги есть, есть…» — говорил совсем очумевший от «смеси» горемычный Иван.

— Из заведения мы вышли, — рассказывал дальше Захар Борисов, — около трех часов ночи. Мороз дюже лютый стоял. Ночь была темная. Ивана совсем развезло. Он еле ноги передвигал, так что мы его поддерживали. Пройдя разными переулками, вышли мы на Семеновский плац. Глухо там, даже страшно. Ни одного прохожего. Только ветер гудит. Жутко мне стало. Я и говорю Егорову: «Неужели нам по плацу идти?» «Иди, — говорит Ефрем, — куда ведут». Пришли на плац. Как только дошли мы до средины его, смотрю: Ефрем вдруг вытаскивает из кармана бечевку. Выхватил ее, быстро сделал петлю, да как накинет ее на шею Ивану! Покачнулся Иван, руками-то, руками-то все за веревку хватается, а сам хрипит, страшно хрипит. Обалдел со страху я. Вижу: душит смертельно Ефрем Ивана. «Руки его держи, черт! — закричал на меня Ефрем. — Не пускай, чтобы он петлю оттягивал, дьявол!»

Бросился я тут бежать. Такой страх напал на меня, что чувствую, вот-вот сердце из груди выпрыгнет. Господи, думаю, что он с ним делает? Убивает! Бегу, да вдруг оглянулся. Смотрю, а Ефрем-то Ивана оставил, за мной гонится. Шибко он меня догонял. Догнал, ударил меня, повалил, выхватил из кармана своего нож, приставил его к горлу, а сам аж трясется весь от злости. «Ты что же, — говорит, — бежать от меня задумал?! Стой, шалишь! Вот те сказ! Ты мне помоги его докончить, или я убью тебя, как барана зарежу!» Что ж мне делать-то было? Всякому своя жизнь дорога.

Согласился я. Побежали мы к Ивану, а он, глядим, встал, шагов двадцать, должно, уже сделал. Накинулся тут Ефрем на Ивана как зверь, подмял егопод себя и опять душить петлей стал. А я ручки Ивана держал, чтоб он их к шейке своей не тянул. Извиваться как уж начал Иван, ногами-то все снег роет, руки-то изгибает, хрипит, посинел весь, глаза вылезать стали… Скоро затих, бедняга. Вытянулся. Готов, значит.

Когда Захар Борисов это рассказывал, мы, привыкшие уже к разным «исповедям», не могли подавить в себе чувства леденящего ужаса.

Далее, по словам Захара Борисова, дело происходило так. Они оба сняли с убитого поддевку, вытащили паспорт и кошелек, причем все эти вещи взял Егоров, надев на голову и шапку удушенного. Отсюда они пошли в Знаменский трактир, где пили чай и улеглись спать на стульях. Когда в 6 часов утра Борисов проснулся, Егорова уже не оказалось.

Теперь явные и неоспоримые улики были налицо. Сыскная полиция принялась за Егорова, стараясь добиться его признания в совершении им двух однородных убийств. Но, поразительное явление, несмотря на все эти улики, несмотря даже на то, что на нем оказалась рубашка убитого Ивана, преступник упорно или молчал, или же заявлял, что «он ничего по этому делу не скажет, пока не посоветуется с адвокатом».

Во время предварительного следствия было обнаружено еще одно преступление, совершенное этим закоренелым злодеем. Оказалось, что Егоров вместе с каким-то Алешкой ограбили на Семеновском же плацу часовщика. Разысканный «Алешка», сказавшийся крестьянином Алексеем Кашиным, рассказал следующее. Как-то он встретился с Егоровым в «веселом доме», разговорился с ним, поведав ему о своем безвыходном положении. Великодушный Егоров предложил ему идти вместе «торговать», что на воровском жаргоне означает «воровать». В 12 часов ночи они встретились в Щербаковом переулке с неизвестным человеком, прилично одетым, пригласили его «разделить компанию», завели его на Семеновский плац, где на той же фатальной середине Егоров бросился на жертву со своей знаменитой мертвой петлей, поспешным, быстрым, как молния, движением накинув ее на шею часовщика. Однако на этот раз Егоров пожелал свеликодушничать, предложив растерявшемуся и до смерти перепуганному человеку вопрос испанских бандитов: «Кошелек или жизнь?» Тот беспрекословно отдал душителю пальто. Егоров, затянув бечевку на шее часовщика, оставил его на плацу. За «содействие» Егоров дал Кашину два рубля. Ограбленный, хотя и не заявлял о происшествии с ним, однако был розыскан сыскной полицией и при очной ставке признал в Егорове душителя.

Таков был Егоров. Предварительное следствие дало материал для полной характеристики этого отвратительного и страшного убийцы. Пред нами с поразительной ясностью вставал образ закоренелого злодея, убийцы, тем более страшного, что он являлся убийцей, так сказать, убежденным, не видящим в ужасном факте пролития крови ни малейшего греха. Егоров был в полном смысле слова извергом естества. Его родная мать с ужасом отреклась от этого сына-зверя. «Нет, нет, — говорила она, — я не могла носить и родить такого злодея».

Егоров уже шесть лет вел жизнь, полную разных преступлений. Ушедший с головой в вино и самый чудовищный разврат, этот человек-зверь не останавливался ни перед чем, чтобы добыть денег, на которые он мог покупать дешевые ласки продажных женщин, вино, карты. В его исступленном мозгу рисовались только картины убийств и развратных оргий. Вне этого для него жизнь не представляла никакого значения, никакой цели, никакой цены. Егоров был ходячим человеческим грехом, и его духовный цинизм не имел ни меры, ни границ. О своих преступлениях он избегал говорить. Борисова и Кашина не признавал за знакомых. Когда ему советовали сознаться, говоря, что чистосердечное сознание в преступлении ведет к уменьшению наказания, он нагло заявлял: «Оставьте эти сказки. Я знаю, что по суду понесу небольшую разницу в наказании, если и сознаюсь».

До конца не могли сломить его преступного упрямства, до конца он остался верен своему отвратительному цинизму.

Когда в страшный для каждого преступника день суда его вели в Окружной суд, разыгралась следующая возмутительная сцена. Увидав арестанта, с жаром молящегося Богу, Егоров цинично расхохотался и сказал ему: «Дурак! Лоб-то хоть пожалей: кому и чему ты кланяешься. Твой Бог не придет к тебе на выручку, не спасет тебя…»

Конечно, Егоров был осужден, и очень строго. Впрочем, какая строгость могла сравниться с его злодейством?

Так окончилось дело о «мертвой петле», наведшей панический страх на петербуржцев.

УБИВЕЦ

В 187* году, поздней осенью, в Управление сыскной полиции явился неизвестный человек, прося дать ему свидание с начальником.

В это время я был чем-то особенно занят и мне было не до приемов. Но дежурный агент снова доложил, что явившийся желает видеть лично меня по какому-то очень важному делу, что он хочет сообщить о каком-то весьма важном убийстве, знает все дело, знает убийцу, чуть ли не был при этом сам…

Надо было принять.

Ко мне вышел, держа руки в карманах, рыжий детина лет 25–30, высокий худощавый брюнет.

— Разве сегодня холодно, что у вас руки озябли? — спросил я.

— Так точно-с! — был ответ.

— Отчего же вы не носите перчаток?

— Не привыкли-с.

Видя, что незнакомец не понимает, к чему клонится речь, я переменил разговор.

— Что у вас там в кармане? Принесли что-нибудь? Так вынимайте и показывайте!

Мой посетитель молча вынул довольно большое чугунное кольцо и положил его предо мной не стол.

— Это что? — спросил я раздраженно. — И вообще, что вам от меня нужно?

Парень выпрямился и принял грустный вид.

— По убийству, ваше превосходительство. Убивец я, и прошу сослать меня на каторгу!

Эта явка с повинной показалась мне сразу странной и неестественной.

— Ну-ка, расскажи, в чем дело…

— Я убил свою невесту, ваше превосходительство. Полюбил я одну девушку и хотел на ней, значит, жениться. Выправил бумаги; к свадьбе заминки никакой. Зову Машу к венцу, а она мне вдруг взяла да и отказала. Очухайся, ты, говорит, пьяная рожа. Проснись, бесстыжие твои глаза. Семь лет ты собираешься жениться, а женился ли? Подкатила тут злоба мне под самое сердце, я и решил ее убить. Позвал ее гулять. Она пошла. Я захватил с собой это самое кольцо. Шли мы по Фонтанке, завел я ее к портомойне за Цепным мостом, кругом ни души, да и поздно. Тут я ее и чубурахнул этим самым кольцом, а она прислонилась к перилам набережной и говорит: «Мерзавец ты, Васька…». Я ее оглушил другой раз, взял за шиворот, да и сплавил…

Парень помолчал.

— Три недели никому не говорил, да совесть замучила, покоя нет… Спасите, сделайте милость, ваше превосходительство, отправьте на каторгу…

Налицо было все: признание и орудие преступления, жертва преступления была подробно описана, место было указано, указал он также и то, где до убийства жила его Маша. Казалось, обнаруживается преступление, а предо мной виновный, которого карает совесть.

Случая убийства за приведенное повинившимся время, по моим сведениям, не было, тем не менее усомниться было нельзя. Да и с какой стати человеку возводить на себя такой ужасный поклеп?

Предупредив для формы моего «убивца», что если его показание не подтвердится, то он будет наказан, я передал его дежурному чиновнику для снятия формального допроса и для дальнейшего разъяснения и расследования дела.

И что же? Весь его рассказ оказался пустым вымыслом.

Объявленная убитой девушка была жива, здорова, и никто на ее жизнь не посягал. Явившийся с повинной действительно был ее женихом, и дело клонилось к свадьбе, но в последнее время он стал пьянствовать, вести беспорядочную жизнь, почему девушка и отказалась выйти за него замуж.

«Жертву» привели на очную ставку с «убийцей». Это, однако, нисколько не изменило его показаний. Он с самым спокойным и уверенным видом утверждал, что убил ее и что она осталась в живых, вероятно, потому, что «нырнула под лед, да выплыла». Когда же девушка стала утверждать, что в указанный вечер она с ним даже не виделась, то он горячо просил не верить ей и «сделать милость, сослать его в каторгу».

Услышав слово «каторга», девушка упала мне в ноги и в свою очередь начала умолять меня не ссылать ее Васю в каторгу, а Вася твердил свое:

— Достоин я, каторжник я!.. Прощай, Маша! Сгубила ты меня своим коварным характером, из-за тебя иду в каторгу!

Девушка, в простоте душевной, видя Васю в руках полиции, решила, что он вследствие отказа ее и собственного самообвинения непременно пойдет в каторгу, и тут же дала согласие выйти за него замуж («лишь бы его не сослали…»). Я приказал все же Васю посадить в арестантскую, а девушку отпустить домой. Но «убивец» продолжал упорно настаивать на своей виновности и просить о ссылке.

После разных разговоров, видя, что совокупность добытых дознанием фактов явно уличает его во лжи, мнимый убийца, окончательно запутавшийся в показаниях, начал уступать, а после четырех дней заключения в арестантской его болезненно настроенное воображение улеглось. Он пришел в себя и сознался, что все это убийство ему померещилось, что он его выдумал…

Чем объяснить это психологическое явление? Во всех других отношениях субъект этот оказался совершенно нормальным. Полиция много работала, чтобы выяснить, не имел ли на самом деле место подобный описанному им случай убийства, но было неопровержимо установлено, что это ложь. Не менее твердо было установлено и то, что никаких мотивов к ложному самообвинению у этого самозваного преступника не было. И если бы обстоятельства этого дела не были выяснены с такой полнотой, если бы, например, предполагаемая жертва не была бы отыскана полицией или если бы вообще в деле оказался хотя бы самый незначительный сомнительный пункт — желание этого чудака попасть на каторгу, далеко не к торжеству правосудия, несомненно исполнилось бы…

Что это за вид умопомешательства, мне так и не удалось потом разъяснить. Иные говорили: алкоголизм, иные — вид падучей, иные — называли еще что-то… Но меня, видавшего всяких больных, упомянутых типов и имевшего дело с этим дюжим Васей, все эти объяснения не удовлетворили… Так и до сих пор, хотя явка с повинной в несовершенном преступлении была явление вовсе не редкое в практике моих дознаний.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

30 октября 1884 года в 12 часов ночи мне в сыскную полицию поступило сообщение о совершении зверского убийства в доме № 5 по Рузовской улице.

Не теряя ни минуты, я с агентами поспешил на место преступления. Убитыми оказались: потомственный почетный гражданин Василий Федорович Костырев и его старая нянька, Санкт-Петербургская мещанка Александра Федорова, 71 года.

Взорам судебных властей представилась следующая картина: посередине кухни, несколько ближе к входным дверям, ведущим на черную лестницу, лежала убитая нянька-старуха с раздробленной головой, по которой, очевидно, было произведено несколько ударов тупым орудием. В ее открытых глазах застыло выражение ужаса, боли и страдания. Пряди седых волос, слипшихся от сгустков крови, падали на лицо, почти сплошь залитое кровью. Ближе к дверям, ведущим в первую комнату, головою от входа в кухню по правой стене лежал распростертый труп богача Костырева. Голова его тоже была разбита, очевидно тем же тупым орудием. В передней находился взломанный железный сундук. В третьей от передней комнате прямо против лежанки стоял деревянный шкафчик. В нем все было перерыто, вещи и безделушки находились в страшном беспорядке. Около шкафа на полу валялась маленькая деревянная копилка, тоже взломанная. В одной из печей квартиры убитых была обнаружена груда золы, характерная для сожженой бумаги.

Расследование этого зверского убийства, руководимое, конечно, мною, я поручил моему помощнику Виноградову и чиновникам для поручений — Рудкевичу и Шереметьевскому.

Весть об убийстве богача и его старухи-няни молнией разнеслась по Петербургу. Огромные толпы народа уже с утра толпились у дома. Поставленная у ворот полиция никого из посторонних в ворота не пускала.

А там, в квартире, где разыгралась кровавая драма с двумя жертвами, первоначальный допрос шел быстро, энергично, особо тщательно.

— Скажите, — обратился следователь к врачу, осмотревшему трупы, — сколько времени, по-вашему, могло пройти с момента совершения убийства?

— Более суток, во всяком случае. Кровяные пятна и трупные пятна на теле убитых показывают, что прошло порядочное количество времени.

— Убитые боролись, защищались?

— На Костыреве не видно никаких следов борьбы, самообороны. По-видимому, он был убит врасплох, не ожидая нападения. Что касается старухи Федоровой, то тут картина меняется. На обеих щеках, около рта заметны синяки, кровоподтеки. Можно предположить, что старухе с большой силой зажимали рот. Эти синяки напоминают следы пальцев.

— Ее, очевидно, душили?

— Нет, ей просто, по-видимому, закрывали рукой рот, чтобы она не кричала.

В то время как следователь беседовал с врачом, агенты нашей полиции внимательно осматривали обстановку убийства, стараясь отыскать хоть малейший след, оставленный убийцами. Практика доказывает, что в большинстве случаев убийцы, как бы ни были осторожны и осмотрительны, всегда что-нибудь да «забывают». Отлетевшая пуговица, окурок, еще какая-либо самая пустяшная мелочь нередко служили нам прекрасную службу в деле отыскания преступников. Однако тут самый тщательный осмотр не дал никаких положительных результатов.

Начался допрос дворника дома Николаева.

— Почему ты дал знать в участок о несчастье в этой квартире спустя чуть не двое суток? — спросил следователь.

— Раньше не знал об этом.

— А как же ты узнал, что несчастье совершилось? — впивался глазами в Николаева следователь.

— Я стал звонить в квартиру, звонил, звонил, смотрю — не отпирают. Я испугался и побежал в часть заявить.

— А почему же ты испугался? Разве ты точно знал, что Костырев и Федорова должны быть дома?

Дворник замялся:

— Нет, конечно, где же знать…

Таковы были данные первоначального допроса. Косвенное подозрение на дворника стало закрадываться.

Следствие закипело. Прежде всего стали собирать сведения о том, что делал дворник Николаев в эти дни, когда в квартире № 2 лежало уже два трупа. Оказалось, что почти все это время он пьянствовал, кутил, то и дело отлучался из дому, посещая своего приятеля Семенова, тоже дворника дома № 98 по реке Фонтанке, что они вместе куда-то все ездили, посещая трактиры и портерные. Кроме того, было установлено, что к Николаеву в эти дни приходили и заявляли, что в квартире Костырева, несмотря на звонки, дверей не отпирают.

На основании этих улик Николаев и Семенов были арестованы по подозрению в убийстве с целью грабежа. К тому и другому нагрянули с обыском, но ничего подозрительного в их вещах найдено не было. Как ни вески и значительны были улики, собранные сыскной полицией против Николаева и Семенова, однако они не давали нам не только юридического, но и нравственного права считать этих лиц непременными убийцами Костырева и Федоровой. Поэтому мы постарались всеми силами поднять завесу над личностью самого убитого, собрать сведения о лицах, его знающих и посещающих, словом, всесторонне осветить это мрачное и темное дело. Кто знает, может быть, кто-нибудь иной польстился на сокровища несчастного Костырева? Деньги — ужасный магнит для корыстолюбивых людей.

И вот мало-помалу перед нами вырисовался образ убитого. Это была чрезвычайно странная, загадочная натура.

Унаследовав после смерти своего отца, Федора Костырева, огромное состояние, большей частью в недвижимости и наличных кредитных билетах, убитый поспешил прежде всего обратить все деньги в процентные бумаги, которые и внес вкладом в Государственный банк на сумму более 330 тысяч. Казалось бы, обладая состоянием, молодостью, убитый Костырев мог бы вести привольную, интересную жизнь, а между тем этот человек совершенно уединился от света, поселился со своей старухой-нянькой и зажил жизнью не то отшельника, не то фанатика-схимника. Он почти никуда не ездил, почти никого не принимал. Ужасная, чисто легендарная скупость, вернее алчность, овладела им. О его скупости ходили анекдоты, баснословные рассказы, оказавшиеся, однако, при их проверке фактами.

Так, однажды, проходя по какой-то улице, он встретил нищего, который попросил у него милостыню.

— Мне самому, братец, впору руку протягивать, — ответил богач.

— Неужто? — усмехнулся нищий, оглядывая с ног до головы щеголеватую одежду барина. — Что ж, я вам по бедности от себя копеечку уделю. — И протянул копейку богачу.

— Давай, давай! — радостно ответил Костырев, поспешно вырывая из рук нищего копейку.

Рассказывали также, что он и от невесты, бедной девушки, отказался потому, что боялся расходов на «прокорм» жены.

Первой из знавших Костырева и Федорову была допрошена жена кассира губернского казначейства Морозова. Она рассказала, что покойных часто навещал меняла Шилов. На этого Шилова всегда жаловалась убитая старуха — нянька Федорова, говорившая, что «пустит этот подлец Шилов моего Васеньку по миру, ей-ей пустит». Оказалось, что Шилов отобрал от Костырева купонные листы от всех процентных бумаг на 10 лет вперед, выдав взамен них пустую расписку. Бывшая невеста убитого, петербургская мещанка Анна Николавна Провирова, показала почти то же самое.

С.-Петербургский 3-й гильдии купец Михаил Гусев рассказал, что, будучи знаком с отцом убитого, он после смерти старика в 1882 году два раза был у убитого по приглашению для советов. В один из таких визитов Василий Костырев спросил Гусева, хорошо ли он сделал, что, обратив капитал в процентные бумаги, положил их на хранение в Государственный банк.

— Разумеется, хорошо, — ответил Гусев. — Вам теперь лишь остается в виде прогулки ходить в банк за получением процентов.

— Увы, получать их мне не придется, — грустно ответил Костырев. И рассказал Гусеву ту же историю с Шиловым. — Он дал мне расписку, — добавил Костырев.

Расписка была такова: «Я, нижеподписавшийся, даю сию расписку в том, что от билетов городского кредитного общества, принадлежащих Василию Костыреву, получил купоны за 10 лет и обязуюсь уплачивать ему с 1885 года по полугодно по 8500 рублей. Шилов».

Гусев сказал, что такая расписка мало что значит, что ее необходимо оформить в нотариальном порядке. На это Костырев возразил, что это будет дорого стоить. Тут сказывается алчность убитого: он трясется над жалкими рублями, которые надо заплатить нотариусу, и не думает о том, что может потерять сотни тысяч!..

Почти то же показала и тетка убитого.

Без сомнения, все эти допросы и показания пролили очень мало света на мрачное двойное убийство. Они были ценны только в том отношении, что давали кое-какие сведения об имущественном положении трагически убитого Костырева.

Таким образом, в руках сыскной полиции находились только два лица: Николаев и Семенов, подозреваемые в убийстве. Прямых улик в их преступлении, повторяю, не было, ибо обыск их имущества и жилья не обнаружил ничего существенного.

И вот настал этот памятный и знаменательный для нас день — 7 ноября. К нам доставили из места предварительного ареста для допроса дворника Семенова, запасного унтер-офицера. В начале допроса он отрицал какое бы то ни было участие в этом страшном деле. Но вдруг, среди допроса, он, побледнев, схватился руками за лицо, точно стараясь закрыть глаза от каких-то видений, и голосом, полным ужаса, тоски, страдания, тихо прошептал:

— Не могу… не могу больше… силушки моей нет!..

— Что с тобой? — спросили его.

— Вот опять… опять стоят передо мной, — продолжал возбужденно Семенов, теперь уже широко раскрытыми глазами смотря с ужасом перед собой. — Вот она извивается… вот я ей рот закрываю.

И вдруг он затрясся, повалился на пол и мучительным стоном вырвалось из его побелевших губ:

— Мой грех… Берите меня, судите меня! Это я убил Костырева и старуху!

Когда немного успокоился, он чистосердечно признался в совершении им вместе с Николаевым этого зверского двойного убийства. Вот она, эта исповедь преступника, преступника не столько по складу и свойству своего характера, сколько по жестокой, нелепой случайности, вернее, по дряблости, неустойчивости духовного «я».

— Эх, погубил меня Никита Николаев, — начал Семенов. — А ведь мы с ним не только давнюю дружбу водили, а близкими земляками жили. Оба мы из Новгородской губернии, Новгородского уезда. 28 октября моя жена справляла именины. Пришел ко мне Николаев и между прочим спрашивает: «Хочешь, — говорит, — Федор, разбогатеть?» «Как, — говорю, — не хотеть, только каким же это манером из бедного богачом сделаться?» «А вот каким, — отвечает Николаев. — Живет в нашем доме страшный богач Костырев с нянькой — старухой Федоровой. Деньжищ у него, говорят, видимо-невидимо. Миллионы. Помоги мне убить их. Деньги заберем, вот и разбогатеем. Мне с женой с ними не справиться. Что же, согласен?» «Нет, — говорю, — друг сердечный, за такое «разбогатеть» дорожка одна: на каторгу. Бог с ними, с деньгами, коли за них кровь христианскую проливать надобно да ноги под кандалы подставлять».

Этот отказ Семенова не обескуражил Николаева. Как злой демон-искуситель, он не отходил от Семенова, возвращаясь все к тому же разговору об убийстве богача и старухи. Он рисовал ему картины будущего привольного житья, он старался всеми силами и уловками склонить Семенова на сообщничество, он положительно гипнотизировал его. Однако Семенов не сдавался. Настал следующий день — роковое 29 октября. Под предлогом осмотра лошадей Николаев пригласил к себе Семенова и тут, у себя в дворницкой, опять стал упрашивать его помочь ему убить и ограбить Костырева. Отсюда он пригласил Семенова в трактир. Придя туда, они потребовали водки, чаю. Выпили по три стаканчика водки. Семенов малость охмелел. Пробыв в трактире около часу, они вернулись в дом Николаева. «Вот что, Федя, — начал Николаев, — ты иди из ворот налево в угол и встань в подвальное помещение против квартиры № 2, а я пройду в ту квартиру. Надобно мне…» Семенов послушно, как автомат, направился к указанному месту.

Николаев же быстро вошел в дворницкую, переоделся, остался в одной фуфайке красного цвета и жилете, без передника, чтобы кровью не залить его. «Ну, Федор, слушай, как только я крикну оттуда тебе, сразу беги ко мне».

Когда Семенов дошел до этого места своего покаяния, его спросили:

— Ты, стало быть, согласился-таки на предложение Николаева помочь ему в убийстве и ограблении? Ты же ведь понимал, зачем в эту квартиру идет в красной фуфайке и без передника Николаев?..

— Так что я в то время вроде как не я был… — понуро ответил Семенов. — Совсем не в себе… Понимал даже плохо, что делаю, что буду делать…

— Но ведь с трех стаканчиков водки не мог же ты настолько опьянеть, чтобы потерять сознание.

Семенов промолчал… Через минуту он продолжил свой рассказ.

Николаев подошел к квартире Костырева с черного хода, где лестница не была еще освещена. Он позвонил. Прошло несколько секунд, потом послышался старческий шамкающий голос: «Кто там?» «Дворник, насчет водопровода…» — ответил бесстрастным тоном убийца. Дверь открылась. Николаев быстро скрылся за нею, оставив дверь открытой настежь. В эту секунду до Семенова донеслись испуганные возгласы старухи: «Что тебе… что тебе надо?..» И ответ Николаева: «Души ваши дьявольские и деньги ваши!» Минута — и Николаев с высоко поднятым молотком ринулся на фигуру мужчины, стоящего позади старухи, в дверях между кухней и первой комнатой. Этот мужчина был несчастный Костырев. От первого удара молотком по голове он только пошатнулся. Тогда Николаев нанес с большей силой второй удар, после которого Костырев, даже не вскрикнув, грузно упал мертвым на пол. Обезумевшая от ужаса старуха Федорова бросилась к двери. Зажженная свечка выпала из ее рук и потухла. «Спасите… убивают!» — вылетало из ее горла, перехваченного, очевидно, судорогой. Крики были слабые, тихие и походили скорее на стоны. «Черт! Дьявол, — раздался злобный крик Николаева. — Чего же ты стоишь, иди на помощь!»

Семенов услышал еще какое-то отвратительное ругательство и опрометью бросился в квартиру. В дверях он наскочил на старуху, схватил ее, зажав ей рот рукой. Последовала короткая борьба. Обезумевшая старуха мычала, хрипела, извивалась, делая нечеловеческие усилия вырваться из рук убийцы. Страх, очевидно, придал силы этой мумии. Вдруг Семенов вскрикнул: старуха впилась зубами в ладонь руки убийцы и укусила два пальца. В эту секунду подбежал Николаев и тем же молотком ударил старуху. Она упала, но была еще жива, хрипела, стонала. Добил ее вторым ударом Семенов.

Первое действие трагедии было сыграно: две жертвы плавали в лужах крови.

Убедившись, что Костырев и старуха мертвы, Николаев зажег свечку и вместе с Семеновым вошел в комнату налево от кухни. Там, у стены, стоял железный сундук, в котором и должны были, по словам Николаева, находиться несметные сокровища богача Костырева. С жадностью бросился Николаев к сундуку, собираясь его взламывать, но, испугавшись, как бы со двора не увидели их «работающими» со свечкой в квартире Костырева, он с помощью Семенова перенес железный сундук в переднюю и сейчас же запер квартиру изнутри на ключ.

Теперь ничто не могло помешать убийцам заняться ограблением Костыревских «миллионов». Но наступил тот психологический момент, который овладевает обыкновенно грабителями: они не знали, за что им раньше приняться, оставляли одно, бросались на другое. Пролитая ими кровь, должно быть, туманила их рассудок. Так, вместо того чтобы сейчас же наброситься на сундук, взломать его и схватить «миллионы», они побежали в заднюю комнату и устремились к шкафчику, который не был заперт. С лихорадочной поспешностью стали они шарить в шкафчике. Вот копилка. С помощью лома и стамески Николаев взломал шкатулку и стал горстями класть в карман серебряную монету. В это время Семенов тоже нашел в открытой шкатулке пачку кредитных билетов и стопку медной монеты, всего на сумму 53 рубля 75 копеек. После того Николаев у того же шкафчика погасил свечку. «Идем», — сказал он Семенову. Но идти было трудно. Тьма окутывала квартиру, не было видно ни зги. Боясь наткнуться на трупы, упасть на них, они снова зажгли свечку и направились к выходу.

Колеблющийся свет свечи падал на два страшных трупа с разбитыми головами, плавающими в огромных лужах крови. Спокойно прошли мимо них убийцы. Николаев поднял с полу орудие убийства — молоток и, оставив лом у железного сундука, потушил свечку. После этого они вышли из квартиры. Убийцы разошлись. Семенов бросился к себе домой, Николаев пошел в свою дворницкую. На другой день они, однако, свиделись. Почти весь день они разъезжали по городу, посещая то чайные, то трактиры, то портерные. Николаев все упрашивал Семенова, чтобы он пришел к нему в 12 часов ночи.

— Мы с тобой тогда пойдем к ним и взломаем сундук… Надо же оттуда миллионы выцарапать, — говорил он ему.

Семенов, однако, колебался и обещания прийти не дал. И вот тогда-то, глухой ночью, разыгрался эпизод, действительно достойный самых страшных страниц любого страшного уголовного романа.

Николаев не может заснуть… В его разгоряченном мозгу встают ослепительные картины сказочных сокровищ. Таинственный желтый сундук ему снится наполненным золотом, блестящими камнями… С каким мучительно страстным нетерпением ожидает он прихода Семенова! Вот он пришел бы… они вместе отправились бы туда, где покоятся мертвым сном две жертвы… взломали бы сундук… Но Семенов не приходит. Тогда он будит жену, которой уже раньше поведал о совершенном убийстве. «Пойдем со мной… вместе… Ты поможешь мне…» — просит он ее. «Нет, нет, ни за что! — в ужасе твердит женщина, со страхом и отвращением отшатываясь от мужа. — Я не пойду с тобой, проклятый убийца…»

Ночь идет… Николаева преследует неотступная мысль о железном сундуке. Теряется самое дорогое, удобное время для взлома сундука. Глухая ночь… весь дом спит… никто не услышит, как будет жалобно стонать и хрипеть железный сундук, разворачиваемый ломом.

«Так я один пойду», — проносится в голове убийцы. Он поспешно встает, выходит из дворницкой во двор. Тихо… Все спят. Дом стоит угрюмый, безмолвный, глядя черными впадинами своих глаз-окон. Тихо, осторожно, крадучись, подходит он к квартире убитых. Сердце бьется тревожно в груди, словно выскочить хочет оттуда. Он берется за ручку двери… Дверь медленно отворяется. Холодный ужас овладевает им. Что он сделал! Ведь он после убийства забыл запереть дверь… А к ним звонили. Он это хорошо знает, так как ему заявляли, что, несмотря на звонки, Костырев и Федорова двери не открывают. Ну а вдруг кто-нибудь, звоня, попробовал бы нажать дверную ручку? Дверь бы отворилась, в квартиру вошли бы, заметили бы преступление, и все, все буквально пропало бы… Не видать бы ему никогда сокровищ железного сундука. А ведь ради него он и пошел-то на страшное убийство…

И вдруг радость, огромная животная радость, что этого не случилось, охватила его. Слава Богу! Сундук тут… Все, все спасено!

Эта радость была так велика, что она заглушила последние признаки страха, колебания. Николаев спокойно вошел в квартиру, заперев за собою дверь, зажег свечку и принялся взламывать сундук. Страшное соседство трупов его, по-видимому, теперь мало волновало. Он находился как бы в состоянии гипноза, причем в роли гипнотизера являлся железный сундук. Взломав его, он с жадностью начал выгружать его. Целые груды процентных бумаг. Красные, синие, желтые листы, на них — огромные цифры: десять тысяч, пять тысяч… Николаев приступил к сортировке. Все процентные бумаги он отложил в одну сторону, а в другую бросал документы и разные иные бумаги. «Надо это сжечь, чтобы не оставалось следов, какие именно деньги были у Костырева», — мелькнуло у него в голове. И он бросил, действительно, все документы и прочие бумаги в печку, зажег их и уничтожил. После этого он схватил груду процентных и кредитных билетов, вышел с ними во двор и около мусорной ямы зарыл свои желанные сокровища. На другой день он об этом поведал Семенову, обещая поделиться с ним. Но делать этого ему не пришлось.

Так окончилось это страшное дело о двойном убийстве. За него я получил благодарность, а наши агенты, производившие розыски, — денежные награды.

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Это было в апреле 1885 года. Будучи начальником сыскной полиции, на одном из утренних докладов господину градоначальнику я вдруг услышал следующее:

— Однако хороша-таки ваша полиция… На улице, на самом людном и видном месте, две дамы нападают на двух почтенных и уважаемых дам, возникает большой скандал, и я ничего об этом не знаю… Да, вероятно, и вы ничего не знаете?

— Нет, ровным счетом ничего не знаю! — ответил я несколько озадаченный.

— Вот то-то и есть. А ведь история случилась уже два дня тому назад… Вчера знакомый мне почтенный профессор Ф. с возмущением и негодованием жаловался, что его жену и ее знакомую, молодую девушку из очень порядочного семейства, у Гостиного двора задержали две купчихи, обвинив их чуть ли не в воровстве и мошенничестве… Вышла неприятная история. Вы ничего об этом не знаете от ваших агентов?

— Первый раз слышу. Но известны ли фамилии лиц, нанесших неприятности госпоже Ф.?

— Да, да… Фамилии записаны… Это жена купца-фабриканта А. Н. Б. и ее дочь, жена почетного гражданина К. Ф. Я.

— Лица эти мне известны. Немедленно расследую дело и результаты дознания доложу вашему превосходительству.

— Да, непременно! Необходимо раз и навсегда научить этих дам, что нельзя устраивать неприличные сцены на улице.

— Слушаюсь!..

Результаты моего расследования дали довольно характерную жанровую картинку.

8 апреля около двенадцати часов дня в дом по Николаевской улице, где жил фабрикант А. Н. Б., вошли две дамы. Одна — высокого роста, средних лет брюнетка, а другая — очень красивая, молодая, лет 18–19 блондинка. Обе дамы были весьма прилично и даже шикарно одеты.

— Господин Б. дома? — спросили они у швейцара.

— Никак нет. Они уехали, — ответил тот.

— Ну, все равно… зайдем к его жене, — сказали дамы и поднялись по лестнице.

Позвонив у двери господина Б., они велели доложить о себе хозяйке. Та их приняла, и здесь разыгралась следующая сцена.

— Что вам угодно? — спросила хозяйка.

Обе дамы изумленно переглянулись между собой.

— Но мы желали бы видеть А. Н. Б., — сказали они.

— Его нет дома, — сказала хозяйка.

— Ах, какая досада, право!.. У нас к нему есть очень важное дело…

— Может быть, передадите мне…

— Нет, нет… Это будет бесполезно. Дело личное и требует разговора именно с А. Н. Но ведь мы можем заехать и позже. Когда он будет дома?

— Между тремя и четырьмя.

— Ну, вот тогда мы и зайдем, а теперь извините, ради Бога… Мы вас побеспокоили совершенно напрасно…

— Ничего, какое там беспокойство… — сказала добродушная госпожа Б.

— Нет, нет, как же… Все же… — говорили незнакомки, направляясь в переднюю.

Госпожа Б. вышла их провожать.

— Ах, Боже мой! — проговорила вдруг старшая, солидная дама. — Катя, есть у тебя мелочь? — спросила она свою молоденькую спутницу.

— Нет! — ответила та.

— Извините, мне так совестно, но, право… вы так любезны и добры, что я решаюсь вас просить… — сказала солидная дама, обращаясь к хозяйке.

Та недоумевающе смотрела на нее.

— Будьте добры, разменяйте мне на мелочь рубль… — сказала солидная дама.

— С удовольствием!..

Госпожа Б. принесла рубль серебряной мелочью.

— Благодарю, благодарю вас! — сказала дама, взяв деньги, и обе посетительницы живо юркнули за дверь.

Госпожа Б. стояла в недоумении…

— Ах, какая я рассеянная, — вдруг послышался голос дамы уже с лестницы. — Ведь я не отдала вам рубль бумажкой… Сейчас пришлю со швейцаром…

Горничная осталась в передней ждать деньги. Хлопнула внизу выходная дверь. Прошла минута, другая, третья… А швейцар так и не нес рубля.

Барыня начала несколько недоумевать: пришли какие-то незнакомые дамы, взяли рубль, ушли… Она послала прислугу вниз справиться у швейцара.

— Степан, что же ты не несешь рубль?

— Какой такой рубль?

— Да тот, что тебе передали две приходившие барыни.

— Никакого рубля они мне не передавали…

— Вот те и на…

Изумлению и негодованию почтеннейшей госпожи Б. не было предела…

Полчаса спустя к дому на углу Кабинетской и Ивановской улиц подошли также две дамы. В этом доме жил зять упомянутого выше Б., почетный гражданин К. Ф. Я.

— Дома К. Ф.? — спросили они у швейцара, молодого, высочайшего роста парня с широким добродушным лицом.

— Никак нет.

— А когда он будет дома?

— Не могу знать.

Обе дамы огорченно взглянули друг на друга.

— Что ж, спросим об этом у его жены… — сказала младшая.

— Ну да, ну да, — сказала старшая и обратилась к швейцару: — А жена его дома?

— Дома! — ответил тот.

— Ну и прекрасно. Подымемся узнаем! — сказала более солидная дама средних лет. — Мы старинные знакомые и даже родственницы К. Ф., — пояснила благосклонно швейцару почтенная дама. — Вот приехали и зашли его проведать. Жаль, что нет его. Ну, все равно, зайдем, когда будет, сегодня же.

Швейцар почтительно слушал пояснения.

Дамы поднялись наверх. Но здесь навели справки только в передней квартиры К. Ф., не преминув, однако, попросить у вышедшей молодой госпожи Я. разменять им два рубля. Та сказала, что у нее нет мелочи, и дамы спустились вниз.

— Послушай, голубчик, — сказала старшая швейцару, — разменяйка мне два рубля.

Тот с величайшей готовностью отсчитал ей два рубля мелочью, которую она опустила в карман.

— Катя, — обратилась она молоденькой, — дай ему два рубля бумажками.

— Ах, тетя! — ответила та. — Ведь у меня, вы знаете, все десятирублевки.

— Вот досада! И у меня тоже… Швейцар, голубчик!.. Через полчаса будет К. Ф., и мы приедем тоже… Да, впрочем, еще лучше… Скажите ему, что были те две родственницы, которых он ждет, что мы будем у него сегодня же, и возьмите, кстати, у него два рубля, которые мы взяли мелочью… Получите еще на чай…

И пока швейцар успел что-либо сообразить, обе родственницы живо шмыгнули за дверь.

Часам к трем приехал домой господин Б. и выслушал от жены повесть о том, как две каких-то «шарлатанки» надули ее на рубль.

— Не рубля жалко, а досадно на свою глупость, что они так меня обошли, — говорила она. А потом прибавила: — Не верится что-то… Такие элегантные, нарядные… Может, придут.

Но пробило четыре часа, а дамы не пришли.

Тоже часам к трем возвратился домой господин Я.

— Барин! К вам родственницы заезжали!.. — объявил ему швейцар.

— Какие родственницы? Что ты путаешь? Теща, что ли?..

— Никак нет!.. Приезжие… Взяли у меня два рубля. Извольте получить с вас.

— Что, что такое?.. Каких два рубля?..

Началось выяснение дела, и Я., рассерженный и смеющийся одновременно, вошел в свою квартиру.

— Вот так родственницы!.. — хохотали они с женой. — Ну и родственники же в Питере…

— Но какие они из себя? — интересовался Я.

— Очень элегантно и со вкусом одеты, — говорила госпожа Я. — Впрочем, я не рассмотрела их хорошо. В нашей передней ведь темно… Непременно расскажу об этом маме, — прибавила она. — Вот-то будет ахать и возмущаться по поводу мошенничества в Петербурге…

Но мама сама горела нетерпением рассказать дочери об истории с рублем и была уже у них на пороге…

Толкам, негодованию, удивлению и предположениям обеих женщин не было конца… Жертвой мошенничества, хотя и на ничтожную сумму, сделались две родственные семьи. Очевидно, кто-то их знал, кто-то за ними следил…

Что бы это значило?..

Поохали мать с дочерью и решили поехать, потолкаться у Гостиного двора, где, кстати, был и магазин Я., зятя госпожи Б.

Поехали…

Только они подъехали к Гостиному двору, как госпожа Б. взволновалась.

— Стой! — крикнула она кучеру, а затем, обратившись к дочери, возбужденно проговорила: — Они!..

— Кто такие? — спросила та с удивлением.

— Они, негодяйки, воровки, которые два-три часа тому назад проделали всю эту историю с тремя рублями. Вот я их!..

И почтенная дама указала дочери на двух элегантно одетых женщин. Одна из них была высокая, средних лет брюнетка, а другая — молоденькая, красивая, 18–19 лет блондинка. Обе женщины не торопясь шли вдоль Гостиного двора, останавливаясь иногда у витрин магазинов.

— Они!.. — энергично еще раз сказала госпожа Б. — Пойдем-ка догоним и арестуем их…

— Не ошибаетесь ли вы, мама?

— Ну, нет! Уж я не ошибусь…

И обе женщины пустились догонять воровок.

«Воровки» между тем, по-видимому, чувствовали себя в полной безопасности, нисколько не тревожились и оживленно о чем-то беседовали, опять остановившись у витрины большого ювелирного магазина.

— Не потрудитесь ли, сударыни, — вдруг грозно и громко обратилась к ним госпожа Б., — не потрудитесь ли немедленно отдать те три рубля, которые вы сегодня обманным образом и мошеннически получили?!. Рубль — от меня, а два рубля — от моей дочери… или у швейцара этого дома, но это все равно…

Обе настигнутые дамы остолбенели.

— Вы с ума сошли! — сказала, отступив назад, высокая средних лет дама.

Молоденькая же молчала и бледнела… Это окончательно укрепило госпожу Б. в том, что она поймала-таки преступниц.

— Нет, я с ума не сошла и не сумасшедшая, — еще громче заговорила госпожа Б. — А вот если вы сейчас же не отдадите трех рублей, то я крикну городового и отведу вас в полицию… Это верно!.. Отдайте, по чести говорю вам. Вас таких учить надо!

Возле этих двух пар женщин, конечно, начала собираться толпа, и госпожа Б. почувствовала себя еще храбрее.

— Но, Боже мой! Чего же вы хотите? — спрашивала беспомощно озиравшаяся вокруг высокая дама.

— Чего? Вы отлично знаете, чего. Прежде всего три рубля, которые вы обманом взяли…

— Боже мой!.. Что это? — проговорила молоденькая «воровка», едва не падая в обморок и со слезами на глазах. — Ради Бога, дайте им три рубля…

— Вот то-то и есть! — торжествующе произнесла госпожа Б., жестом приглашая народ полюбоваться на двух уличаемых ею преступниц.

— Но какие три рубля? Что за три рубля? В чем, наконец, дело? — энергично проговорила уже пришедшая в себя высокая дама. — Или вы сошли с ума, или здесь недоразумение, которое надо выяснить.

— Что здесь выяснять! — убежденно, но уже не так бойко сказала Б. — Ведь вы прекрасно понимаете, в чем дело.

— Ничего я не понимаю! — вдруг рассердилась высокая дама. — Сударыня! Вы шутите плохие шутки… Собираете народ, устраиваете скандал… Это, наконец, превосходит всякую меру терпения!..

Она взяла под руку свою молодую подругу.

— Здесь, во всяком случае нам неприлично объясняться, — проговорила она госпоже Б. — Если уж вы так настаиваете на чем-то непонятном, то необходимо для объяснений избрать другое место…

Решительный тон высокой дамы несколько повлиял на Б., тем не менее она не желала выпускать из рук таких «отчаянных мошенниц».

— Если вам так неудобно объясняться здесь, при народе, то пожалуйста, в двух шагах отсюда — магазин моей дочери. Не угодно ли… — язвительно пригласила она.

И обе пары дам, сопровождаемые толпой смеющихся зевак, торжественно двинулись к магазину Я. на Большой Суровской линии.

В магазине дело приняло несколько другой поворот.

Младшая из «пойманных» дам беспомощно опустилась на стул, а старшая тотчас попросила у госпожи Б. объяснений.

Госпожа Я. подошла к находившемуся уже в магазине мужу и начала объяснять в чем дело.

— Вот так штука! — проговорил он. — Только не похоже оно что-то…

Между тем разговор между госпожой Б. и высокой дамой начинал приобретать весьма острый и «возвышенный» характер.

— Это, наконец, ни на что не похоже! — кричала высокая дама. — Предупреждаю, вы ответите за свои слова и поступки… Я этого так не оставлю… Мой муж имеет знакомства. Я — жена профессора Ф., мы живем здесь же, недалеко, около Пажеского корпуса…

Госпожа Б. несколько опешила, как говорят, однако пробовала было упомянуть о полиции.

— Вот именно, прошу послать за полицией! — вскипела дама. — Что делать!.. Скандал так скандал, но нужно же покончить с такой отвратительной историей.

— Хозяин! — шепнул между тем один из приказчиков господину Я. — А ведь это верно. Я признаю, это действительно госпожа Ф., — даже ваша покупательница, и живет здесь недалеко… Важная дама…

Почетный гражданин Я. увидел, что его дамы попали впросак.

— Какая там полиция!.. Зачем же с полицией! — произнес он, подходя. — Можно и без полиции… Просто ведь вышло недоразумение… Извините…

— Это не недоразумение, а оскорбление средь бела дня на улице… Это скандал!.. — со слезами в голосе взвизгнула высокая дама.

С молоденькой началась истерика, и приказчик побежал за водой. Госпожа Б. и ее дочь в недоумении отступили.

— Ну уж и оскорбление!.. — заговорил господин Я. — Просто дамы ошиблись… У нас такой неприятный случай вышел, ну и они приняли вас за других…

— Она меня сумасшедшей при всех назвала! — сказала госпожа Б.

— Молчите уж, маменька! — шепнул ей зять.

— Сударыня! — убедительно обратился он к госпоже Ф. — Вас никто не задерживает… Можете уйти… Тысячу раз извиняюсь… Все глупость женская… Недоразумение… Не стоит устраивать скандал…

Старшая дама расплакалась.

— Фу!.. Что это такое! — вдруг проговорила она, опускаясь на стул. — Такое безобразие… Просто на улицу нельзя показаться…

— Ах, Боже мой, какое недоразумение!.. — лепетал господин Я. — Ах, Боже мой!.. Сударыня, успокойтесь. Все вы! — шипел он на жену и тещу. — И все из-за трех рублей… Вот так историю затеяли… Тысячи извинений, сударыни!.. — извивался он перед плачущими женщинами. — Да затвори же дверь, болван! — приказал он мальчику из магазина. — Сударыни…

Старшая «задержанная» дама вдруг отерла глаза, решительно встала и взяла под руку свою спутницу.

— Пойдем, Анет… — сказала она.

Обе дамы вышли.

— Еще хорошо, что так отделались!.. — глубоко вздохнул почетный гражданин Я. — Эх, вы!.. — начал он укорять своих дам.

— Но ведь они точь-в-точь те… мошенницы!.. — пробовала было оправдываться госпожа Б. — И платья, и шляпки, и рост, и походка, и все… Просто ума не приложу.

— Те, да не те, видно… Еще хорошо, что так отделались.

Однако отделались они не так-то легко. Разузнав всю эту историю, я господам Б. и Я. послал повестки с приглашением явиться к 9 часам утра в сыскное отделение. Неприятное впечатление от получения подобных «приглашений» я знал очень хорошо и рассчитывал на это.

В назначенный день и час оба «приглашенные» с беспокойными и встревоженными лицами уже сидели в моей приемной и тихо перешептывались между собой.

Мне доложили о них.

— Скажите, что я занят… Пусть подождут! — приказал я.

Прошел час, другой, третий… Так продержал я их чуть ли не до двух часов. Потом приказал просить.

Я. с зятем вошли.

— Дело скверное! — сказал я. — Ваших жен придется выслать из Петербурга!

Лица обоих вытянулись.

— За что же, помилуйте!

— Как за что! Захватывать на улице почтенных и уважаемых женщин… Скандалить! Обвинять в воровстве. Разве этого мало?! Градоначальник негодует и хочет распорядиться о высылке…

— Ваше превосходительство… — умоляюще начали они. Недоразумение…

Здесь оба наперебой пустились рассказывать уже мне известную историю. Я едва сдерживался, чтобы не улыбаться. Тем не менее строго сказал:

— Однако за такие «недоразумения», вы понимаете, наказывают…

— Господи!.. Да войдите же в наше положение, ваше превосходительство! — воскликнули оба. — Сжальтесь! Высылка, скандал… Мы готовы на что угодно, лишь бы привести эту историю к благополучному концу…

— Не знаю!.. Я доложу градоначальнику! — ответил я сурово. — Сомневаюсь, чтобы он смягчился… Впрочем, все зависит от него и от госпожи Ф. и ее знакомой, которых вы оскорбили. О результатах… я вас вызову и сообщу.

Оба ушли как в воду опущенные.

Господин градоначальник даже рассмеялся, когда я подробно рассказал ему всю историю.

— Да, — сказал он, — пугнуть их, конечно, следует… Но на этом и покончить…

Дня три я не подавал вести господам Б. и Я. Воображаю, как они там пробирали своих жен. Наконец вызвал… Продержал часа три в приемной и не принял. Просил явиться завтра.

Назавтра, опять достаточно выдержавши их в ожидании, пригласил.

— Благодарите госпожу Ф. и господина градоначальника, — сказал я. — Они согласны прекратить это дело. Но в другой раз таких «недоразумений» не должно быть… Понимаете?

У господ Б. и Я. просияли лица.

— Покорнейше благодарим, ваше превосходительство!..

Открыть настоящих виновниц этой проделки мне так и не удалось, хотя и очень хотелось. Здесь, очевидно, получилось также и «сыскное недоразумение»…

УБИЙСТВО ЗА ПАЛЬТО

Настоящее дело представляет собой несомненный интерес, так как воочию показывает, насколько иные люди низко ценят жизнь человеческую, с какой легкостью они готовы пролить кровь, забывая законы и божеские, и человеческие. Цинизм их преступной воли поистине не имеет ни мер, ни границ. Они убивают с таким же хладнокровием, с каким пьют и распутничают.

9 января 1886 года пристав 1-го участка Александро-Невской части дал знать сыскной полиции о совершенном убийстве сторожа церкви при С.-Петербургской духовной академии отставного рядового Павла Клементьевича Новикова. Откомандированный мной немедленно на место преступления чиновник нашей полиции Шереметьевский обнаружил следующее.

Убийство несчастного церковного сторожа было совершено злодеем в сторожке покойного. Это было убогое, крохотное жилище. Стол, несколько табуретов, в углу — кровать. Около нее в луже крови лежал Павел Новиков. Голова его была разбита, череп проломлен; из черепной трещины виднелись мозги, залитые кровью. На лице застыло выражение испуга, боли, вернее, жестокого физического страдания. На полу неподалеку от трупа Новикова лежало пальто, старое и рваное.

Из опроса служащих в здании Духовной академии установили, что это пальто не принадлежит убитому, у него было другое пальто, которое, очевидно, похищено убийцей.

— Скажите, — спросил следователь, — не слыл ли покойный за человека состоятельного? Убийство, по-видимому, совершено с целью грабежа…

— Нет, — хором отвечали опрашиваемые. — Для всех знавших сторожа Новикова не было тайной, что он ровно ничего не имел, существовал только на то крохотное жалованье, которое получал.

— Не замечали ли, кто особенно часто посещал убитого?

— Да к нему, почитай, никто и никогда не приходил. Он жил совершенным бобылем… Вот разве не прослышал ли злодей, что у Новикова ключ от церкви находится?

— А ключ действительно хранился у убитого?

— Всегда. А в церкви ведь большие сокровища находятся. Может, кто вздумал ключ украсть у бедняги, отпереть им церковь и обокрасть ее.

Было приступлено к розыску ключа. Найти его не представило затруднения: он лежал под ситцевой подушкой убитого. Бросились осматривать церковь — там все оказалось в полнейшем порядке, в полной сохранности, неприкосновенности. Ничего из «огромных богатств» не было тронуто.

Дело представлялось чрезвычайно странным: церковь не ограблена, вещи (в виде сундука, шкафчика) убитого тоже были целы, к ним убийца, по-видимому, даже и не прикасался. Единственное, что исчезло из сторожки церковного сторожа, — это его пальто. Если убийство было совершено с целью ограбления, то почему злодей столь свеликодушничал, что удовольствовался всего одним малоценным пальто? Почему он не захотел даже ознакомиться с содержимым сундука, шкафа? Может, он испугался чего-нибудь или что-то помешало? Это трудно было допустить. Убив свою жертву, по-видимому, без всякой борьбы с ее стороны (за исключением разбитой головы нигде на теле не было обнаружено ни малейших следов насилия), убийца имел полную возможность хладнокровно заняться грабежом.

Убитого Новикова видели поздно вечером, а кровавое происшествие обнаружено рано утром. Отсюда очевидно, что убийство было совершено глухой ночью, то есть в то время, когда все спали. Сторожка находится в стороне от жилых помещений. Поэтому кричи не кричи — никто не услышит. А Новиков навряд ли кричал, звал на помощь: удары, которые ему были нанесены по голове, направлялись, очевидно, верной рукой и со страшной силой. От любого одного такого удара убитый должен был потерять сознание сразу.

— Скажите, — обратился следователь к смотрителю зданий, — все ли ваши служащие налицо?

— Все.

— И что же, эти служащие — все старые, давнишние, или, быть может, среди них находятся недавно поступившие?..

— Один есть действительно вновь поступивший два дня тому назад на место уволенного от службы при водокачке Андрея Богданова.

— А за что был уволен Богданов?

— За пьянство, грубость, вообще за отвратительное поведение.

Далее следовало выяснить, не являлся ли этот Андрей Богданов в здание Духовной академии в эти дни после своего увольнения. Стали допрашивать некоторых низших служащих. Из их путаных и разноречивых показаний можно было тем не менее установить, что Богданова видели не далее как накануне убийства Новикова. Одни говорили, что он пробыл тут недолго, другие — что он даже в ночь происшествия играл в карты с пекарями в помещении пекарни.

Несмелость показаний служащих можно было легко объяснить их весьма понятным страхом сознаться «перед начальством» в том, что они водят знакомство и дружбу с прогнанным за пьянство и скандалы Богдановым.

Следственная власть сразу заподозрила Богданова в совершении убийства несчастного сторожа и энергично принялась за розыски. Из опросов лиц, знавших Богданова, мы получили сведения, что у него есть женатый брат Михаил, проживающий на набережной реки Невы в доме № 57.

Я немедленно отдал приказ полицейскому надзирателю Чебыкину отправиться к Михаилу Богданову, предъявить ему найденное на месте убийства пальто и подробно расспросить его о брате, Андрее Богданове. Результат этого посещения уничтожил последние сомнения следственной власти в личности убийцы.

— Не знаете ли вы, — обратился полицейский чиновник к Михаилу Богданову и жене его Татьяне в присутствии сторонних лиц и дворников, — кому принадлежит это пальто?

Те, перепуганные внезапным появлением полиции, допросом, стали рассматривать пальто.

— Знаю, — ответил Михаил Богданов. — Это пальто моего брата Андрея.

— Да, да, — добавила и Богданова, — его пальто. Сначала оно наше было, мужа моего, а в сентябре прошлого года мы подарили его Андрею. Вот и исправления мои: под мышками в рукав я подшила серый коленкор… Видите, вот он… И карманы серым коленкором подшила, и нижние части рукавов подрезала. Наше, наше пальто.

— Скажите, а не знаете ли вы, где теперь находится Андрей Богданов?

— Не знаем… Этого вот не знаем, — ответили они оба. — Прежде жил он на водокачке, в Духовной академии… Он у нас редко бывал. Не любим мы, когда он приходит, потому что пьяный почти всегда, озорной.

Установив негласный надзор за квартирой Михаила Богданова в надежде, не явится ли туда преступник, я предписал двум нашим агентам приступить к самому тщательному розыску его по всему Петербургу. Разумеется, агенты знали, в какого рода местах следует выслеживать двуногих хищников подобной категории, это трактиры и приюты разврата — тайные и явные. Добрая половина преступников, убийц и воров, из крестьян и мещан конечно, по-преимуществу была разыскана и арестована сыскной полицией именно в этих отвратительных притонах. Но ведь их в столице немалое число, особенно «тайных». Случалось, проходили недели, месяцы, прежде чем удавалось захватить какого-нибудь убийцу.

Целый ряд уголовно-криминальных происшествий последних лет показал нам, что очень часто содержатели грязных притонов-трактиров умышленно укрывали своих преступников клиентов, за счет награбленного имущества которых они жирели и богатели. Между ними была своеобразная сделка. Вор или убийца обязывались сбывать содержателю притона если не все, то часть краденого по ценам, разумеется, грошовым. За это «поильцы, кормильцы и увеселители», со своей стороны, обязывались охранять их всячески от бдительного ока сыскной полиции. Они, чуя полицейское выслеживание в своем «заведении» кого-либо из своих тайных посетителей, предупреждали тех особым «телеграфом» о грозящей им опасности попасться в руки агентов. Частенько благодаря этому преступник ускользал на горе и вящую[12] досаду служителей правосудия. Уличить таких содержателей трактиров и притонов в прямом соучастии с злодеями и мазуриками было не так-то легко, благодаря чему пойманные преступники на допросах почти никогда не выдавали этих негодяев.

На этот раз, однако, в поисках Андрея Богданова агентам повезло. Обследовав несколько трактиров и домов терпимости, они зашли в трактир «Коммерческий» на Гончарной улице.

Их внимание привлек полупьяный, с отталкивающим, неприятным лицом субъект, сидевший за бутылкой водки. Одному из агентов бросилось в глаза то, что рукава пальто этого субъекта непомерно коротки. Пальто было узко и в груди, вообще сразу было заметно, что оно с чужого плеча.

— Обратите внимание на этого человека, — сказал один агент своему товарищу. — Что вы скажете о пальто этого субъекта?

— Вы, думаете, оно с убитого Новикова? — ответил тот, сразу понявший мелькнувшую мысль и догадку сослуживца. — Вы ошибаетесь: служители Духовной академии показали на допросе, что у Новикова пальто было очень хорошее, относительно, конечно, а это, взгляните, рвань какая-то.

— Ну, уж такого ответа я от вас не ожидал! — тихо промолвил первый агент. — Неужели вам не известна привычка воров и убийц обменивать украденное носильное платье на плохонькое и дополучать разницу, которую они на своем мошенническом жаргоне окрестили «поминанием»?

— Ваша правда, — сконфуженно пробормотал недогадливый агент. — Что же нам делать? Арестовать его?

— Погодите… прежде чем мы это сделаем, не мешает убедиться в справедливости мелькнувшего у меня подозрения. Кто знает? Может быть, это просто, галлюцинация нашего профессионального чутья. Мало ли по Петербургу шляется субъектов в пальто с чужого плеча. Вы сидите за столом, а я подойду к нему и немножко его попытаю.

Агент поднялся и нетвердой походкой пьяного человека направился к столику, за которым пил водку подозрительный субъект.

Это был агент Шереметьевский, один из наиболее ловких и даровитых чиновников сыскной полиции.

В тех случаях, когда необходимы были «трансформации», он был положительно незаменим. С ловкостью и талантом заправского актера он мог играть какую угодно роль. Я помню даже такой эпизод, когда он с неподражаемым мастерством превратился в гулящую пьяную бабенку.

Подойдя к столику, Шереметьевский остановился, шатаясь, перед пьяным субъектом:

— П-позволите присесть?

— Зачем? — прохрипел тот.

— Компанию разделить. Кучу я сегодня! Деньги получил, ну и того… кучу. А лицо ваше мне симпатично… ах, симпатично, друг мой любезный!

— Пожалуй… Садись… — также заплетаясь языком, буркнул тот.

— Человек, пожалуйте нам пару пива. Желаем мы оное распить с другом — приятелем Федором.

— Какой я тебе Федор? — захрипел подозрительный субъект.

— Федор… И непременно Федор! — выкликивал Шереметьевский.

— Ан нет!

— Ан да!

— Ан Андрей, понял? Андрей, а не Федор!

— Андрей? Да неужто? Ах, шутить изволите, обознался я! — воскликнул Шереметьевский и, незаметно для пьяного, подмигнул другому агенту.

Тот понял смысл взгляда Шереметьевского, встал и направился к двери.

— Ну, братец, Андрей Михайлов, давай теперь пиво пить… — продолжал Шереметьевский.

— Опять-таки врешь ты: не Андрей Михайлов, аАндрей Богданов.

— Богданов? Скажи пожалуйста, опять не туда попал. Извини, мил друг. — И он принялся вести незначащий пьяный разговор, то и дело поглядывая на дверь, за которой давно уже скрылся агент.

Прошло несколько минут. Шереметьевский снова взглянул на дверь: там, рядом с агентом, стоял городовой. Шереметьевский незаметно махнул рукой. Дверь быстро отворилась, и, прежде чем кто-либо из присутствовавших в трактире успел понять, в чем дело, в помещение трактира быстро влетел агент, за ним городовой, и оба они бросились к столику, за которым сидели Богданов и Шереметьевский.

— Бери его! — приказал Шереметьевский городовому, указывая на Богданова.

— Как?! Что?! — вскочил тот, успев схватить в руки пивную бутылку.

— Ну, любезный, теперь начнется расплата за твое убийство сторожа Новикова.

Богданов задрожал. Бутылка со звоном упала на пол.

Через двадцать минут он был доставлен в управление сыскной полиции.

— Сознаешься ты в убийстве сторожа Павла Новикова? — спросил я его.

— Сознаюсь… Мой грех, — тихо проронил Богданов.

— Как же ты убил?

И началась короткая исповедь убийцы, исповедь, в которой бессмысленность убийства вставала вовсю.

— 7-го января, должно часу в седьмом вечера, получил я от вахтера Андрея Фомича расчет 2 рубля 21 копейку за декабрь, потому что я был уволен. Пошел я за водкой, купил несколько сороковок и вернулся опять в академию. Распили мы сначала две сороковки в пирожной при академии с пирожниками. Оттуда пошел я в пекарню академии, где тоже пил водку, угощая пекарей; потом стали мы в карты играть и играли до трех часов ночи. Кончив игру, стали все спать укладываться. Пошел я на водокачку, чтобы переночевать, а водокачка, гляжу, заперта. Стучать не посмел, потому что уволенный я. Отправился я тогда к сторожу Новикову, попросил у него позволения переночевать в его сторожке. Он позволил. Разостлал на полу свое пальто, лег. А спать что-то не могу. Пробило пять часов утра. Пришел истопник, затопил печь и ушел. И как только он ушел, тут вот и взбреломне на ум убить Новикова и воспользоваться его пальто.

Встал я, взял стоявшее у печки полено, подошел к спящему Новикову и что есть сил ударил его по лбу. Потом нанес еще три удара. Захрипел он, потом свалился на пол. Снял тогда с него пальто, которым он был накрыт, и ушел. Походил по городу, затем пришел на Апраксин рынок, в одной из лавок променял это пальто на то, которое теперь на мне, получив в придачу 3 рубля 50 копеек.

И все. Не правда ли, как просто, коротко и… ужасно страшно? Человек, брат по Христу, убил брата из-за пальто, которое даже не нужно было ему. Пролил драгоценную человеческую кровь за 3 рубля 50 копеек.

Какая бездна мрака и ужаса… Чем-то языческим веет от «простоты» этого убийства…

НА СТРУНКЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ

Редко в Петербурге бывают хорошие майские дни, однако они все-таки бывают. И в такие дни более благодушно настроен даже угрюмый петербуржец.

В один из таких хороших майских дней, в праздник, в прекрасном настроении сидел дома отец Иоанн П. В свое время это был известный в Петербурге проповедник, славившийся оригинальностью и редкостью своих проповедей, что собирало к нему в церковь всегда массу народа.

Отец Иоанн только часа два назад вернулся из церкви. Он уже пообедал, затем перешел в свой кабинет, почитывал газеты, смотрел в раскрытое окно на ярко блестевшую под лучами солнца красавицу Неву и отдыхал…

В передней звякнул звонок.

«Кто бы это мог быть? — подумал про себя отец Иоанн, пока прислуга отправлялась отворить дверь. — Знакомые?.. Так не вовремя… Какая-либо треба[13]… Эх!.. И отдохнуть не дадут…»

В кабинете появилась прислуга:

— Батюшка, там человек какой-то вас спрашивает…

— Кто такой? Что ему нужно?

— Да так… не разберешь. Не то господин, не то простой. В черном сюртуке, в пальто летнем сером. Говорит, что личное дело есть… Поговорить желает. Очень важное дело, мол… Нарочно для этого в Петербург приехал…

— Гм!.. — в раздумье произнес батюшка. — Ну, проси…

Прислуга ушла и через минуту пред отцом Иоанном стоял среднего роста сухощавый человек с черными, бегающими во все стороны глазами, с черными усами и жиденькой черненькой бороденкой.

— Благословите, отец!.. — устремился он, сгибаясь и сложив корзиночкой обе руки, увидя священника.

— Бог благословит… Во имя Отца и Сына… — проговорил батюшка, осеняя пришедшего широким крестом. — Чем могу вам служить?

Новоприбывший поймал руку батюшки и подобострастно ее поцеловал.

— Я по важному делу, батюшка… По очень важному и секретному делу. Дело такое есть, которое хочу вам, как на исповеди, рассказать… как на исповеди, батюшка!.. Только вам, с глазу на глаз…

— Что ж, если такое важное дело, то рассказывайте! Но почему вы именно ко мне обратились, а не…

— И об этом сейчас расскажу, пожалуйста, ваше благословение, только с глазу на глаз, — проговорил, озираясь, сухощавый человечек.

— Да говорите! Мы одни, — сказал батюшка.

— Нет уж, дверцу, дверцу-то позвольте припереть!.. — как-то тревожно проговорил незнакомец.

Дверь в кабинет была заперта. Батюшка и неожиданный посетитель уединились… О чем говорили они — неизвестно, но беседа их продолжалась добрый час или даже два.

Когда матушка, знавшая, что муж любит, чтобы ему, спустя час-другой после обеда подавали стакан чаю с лимоном, подошла было к кабинету, то натолкнулась на запертую дверь.

Она постучала.

Дверь отворил сам батюшка. Он был, видимо, взволнован и даже вспотел.

— Прислать тебе чаю? — спросила матушка.

Батюшка замахал рукой.

— После, после!.. Не мешай… Важное дело! — Он снова захлопнул дверь и заперся на замок.

Наконец дверь отворилась, и таинственный посетитель на цыпочках проследовал из кабинета. Отец Иоанн сам проводил его до передней, где между ними вполголоса произошел прощальный разговор.

— Так, значить, до двадцать девятого?.. — спросил уходивший.

— Да, да… до двадцать девятого! — подтвердил батюшка и захлопнул за гостем дверь.

29-го мая того же 188… года пристав 1-го участка К-й части явился ко мне вечером и сказал:

— Какое-то загадочное и интересное дело…

— В чем дело?

— Да вот отец Иоанн П. подал заявление в часть… Кто-то с ним ловкую штуку сыграл… Мы уже составили протокол, словом, все оформили… Теперь уж, видно, вам придется приняться за розыски.

— А ну-ка, покажите заявление отца Иоанна П.

Пристав подал мне бумагу, где я прочел следующее:

«Мая 20-го сего года зашел ко мне какой-то дотоле неизвестный мне человек, лет около 30–40, назвавший себя прибывшим из города Острова (Псковской губ.) тамошним мещанином, торгующим льном, Василием Николаевичем Ельбиновичем, который рассказал мне о различных постигших его несчастных обстоятельствах, прося меня усерднейше спасти его от угрожающей ему опасности одолжением ему на одну неделю 2000 руб. Убежденный его мольбами и клятвами о возвращении долга через одну неделю, я дал ему просимое: 1300 руб. бумагами и 700 руб. кредитными билетами и сериями, без всякой расписки, единственно по христианскому состраданию к его несчастному положению. Но прошло более недели, а мой должник ко мне не является. Предполагая, что в этом случае я обманут в чувствах моего сострадания к такому человеку, которого, может, и не существует в г. Острове под именем В. Н. Ельбиновича, я вместе с сим прошу заявить о том и сыскной полиции».

Далее — подпись и все как следует по форме. В конце заявления — постскриптум: «До времени покорнейше прошу мои звание, имя и фамилию не печатать в Дневнике приключений».

Прочел я это заявление, посмотрел составленные по этому поводу протоколы с опросом отца Иоанна П. и покачал головой.

— Знаете ли, ведь это все — не то, — сказал я приставу.

— Как так не то? — спросил он.

— А так. Есть здесь что-то недоговоренное. Ну, посудите сами: станет ли кто давать две тысячи рублей человеку, пришедшему с улицы? Доброе сердце — дело, конечно, хорошее. Но если в таком деле руководствоваться только добрым сердцем, то что же и претендовать на воспользовавшегося излишней доверчивостью? Если отец Иоанн П. дал человеку с бухты-барахты две тысячи рублей без всяких расписок, без удостоверения о личности, о кредитоспособности, единственно руководствуясь состраданием, то чего же он удивляется, что ему не отдают деньги. Никакого такого Ельбиновича в городе Острове, я уверен, — нет, и занимайтесь дальше этим делом сами, а я отказываюсь… Так и передайте отцу Иоанну II.

— Мне, признаться, и самому многое кажется странным в этом деле, — сказал пристав. — Действительно, что-то странное…

Он ушел.

Пристав-то ушел, но через день или два у меня в квартире уже сидел отец Иоанн. Это был очень симпатичный и представительный, весьма уже пожилой человек. Прежде чем заехать, он написал мне, убедительно прося назначить ему, в уважение к его положению, такое свидание и в такой час, чтобы это не было при людях и не бросалось в глаза.

Он был заметно взволнован и несколько бледен.

— На старости лет каяться приходится, просить совета и доброй услуги… — начал он. — Я расскажу вам сейчас со всей откровенностью о случае, где я стал жертвой самого наглого мошенничества…

— Да, пожалуйста, батюшка, именно с совершеннейшей и полнейшей откровенностью! — подтвердил я.

— Как на духу! Ну вот, слушайте.

И отец Иоанн П. поведал мне действительно довольно любопытную историю. Передаю ее, по возможности, собственными словами рассказчика.

«20-го мая, около часу или двух пополудни является ко мне на квартиру какой-то неизвестный мне человек, на вид лет 30–40, судя по одежде — мещанин, лакей или мастеровой, и просит переговорить с ним» по секрету, как на исповеди» (это его подлинные слова) о каком-то весьма важном деле. Дело это он может открыть только мне потому, что, живя в г. Острове, он много слышал обо мне хорошего от разных духовных и светских лиц.

А потому, никогда не бывавши, по его словам, в Петербурге, он, по совету какого-то жившего в городе Острове старца 93 лет, священника отца Александра, а также и по указанию местного монаха-сборщика, бывавшего в Питере, по имени отец Рафаил, решился сесть на машину, приехать в Петербург, чтобы переговорить со мной и передать мне тайну, которая давно лежит у него на душе, а затем через четыре часа в тот же день возвратиться в г. Остров.

Приняв его у себя в кабинете и затворив дверь, я спросил его:

— Кто вы такой, как вас звать, и в чем ваша тайна?

— Я, — отвечал он, — уже говорил вам, батюшка, что живу в городе Острове и занимаюсь закупкой и продажей льна, который отправляю в Ригу. А прежде я служил в качестве управляющего в имении графа Ш. Зовут меня Василий Николаевич Ельбинович. Тайна, которую я хочу доверить вам, состоит в следующем.

Когда я жил у графа, то наложницей у него была полька по имени Антонина. Граф как-то уехал за границу и оставил все свое имущество в распоряжении Антонины. Между прочим, он передал ей шкатулку с золотыми империалами тысяч на шестьдесят. Антонина после отъезда графа за границу сошлась со мной, и во время пожара, который случился в доме графа в его отсутствие, она принесла эту шкатулку с золотом ко мне и сказала: «Спрячь ее подальше, после мы воспользуемся ею».

Я взял шкатулку и зарыл ее в саду в таком месте, где отыскать ее посторонним было трудно. Графу телеграфировали о пожаре, он отвечал, что золото в огне не сгорает, а обращается в слиток, который он велел отыскать и переслать ему. Но его люди, все изрыв, слитка не нашли.

Подозрение пало на Антонину, стали ее допрашивать, но она никому тайны не открыла. Вскоре, однако, она заболела и, видя приближение смерти, открылась ксендзу, что шкатулку с золотом передала мне.

Антонина умерла. Когда граф приехал, ксендз, желая ему угодить, передал тайну исповеди Антонины. Началось следствие. Меня долго судили, но при помощи адвоката, которому я заплатил до десяти тысяч, дело решилось так: меня, Ельбиновича, оставить в подозрении и следить, не окажется ли у меня больших денег, о чем дать знать суду, а ксендза за то, что он открыл тайну исповеди, лишить сана и сослать в Сибирь.

Вот теперь, батюшка, — продолжал мнимый Ельбинович, — я не знаю что и делать с зарытыми в саду червонцами!.. Совесть меня замучила… Открыть правду на суде — боюсь Сибири. И подумал я: зачем попутал меня лукавый затаить столько денег, когда я, слава Богу, и своими проживу. Я человек вдовый, у меня только один маленький сын. Если буду тратить золото в своем городе, сейчас же меня заподозрят. Как человек православный, я советовался на исповеди с нашими островскими духовниками, предлагая им пожертвовать это золото на бедных и на церковь, но они тоже побоялись принять столько золота. Вот тогда старец отец Александр и посоветовал мне ехать в Петербург и там через какого-нибудь священника передать эти деньги на благотворительные заведения золотом же или разменять его на процентные бумаги.

А отец Рафаил, когда я собирался ехать в Питер, попался мне на станции и спрашивает: «Ты куда, Василий Николаевич?» «В Петербург, — отвечаю, — по делам. Надо мне посоветоваться с каким-нибудь умным священником. Только никогда я там не бывал, и никого не знаю». «А ты вот, как приедешь на Варшавскую станцию, — говорит он мне, — спроси любого извозчика: где тут Общество, в котором живет отец Иоанн II.? Тебе всякий укажет его».

Я так и сделал: прямо с машины да к вам. Я слышал, батюшка, что вы во многих благотворительных делах принимаете участие, так не угодно ли, что я 29-го мая в 10 часов утра привезу вам шкатулку с сорока или больше тысячами золотом. Вы можете его разменять или так передать его на богоугодные дела, иначе деньги мои даром пропадут. А мне достанете к понедельнику только две тысячи рублей бумагами.

Встретьте меня на вокзале, мы с вами вместе отвезем шкатулку к вам на дом, тут вы мне передадите две тысячи рублей, и я сейчас же отправлюсь обратно в Остров».

Здесь отец Иоанн несколько времени помолчал. Затем вздохнул и продолжал:

«Да!.. Вот что рассказал мне этот плут. И если кого Бог захочет наказать, то разум отымет… Представьте: я ему поверил!.. Мысль, что такие большие деньги, зря пропадающие, можно употребить на дела богоугодные и благотворительные, смутила меня.

Я подумал, обсудил обстоятельства дела, подверг мнимого Ельбиновича некоторому допросу и еще более уверился в истине его слов… Да! Я согласился…»

Старик покачал головой и опять помолчал.

«Итак, 29-го мая к 10-ти часам утра, — продолжал он, — приехал я на Варшавский вокзал. Смотрю, действительно, идет мне навстречу Ельбинович со шкатулкой и тихо говорит:

— Вот здесь ровно тридцать тысяч. А вы привезли мне две тысячи?

— Поедемте, — говорю, — со мной, я посмотрю, что вы привезли, и тогда дам вам две тысячи.

— Ах, батюшка, ужели вы такой, что, получая тридцать тысяч, мне не доверяете и двух? Мне сейчас же нужно ехать обратно, боюсь, за мной, кажется, следят. Я приеду к вам десятого июня непременно и тогда узнаю, как вы распорядились моими деньгами.

По своему простодушию, — закончил отец Иоанн, — я доверился мнимому благодетелю бедных, вручил ему пакет с двумя тысячами, простился с ним и приехал домой.

Раскрываю шкатулку, крепко окованную жестью, и что же в ней нахожу? Какую-то гарь, подобную коксовой пыли, а внутри — кирпич, на котором надпись: «Соболев». Очевидно, это фамилия кирпичного заводчика… И затем в сердце упрек за доверие мошеннику. Скажите, ради Бога, есть ли какая-нибудь возможность отыскать мошенника при помощи тех билетов, которые я ему передал и номера которых перечислены в протоколе? Что вообще мне делать?»

Выслушал я повествование почтенного батюшки, развел руками и невольно спросил:

— Неужели вам, отец протоиерей, ни разу не пришло в голову, что человек вам врет в глаза, и врет так, что все его вранье, как говорится, белыми нитками шито?

Отец Иоанн сокрушенно вздохнул:

— Что поделать!.. Сам теперь вижу. Но уже верю, как я говорил, если Бог захочет кого наказать, то прежде разум отымет… Представьте себе: я как-то сразу всему поверил!.. Мысль за две тысячи рублей иметь чуть ли не пятьдесят тысяч на дела благотворительности меня ослепила…

— Уж не знаю, что удастся с этим делом… — сказал я. — Прежде всего, конечно, вы подадите мне обо всем этом форменное заявление и приложите опись процентных бумаг, врученных вами мошеннику.

Отца Иоанна охватило беспокойство.

— Все будет держаться в надлежащем секрете. — сказал я ему.

Батюшка просветлел.

— У меня, признаться, есть и то и другое, — сказал он, вытаскивая бумаги. — Только, пожалуйста, секретно… Вы сами понимаете…

— Понимаю, понимаю… Будьте покойны. Тем не менее, — продолжал я, скажу вам откровенно: трудное это дело! Разве что мошенник будет настолько неопытен, что сразу начнет разменивать процентные бумаги, если только он уже не разменял их в день получения. Особых, отличительных примет у мошенника вы не заметили?

— Нет! Лицо самое обыкновенное, незначительное… Жиденькая бородка, усики… Носит фуражку с козырьком… с виду похож и на лакея, и на мещанина, и на мастерового… среднего роста…

— Ну вот видите… Да таких вы тысячи ежедневно встретите на улице!

Отец протоиерей сокрушенно вздохнул.

— Да, правда! — произнес он уныло. — Но… Ельбинович?.. В городе Острове?.. — полувопросительно сказал он.

— Я вас уверяю, что никакого Ельбиновича в городе Острове нет… Впрочем, наведем справки… Постараемся… Приложим все усилия, чтобы найти этого «благотворителя».

— Да!.. «Благотворитель»!.. — произнес батюшка. На этом мы расстались.

На всякий случай я послал в полицию города Острова запрос, нет ли у них мещанина Ельбиновича, сообщил банкам и конторам номера попавших в руки мошенника серий и билетов. Но дело на этом пока и остановилось.

Из города Острова, как я и думал, получил известие, что никакого Ельбиновича у них нет, и я ломал себе голову, как напасть на след этого искусного мошенника. Не прошло и нескольких дней, как новая проделка этого мошенника убедила меня, что он здесь, живет и здравствует в Петербурге или около него.

Оказалось, что приблизительно в те же дни, когда он» провернул» дельце с отцом Иоанном П., точь-в-точь такую же мошенническую штуку он проделал с архимандритом Ч-го монастыря Мелетием. Дело было так.

Монах Ч-го монастыря встретил на Сенной площади неизвестного человека, который в разговоре с ним сказал между прочим, что он желает сделать большое пожертвование на монастырь, но предварительно хотел бы переговорить с настоятелем монастыря архимандритом Мелетием. Монах сообщил незнакомцу, что архимандрита можно видеть в такие-то день и час в часовне Иоанна Богослова на углу Моховой и Пантелеймонской улиц. Неизвестный явился в назначенное время к архимандриту и рассказал ему следующую историю.

Свояченица его жила на содержании у графа Ш. Соблазнившись его состоянием, она украла у него шкатулку, в которой находилось золота на шестьдесят тысяч рублей. Золото это она передала ему. Вскоре в доме графа случился пожар. Когда выбрасывали вещи из окон, его свояченицу нечаянно ударили утюгом и убили на месте. Факт укрытия шкатулки был установлен. Его судили, но «оставили в подозрении» и уже много лет следят за ним, не окажется ли у него большой суммы денег. Поэтому он желает пожертвовать их на монастырь… Ему же он просит дать только три тысячи рублей наличными кредитными билетами…

В назначенный день и час он и доставил свою «шкатулку» с кирпичом, получил три тысячи рублей. Словом, разыграл ту же историю, что и с отцом Иоанном II.

Подумал-подумал отец архимандрит… и дело очутилось у меня. Но мошенника и след простыл… Видно, это был уже «тертый калач». А главное — это не была какая-либо шайка. Действовал он единолично и на струнке благотворительности недурно устраивал свои дела.

Я дал соответствующие указания агентам, но, ясное дело, что рассчитывать на скорый успех было трудно. Оставалось ждать, что мошенник не удовлетворится только этими проделками и опять примется за них, или же ожидать «случая»— этого могущественного пособника сыска.

На всякий случай я решил через своих агентов пустить среди Петербургского духовенства слух, что, мол, есть такие люди, которые являются к духовным лицам с целью такого-то обмана. Поэтому необходимо задерживать таких лиц и представлять их куда следует. Но время шло, и мнимый Ельбинович как в воду канул…

Отец Иоанн П. и архимандрит Мелетий уже не раз справлялись о том, не слышно ли чего? Но ничего не было «слышно», как бы мне ни хотелось помочь духовным отцам.

В это самое время у меня были некоторые неприятности, небольшие, положим, но все-таки неприятности. Прокурорский надзор жаловался градоначальнику на то, что петербургское управление сыскной полиции тормозит дело с крестьянином Себежского уезда Витебской губернии деревни Новокозлова Иваном Москаленко. Несмотря на многократные напоминания, Петербургская сыскная полиция, мол, не дает о Москаленко справок, не принимает меры к его задержанию, хотя есть данные предполагать, что Москаленко скрылся именно в Петербурге.

В бумаге прокурора сообщалось, что чинам Себежской уездной полиции еще в марте 1884 года показалось подозрительным поведение крестьянина Москаленко, который внезапно разбогател после кратковременного пребывания в Петербурге в январе 1884 года, откуда он на имя жены прислал 500 рублей, а по приезде проявлял большую расточительность.

У него был сделан обыск, при этом были найдены деньги и разные ценные вещи, что еще более укрепило полицию в подозрении, что Москаленко разбогател путем преступления. Однако Москаленко, дав сбивчивые показания, скрылся. И вот теперь Петербургская сыскная полиция запрашивалась, не было ли в январе таких преступлений, в которых были бы похищены найденные у Москаленко вещи, и не находится ли Москаленко в Петербурге.

Неудивительно, правду говоря, что на многие запросы Себежской полиции у нас не отвечали: они были составлены так неопределенно, показания Москаленко так изложены, что из них никто ничего не мог понять. Мало ли преступлений и воровства было в Петербурге в январе 1884 года!

Тем не менее, когда на медлительность и проволочки по этому делу начал жаловаться прокурорский надзор и градоначальник с неудовольствием передал мне эту жалобу, я взял это дело под свое личное наблюдение.

Просмотрев бумаги, я велел составить Себежской полиции, а также представителям суда ясные, толковые бумаги с вопросами, ответы на которые нам нужно было знать, потребовать копии всех полицейских протоколов и подробные сведения о личности Москаленко.

«Случай, все случай!» — приходится воскликнуть.

Пришли ответы на запросы о Москаленко и, изучая их, я убеждался в том, что именно он в 1884 году занимался в Петербурге кражами. Впрочем, это легко было проверить, так как были данные в показаниях Москаленко, позволяющие установить, где он жил, служил и т. д. Но вдруг мое внимание привлек протокол, в который было занесено показание одного из священников Себежского уезда.

Узнав об обыске у Москаленко и бегстве последнего, он явился и заявил полиции следующее. К нему явился неизвестный человек и рассказал, что служил управляющим в имении графа К., у которого нажил большой капитал. Граф судился с ним из-за этих денег, истратив все свое состояние, но спорный капитал остался у него и хранится в Полоцке. Средств ехать в Полоцк у него нет, поэтому он просит небольшую сумму на поездку, обещая за эту услугу вознаградить с лихвой. Священник поверил, дал пятьдесят рублей и, конечно, после того с должником своим не встречался.

— Те-те-те!.. — невольно вырвалось у меня. — Вот он где… Ельбинович-то наш!.. Значит, практиковаться-то он начал с пятидесяти рублей в провинции, а потом дошел до «благотворительности»… Постой же, голубчик, уж теперь-то ты у меня в руках.

Я уже не сомневался в том, что Москаленко, как опытный вор, находится под чужим именем и, конечно, в Петербурге. Я тотчас направил сыск для проверки: где он жил в 1884 году, какие у кого были тогда совершены кражи, с кем был знаком.

Все пошло как по маслу. Выяснилось, что у Москаленко была любовница вдова Антипова, с которой он жил. Естественно было предположить, что и теперь они продолжают знакомство. И я распорядился о ее отыскании.

Оказалось, что живет она по Старо-Петербургскому проспекту в доме № 59, что проживает с ней мещанин Васильев, который при задержании и оказался, конечно, Москаленко… он же и Ельбинович.

Особо больших денег в квартире у них не нашли, не нашли и ничего подозрительного.

В совершенном Москаленко, как человек неглупый, не запирался, а историям с отцом Иоанном П. и архимандритом Мелетием придал совсем-таки для них нежелательный характер.

Дело, по его словам, заключалось в том, что он действительно «поддел» батюшек, но и они его, мол, надули!.. Один сунул в газетной бумаге вместо 2000 рублей всего 50, и то старыми бумажками, а другой — вместо 3000 рублей всего 40 рублей…

— Какие там пять тысяч рублей! Я и в глаза таких денег не видал! — уверял мошенник и начал рассказывать с явной целью осрамить и выставить в смешном виде отца Иоанна II. и архимандрита Мелетия.

Не поздоровилось бы им на суде от таких показаний, на что мошенник, очевидно, и рассчитывал.

Я решил во что бы то ни стало отыскать деньги.

— Врать ты можешь сколько угодно, — сказал я. — Но деньги ты передал Антиповой! Она созналась.

— Ну, если созналась, так пусть их покажет и отдаст вам! — сказал он.

Очевидно, с этой стороны ничего нельзя было поделать. Но ведь и он и Антипова знали, где деньги!

Антипова была видной, рослой и упитанной бабой, тоже видавшей виды.

— Послушай, матушка! Деньги ведь Москаленко передал тебе. Он сознался. Где они? Сознайся и ты, лучше будет.

— Пусть врет больше! Если передал, то куда бы я их дела? Не в банк же понесу! — бойко ответила Антипова.

Оба уперлись, и все тут!

Три дня держал я Антипову в камере участка — авось одумается. Наконец, опять вызвал.

— Ну, что надумала сказать по поводу денег?

— Ни о каких таких деньгах я не знаю.

Я вздумал пригрозить:

— Ой, баба! Не шути. Год будешь в остроге сидеть, пока не сознаешься… Гляди!

— Воля ваша!

Оставалось устроить одно: побег Антиповой из участка и проследить, что она будет делать на свободе.

Я приказал ослабить надзор за камерой. Выбрав надежных городовых, я объяснил им, в чем дело, и приказал притвориться пьяными, будто бы заснуть у дверей, не запирая их, и т. д. А сам, помимо того, пустил в дело одну из своих опытных «агентш», жену городового, Федосову.

И вот в один прекрасный день камера Антиповой отворилась и городовой, представляющийся пьяным, с бранью и проклятиями втолкнул туда упирающуюся и кричащую новую «арестантку». Это была Федосова.

Оставшись наедине с Антиповой, после того как городовой «водворил» ее в камеру, Федосова начала громко плакать и проклинать полицию, чем, естественно, возбудила сочувствие Аптиповой. Слово за слово, и к вечеру между двумя женщинами установились самые дружеские отношения. Так прошли весь день и ночь. На следующий день на смену караула арестантов вошел городовой Федосов (муж агентши), сильно пошатываясь и бормоча что-то невнятное.

При виде этого стража Федосова на ухо сообщила своей соседке, что, как только этот проклятый городовой уляжется на деревянную скамейку и захрапит, она намерена бежать.

— Я знаю здесь все входы и выходы, а этот пьяница будет лежать как колода, — добавила Федосова.

— И я с тобой, — проговорила Антипова, соблазняясь намерением Федосовой.

— Как хочешь! — безразличным тоном сказала последняя.

Городовой начал похрапывать, а Федосова и не думала приводить в исполнение свое намерение. Она о чем-то задумалась.

— Ну что же ты?..

— Да вот думаю, что убежать-то мы убежим, а куда я затем денусь? Полиция начнет разыскивать, надо на первых порах уехать из Питера, а потом, когда горячка пройдет, можно и воротиться. Беда только в том, что уехать из города и прожить на стороне — на все это надо деньги, а у меня медный пятак за душой, а с ним далеко не уйдешь!

— Ну, об этом не сомневайся! — самодовольно проговорила Антипова. — Деньги у нас будут. Правда, у меня с собой в чулке всего двугривенный, но нам бы только дойти до Смоленского кладбища, и у нас тысячи будут. На все хватит…

— Ну, тогда медлить нечего, иди тихонько к двери, а я за тобой. Надо наблюдать за солдатом. Ишь как, собака, храпит!

Антипова начала медленно, на цыпочках, приближаться к заветной двери, за ней в трех шагах следовала Федосова, не спуская глаз с городового. Когда Антипова приотворила дверь из камеры, Федосова, проходя мимо мужа, успела шепнуть: «На Смоленское кладбище» и тотчас догнала Антипову, которая ничего этого не заметила.

Нечего и говорить о том, что беглянки без всяких препятствий выбрались на свободу из полицейской части и после двухчасовой ходьбы достигли Смоленского кладбища. У ворот кладбища уже стоял сторож и какой-то молодой малый, одетый в большие сапоги и пиджак. Проходя ворота, Федосова мигнула этому незнакомцу, зорко смотрящему на Антипову. Тот же, в свою очередь, сделал знак рукой, как бы говоря: «Будь покойна, все наготове».

Антипова скорым шагом шла вперед по мосткам кладбища. Вот пятый, шестой и седьмой ряды пройдены, а Антипова все идет вперед, ища глазами на заборе какой-то известный ей одной знак. Федосовой начало овладевать беспокойство. Пройдя мимо седьмого ряда, Антипова на мгновение остановилась, подошла близко к забору и, увидев на последнем мелкую надпись красным карандашом: «Лево», свернула с мостков в левую сторону и сказала следующей за ней по пятам Федосовой: «Теперь и конец близок».

Уже вечерело. Кладбище погружалось во мрак, когда обе женщины подошли к могиле с покосившимся крестом.

— Муженек мой покойный здесь лежит! — сказала Антипова. — Денежки стережет!

Она нагнулась и начала разрывать могилу в известном ей месте.

— Мы эту работу мигом за вас окончить можем, — сказал вдруг как из земли выросший парень, которого они встретили у ворот кладбища. С ним были еще два человека.

— Сыщики! Бежим! — с деланным испугом проговорила Федосова.

— Ну, зачем же бежать! — усмехнулся парень.

Женщин задержали, а из могилы вырыли пакет, завернутый в газетную бумагу, с четырьмя с лишним тысячами рублей. Процентные бумаги отца Иоанна II. здесь были все до единой.

— Ну что, матушка? — сказал я Антиповой, когда ее привели. — Не уберег муж-покойничек денег-то? А?

Антипова угрюмо промолчала…

Москаленко пошел в арестантские роты.

УБИЙСТВО МИКЛУХО-МАКЛАЙ

Кто из петербуржцев не знает знаменитого дома Яковлева, известного более под именем "Яковлевки"?

Эта каменная громада, построенная по всем правилам допотопной архитектуры, грязная, темная, с невозможными дворами и лабиринтами, красующаяся и до ныне, выходит на три улицы. Одной своей частью — на Садовую улицу, другой — на Екатерингофский проспект и третьей — на Вознесенский.

В этом доме бесчисленное множество квартир. В некоторых, наиболее грязных, выходящих во двор, так называемых «полуподвальных», ютилась и ютится столичная беднота в лице мастеровых, мелких торговцев, среди которых — благодаря близости к Александровскому рынку — много евреев; в других, несколько почище и попросторнее, с давних пор существуют классически отвратительные меблированные комнаты, душные, пыльные, темные, обитаемые мелкими чиновниками, проститутками (не всегда зарегистрированными) и, к сожалению, многими и многими учащимися в высших учебных заведениях столицы.

Да, немало людей, занимающих ныне отличное служебное и общественное положение, проводили зарю туманной юности в знаменитой «Яковлевке». Сравнительная дешевизна этих, с позволения сказать, «квартир», центральная часть города, удобство сообщения (конки и омнибусы) — все это гнало туда нашу бедную, заморенную нуждой и часто голодом учащуюся молодежь.

Но были в этом доме квартиры и более барские, «аристократические». Теперь они заняты ресторанами, а в то время сдавались «настоящим» господам.

В одной из этих квартир жила вдова статского советника Александра Васильевна Миклухо-Маклай, фамилия которой стала известной всей грамотной, интеллигентной России благодаря известному путешественнику Миклухо-Маклаю.

Дело о зверском убийстве, которое я теперь заношу в мои записки, произошло в апреле 1888 года. Оно взбудоражило весь Петербург, прибавив лишнюю известность и без того популярной «Яковлевке».

Ровно в 9. 30 часов утра знакомый госпожи Миклухо-Маклай, отставной полковник В., позвонил в парадную дверь ее квартиры.

Прошло несколько секунд. Дверь не отворялась. Полковник позвонил еще раз. Тот же эффект. «Что бы это могло значить? — пронеслось у него в голове. — Неужто спят? Странно… Александра Васильевна встает рано, да к тому же она сама просила меня прихать к девяти часам утра, чтобы заняться проверкой счетов, присланных управляющим ее имения. И где же горничная, Надежда? Неужто тоже спит?» И он стал теперь звонить энергичнее, почти беспрерывно.

За дверями царила невозмутимая тишина, которую резко прорезывал звук металлического колокольчика.

Недоумевающий полковник собирался было уже уходить, чтобы от дворников узнать, не уехала ли куда рано утром Миклухо-Маклай со своей прислугой, да вдруг подумал и нажал дверную ручку. К его удивлению, дверь отворилась.

Он вошел в прихожую и громко закричал:

— Надежда! Эй, Надя! Где вы?

Тишина. Безмолвие.

«Что за черт!» — вслух вырвалось у полковника. Из передней он собирался было уже пройти в комнаты, как вдруг остановился, словно пораженный столбняком.

У дверей, ведущих из прихожей в залу, он увидел распростертую окровавленную фигуру прислуги Надежды. Несколько секунд продолжался столбняк ошалевшего от ужаса полковника. И когда, наконец, он прошел, страшный крик огласил квартиру Миклухо-Маклай:

— Убили! Зарезали!..

С этим криком полковник бросился вон из квартиры и, выбежав на улицу, наткнулся на одного из дворников.

— Беги… скорей… к старшему… к конторщику… к управляющему… В квартире госпожи Миклухо-Маклай убийство. Слышишь, — убийство… Девушка лежит в прихожей зарезанная… — Голос полковника дрожал от душившего его волнения.

Дворник от испуга как бы окаменел.

— Что ж ты стоишь, дубина?! Где управляющий? Беги! Дай знать… в полицию… скорее… — вылетало у полковника. — Господи, господи… да неужели и Александра Васильевна убита! — метался полковник.

Дворник, придя в себя и сообразив, в чем дело, стремглав бросился во двор дома, крича:

— Петр Кондратьич, Петр Кондратьич, в квартире полковницы убийство!

— Где? — раздался спокойный голос.

Появился конторщик дома, этот самый «Петр Кондратьич». Полковник в страшном волнении, путаясь, заикаясь, стал рассказывать конторщику то, что ему, на горе, пришлось увидеть.

— Дайте знать полиции! Скорее! Скорее!

— Дадим… Это уж как водится, — бесстрастно ответил конторщик.

Через несколько минут приставу 4-го участка Спасской части было сообщено, что в доме Яковлева в квартире вдовы статского советника Миклухо-Маклая обнаружено убийство.

Я сидел за составлением доклада по весьма важному делу, как вдруг ко мне ворвался мой помощник:

— Ваше превосходительство, сейчас из Спасской части сообщено, что в доме Яковлева убиты вдова статского советника госпожа Миклухо-Маклай и ее прислуга!

— Опять там… Какой странный дом… — проговорил я. — Вот что: конечно, прежде всего дайте знать судебным властям, а затем — едемте. Захватите с собою чиновников Игнатьева и Жеребцова.

Через несколько минут мы подъехали к дому Яковлева.

Весть об убийстве успела облететь не только всех жильцов этого дома, но и почти весь квартал. Перед подъездом уже стояла огромная толпа народа, столь охочая до всевозможных кровавых зрелищ, которую усиленно осаживали и просили разойтись городовые. Два околоточных надзирателя хриплыми голосами выкликали:

— Разойдитесь, господа! Все равно туда не попадете… Нельзя… Разойдитесь.

У дверей я встретился с уже успевшими прибыть товарищем прокурора, судебным следователем и полицейским врачом. Мы вошли в квартиру.

У порога нас встретил полковник В. Бедный старик плакал, твердя:

— Чувствую, погибла от ножа злодея и моя добрая, хорошая Александра Васильевна.

Мы обратились к нему. Он рассказал нам тут, на пороге квартиры, о том, что увидел.

— Прошу вас, полковник, остаться. Вы можете быть нам очень полезны вашими сведениями, указаниями, — сказал я ему.

Мы вошли в прихожую. Небольшая, довольно светлая комната. Вешалка, зеркало, стол, два стула. На вешалке — несколько дамских верхних вещей. Из прихожей две двери: одна — в коридор, другая — в залу.

И вот у двери, ведущей в коридор, лежал труп прислуги, Надежды Торопыгиной. Мы все склонились к нему.

Перед нами лежала молодая девушка, миловидная, но с лицом, искривленным судорогами огромного физического страдания. Она лежала на спине, широко раскинув руки. Розовое ситцевое платье было разорвано и сильно смято во многих местах. Юбка платья была несколько приподнята, так что левая нога почти до колена была обнажена. Горло ее было перерезано глубоко. Огромные лужи крови совсем залили ее грудь, плечи… Глаза, полные невыразимого ужаса, были широко раскрыты. Раскрыт был также и рот. Ослепительно белые зубы выделялись особенно ярко на этом красном кровавом фоне.

Доктор склонился над трупом несчастной девушки и начал производить подробный осмотр, а мы устремились далее.

В первых трех комнатах все было в совершенном порядке. В зале, комфортабельно убранном, было тихо, покойно, невозмутимо покойно. На небольшом дамском письменном столе грудой лежали бумаги. Я подошел и стал рассматривать их.

На верхнем листе, лежащем поверх кипы бумаг, значилось: «2.000 р… 8.000… сеялка… послать управляющему приказ о расширении…»

Я впился глазами в эти строки… Чернила еще не просохли. Местами виднелись чернильные пятна, свежие. Очевидно, она только что писала.

Я пока бросил рассматривание бумаг и пошел дальше. В столовой тоже все было в порядке. На столе стояли серебряный самовар, чашка с недопитым чаем, корзиночка с сухарями.

Мы подошли к последней комнате. Отворили дверь, вошли и… увидели тяжелое, мрачное зрелище. У письменного стола, как раз напротив красивой кровати, лежала Миклухо-Маклай. Ее белое платье-капот было буквально все залито кровью, так что оно походило скорее на ярко-красное одеяние. Лежала она так же, как и прислуга ее, Надежда Торопыгина, навзничь, на спине, только руки ее не были распростерты, а судорожно притиснуты к шее, к горлу, которое страшным ударом было почти совсем перерезано. Я невольно отвернулся от этой ужасной картины. Полковник при виде ее громко зарыдал.

Мои агенты начали внимательный осмотр квартиры, обстановки, вещей. Комод во многих местах был забрызган кровью. Ящики его были выдвинуты, и в них все перерыто вверх дном, ящики другого письменного стола, стоящего тут же в спальне, тоже были раскрыты.

Не оставалось никакого сомнения, что это варварски зверское двойное убийство было совершено с целью ограбления.

— Вот и орудие убийства, — сказал Игнатьев, подавая большой окровавленный нож. — Я нашел его в коридоре, около прихожей.

Я подал нож доктору.

— Этим? — спросил я его.

— Да, этим… Негодяи! Удар, нанесенный госпоже Миклухо-Маклай, по истине страшный удар… Однако он был не один… Видите, вот еще второй удар… Этот последний почти отделил голову от туловища. Очевидно, убийца или убийцы напали на нее врасплох. Ни на чем не заметно следов борьбы. Платье нигде не смято, на теле не видно ни одного синяка, ни одной ссадины. Другое дело — вторая жертва, прислуга. Все ее платье изорвано, на груди, на шее, на руках я обнаружил следы отчаянной борьбы. Бедная девушка, по-видимому, отчаянно защищалась.

— Мне кажется, господа, — начал я, — что убийство это совершено лицами, хорошо знающими как покойную, так и распорядок ее жизни и те места, где у покойной хранились деньги…

— Из чего вы это заключаете, ваше превосходительство? — спросил меня прокурор.

— По многим признакам. Обратите внимание, прежде всего, на час совершения убийства. Оно совершено утром, то есть тогда, когда покойная имела обыкновение заниматься делами своими, для чего она, конечно, имела всегда при себе ключи и, быть может, проверяла денежные бумаги. Далее, обратите внимание: в письменном столе открыт и выдвинут как раз тот ящик, который меньше всего заметен и не бросается в глаза. Опыт многих лет и многих розысков доказал мне, что грабители прежде всего раскрывают большой средний ящик письменных столов, а уж потом принимаются за боковые ящики. Тут, как видите, как раз наоборот. Не указывает ли это на то, что убийца знал, где надо искать «сокровища?» В комоде — то же самое. Средний и нижний ящики хотя и раскрыты, но в них убийца даже не потрудился рыться. Он все внимание устремил на левый верхний ящик… Иду далее. Ничего из серебра, из золота, из платья не похищено. Почему? Да только потому, что тот, кто совершил преступление, очевидно, отлично знал, что все эти ценные вещи — ничто по сравнению с находящимся в правом ящичке письменного стола и левом ящике комода. Однако и это еще не все. Моя мысль о том, что убийца знал распорядок жизни покойной Миклухо-Маклай, подтверждается еще следующим соображением: если бы убийца или убийцы были людьми совершенно не знавшими жертв, они не посылали бы прислугу за папиросами.

— Как за папиросами?! За какими папиросами?! — воскликнули все в сильнейшем недоумении. — О каких папиросах говорите вы, ваше превосходительство?

Наступила пауза.

— Вот за этими самыми, господа… — сказал я, поднимая с пола коридора коробку с папиросами. — Скажите, полковник, — продолжал я, — курила ли покойная Миклухо-Маклай или ее горничная?

— Нет, нет.

— Скажите нам также, что вы знаете о жизни покойной и, главное, о тех, кто у нее бывал и кто служил ранее.

Из его рассказа можно было установить следующее. Госпожу Миклухо-Маклай он знал давно, был старым другом ее покойного мужа. Женщина она была очень состоятельная, имела имение, наличный капитал. Жила очень замкнуто, у нее почти никто никогда не бывал.

— Не знаете ли вы, кто до убитой девушки служил у госпожи Миклухо-Маклай?

— У Александры Васильевны раньше служила кухарка Евдокия…

Мы пригласили дворников дома Яковлева. Из их допроса выяснилось, что эта бывшая кухарка Евдокия — крестьянка Тверской губернии, Новоторжского уезда, деревни Рашенской, Евдокия Михайловна Королева, имеющая мужа и сына 23 лет без определенных занятий и проживающего вместе с родителями.

— Ах да, кстати, вспомнил! — начал полковник. — Покойная Миклухо-Маклай мне рассказывала, что она дала взаймы этой самой Евдокии Королевой и ее мужу триста рублей.

— А, это очень интересно! — воскликнул я. — Скажи, — обратился я к дворнику, — как жила убитая прислуга Надежда Торопыгина? Вы ведь на этот счет все знаете, мастаки по кухарочной и горничной части… Баловалась она? Имела кого-нибудь в дружках сердца?

— Так точно… Баловалась… У ней хахалем был Влас Дмитриев, бывший приказчик мелочной лавки в этом же доме.

Первоначальный допрос был окончен. В вещах убитой Миклухо-Маклай было найдено 9 200 рублей процентными именными билетами.

— Гм… Это не взяли. Понимали, что с именными билетами попадутся…

Квартира была опечатана, трупы отправлены на судебно-медицинскую экспертизу. Теперь я должен был помочь следственной власти… в пустяках — в поимке убийцы или убийц.

Приехав в управление, я вызвал к себе чиновника Шереметьевского:

— Вы узнайте, где живет Королева с мужем и с сыном, и отправляйтесь к ним. Произведите у них самый тщательный обыск и арестуйте их даже в том случае, если у них и не окажется ничего подозрительного.

Другому агенту, Жеребцеву, я приказал выследить любовника убитой Надежды Торопыгиной — Власа Дмитриева.

Шереметьевский в сопровождении помощника пристава 3-го участка Казанской части Значковского отправился к Королевым.

Жили они в доме № 87 по Екатерининскому каналу. Сын Королевых, оказалось, носил фамилию Иванов, ибо он был от первого мужа Королевой — Иванова. Узнав у дворника дома, как пройти к квартире Королевых, и предупредив его, чтобы он стоял наготове у квартиры, Шереметьевский с помощником пристава направились туда.

Это было типичное обиталище бедных, полуголодных людей. Невозможно грязный двор. Ужасная помойка заражала его своим отвратительным зловонием.

Сделав несколько шагов вниз, по ступеням, залитым помоями, они остановились у двери, обитой ветхой, истлевшей клеенкой.

— Звонить? — обратился к Шереметьевскому помощник пристава.

— Что вы! Что вы! — быстро прошептал агент. — Звонок сразу спугнет обитателей. Я уверен, что квартира не заперта. Эти люди, грабящие и убивающие, обыкновенно очень беспечны на счет своего собственного добра.

Шереметьевский смело взялся за скобку двери и потянул ее к себе. Дверь, действительно, отворилась, и они оба быстро вошли во внутренность логовища.

Первая конура служила, очевидно, кухней. Тут была русская печь, на полках стояли горшки, плошки и иные хозяйственные атрибуты. Не было ни души.

— Кто там? — раздался молодой мужской голос из следующей комнаты.

— Мы, голубчик, мы! — весело произнес Шереметьевский, входя со спутником во вторую комнату, убого обставленную, со спертым, удушливым воздухом.

На ларе в чистой ситцевой рубахе лежал молодой парень, судя по описанным приметам — Иванов, сын Королевой и пасынок Королева. При виде вошедших он порывисто вскочил с ларя, побледнел и с выражением недоумения и, главное, страха уставился на них.

— Здравствуй, Михаил Иванов, — начал Шереметьевский, окидывая быстрым взглядом всю его фигуру. — Ждал небось нас? А?

— Как же, почему я вас ждать мог? — робко проронил он.

— Будто и не знаешь? А что у тебя с пальчиком приключилось? — спросил его агент, заметивший перевязанный палец на правой руке парня. — Отчего он у тебя завязан? Обрезался?

— Да, так… малость порезал.

— А ну-ка покажи!

Парень нерешительно, точно стараясь оттянуть время, принялся распутывать нитку, которой была обмотана тряпка на его пальце. И, распутав ее наконец, протянул палец. На нем зиял большой и глубокий порез, чуть-чуть не доходящий до кости.

— Чем же это ты так порезал? — спросил его агент.

— Топором… — ответил Иванов.

— Ну, брат, и странный же у тебя топор! Ишь, как тонко режет… Точно острым поварским ножом.

Иванов, заметно вздрогнув, выдернул руку.

— Ну, а рубашку когда ты надел чистую?

— Утром… сегодня.

— Так… А грязная где же?

— У матери. Стирает она.

— А мать твоя где?

— В прачечной тут, во дворе, стирает.

— Побудьте с ним, Значковский, а я пройду туда, в прачечную. Эй, дворник! — крикнул Шереметьевский.

Дворник поспешно вошел в квартиру Королевых.

— Побудь здесь, около этого молодчика. Прачечная где у вас?

— Сразу за углом, направо.

Шереметьевский направился туда. Войдя в маленькую, темную конурку, изображающую из себя прачечную, он подошел к женщине, маленькой, худенькой, низко склонившейся над огромным корытом.

— Ты Королева?

— Я, ваша милость… — проговорила она, вздрогнув от неожиданности.

— Чье белье моешь?

— Свое… мужа… сына.

— Покажи рубашку сына, которую он тебе отдал.

Королева, вытащив из лоханки рубашку, протянула ее Шереметьевскому.

Она была смочена, но еще не стирана, и во многих местах на ней виднелись большие кровяные пятна.

Захватив с собою рубашку и велев Королевой следовать за ним, Шереметьевский вернулся в квартиру Королевых.

— Где твои вещи: пальто, пиджак и прочее? — спросил он Иванова.

— За дверью, на гвозде висят, — как-то покорно и апатично ответил парень.

На пальто, на пиджаке, на штиблетах были такие же свежие кровяные пятна.

— Откуда это у тебя на вещах кровь взялась?

— Из пальца, который порезал.

Начался обыск. В деревянном ларе, в шкатулке, было найдено: кредитными билетами 75 рублей, новая расчетная книжка, квитанция СПб. частного ломбарда за № 11332 на залог вещей на 2 рубля, 2 лотерейных билета, талон правления ссудо-сберегательной кассы СПб. ремесленников на 75 рублей, два письма, паспорт на имя Иванова, часы золотые глухие с цепочкою и медальоном, красное деревянное яичко с коротенькою цепочкою и ключиком. На полу под столом, прикрытые ватой, лежали скомканные кредитные билеты на 34 рубля.

— Это твои деньги?

— Нет… я не знаю даже, как они сюда попали.

Во время обыска в квартиру Королевых приехал мой помощник Виноградов. Сам я не мог приехать, так как был занят допросом важного преступника.

Выслушав донесение Шереметьевского, Виноградов подошел к Иванову и прямо спросил его:

— Ну, говори откровенно: ты убил госпожу Миклухо-Маклай и ее прислугу?

Иванов опустил голову. Видимо, он страшно боролся с собою. Прошло несколько минут томительного молчания.

— Ну, Иванов, решайся. Сам понимаешь, ты попался. Ты убил?

— Я… — тихо вылетело у него. — Только не один я, а главным образом — другой.

— Ну, облегчай свою душу, рассказывай.

И Иванов начал свою первую исповедь. Я говорю «первую», потому что несколько дней спустя он совершенно изменил это свое первое показание. Об этом, впрочем, позже.

«Я часто навещал мою мать, живущую у покойной Миклухо-Маклай, — начал Иванов. — Жила мать у нее в качестве кухарки. Посещая ее, свел я знакомство со старшим дворником яковлевского дома Петром Кондратьевичем. Как-то на масленой неделе этого года сошлись мы с ним в трактире, помещающемся в этом же доме Яковлева. Стали мы угощаться… Только вдруг стал Петр Кондратьевич рассказывать мне о Миклухо-Маклай, что женщина она одинокая, имеет большое состояние. «Да ты к чему это, Петр Кондратьич?» — спросил я. «А к тому, — говорит он, — что отлично можно было бы ее деньгами воспользоваться». — «Как так?» А он усмехнулся и говорит: «Аль ты ребенок? Что, не понимаешь, как? Известно, как — убить их: ее и прислугу, Надежду… Понял?» Испугался я сначала этой мысли, а потом… ничего, пообвык. После того стали мы частенько в этом трактире с Петром Кондратьевичем встречаться, сговариваясь, как и что надо будет сделать. 6 апреля Петр Кондратьевич условился со мною совершить убийство 20-го апреля около 9 часов утра. Рано утром 20 я подошел к воротам дома, где жила Миклухо-Маклай. Там меня уже поджидал Петр Кондратьевич. «Пойдем», — сказал он тихо, и мы двинулись к квартире покойной. Кондратьев позвонил. Отворила дверь сама госпожа Миклухо-Маклай, и на ее вопрос, что ему надо и кто такой я, Кондратьев почтительно ответил: «К вашей милости, ваше превосходительство… Выходит такой случай, что можно по очень дешевой цене приобрести дрова. Я и подумал, может, и вам угодно будет купить дровец. Это — оттуда приказчик дровяных складов. Я его захватил, чтобы сделать заказ на дрова».

Миклухо-Маклай начала говорить, что охотно купит дрова и с этими словами направилась по коридору в спальную. Петр Кондратьевич пошел вслед за нею.

Я остался один в прихожей.

Немного погодя Кондратьев вышел один и, вызвав из кухни прислугу Надежду Торопыгину, попросил ее сходить в лавку купить папирос и марок, дав ей какую-то кредитку. И только Торопыгина ушла из квартиры, Кондратьев вынул из рукава надетого на нем пальто большой поварской нож и показал его мне: «Идем… этим их…»

Теперь мы пошли вместе и, пройдя залу, вошли в спальную.

Покойная Миклухо-Маклай сидела за письменным столом спиной к нам и что-то писала на листке бумаги. При нашем появлении она не повернулась, а только спросила: «Так, десять сажен?» «Так точно, ваше превосходительство, саженей бы десять следовало», — ответил Петр Кондратьевич. И говоря это, он быстро подошел к ней, держа нож наготове.

Как раз в эту секунду Маклухо-Маклай повернула голову, и Петр Кондратьевич быстрым ударом хватил ножом по ее горлу. Она хотела было вскочить, но, по-видимому, уже не могла, а только жалобно закричала и точно мешок свалилась со стула на пол, громко стоная от страшной боли. Кровь от удара брызнула и залила мне лицо и одежду. «Черт… Что же, не видишь? Приканчивай ее!» — закричал мне Кондратьевич. Он бросился на нее и стал держать ее руки, которыми она в ужасе размахивала, а я, схватив его нож, дорезал ее одним ударом по горлу. Тогда она судорожно вытянулась, захрипела и… скончалась.

Кондратьевич поднял нож, брошенный мною на пол, и мы пошли в коридор ожидать возвращения прислуги.

Она вернулась через черный ход и вошла в коридор. Приняв от нее папиросы, марки и сдачу, Кондратьевич быстро полоснул ее по горлу ножом. «Вали ее на пол!»— закричал он. Мы бросились с ним на нее и повалили на пол. Из ее горла тоже фонтаном лила кровь, и она страшно стонала. Я стал держать ее, а Кондратьевич — наносить ей удары ножом. Она отчаянно защищалась и сопротивлялась. Не могу понять, каким образом, но она успела даже вырваться от нас и, вскочив, вся залитая кровью, бросилась бежать к парадной двери. Однако я успел ее догнать. В ту секунду, когда она добежала до этой двери, я схватил ее в охапку и между нами завязалась отчаянная борьба.

Она обладала большой силой, которую удвоили боль и ужас. Я старался ее повалить, а она все пыталась схватить меня окровавленными зубами. И это ей удалось. Она сильно укусила меня за палец. Я вскрикнул от боли, изловчился и швырнул ее на пол. Когда она упала, я бросился на нее и несколькими ударами докончил ее.

Затем мы прошли в спальню Миклухо-Маклай, и там Кондратьевич, подойдя к комоду, открыл левый ящик, который был не заперт, и достал оттуда две пачки. Каждая из них была завязана шнурком поверх бумаги, причем одна из пачек только наполовину была завернута в театральную афишу, так что можно было видеть находящиеся в ней процентные бумаги. Взяв эти две пачки, Петр Кондратьевич сказал, что теперь довольно, что больше искать ничего не стоит. Он ушел на кухню, пробыл там недолго и когда вышел оттуда, то мы вместе вышли из квартиры по парадной лестнице.

Внизу на лестнице он достал пивную бутылку с водой, стоявшую тут же, и предложил мне вымыть руки и укушенный палец. Я это сделал, и он завернул мой палец в свой носовой платок. Выйдя на улицу, Петр Кондратьевич сказал: «Ну, слава Богу, дело сделали. Бояться нечего: мало ли на кого могут подумать? Эти процентные билеты я дам одному человеку разменять, тогда мы с тобой поделимся. Приходи сегодня в 4 часа дня в портерную в нашем же доме». Я пришел туда к этому времени, встретил Петра Кондратьевича, но он мне сказал, что тот человек, которому он дал для размена процентные билеты, может быть, сегодня не придет, и поэтому я должен прийти к нему завтра в 6 часов дня. На следующее утро я, сказав своим, что иду в церковь Вознесения говеть, отправился в общину сестер милосердия у Калинкина моста, где показал укушенный палец и сказал, что его укусила собака. Мне дали примочку. Вернувшись домой, я отдал матери в стирку окровавленную сорочку… А затем… затем вы явились».

Такова, в общих чертах, была первая исповедь Иванова, который вместе со всеми найденными у него вещами был немедленно доставлен моим помощником и двумя агентами в Управление сыскной полиции.

С разрешения товарища прокурора был немедленно арестован старший дворник — конторщик дома Яковлева — Петр Кондратьевич Анисимов. При его аресте у него был произведен самый тщательный обыск, — но, увы! — он не увенчался успехом. Ни на одной из вещей его одежды не было заметно никаких следов крови или замывания ее, руки его были чисты, без порезов, процентных бумаг не найдено, и держался он на допросах с невозмутимым спокойствием, отвечая ясно, толково, не путаясь, на все задаваемые ему вопросы.

Он не отрицал, что знал Михаила Иванова, навещавшего свою мать, служившую раньше у убитой Миклухо-Маклай, но упорно отрицал всякое близкое знакомство с ним.

— Это гнусный навет на меня со стороны Иванова. Я не знаю, зачем ему понадобилось возводить на меня страшное обвинение в соучастии в этом убийстве. Видит Бог, не повинен я!

Поиски любовника убитой прислуги Надежды Торопыгиной, бывшего приказчика мелочной лавки, я поручил энергичному чиновнику Жеребцову, отличившемуся в раскрытии дела об убийстве Митрофановым Сергеевой. Он задержал его, и ввиду того что на пиджаке его также оказались кровяные пятна, он был арестован.

Королев и Королева после допроса, учиненного им судебным следователем по особо важным делам Добушинским, были освобождены. Было ясно, что они совсем не причастны к убийству и даже не предполагали о нем. Их сын, Иванов, отдавая в стирку окровавленную рубашку, сказал, что его укусила собака и своей кровью из пальца он измазал эту рубашку.

Прошло несколько дней. Я решил сам еще раз допросить Михаила Иванова.

И вот тут-то, при вторичном допросе, он совершенно изменил свое первоначальное показание, на основании которого был арестован Петр Кондратьевич. На этот раз он категорически заявил, что убийство госпожи Миклухо-Маклай и ее прислуги Надежды Торопыгиной совершил он один.

— Как же так, братец, то ты показал, что убивал вместе с Петром Кондратьевичем, то теперь говоришь, что сделал это один. Которое же из твоих показаний верное и справедливое?

— Последнее, ваше превосходительство, потому что я действительно один их убил.

И он принялся рассказывать, как он совершил это злодеяние.

В общих чертах его второй рассказ походил на первый, только с той существенной разницей, что «Петра Кондратьевича» тут уже не существовало.

— А как же ты проник в их квартиру?

— Пришел к Надежде как бы от ее любовника.

— Ну-с, если это справедливо, что убил ты их один, то украденные деньги — процентные бумаги — должны быть у тебя. Так? Где же они?

— Я их зарыл.

— Зарыл? Где же?

— На Мало-Охтинском кладбище. Как украл я из комода пачки, так сразу отправился на это кладбище и спрятал их там.

— И ты не лжешь? Ты можешь указать то место, где их зарыл?

— Могу. Когда угодно.

Я позвал чиновника Шереметьевского:

— Я вам дам сейчас одно важное поручение.

— Рад стараться, ваше превосходительство.

— Пока уведите его! — приказал я служителям, указывая на Иванова.

Когда мы остались вдвоем, я обратился к Шереметьевскому.

— Вам предстоит сейчас путешествие, которое удивительно смахивает на таинственное похождение из какого-нибудь «страшного» уголовного романа. Дело в том, голубчик, что сейчас Иванов сознался мне, что он один убил госпожу Миклухо-Маклай и ее горничную и похищенные процентные бумаги он зарыл на Мало-Охтинском кладбище. Необходимо, не теряя ни минуты, проверить истинность его показаний, то есть надо отправиться туда и убедиться, действительно ли этот злодей зарыл бумаги убитой. Я боюсь, не лжет ли он, стараясь еще более запутать это мрачное, темное дело, о котором теперь говорит весь Петербург. И еще вот чего я боюсь: не замыслил ли он, нарочно сочинив всю эту историю, бежать, надеясь, что это ему удастся в той глухой местности и в этот поздний ночной час. Поэтому будьте предельно осторожны и внимательны. Возьмите с собой двух полицейских надзирателей: Переловича и Ионина. Это бравые, рослые и испытанные ребята. Теперь четверть первого, к часу ночи вы будете там. Вы, конечно, вооружены?

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, не в таких переделках бывал. Постараюсь оправдать ваше доверие.

— Ну, с Богом! Как только вернетесь, немедленно ко мне. Я буду вас ждать. Нам надо распутать это дело. Неловко, ведь: вот, скажут, Путилин оказался не на высоте своего дарования… Обидно, голубчик.

Было половина первого ночи, когда из Управления сыскной полиции вышли Шереметьевский, два полицейских надзирателя и преступник Иванов, запятнавший свои руки и душу кровью двух несчастных жертв. На этот раз, как нарочно, несмотря на апрель месяц, темная и холодная ночь нависла над огромным городом, который, точно легендарное чудовище, начинал уже забываться недолгим тревожным сном. Но он, этот город, это чудовище, не мог заснуть сразу. Он еще глухо стонал и гремел сотнями своих нестройных звуков. Кое-где раздавался топот лошадей, бьющих железными подковами о камни мостовых, дребезжали колеса экипажей, порой доносились шаги запоздалых обывателей, неслись откуда-то, из мрака ночи, разудалая песнь подгулявшего мастерового и площадная, кабацкая ругань. Чем дальше удалялись они от центра города, тем становилось глуше, безлюднее.

Въехали на Малую Охту, которая тогда представляла собой унылую, пустынную местность. Скоро показалось кладбище.

— К воротам подъезжать? — спросил Шереметьевский Иванова, всю дорогу не проронившего ни одного слова.

— Можно и не к воротам, а объехать кругом.

— Где же вы зарыли бумаги убитой?

— Там… далеко… около седьмого разряда, — бесстрастно ответил Иванов.

Однако Шереметьевский высадился у кладбищенских ворот.

Угрюмый заспанный сторож с удивлением поглядел на приехавших.

— Вам чего, собственно? — начал он. — Ворота закрыты, батюшка и весь причт[14] спит.

— Не разговаривай, любезный, а немедленно отпирай! — внушительно прикрикнул Шереметьевский. — Не видишь, по важному делу с полицией приехали?

Сторож бросился открывать ворота. С тихим протяжным стоном раскрылись железные кладбищенские ворота, и они вчетвером вошли на кладбище.

Оно было безмолвно и торжественно спокойно, это царство смерти. Ни звука, ни шороха. Сквозь оголенные деревья виднелись бесчисленные ряды памятников и крестов, перед которыми, точно таинственные блуждающие огни, робко светились там и сям огни лампад. Иванов, окруженный надзирателями Иониным и Переловичем, шел быстрой, нервной походкой.

Шереметьевский шел сзади, зорко вглядываясь в окружающую тьму. «Солгал он или нет? — проносилось у него в голове. — Но какая цель лгать? Надеяться на бегство — ребяческая мечта. Не полагал же он, что с ним на это глухое кладбище отправится только один человек?»

А Иванов шел все дальше и дальше. Начались уже одни сплошные кресты, памятников совсем не было. «Покой бедняков… Судя по тому, что он сказал, что зарыл деньги в седьмом разряде, он идет, кажется, верно», — думал Шереметьевский.

Наконец Иванов остановился.

— Кажется, здесь… Погодите, я осмотрюсь. — сказал он.

Он внимательно стал вглядываться. Шереметьевский, вспомнив о фонаре, быстро зажег его и подал преступнику:

— С огнем скорей увидите.

Иванов, подойдя к осине, отмерил от нее пять шагов и, показывая на промежуток между покосившейся, осевшей могилой с подгнившим крестом и забором, сказал:

— Здесь.

— Вы сами отроете, или это сделать нам? — спросил Шереметьевский, принимая от Ионина небольшой лом и лопату.

— Давайте… сам. — И он принялся уверенно копать землю лопатой.

Странное зрелище представляла собою эта молчаливая группа людей. Точно могильщики, роющие «богатую» могилу.

Шереметьевский, освещая фонарем место, где рыл Иванов, жадно следил за каждым движением преступника.

— Нате, берите… вот… — тихо промолвил тот.

Шереметьевский нагнулся и взял из ямы узелок.

— Ну, голубчик? — быстро спросил я, лишь только Шереметьевский вошел в тричаса ночи в мой кабинет.

— Вот, ваше превосходительство, — ответил он, подавая мне узелок.

Я развязал его. В нем было два свертка. В первом — в газетной окровавленной бумаге кожаный бумажник, в котором оказались: два билета городского кредитного общества по 1000 рублей, один билет того же общества в 500 рублей, два билета Государственного банка 5-го выпуска (один в 1000 рублей, другой — в 100 рублей), четыре билета первого внутреннего выигрышного займа и облигация пароходного общества «Самолет» в 250 рублей. Во втором свертке из синей разорванной бумаги с написанной на ней фамилией «Миклухо-Маклай» и перевязанном крестообразно синей тесемкой оказались: 8 билетов Государственного банка выпуска 1860 года по 100 рублей каждый, причем один из них запачкан кровью, и 35 билетов Кредитного общества по 100 рублей.

Михаил Иванов объяснил, что все эти ценности он не считал, а зарыл их на кладбище 20 апреля в два часа дня.

Следствие ввиду особой важности преступления было проведено быстро и энергично. Однако ничего нового оно не дало. Иванов теперь упорно стоял на том, что убийство Миклухо-Маклай совершил он один, и заявлял, что другие задержанные ни в чем не виноваты. Он оговорил их облыжно[15].

Находясь в Казанской части, он покушался на самоубийство или бегство — понять довольно трудно. По показаниям полицейских надзирателей Кохановского и Морозова, дело было так.

Порученный их наблюдению арестант Иванов сидел у стола, возле окна, на стуле. У противоположного конца стола сидел Морозов, а дальше в нескольких шагах — Кохановский. Вдруг Иванов вскочил на стул, дернул рукой за окно, которое отворилось, и быстро высунулся из окна. В эту секунду Морозов бросился к Иванову и схватил его за ногу, но Иванов сильно оттолкнул Морозова. Морозов от удара отлетел от преступника и упал на Кохановского.

Воспользовавшись замешательством, Иванов бросился из окна, с высоты 14 аршин[16], но упал на разостланные во дворе тюфяки нижних чинов пожарной команды, где и был схвачен быстро сбежавшими по лестнице Кохановским и Морозовым.

Сейчас же его перенесли в приемный покой Казанской части, где первую помощь оказал ему врач Бенуа, по заключению которого Иванов получил ушибы таза и головы. Оттуда он был отправлен в тюремный госпиталь, где пролечился несколько месяцев.

Окружным судом Михаил Иванов был приговорен к 12 годам каторжных работ.

РАЗБОЙНИКИ

Настоящие разбойники… и другого слова для определения их я не могу подобрать. По своей тупой жестокости, по своему равнодушию они напомнили мне «душителей»-извозчиков. С того далекого времени прошло 30 с лишком лет, за это время я встретил едва ли не единственных таких злодеев, как эти два убийцы.

Мой кабинет помещался во втором этаже здания Казанской части. Личные показания я всегда снимал по ночам, с глазу на глаз с преступником, и никогда не испытывал ничего подобного страху, а тут, слушая циничный, простой рассказ убийц, я чувствовал себя как-то не по себе и, когда через два часа отпустил их, почувствовал невольное облегчение.

Один из них был совсем молодой парень, лет 20, красивый брюнет. Он служил стрелочником на Балтийской железной дороге около Красного села. Его стройная фигура в хорошо сшитом казакине, красивое лицо, мечтательные черные глаза — все располагало в его пользу, и как-то не верилось, что он мог быть соучастником в убийстве. Звали его Феоктистом Михайловичем Потатуевым, и, действительно, в страшной Лиговской драме он был только свидетелем и отчасти помощником.

Главным действующим лицом был его двоюродный брат, Динабургский мещанин Иван Ефимович Сумароков. Но и его по лицу и манерам никто не принял бы за разбойника. Рыжеватый блондин, невысокого роста, с ясными серыми глазами, узким лбом, но только короткий уродливый подбородок мог свидетельствовать о его преступной натуре.

Потатуев признался во всем уже на первом допросе при аресте, и я хотел теперь проверить его показаниями Сумарокова. Он тоже уже сознался в убийствах.

— Был грех, — сказал он, усмехнувшись.

— Ну, теперь расскажи по порядку, как было дело! — сказал я.

Он одернул пиджак, отставил ногу и, откашлявшись, начал спокойно рассказывать:

— Приехал я к Феоктисту, к брату то есть, и пошли мы с ним в Красное село в заведение… Он свободным был. Ну, мы сидим, пиво пьем, а тут, глядь, земляк. Горностаев этот самый. Николай Игнатьевич. Ну, значит, сел с нами. Тары-бары, и опять пиво пили…

— Что же, он случайно подошел к вам?

— Как будто и случайно, хотя я ему говорил, что пятнадцатого числа в Красном буду.

— Богатый человек?

— Так, со средствами… торговлей занимался. Я подумал, что при нем рублей сто будет, а потом оказалось всего семь рублей и сорок копеек. Промашку дал.

— Ну, пили…

— Пили, пили. Скоро десять часов. Я и говорю: «Едем в Питер!» Взяли мы из буфета пару бутылок пива и поехали. Приехали в Лигово, а тут пересадка. Поезд ждать надо. Я и говорю: «Пойдем, ребята, в лесу пиво выпьем». Погода такая чудесная. Теплынь. Ночь светлая, ясная, в воздухе такой дух приятный… Ну и пошли.

— У вас на уме ничего не было?

— Было малость, — ответил он, усмехаясь, и продолжал: — На опушке сели и пиво выпили. Я бутылки тут же разбил и говорю: «Пойдем в лес». И мы пошли… Я впереди, Горностаев за мною, а сзади Феоктист. Тропка-то узенькая. Кругом лес. В лесу темно. Тут мне и пришла эта мысль… дело это самое. Я остановился и ногу вперед выставил. Горностаев за нее запнулся и упал на землю, а я — на него. «Ты что?» — кричит он. А я его носом в землю и кричу Феоктисту: «Держи ноги». Феоктист говорит: «Боюсь», а я: «Держи, а то и с тобой то же будет!»

Горностаев все трепыхается, тогда я снял со штанов ремешок, накинул ему на шею и стал тянуть. Ну, тот похрипел, рукой махнул и кончился. Задохся то есть. Тут я встал, начал деньги искать. Всего семь рублей да эти копейки! Феоктист весь дрожит, а я ему говорю: «Раздевай его!» Раздели. Пальто я велел Феоктисту на себя надеть, его пиджак под свой надел, а остальную мелочь в его рубашку узелком завязал. Сделали мы все это и пошли прочь. «Ехать теперь нам никак нельзя, — говорю я. — Идем в Паново…» И пошли.

Кабак был открыт, всего одиннадцать часов вечера. Местные парни гуляли, и мы с ними. Выпили, закусили и пошли. Только отошли, а у кабака шум. Прошли еще (к лесу шли), слышим, что бежит кто-то за нами и кричит. Мы остановились. Тут к нам подбежал молодой господин. Одежда на нем хорошая, шляпа серая и на носу пенсне. «Где, — спрашивает, — тут урядник живет? Меня у кабака мужики обидели. Я жаловаться хочу. Где урядник?»

Я был зол, что я у Горностаева денег не нашел. А как увидел его, тотчас в голове мысль появилась. «Мы, — говорю, — знаем, где урядник! Мы вам покажем. Пожалуйте с нами!»

Он и пошел. Идет сзади и все жалуется, как его у кабака обидели. Феоктист шепчет мне: «Куда ведешь его?» Я ему: «К уряднику». Он так и побледнел. Известно, молодой. Только подошли мы к лесу, господин вдруг и примолк. Я обернулся к нему: «Пожалуйте, — говорю, — к уряднику!» А он вдруг как откачнется, вскрикнет и — побежал… Почувствовал, значит. Только со страху побежал не на дорогу, а по самой опушке метнулся. Да так скоро… Я его нагнал и толкнул в спину. Он и упал… Позвольте закурить, ваше превосходительство, во рту пересохло.

Я позволил. Он вынул из кармана коробку, достал папиросу, спички, закурил и опять принял непринужденную позу, а Потатуев стоял, опустив голову с безучастным видом.

— Ну, упал, — сказал я, возвращая Сумарокова к прерванному рассказу.

— Упал… — начал снова Сумароков. — Я, как и в тот раз, бросился ему на спину и ремень — на шею. Минут пять лежал на нем, думал, что он чувств лишился. А он лежит, и хоть бы что. Только на последок весь задрожал и ногами вскинул. Феоктист дрожит: «Я, — говорит, — убегу!» Тут я ему погрозил. Сняли мы с господина всю одежду, сорочкой лицо прикрыли и пошли. Сперва леском, потом на шоссе, потом опять в лес. Там легли спать и до шести часов спали. Встали и пошли в Петербург. А тут ломовой порожним едет. «Довези!» Он за сороковку и довез…

— Ну, а потом что?

— Потом-то? Известно: прошли мы на Александровский рынок и я там все за четырнадцать рублей продал. Оставил только очки да шляпу. Деньги получив, я Феоктиста от себя прогнал, а сам путаться стал.

Он замолчал и потом с огорчением прибавил:

— Никакой в этих делах и корысти не было. Так, глупость!

Их увели.

Это двойное убийство было совершено в ночь с 15 на 16 июня 1886 года.

В Лиговском лесу утром 16 числа был найден голый труп задушенного мужчины, а через какой-нибудь час в лесу за Пановым найден еще труп также задушенного и также совершенно раздетого человека. Первый принадлежал Горностаеву, а второй — молодому человеку, студенту Духовной академии, сыну псаломщика Василию Ивановичу Соколову.

Розыск был произведен по горячим следам. Потатуева, как стрелочника, знал в лицо жандарм на Лиговском вокзале, который видел его 15-го вечером выходящим из вагона с каким-то мужчиной и убитым Горностаевым.

Потатуева арестовали, и он повинился.

Сумарокова же взяли прямо на квартире, где он был прописан.

ДЕЛЬЦЫ

«Темное дело», «Таинственное исчезновение 370 тысяч рублей» — вот еще заглавия, которые можно было бы дать настоящему делу. Следствие, которое нам пришлось вести по нему, является одним из труднейших и запутаннейших. Это дело представляло для нас большой и исключительный интерес, рисуя яркие картины из своеобразного мира дельцов, «честных комиссионеров», с удивительной ловкостью балансирующих между гражданским и уголовным правом…

Настоящее дело интересно еще тем, что в нем наряду с профессиональным дельцом фигурирует мало привлекательный человек, который по своему рождению, образованию и общественному положению, казалось бы, не подходил для этой роли.

Это было в семидесятых годах, как раз в разгар «золотой лихорадки», принявшей эпидемический характер. На сцену выступили знаменитые концессии, которые, точно в волшебных сказках, по мановению жезла превращали вчерашнего нищего в богача и сегодняшнего богача — в нищего. Целая рать аферистов-дельцов, прославленных «концессионеров» вместе с полчищем «золотых инженеров-строителей» появились в качестве «полезных общественных деятелей», пекшихся о благе… собственного ненасытного кармана.

Кроме того, это было время, когда дворянство, успев проесть на курортах пленительного Запада все выкупные деньги, ударило в набат о своем разорении, о том, что дворянство оскудевает, гибнет и прочее, и прочее. Однако здраво смотрящие на вещи поспешили устремиться в коммерческие предприятия, справедливо полагая, что фабрики, заводы не нанесут удара дворянской чести, не оскорбят их корон и гербов.

К числу таких, так сказать, дворянских коммерческих предприятий принадлежало и огромное, по миллионным оборотам, Товарищество, во главе которого стоял флигель-адъютант полковник Мальцев, являвшийся главным пайщиком, душой дела.

В один прекрасный день ко мне поступило предписание произвести самое тщательное и полное следствие о таинственном исчезновении 370 тысяч рублей, принадлежавших этому Товариществу. Вернее, мне необходимо было установить, кто именно получил эту сумму. Дело, по словам флигель-адъютанта Мальцева, одного из трех действующих лиц этой странной и запутанной «золотой эпопеи», возникло из следующих событий. Дела Товарищества за последнее время страшно расстроились, пошатнулись. Целый ряд неудачных операций, застой в делах в корне подорвали благополучное финансовое процветание Товарищества. Для того чтобы спасти готовое рухнуть многомиллионное предприятие, требовались радикальные, экстренные меры. Такой спасительной мерой должны были явиться, разумеется, деньги. В крупном и немедленном займе денег, необходимых для Товарищества, был единственный якорь спасения для господина Мальцева и его присных[17], ибо без этого займа все многочисленные заводы неминуемо должны были взлететь на воздух, как лопаются чересчур раздутые мыльные пузыри.

Мальцев обратился к министру финансов с ходатайством о выдаче ему ссуды в размере 2,5 миллиона рублей из средств Государственного казначейства. Мальцев почему-то твердо верил, что не встретит отказа в своей просьбе. Но, увы! — его розовым мечтаниям не дано было осуществиться: министерство финансов не нашло возможным удовлетворить ходатайство Мальцева.

Этот отказ поверг Мальцева и его присных в уныние, граничащее с холодным отчаянием. Положение было буквально безвыходное, участь всего их Товарищества была поставлена на карту. В это критическое время некоторые знакомые Мальцева посоветовали ему обратиться к известному «дельцу», дворянину Галумову, которого он, однако, не знал. Ему говорили, что это чрезвычайно ловкий, оборотистый человек, ворочающий большими комиссионерными делами, с большим кругом знакомых капиталистов, пользующийся весом, влиянием. Утопающий хватается за соломинку. Ухватился за Галумова и Мальцев.

Приятель Мальцева и товарищ по полку капитан Евреинов, знающий Галумова, вызвался «свести» Мальцева с делецким магом и волшебником. Во время делового свидания Мальцев откровенно поведал дельцу о критическом положении дел Товарищества и умолял его устроить заем. Галумов весьма тонко дал понять Мальцеву, что найти средства для поддержания его дел он может, но за эту «дружескую» услугу, без которой Мальцеву предстоит мат, он желает получить и соответствующее вознаграждение. Ведь ему предстоит много хлопот… Надо, наконец, «подмазать» кое-кого из «нужных человечков»… Словом, менее 10 процентов от той ссуды, которую он устроит для Мальцева, он взять не может. Мальцев ужаснулся огромному размеру комиссионных, но, не видя другого выхода из своего тяжелого положения, вынужден был согласиться на эти «божеские» условия.

Галумов, этот «дворянин»-делец, начал действовать. Через несколько дней он сообщил Мальцеву, что ссуду ему соглашается выдать С.-Петербургско-Тульский поземельный банк при участии Учетно-Ссудного банка, но с тем, чтобы им, этим банкам, было предоставлено преимущество перед долгами Товарищества казне, и что выданные из Тульского Банка закладные листы будут постепенно реализуемы Учетно-Ссудным банком. При этом благородный комиссионер, спаситель Мальцева, выяснил и свои условия, которые, наверно, привели бы в восторг шекспировского Шейлока. Условия таковы: Мальцеву будет выдано из Тульского банка 2,8 миллиона рублей закладными листами, которые по реализации их в Учетно-Ссудном банке составят 2,5 миллиона рублей, считая 10 процентов с этой суммы. Вознаграждение ему, Галумову, должно бы определиться в 250 тысяч рублей, но так как министерство финансов не удержит из означенной ссуды следуемых ему 1,2 миллиона рублей, то их, стало быть, надо считать как бы прибавкой к самой ссуде, поэтому и с этих 1,2 миллиона рублей ему тоже следует получить 10 процентов, так что в общем его вознаграждение выразится в размере 370 тысяч рублей. Волей-неволей Мальцев вынужден был согласиться и на подобные, чисто уж ростовщические, предложения. В таком смысле было составлено условие, которое Мальцев и подписал.

После этого наступила очередь хлопот в министерстве финансов о предоставлении частным банкам того преимущества, под условием которого они только и соглашались выдать Мальцеву ссуду. Кто и какими путями предпринял это ходатайство, расследование не обнаружило с достаточной ясностью и полностью. По собранным мною сведениям можно, однако, заключить, что председатель департамента экономии Государственного Совета высказал министру финансов, что Мальцеву могла бы быть оказана помощь посредством уступки частным банкам, если они выдадут Мальцеву ссуду, права преимущественного взыскания перед долгами казне. На это, как известно, согласился в свою очередь и министр финансов.

После официального разрешения на предоставление частным банкам означенного преимущества начала приводиться в исполнение сложная операция выдачи ссуды путем постепенного перевода закладных листов из Тульского банка в Учетный и наличных денег из последнего в банк Государственный. Мальцев, по его словам, плохо понимал, как и когда окончится эта операция. Получив уже из Учетного банка чековую книжку на часть переведенных в Государственный банк сумм, он уехал в Царское Село и там стал ожидать уведомлений. Скоро действительно явилось уведомление, с которого, собственно говоря, и начинается темная история о 370 тысячах рублей.

20 марта Мальцев получил от капитана Евреинова телеграмму, которой он вызывался на другой день в Петербург. В телеграмме Евреинов напоминал, чтобы Мальцев не забыл чековую книжку.

На другой день, т. е. 21-го, ровно в 9. 45 Мальцев из Царского Села приехал в Петербург и прямо с вокзала отправился к Евреинову. Тот заявил Мальцеву, что Галумов желает немедленно получить эти 370 тысячи рублей, составлявшие его «божеское» вознаграждение. Мальцев ничего не имел против этого, и они вдвоем с Евреиновым поехали к Галумову. Там в квартире Галумова Мальцев написал чек на 370 тысяч рублей, и так как, по его словам, Галумов выразил желание получить не чеком, а наличными, то он вручил означенный чек Евреинову, прося его получить эти деньги из Государственного банка и передать их Галумову. После этого немедленно отправился на вокзал и с поездом 11 часов утра отправился обратно в Царское Село.

Прошло некоторое время. Предвидя ревизию книг и счетов своего завода правительственным ревизором, Мальцев обратился к своему «бескорыстному» другу Евреинову с просьбой истребовать от Галумова расписку о полученных им за комиссию деньгах для представления ее в качестве оправдательного документа в израсходовании 370 тысяч рублей.

Галумов выдать расписку отказался. Тогда-то и началось это темное дело. Галумов стал отрицать получение 370 тысяч рублей, Евреинов тоже начал всячески путать, хитрить, давать разноречивые показания, Галумов стал сваливать все на Евреинова, Евреинов — на Галумова, и кончилось это тем, что они оба из обвиняемых, так сказать, обратились в обвинителей, утверждая, что Мальцев 370 тысяч рублей не давал, что Галумов получил значительно меньше и что Мальцев большую часть из этих таинственных денег попросту присвоил себе. Получился поистине какой-то заколдованный круг.

Я энергично, ввиду важности дела, приступил к расследованию.

Капитан Евреинов на первом допросе заявил, что, получив от Мальцева чек на 370 тысяч рублей, он из квартиры Галумова предварительно заехал к себе домой, чтобы захватить брата и вместе с ним отправиться в банк, так как он считал, что удобнее не одному получать столь большую сумму денег. Получив деньги, он полностью все 370 тысяч рублей передал Галумову.

— Почему же вы не сочли нужным потребовать от Галумова расписки? — спросили Евреинова.

— Это дело касалось не меня, а Мальцева, он и должен был требовать расписку. Кроме того, я не имею оснований не доверять честности и порядочности Галумова.

— Ростовщические проценты должны быть тоже отнесены к «честности» и «порядочности» сего дельца- комиссионера?

Евреинов промолчал. Его показание, казалось, распутывало это дело. Что больше еще расследовать, когда все ясно как день? Деньги Мальцевым, стало быть, действительно выданы, а не растрачены им, и деньги эти получил не кто иной, как великодушный дворянин маклер Галумов.

Это свое объяснение капитан Евреинов подтвердил и на втором допросе, произведенном вместо очной ставки его с Галумовым, от которой он сначала отказался. Когда же тем не менее по моему настоянию эта очная ставка состоялась, то Евреинов на ней не пожелал объяснять буквально ничего. Прошел день. Вдруг Евреинов делает совершенно новое заявление, в котором показывает, что 370 тысяч рублей он передал уже не Галумову, а Мальцеву, и именно в тот же день 21 марта в 12 часов дня, когда Мальцев вторично заехал к нему на квартиру.

— Позвольте, — спросил я Евреинова, — как же это: то вы говорите, что передали деньги Галумову, то Мальцеву?

— Я… я мог забыть, — ответил Евреинов.

— Странная забывчивость в столь важном деле… Скажите, присутствовал ли при передаче вами денег Мальцеву ваш брат, с которым вы, как объясняете, вместе ездили в банк?

Увы, и на этот вопрос Евреинов предпочел не давать прямого ответа.

Теперь для меня стало очевидным, что блестящий капитан, «аристократ», друг флигель-адъютанта Мальцева играет в этой темной трагикомедии весьма неприглядную роль. Для меня не оставалось сомнений, что Мальцев стал жертвой мошеннической проделки двух джентльменов, из которых один — плут по профессии, а другой — плут по призванию. В своих последующих показаниях Евреинов старался еще больше запутать это темное дело. Так, он вдруг высказал уверенность в том, что Мальцев израсходовал инкриминируемые 370 тысяч рублей отчасти на уплату 60-тысячного долга своей матери, отчасти на другие личные потребности. Через день — новая версия: Мальцев сам передал деньги Галумову.

Пришлось устроить очную ставку Евреинова с Мальцевым.

— Вы говорите, — обратился Мальцев к своему вероломному другу, — что передали мне деньги в двенадцать часов дня. Как же это могло быть, если я тотчас после написания чека уехал с одиннадцатичасовым поездом в Царское Село?

Евреинов смутился ненадолго.

— Pardon, я ошибся… Я передал вам деньги не в двенадцать часов дня, а между часом и двумя часами дня. Я забыл.

Чтобы окончательно уличить Евреинова во лживости его показаний, я получил от Управления Царскосельской железной дороги справку. Управление, справившись по своим поездным ведомостям, дало официальное удостоверение, что Мальцев действительно 21 марта уехал из Петербурга в Царское Село с 11-часовым поездом, как это неоспоримо доказывается отметкой его билета в означенных ведомостях. Чтобы быть вполне уверенным в справедливости удостоверения Царскосельской железной дороги, я лично весьма тщательно осмотрел поездные ведомости, в них никаких подчисток или поправок не оказалось. Таким образом, сомневаться в истине этого удостоверения, воочию изобличающего лживость показаний Евреинова, не было ни малейшего основания. Когда я предоставил Евреинову эту документальную справку о часе отъезда из Петербурга Мальцева, он заметно смутился. Блестящий капитан, кажется, понял, что он попал в сети, из которых ему не так-то легко будет выпутаться.

Лично я нисколько теперь не сомневался в том, что единственно верным показанием Евреинова было его первое, в котором он сообщил, что 370 тысяч рублей были им переданы Галумову. Но почему же Евреинов вдруг поспешил отказаться от этого справедливого показания? Какие дела, какие тайные побуждения стали им руководить?

Тут было возможно лишь одно логическое объяснение: влияние Галумова на Евреинова. Галумов, задавшись сам упорным молчанием, связанным с запутыванием всех наиболее важных обстоятельств дела, советовал, вероятно, и Евреинову, своему доблестному сообщнику, путать по возможности истинные факты с вымыслом, чтобы скрыть следы исчезновения 370 тысяч рублей и сбить следствие с истинного пути.

Было ясно для меня и желание сих господ замести следы исчезновения 370 тысяч рублей, которыми они, очевидно, поделились. Как-никак, а Галумову не совсем удобно было официально признаться, что он «за комиссию» содрал с бедняги Мальцева такую громадную сумму. Неловко, конечно, было и Евреинову, блестящему офицеру, содравшему тоже мзду за «дружеское» сведение приятеля с лощеным ростовщиком.

Сбить на допросах Галумова было куда труднее, чем Евреинова. Передо мной стоял блестящий тип дельца новейшей формации, ловкий, хитрый… Все его показания были крайне сдержанны, неопределенны. Когда же я, что называется, собирался «припереть» его к стене, он хладнокровно заявлял, что это — забыл, то — не помнит.

— Удивительная вещь, — обратился я к нему. Вы — человек коммерческих дел и всевозможных финансовых операций, делец, и вдруг страдаете такой болезненной забывчивостью… Насколько мне известно, у людей вашей профессии обыкновенно бывает особенно острая память.

— Нет правил без исключений, — с саркастической улыбкой ответил он. — К тому же у меня слишком много дел…

— И все таких же прибыльных? Таких «комиссий», за которые вы получаете чуть не по четыреста тысяч? — быстро спросил я, надеясь захватить его врасплох.

— Я не получал от Мальцева таких денег, — отпарировал он мой выпад.

Далее он рассказал, что Мальцев с Евреиновым действительно приезжали к нему 21 марта на квартиру, что они сидели вдвоем в одном из его кабинетов, но писал ли там Мальцев чек или нет, он не знает. Относительно своего вознаграждения он показал, что получил по этому делу всего 40 тысяч, но от кого именно — от Мальцева или от Евреинова — не помнит.

— Опять не помните! Неужели для вас, господин Галумов, сорок тысяч — такие гроши, что вы не помните даже, кто вам их вручил?

— Я вообще считаю себя неудовлетворенным по этой операции, — продолжал ловкий делец, увиливая от ответа на мой вопрос. — Сначала я предполагал устроить Мальцеву под залог его заводов заем из частных банков до семи миллионов рублей и получить десять процентов с этой суммы, тоесть семьсот тысяч рублей. Настоящий заем в Тульском банке я считаю обстоятельством побочным, эти сорок тысяч меня мало интересовали.

— Куда же, по вашему, могли деться эти таинственные?

— Право, не знаю. Очень может быть, что все триста семьдесят тысяч рублей, за исключением полученных мною сорока тысяч, остались у Евреинова. Впрочем, имейте в виду, что я этого не утверждаю, а только высказываю предположение, ибо у меня нет на это неоспоримых фактов, данных.

Этот ловкий маневр входил, конечно, в общий план, выработанный сообща двумя героями этой эпической драмы. Прямо они не обвиняли друг друга, а только весьма мудро и хитро высказывали порознь подозрения друг на друга и даже, как уже известно, на Мальцева — жертву их мошеннического финансового гения.

— Скажите, — обратился я к Галумову, — на каком же основании Мальцев обратился к вам через Евреинова с просьбой дать ему расписку в получении вами трехсот семидесяти тысяч? Ведь если бы Мальцев этих денег не уплачивал, он не мог бы требовать и расписки.

— Опять-таки на это может ответить Евреинов. Я вам говорил, что эти деньги могли остаться у него…

— Вы лжете! — вырвалось у меня, разозленного наглой, нахальной ложью плута-дельца. — Вы сами на первом допросе не отрицали того, что когда Евреинов потребовал от имени Мальцева у вас расписку, вы отказались выдать ее только на том основании, что, дескать, удобнее было бы предъявить расписку, составленную в третьем лице. Так какую же расписку «в третьем лице» вы согласны были выдать, если вы не получили в действительности этих трехсот семидесяти тысяч рублей?

— Право, не помню… Может быть, шла речь о расписке в получении мною сорока тысяч.

Что Евреинов «урвал» от этой суммы известный клочок, было очевидно. Я немедленно распорядился о наведении справок по всем банкам, банковским конторам и иным кредитным учреждениям, не были ли внесены Евреиновым какие-либо суммы 21 или 22 марта на хранение. Эта мера привела к блестящему результату. Из Волжско-Камского банка я получил уведомление, что, действительно, 21 марта на текущий счет Евреинова было внесено 50 тысяч рублей.

Теперь дело становилось совершенно ясным. Получив по чеку Мальцева из Государственного банка 370 тысяч рублей, Евреинов вручил эти деньги Галумову, а тот, в свою очередь, в знак благодарности преподнес доблестному капитану 50 тысяч, которые тот и поспешил положить в Волжско-Камский банк.

Следствие по этому делу подходило к концу. Теперь я решил заняться восстановлением полнейшего алиби Мальцева, явившегося жертвой петербургских дельцов.

Мне нужно было вытащить доброе и честное имя его из той грязи, куда Галумов с Евреиновым упорно желали его втоптать. На нем ведь тяготело позорное подозрение, что он принимает участие в самом дележе комиссионных денег, что он присвоил себе комиссионные по той ссуде, которую исхлопотал для Товарищества.

Это не составляло особого труда. Показания Евреинова о том, что Мальцев из этих 370 тысяч рублей уплатил долг своей матери в 60 тысяч рублей оказалось вздорной, лживой басней. Во-первых, даже сама цифра этого долга была искажена. Кредитор госпожи Мальцевой, жены генерал-майора, действительный статский советник Губонин заявил, что она должна была ему всего 9 тысяч 800 рублей. Этот долг был ему уплачен не Мальцевым, а Товариществом, и эта сумма оказалась записанной в отчете Товарищества, так что источник ее позаимствования был вполне безупречен и не мог, следовательно, заключаться в деньгах, тайно полученных будто бы самим Мальцевым.

Во-вторых, так как Мальцев является главным пайщиком дела, наиболее близко заинтересованным лицом, то наивно даже предполагать, чтобы он пожелал тайно похищать суммы Товарищества. Ведь это равносильно тому, что он стал бы похищать свои собственные деньги.

Следствие было закончено. Если ему не удалось с достаточной полнотой осветить все малейшие подробности этого дела, то только потому, что Галумов и Евреинов не пожелали дать ни одного чистосердечного показания. Они дошли до такого нахальства, что подали прошение о направлении дела к судебному разбирательству.

Но это, конечно, была пустая бравада. Они отлично знали, что их поступки не заключают в себе признаков такого деяния, которое бы предусматривалось Уложением о наказании под страхом взыскания. Следовательно, и возбуждение дела в судебном порядке не может иметь места.

Сделка состоялась между частными лицами, и без жалобы потерпевшего не может быть возбуждено даже гражданское дело. И что им за дело до суда общественной совести! Эти люди, с головой ушедшие в гениальные планы одурачивания и обирания наивных клиентов, не считаются с законами нравственности, этики, порядочности. Эта новая порода дельцов — та же стая хищных, прожорливых акул. Они пожирают все, что попадается им навстречу. «На наш век дураков хватит» — таков девиз этих «полезных общественных деятелей»…

ФИНАЛ ЛЮБВИ

Как и всегда, ровно в четыре часа дня паспортист здания Морского корпуса титулярный советник Шнейферов явился обедать в свою квартиру, находящуюся в здании корпуса.

Проработав с утра в канцелярии, почтенный титулярный советник чувствовал изрядный голод и не без удовольствия мечтал о вкусном обеде, который его прислуга Настя, конечно, уже приготовила.

Пройдя кухню (квартира его редко была на запоре по обычаю всех «казенных» квартир), Шнейферов вошел в первую комнату. Вошел — и в ту же секунду квартиру огласил страшный крик:

— Убили! Зарезали!

С лицом, перекосившимся от страха, титулярный советник опрометью бросился вон из квартиры, продолжая кричать одно и тоже:

— Убили! Зарезали!

Этот крик услышали соседи. Со всех сторон раздалось хлопанье дверей, стали появляться испуганные, недоумевающие лица.

— Кого убили? Кого зарезали? — понеслось отовсюду.

Но Шнейферову было не до того, чтобы отвечать на расспросы. Он несся, что было силы, по двору к канцелярии и, вбежав туда и столкнувшись нос к носу со смотрителем здания, заговорил прерывистым от волнения и бега голосом:

— Ради Бога… скорей сообщите в полицию… У меня в квартире несчастье…

— Что такое? Какое несчастье?

— Сейчас вхожу… и вижу… в комнате на полу лежит в огромной луже крови прислуга моя Настасья Сергеева. В горле нож… Ужас какой…

Эта роковая весть как гром поразила всех служащих Морского корпуса. Началась та обычная суетливая паника, какая всегда возникает при известии о кровавых драмах. Не растерялся только один смотритель здания. Он бросился к телефону.

Это было 7 сентября 1887 года.

— Ваше превосходительство, кровавое происшествие! — вошел в мой кабинет с такими словами дежурный чиновник сыскной полиции.

— Где? Какое?

— Сейчас по телефону сообщили из Морского корпуса, что в квартире паспортиста Шнейферова найдена зарезанной его прислуга.

— Сию минуту дайте знать прокурору и следователю! Позовите ко мне Виноградова.

Через несколько минут явился мой энергичный помощник Виноградов.

— Вы слышали? Новое убийство… Эта неделя, однако, чревата кровавыми происшествиями, она обогатит уголовную хронику. Едемте туда, Виноградов. Мне хочется лично посмотреть, в чем дело.

Когда мы прихали в Морской корпус, судебных властей еще не было.

— Что у вас тут случилось? — спросил я, следуя к квартире Шнейферова.

— Зверское убийство… Загадочное.

— Ого! Загадочное? Посмотрим, посмотрим.

У дверей квартиры паспортиста уже стоял городовой и виднелась кучка любопытных.

Мы вошли в кухню. В ней было все чисто прибрано, в полнейшем порядке. На плите стояли кастрюли, видимо с готовившимся кушаньем. В следующей за кухней комнате, убранной небогато, но с претензиями на комфорт невысокой марки, на полу лежала молодая миловидная женщина. Голова ее была запрокинута назад, шея представляла собой как бы широкую алую ленту, посредине которой был воткнут большой кухонный нож. Кровь, которая и теперь продолжала еще сочиться из огромной зиявшей раны, образовала широкую, большую лужу. Труп несчастной жертвы буквально плавал в ней. Как ни был я привычен к тяжким зрелищам подобного рода, однако вид этой зарезанной, нож, торчащий в ее горле, вызвал в спине леденящий холод ужаса. Я отвернулся.

Как раз в эту минуту входили прокурор, следователь и военно-полицейский врач.

— Кто-кто, а уж вы, ваше превосходительство, всегда первый на месте преступления, — произнес, здороваясь, жизнерадостный прокурор Р.

— Зато вы всегда последним! — ответил я.

— Как так? Неужто всегда? — улыбнулся прокурор.

— Конечно. Мы со следователем разыскиваем преступников, а вы их обвиняете. Ваша роль последняя.

Доктор в это время уже производил наружный осмотр трупа, а Виноградов беседовал с растерянным титулярным советником-паспортистом.

— Ну, доктор? — начали мы.

— Убийство совершено всего несколько часов тому назад. Приблизительно, часа два. Убийца нанес всего один удар, но зато какой! По силе и меткости это положительно артистический удар. Нож, глубоко вонзившись, моментально перерезал дыхательное горло, захватив на своем пути все важнейшие артерии.

— Так что смерть…

— Наступила мгновенно, — докончил начатую фразу доктор.

— Заметны следы борьбы?

— Ни малейших. Все говорит о том, что никакой борьбы между жертвой и убийцей не происходило. Во-первых, если бы жертва защищалась, боролась, дело не обошлось бы без каких-либо наружных знаков на теле убитой, вроде синяков, ссадин, порезов и тому подобного. Тут ничего этого нет. Во-вторых, если бы происходила борьба, такого определенно меткого удара убийце не удалось бы нанести.

— Однако это действительно загадочно… — промолвил я. — Убийство произошло днем. Жертва не спала, была одета, находилась в комнате. Затем обратите внимание вот на что: удар ножом нанесен не сзади, а спереди, в горло. Неужели от убитой могли совершенно ускользнуть все подготовительные манипуляции убийцы: вынимание ножа, намерение убийцы ее зарезать и так далее?

Мы прежде всего приступили к опросу самого Шнейферова.

— Скажите, все ли ваши вещи целы?

— Нет, господа… Какое… Меня ограбили.

— Что из ваших вещей пропало?

— Во-первых, пальто, сюртук, бритвы, потом два ордена: Станислава и Анны третьей степени и двести рублей наличными кредитками.

— Где находились эти вещи?

— Пальто и сюртук — в спальне, там же и бритвы, а ордена и деньги — в верхнем ящике комода.

Действительно, верхний ящик комода был взломан и все вещи, находившиеся там, перерыты.

Далее из расспросов Шнейферова выяснилось, что утром, напившись чаю, он как всегда в 9 часов утра отправился на занятие. Два раза после того, в 11 часов и в 12. 30 дня забегал он на минутку в свою квартиру за нужными бумагами. В квартире все было спокойно. Прислуга, Настасья Сергеева, копошилась в кухне. Затем он пришел в 4 часа дня, когда и обнаружил страшное злодеяние.

— Что вы знаете о покойной? — спросил следователь.

— Служила она у меня около году, и я был очень ею доволен. Тихая, скромная, непьющая, старательная, Настасья производила отличное впечатление…

— Скажите, господин Шнейферов, убитая была девица?

— По паспорту так значилась, а что дальше — не знаю! — отрезал злополучный титулярный советник.

В эту минуту меня отозвал в сторону мой помощник Виноградов.

— А ведь мы, ваше превосходительство, убитую-то отлично знаем, — начал он тихо.

— Как так? — удивился я.

— Очень просто. Я вспомнил, что убитая Настасья Ильинична Сергеева судилась дважды за кражу и была, между прочим, замешана в последний раз в деле об ограблении Квашнина-Самарина. Помните это дело? Тогда еще виновником оказался сын титулярного советника, лишенный прав, Николай Митрофанов.

— Да, да, помню.

— И оказалось, что этот Митрофанов находился в любовной связи с Настасьей Сергеевой.

— Голубчик, да ведь это — ценнейшие указания! — воскликнул я, обрадованный.

Подойдя к прокурору и следователю, я с улыбкой им сказал:

— Думаю, господа, что скоро представлю вам и убийцу.

— Как? Вы уже успели через два часа после обнаружения преступления напасть на след злодея? О! Вы маг и волшебник, ваше превосходительство!

— Скажите, господин Шнейферов, — начал я, — бывал ли кто-нибудь у убитой?

— Никого. Только за два дня до этого убийства, возвратясь со службы, я увидел у ней в кухне какого-то молодого человека, прилично одетого. На мой вопрос: кто это, она ответила, что это ее брат.

— Отлично. Ну, а вы бы узнали по фотографии этого неизвестного молодого человека?

— Наверно. Я пристально в него вгляделся, ибо, признаюсь, меня удивило его появление у убитой.

— Есть в нашем альбоме портрет Митрофанова? — спросил я тихо Виноградова.

— Конечно.

— Так вот что, голубчик, поезжайте и сейчас же привезите его карточку.

Пока мы распоряжались об отправке трупа в военно-медицинскую академию, производили еще кое-какие опросы и осмотры, Виноградов уже вернулся.

— Ну-с, господин Шнейферов, — обратился я к нему, взгляните на эту карточку внимательно и скажите, не этого ли человека видели вы третьего дня у убитой Насти?

Шнейферов впился глазами в карточку и почти сейчас же воскликнул:

— Да, да… Это он, тот человек… брат.

— Увы, господин Шнейферов, не брат, а любовник, и ваша «девица по паспорту», горемычная Настасья — воровка и соучастница многих темных дел.

Бедный титулярный советник побледнел как полотно и с дрожью в голосе пробормотал:

— Вот не ожидал… и подумать только, что у меня жила такая страшная личность… ведь они и меня как барана могли зарезать. Я ведь один…

И, истово перекрестившись, Шнейферов добавил:

— Благодарю тебя, Боже, что спас меня от руки злодеев.

Начались энергичные розыски Митрофанова. Это был ловкий, смелый преступник, лишенный прав. Несмотря на его молодость, бывший «сын титулярного советника» прошел блестящую и разнообразную воровскую, злодейскую школу.

Откомандированный моим помощником Виноградовым для розыска Митрофанова агент Жеребцов донес, что ему удалось напасть на след преступника.

— Каким образом?

— От некоторых лиц, знавших Митрофанова, мне удалось выведать, что у Митрофанова есть любовница, крестьянка Ксения Петровна Михайлова, которая посещает сестру свою, Устинью Михайлову.

— Вы узнали, где проживает любовница Митрофанова?

— Нет, этого пока мне не удалось, но зато я узнал местожительство сестры ее, Устиньи. Она живет по Малой Итальянской улице, в доме № 63.

— Отлично. Это очень важно.

Когда Виноградов сообщил мне это, я призвал к себе Жеребцова.

— Вы сделаете вот что: отправляйтесь немедленно к этой Устинье и узнайте у нее адрес сестры ее, Ксении. Саму Устинью пока не арестовывайте, но распорядитесь о том, чтобы над нею был учинен строгий негласный надзор. Арестовывать ее не надо потому, что важно проследить, кто будет к ней являться. Результат вашего визита к Устинье сообщите мне немедленно.

— Слушаюсь!

Признаюсь, отправляя агента с этим поручением, я никак не рассчитывал на те результаты, поистине блестящие и быстрые, какие оно принесло.

Было около двух часов дня, когда Жеребцов вместе с другим агентом сыскной полиции Проскуриным и околоточным местного участка (захваченным ими на всякий случай) подошли к дому № 63 по Малой Итальянской улице. Это был большой каменный дом довольно мрачного вида. Несколько подъездов и большие ворота во двор, в котором прямо против ворот тоже находился подъезд.

Жеребцов позвонил в звонок к дворнику. Околоточный надзиратель и другой агент спрятались за выступом подъезда. Через минуту появился дворник.

— Чего вам? — флегматично обратился он к Жеребцову, не подозревая, конечно, в нем агента.

— Скажи, любезный, живет у вас в доме Устинья Михайлова?

— Живет. В квартире № 16, у господ Ивановых, в кухарках.

— А где эта квартира?

— Да вот, во дворе прямо. Во втором этаже.

Только Жеребцов повернулся к тротуару, чтобы предупредить другого агента и околоточного о том, что он сейчас отправится к Устинье Михайловой, как увидел, что к воротам дома, где он стоял, подъехала извозчичья пролетка. В ней сидели мужчина и женщина.

Машинально взглянув на них, Жеребцов вдруг вздрогнул и остановился пораженный. Что это? Галлюцинация? Видение? Кошмар? Ведь этот слезавший с пролетки мужчина не кто иной, как Митрофанов! В груди Жеребцева забушевала радость. Какая удача! Какое поразительное счастье! Он, мечтавший пока лишь о розыске квартиры Михайловой, вдруг нос к носу сталкивается с самим подозреваемым убийцей! Жеребцов, делая вид, что читает объявление, прикрепленное к воротам дома, искоса, одним глазом стал следить за приехавшей парочкой.

Сунув в руку извозчика какую-то мелочь, Митрофанов вошел первым во двор. За ним последовала его спутница, молодая, красивая женщина, одетая прилично, чисто, по-мещански, с шелковым белым платком на голове. Через минуту они скрылись в подъезде.

— Стой здесь на месте. Не делай ни шагу! Я чиновник сыскной полиции! — приказал дворнику Жеребцов.

Тот вытянул руки по швам.

— Ну, господа, — сказал Жеребцов, подходя к Проскурину и околоточному, — случилось нечто весьма примечательное: сейчас сюда приехал, очевидно со своей любовницей, Митрофанов.

— Да неужели? — воскликнули они оба.

— Да. Судьба нам улыбнулась. Мы сейчас сцапаем этого молодчика.

Жеребцов с лихорадочной поспешностью начал отдавать приказания.

— Этот дом не проходной? — обратился он к дворнику.

— Никак нет!

— Стало быть, только один вход и выход?

— Так точно!

— Ну так слушай: ты видел сейчас человека, приехавшего с женщиной на извозчике?

— Видел.

— Так вот: ты встанешь у подъезда, в который они вошли, и лишь только он появится, немедленно бросайся на него и сгребай его в охапку. На помощь тебе подоспеет городовой, околоточный, словом все мы, которые будем находиться у ворот. Дожидайся моего свистка: как только свистну, бросайся на этого человека.

— Слушаюсь, ваше благородие! — браво ответил дворник. Куда девался его заспанный, флегматичный вид!

Затем, поставив у ворот городового, околоточного и агента Проскурина, дав им соответственные инструкции, Жеребцов сам перешел на другую сторону улицы, как раз против ворот этого дома и занял такую удобную позицию, с которой ему было отлично видно всех выходящих из подъезда во двор.

Облава была устроена. Все охотники — на своих местах. Оставалось только выждать «зверя», появление которого с таким жадным и понятным нетерпением ожидали верные служители правосудия.

Прошло минут семь-восемь. Из подъезда вышла в сером большом платке женщина. «Ага! Та самая красотка, которая приехала с Митрофановым, — пронеслось в голове Жеребцова. — Куда это она направляется?» И Жеребцов впился в нее взором. Он увидел, как она, быстро пройдя двором и выйдя из ворот дома, вдруг вздрогнула и даже сделала несколько шагов назад, точно собираясь вернуться обратно.

«Городового увидела… Ну конечно, так и есть… Побледнела… смутилась… не знает, что ей делать… Вернется? Нет… оглядывается по сторонам… идет в лавочку мелочную, — шептал про себя Жеребцов. — Интересно, однако, знать, что он теперь предпримет? Без сомнения, она сообщит ему о присутствии полиции».

Женщина вышла из лавки, держа в руках коробку с папиросами. Она, как и сначала, стала тревожно оглядываться по сторонам.

«Учуяли, голубчики!» — продолжал свои размышления Жеребцов.

Женщина быстро-быстро вошла в ворота и почти бегом бросилась к подъезду.

«А схватка, пожалуй, выйдет жаркой: Митрофанов не такой человек, кажется, чтобы легко отдаться в руки полиции. Надо держать ухо востро… Но, интересно знать, как он вывернется из засады?»

Потянулись минуты, казавшиеся часами для участников облавы. Жеребцов не сводил глаз с подъезда, около которого застыл в выжидательной позе бравый дворник. У ворот, тихо переговариваясь, стояли агент и околоточный. Городовой переминался с ноги на ногу.

И вдруг в подъезде опять появилась та же женщина, но на этот раз уже в той же драповой кофточке и в том же белом шелковом платке, в которых приехала сюда. «Ну, ну, посмотрим, что дальше будет, что они удумали», — шептал Жеребцов, следя за таинственной женщиной. А она шла, низко опустив голову, точно боялась глядеть по сторонам.

Выйдя из ворот, она повернула направо и пошла скорым шагом.

Околоточный и агент сделали Жеребцову знак, как бы спрашивая, не надо ли догнать, остановить уходившую женщину. Жеребцов отрицательно покачал головой.

Минут через двадцать к воротам дома подъехала невзрачная наемная карета. Кучер осадил лошадей. Распахнулась каретная дверца, и из кареты быстро выскочила… та же самая таинственная незнакомка. «Вот как! Теперь уже в карете красотка пожаловала… Гм. Положительно, это начинает становиться интересным».

Лишь только женщина скрылась в подъезде, Жеребцов в одну минуту подбежал к карете и спросил кучера:

— Куда нанят?

— В барачную больницу, отвести больную женщину, — ответил кучер.

— Господа, будьте наготове! — тихо шепнул Жеребцов.

Затем, сделав знак рукой дворнику, на что тот молодцевато выпрямился, он сам встал около кареты. Кучер невозмутимо восседал на козлах. Прошло несколько томительных минут ожидания. Вдруг Жеребцов вздрогнул и выпрямился.

Двери подъезда распахнулись и в нем появились… две женщины. Одна из них была та, которая приехала с Митрофановым, другая — высокого роста, одетая в черное платье и укутанная черным платком. Лица высокой «черной» женщины не было видно.

На лицах всех участников облавы выразилось сильнейшее недоумение. Они ожидали выхода Митрофанова с его любовницей, а тут вдруг две женщины. Агент Проскурин и околоточный надзиратель быстро взглянули на Жеребцова, спрашивая взором, что же теперь им делать. Взглянули… и поразились еще более. Искренняя, большая радость заливала лицо Жеребцова. Момент, и он, подав условленный знак дворнику, устремился сам к вышедшим женщинам.

Дворник, получивший от Жеребцова приказ схватить мужчину, теперь при виде женщин, по-видимому, совсем растерялся. Он пропустил спокойно их мимо себя. Тогда Жеребцов, заметив недоумение и замешательство своих помощников, первый подскочил к высокой черной женщине, схватил ее за горло и крикнул:

— Хватайте ее! Хватайте Митрофанова!

Быстрее молнии дворник и околоточный надзиратель схватили сзади, почти в охапку, мрачную черную фигуру. Та резким движением и со страшной силой успела выдернуть правую руку, которую быстро опустила за пазуху и стала что-то там шарить.

— Врешь… не дам… не вывернешься… — вылетало у бравого дворника, боровшегося с черной фигурой. И когда руки ее были скручены, вопль разъяренного бешенства огласил двор: — Э-эх, попался!

— Ну, Митрофанов, — начал Жеребцов, — довольно маскарада! Вы видите, что несмотря на ваше чудесное превращение в женщину, вы узнаны. Поэтому бросьте сопротивление. Оно вас не спасет!

Любовница Митрофанова от испуга и волнения едва держалась на ногах и была близка к обмороку. Через пять минут они уже ехали в Управление сыскной полиции в той самой карете, которую наняли сами.

Я беседовал с моим помощником Виноградовым, когда вошедший Жеребцов сообщил нам радостно и ликующе:

— Имею честь доложить вашему превосходительству, что Митрофанов здесь.

— Как?.. Митрофанов? Здесь? — в голос воскликнули мы.

— Да. Я сейчас арестовал и привез его и женщину, по-видимому его любовницу Михайлову.

— Молодец вы, Жеребцов! Я этого не забуду.

— Прикажете их привести?

— Введите сначала Митрофанова. Михайлову, конечно, изолируйте от него.

Прошло несколько секунд. Послышался скрип двери. Я поднял голову и, признаюсь, не без удивления увидел на пороге кабинета высокую, закутанную во все черное женщину.

— Митрофанов перед вами, ваше превосходительство, — сказал Жеребцов, заметив недоумение на моем лице.

— Ловко! — вырвалось у меня.

— Здраствуйте, Митрофанов, — начал Виноградов, подходя к тому. — Мы ведь с вами старые знакомые.

— Действительно, — послышался спокойный ровный голос Митрофанова, — я имел несчастье здесь бывать. Но тогда я знал, за что и почему меня брали и привозили сюда. А теперь я недоумеваю. Я не совершил никакого преступления.

В самом деле? — насмешливо обратился я к нему. — Значит, вы не сознаетесь, что убили Настасью Сергееву и обокрали ее хозяина, Шнейферова?

— Я не могу сознаться в том, чего не совершил.

— Так, так… Ну, а зачем же на тебе, голубчик, это странное, не свойственное твоему полу одеяние? Зачем ты в бабу нарядился? Кажись, теперь не масленица, не святки.

— Так просто… Подурачиться хотелось…

— Уведите его! — приказал я. — В отдельную! Никого не допускать!

Когда он ушел, я сказал Виноградову:

— Мне кажется, что нам выгоднее прежде допросить его любовницу… Так как их схватили почти врасплох, они не имели возможности сговориться друг с другом.

— Совершенно верно.

— Введите женщину! — приказал я.

— Я крестьянка Псковской губернии Торопецкого уезда деревни Святинской Слободы Аксинья Петрова Михайлова, — начала она.

— Знакома ты с Митрофановым?

— Знакома.

— Ты с ним находишься в любовной связи?

— Да, — тихо проронила она.

— Ну, рассказывай, как ты познакомилась с ним, и потом вообще все, что тебе о нем известно.

Рассказ ее сводился к следующему.

Около 12 лет тому назад, будучи еще девочкой, она более полугода жила в качестве прислуги у родителей Митрофанова, затем, уйдя от них, потеряла Митрофанова из виду. В прошлом году, арестованная в Литейной части по обвинению в краже вещей у господ Гончаровых, в конторе смотрителя встретилась с доставленным для содержания в Литейную часть Николаем Митрофановым. Встреча была радостная и трогательная: вор и воровка умильно вспоминали о заре туманной юности.

Будучи в одной части около двух месяцев, она часто встречалась с Митрофановым. «Их не в церкви повенчали и не пели им свадебных гимнов». Их повенчало половое тяготение друг к другу, и свадьбу свою они справляли в укромных уголках полицейской части.

Но вот ее оттуда перевели в тюрьму, откуда, окончив 19 марта того года срок заключения, она была выпущена и оставлена на жительство в Петербурге.

«Вышла я из тюрьмы и сильно стала тосковать по Митрофанову… Узнала, что он все еще в Литейной части содержится. Вскоре получила я от него открытку, в которой он просил меня навещать его раза четыре в месяц. Обрадовалась я, поспешила к своему ненаглядному Колечке. Стал он мне тут говорить, что скоро вышлют его из Петербурга. “Тяжко, — говорит он, — с тобой мне разлучиться, Ксюша. Люблю я тебя вот как!” Заплакала я, да и говорю: “А зачем нам разлучаться? Куда тебя погонят, туда и я пойду за тобой. И мне без тебя нет жизни, голубь ты мой…”»

Наступил конец августа. Отбыв срок заключения, Митрофанов, приговоренный к административной высылке, был отправлен по этапу в Лодейное поле Олонецкой губернии.

Оставив сестре, Устинье Михайловой, свой сундук и чемодан Митрофанова с его вещами, она 27 августа отправилась вслед за Митрофановым в Лодейное поле, но не доезжая этого места, на станции «Сермус» она встретила… Митрофанова, уже возвращавшегося в Петербург.

«Приехав в Петербург 30 августа, направились мы на Петербургскую сторону, в какую-то гостиницу, где пробыли три или четыре ночи, из этой гостиницы перебрались в другую, где пробыли до утра 7 сентября. Там мы только ночевали, а день проводили в прогулках и посещениях знакомых Митрофанова, которых я не знала. В понедельник, 7 сентября, условилась я с ним, что в этот день мы переедем в комнату к знакомой Пелагеи Федоровой, содержащей на Песках квартиру.

В 7 часов вечера переехала я с нашими вещами туда. Стала поджидать Колю. Он, однако, явился только утром на следующий день. “Где ты был?” — спросила я его. — “У знакомых”, — ответил он».

Далее Михайлова рассказала, что в этот же день они поехали в Шлиссельбург, где, по словам Митрофанова, ему надо было повидать свою бабушку, чтобы перехватить у нее денег. Однако Николай бабушки не видел, гуляли, угощались, ночевали там в гостинице, а утром, возвратившись в Петербург, прямо с вокзала поехали к Устинье Михайловой, где и были схвачены.

— Скажи, — спросил я, — отчего Митрофанов оказался переодетым?

— Я пошла покупать ему папиросы. Только что вышла из ворот, глядь — городовой, околоточный. Меня точно кольнуло что. Уж не за Колей ли, думаю? Пришла я, а он сидит, мой голубчик, и мирно кофе пьет, которым сестра моя, Устинья, нас угощала. Так и так, говорю ему тихо, полиция стоит у ворот, Коля. Побледнел он и говорит мне: а ведь это меня выслеживают, потому что убежал я с этапа. Что делать? Стал он думать и придумал переодеться и под видом женщины проскользнуть мимо полиции. Одела я его в платье моей сестры, пообещав ей вернуть ее вещи в тот же день, и побежала за каретой. Ну, а дальше вы и без меня знаете, — почти зло выкрикнула Михайлова и тут же заплакала.

Перед нами стояла женщина, безумно, по-видимому, любящая этого закоренелого злодея, негодяя, бывшего сына титулярного советника. Каюсь: несмотря на то, что и она — бывшая воровка, мне сделалось от души, искренне ее жаль. Сколько нежности и душевной теплоты вкладывала она в это слово: «Коля!» Вот она, душа русской женщины!..

— Скажи, Михайлова, были у него деньги, видела ты их?

— Были… Но нельзя сказать, чтоб большие… где три, где два рубля платил он… Но деньгами не швырялся…

Отпустив Михайлову, я вечером позвал Жеребцова.

— Ну что? Узнали что-нибудь?

— Я сейчас производил обыск у Устиньи Михайловой. Буквально ничего подозрительного! Она показала, что Митрофанова видела у себя впервые, что ее сестра, арестованная Ксения, представила его ей как жениха, и так далее.

— Ну, а дальше где вы были?

— У Пелагеи Федоровой, квартирной хозяйки, у которой Михайлова сняла комнату. Муж ее сообщил, что на другой день по обнаружению убийства в Морском корпусе явился Митрофанов к своей любовнице, поселившейся у них, Михайловой, утром часов в одиннадцать. Вскоре же ушел, а вернулся уже в новом пальто, костюме, хвалился своими обновками; потом они, Митрофанов и Михайлова, уехали, и с тех пор он, Федоров, больше их уже не видел.

— Выговорите — Федоров? — спросил вошедший Виноградов. — Позвольте, это тоже наш знакомый: он судился один раз за кражу и находится в тесной дружбе с Митрофановым.

— Вы произвели обыск вещей Михайловой и квартирной хозяйки?

— Как же, ваше превосходительство. Среди массы мало подозрительных вещей я обратил внимание на жилетку, принадлежащую Митрофанову. На ней с правой стороны между первой и второй пуговицами ясно бросается в глаза небольшое, как бы кровяное пятно. Все вещи я распорядился доставить сюда.

Я отпустил всех и остался один. Теперь мне предстояло самое главное: допрос Митрофанова. Я знал, что это будет труднейший из допросов, труднейший потому, что личность этого преступника была далеко не заурядной.

Сын хотя и незначительного, но все же чиновника, он получил кое-какое образование, дополнив его верхушками разных знаний, схватывать которые он был великим мастером. Не сбейся он с пути, из него получился бы дельный, умный службист. Натура эта была, безусловно, богато одаренная, одна из тех русских «широких» натур, которые, благодаря своему размаху, с одинаковой легкостью, порывистостью могут сделаться и величайшими праведниками — «подвижниками», и величайшими злодеями, извергами естества. Все дело у таких людей — в одномпсихологическом моменте. Распалилась душа на добро — он рубашку с себя снимет и отдаст ее, по-евангельски, неимущему, распалилась душа на зло — нет того преступления, на которое не пошел бы этот человек. Никаких полумер, никогда золотой середины.

И вот в тиши своего кабинета я принялся обдумывать план допроса. На чем его построить? На системе сбивания? Нет, таких «умниц», тонких и осторожных, этим не проймешь. На системе «обращения к голосу сердца»? И это, увы, мало подходяще: Митрофановы — субъекты не из породы сентиментальных сусликов. Они не любят, более того, они ненавидят и бесятся, когда им говорят о сердце, душе, раскаянии, духовном спасении, обновлении. И это вполне понятно и психологически объяснимо: дело в том, что все это — и сердце, и душа действительно были у них, но они оплевали, загрязнили свой духовный Сион и с тех пор не любят, чтобы бередили их старые, больные раны. Наконец, я остановился на одном плане.

Я позвонил и приказал вошедшему Жеребцову:

— Приведите Митрофанова!

Вошел Митрофанов. Но этот раз он предстал передо мной уже не женщиной атлетического роста, а высоким, широкоплечим мужчиной, одетым чисто, почти франтовато. Я пристально стал вглядываться в его лицо. Оно было очень красиво. Высокий лоб, выразительные, немного насмешливые черные глаза, прямой нос, очень чувственные, красные губы, пушистые темные усы и курчавая бородка.

Странное дело: ни бурно проведенные годы, годы постоянного разгула с вином и «лихими бабенками», ни пребывание в тюрьме, ничто не наложило на его лицо отталкивающего, неприятного отпечатка. Оно было красиво, свежо и в настоящую минуту — до поразительности спокойно. «Немудрено, что такой молодчик сводит с ума женщин», — пронеслось у меня в голове.

Он вежливо поклонился. Я не сводил с него взора. Это, по-видимому, нисколько его не смущало, потому что он тоже стал глядеть, не изменив ни на йоту своей позы. «Да, гусь-то лапчатый», — опять пронеслось в голове.

— Ну, Митрофанов, — начал я после продолжительной паузы, — что и как мы будем с вами говорить?

— А право, не знаю, ваше превосходительство, это зависит от вас, — ответил он.

Я подметил в его глазах вдруг вспыхнувший огонек насмешки.

— Нет, Митрофанов, не от одного меня это зависит, а также и от вас.

— Как так? Не пойму.

— Очень просто. О чем говорить… Ну, разумеется, мы будем говорить об убийстве Сергеевой. Теперь другой вопрос: как говорить. Вот это-то и зависит от вас.

— А именно?

— Мы можем говорить и очень долго, и очень кратко. В первом случае вы отнимете и от себя, и от меня несколько часов сна, во втором случае все будет окончено в несколько минут.

Я рассмеялся. Улыбнулся и он.

— Что же вы выбираете?

— Конечно, последнее. Я очень устал. Всю эту ночь я не спал.

— Почему?

— С бабой путался.

— Отлично. Итак, в двух-трех словах расскажите, как вы убилиСергееву и ограбили несчастного титулярного советника Шнейферова? — быстро задал я ему вопрос.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Это… это слишком уж скоропалительно даже и для вас, ваше превосходительство, — ответил он, улыбаясь концами губ.

— Да вы ведь сами стоите за быстроту допроса, Митрофанов?

— Совершенно верно, но из-за быстроты допроса принимать на себя убийство и ограбление, которых я не совершал, слишком уж великодушно будет с моей стороны.

— Вот что… Значит, вы не убивали? Не грабили? Ах, это скучно, Митрофанов.

— Покорнейше благодарю… Вам скучно, что я не убивал никого и не ограбил, и для того, чтобы вам было веселее, я должен убить Сергееву и ограбить ее хозяина Шнейферова?

— Мне скучно, Митрофанов, потому что я отлично знаю, что убили Сергееву вы и ограбили ее хозяина тоже вы, а теперь вы это начинаете отрицать… Скучно ведь, точно клещами, вырывать у вас признание, которое вы могли бы сделать сами. Признаюсь, я не думал, что вы пойдете по стопам мелких преступников, которые на допросах только и знают отвечать, что «знать не знаю и ведать не ведаю». У нас составилось о вас мнение как об умном и ловком человеке…

— Благодарю покорно за столь лестное мнение!

— Значит, вы — как и все? Что же, желаете, чтобы вас сбивать, путать?

— Это как вам угодно. Только навряд ли удастся…

— Да ведь я вас сейчас собью. Хотите? Вы вот сказали: «Я должен убить Сергееву и ограбить ее хозяина — Шнейферова». А я вас спрашивал: ограбили ли вы Шнейферова? Откуда же вы взяли Шнейферова? А?

Он промолчал.

— Слушайте, Митрофанов, бросьте бесполезное запирательство. Вы сами понимаете — вам не отвертеться. Против вас тьма явных, неоспоримых улик. За два дня до совершения убийства вы приходили к убитой Сергеевой, вашей бывшей любовнице, с которой вы вместе фигурировали в деле Квашнина. Сергеева вас представила своему хозяину, Шнейферову, как брата. Стало быть, факт налицо: вы были в квартире, где совершено преступление. Затем, на другой день после убийства Сергеевой и ограбления ее хозяина, у вас вдруг неизвестно откуда появились деньги. Вы покупаете новый костюм, пальто, часы, тратитесь на прогулки с вашей любовницей. Наконец, когда вы узнаете о присутствии полиции у ворот дома, вы устраиваете чисто маскарадное переодевание. Если к этим уликам добавить ваш «послужной список», в котором значится ваша судимость за три кражи, то, вы понимаете сами, спасения вам нет.

Митрофанов молчал, опустив голову, видимо, что-то обдумывая.

— Итак, я вас обвиняю в убийстве Сергеевой с целью ограбления титулярного советника Шнейферова.

Едва я это сказал, как Митрофанов порывисто выпрямился. Его едва можно было узнать. Грудь порывисто, ходуном, заходила. Руки тряслись. Лицо смертельно побледнело. Глаза расширились, и в них засветилось выражение гнева, тоски, страха, отчаяния.

— Только не с целью ограбления! Только не с целью ограбления! — почти прокричал он. — Да, я убил мою бывшую любовницу Настасью Ильину Сергееву.

— И ограбили…

— Да, нет же, нет, не ограбил, а взял потом, убив ее, вещи и деньги этого… чиновника…

— Не все ли это равно, Митрофанов?

— Ах, нет, нет, вы меня не понимаете… — бессвязно вылетало из его побелевших губ. — Я убил Сергееву в состоянии запальчивости и раздражения. Понимаете? Так и пишите.

Вот что! Я понимал: он, как умный и искушенный в криминальных делах и вопросах, отлично знал квалификацию преступлений. Он сообразил, что убийство в состоянии запальчивости и раздражения наказуется несравненно мягче, нежели убийство с целью ограбления.

— Ну, успокойтесь, Митрофанов!.. Если это действительно было так, то справедливый суд примет это во внимание… Вы расскажите мне пока, как это случилось.

Он залпом выпил два стакана воды.

— С ней… с убитой мною Сергеевой, познакомился я в апреле. Скоро мы сошлись с нею. Полюбился ли я ей сильно — не знаю, хотя она днем и ночью все говорила мне: «Любимый мой, желанный мой Коленька». А она мне, действительно, очень пришлась по сердцу. Не долго, однако, ворковали да любились мы: попался я в деле Квашнина-Самарина, да и она тоже. На дознании она все старания употребляла, чтобы выпутаться, даже меня не щадила, оговаривала. Это я, конечно, понимал. Страшили ее заключение, позор… Что ж, всякий человек сам себя больше любит. Забрали меня, посадили. Она выпуталась. До пятого сентября не видался я с ней, хотя несколько раз писал ей как из дома предварительного заключения, так и из части, где отбывал наказание. В этих письмах (может, вы в ее вещах их и найдете) я умолял ее навестить меня, вспоминал наше прошлое, нашу любовь, наши ночи, полные страсти, поцелуев, объятий. Во имя хотя бы этого прошлого я звал ее к себе. Я ее спрашивал, неужели она так скоро разлюбила и забыла того «Коленьку», которого звала «любимым, желанным?» Неужели то, что я — вор, отбывающий наказание, могло заставить ее отшатнуться от меня? Разве и каторжника не любят?.. Ни на одно письмо я не получил от нее ответа, и она сама ни разу не пришла ко мне.

Потянулись дни, скучные, унылые. В один из таких дней встретился я в части с Ксенией Михайловой. То да се, и сошелся я с ней. И не столько по любви к ней, сколько от тоски и, что греха таить, от здоровой натуры моей… Кровь бурлила, ваше превосходительство, привык я к этому баловству… Вернувшись самовольно из Лодейного поля тридцатого августа, запала мне в голову мысль повидать Сергееву. И так эта мысль меня охватила, что никак я не мог ее от себя отогнать. Хотелось мне ее повидать, главным образом для того, чтобы от нее самой узнать, правда ли эти слухи, доходившие до меня, будто у нее от меня ребенок родился. Потом хотел ей сказать, что она может явиться за получением вещей по делу Квашнина-Самарина, признанных судом подлежащими возврату ей.

И явился я к ней пятого сентября. Это первое наше свидание было довольно дружелюбное. Она встретила меня приветливо, почти ласково. Стал я ее стыдить, что она ни разу меня не навестила. Она сначала говорила, что ей это было неудобно, а потом заметила: «На что я тебе там нужна была? У тебя ведь там новая подружка нашлась. С ней небось миловался». Я ей резко ответил, что это случилось позже и случилось только именно потому, что она бросила меня в такую тяжелую минуту жизни. Разговор об этом мы прекратили. Она угостила меня даже, а затем, когда пришел ее хозяин, представила меня за брата. На прощание она мне шепнула: «Что ж, приходи во вторник». Вместо вторника я пошел к ней в понедельник. Это было седьмого сентября. Сначала разговаривали мы мирно. Потом мало-помалу Сергеева начала придираться ко мне. «Шел бы, — говорит, — к своей потаскухе». Как услышал я это, вскочил и говорю ей: «Как ты смеешь так называть ее?» «А как же ее величать прикажешь, коли она — публичная девка?» «А ты — кто? Ты — честная? — закричал я. — Она, эта «публичная девка», во сто раз чище и лучше тебя. Она меня полюбила там, в тюрьме, она всем для меня жертвовала, она не покидала меня, как покинула ты, честная, чистая негодяйка! Когда меня выслали, она добровольно решилась последовать за мною. И ты осмеливаешься так ее поносить?»

Кричу и чувствую, злоба к сердцу подкатывает. Все вспомнил я в эту минуту, и ненависть проснулась во мне к этой женщине, которая так равнодушно отнеслась к отцу своего ребенка. «Молчи, — кричу ей, — а не то вот этим ножом тебя зарежу!» Схватил я нож с плиты и показываю его ей. Смотрю, подходит она ко мне, побледнела от злобы, усмехается криво и насмешливо говорит: «Что, зарезать меня хочешь? Ха-ха-ха! Ой, не боюсь: не зарежешь, Коленька, не зарежешь! Зарезать потруднее будет, чем красть или с острожными шкурами путаться… А ты вот что: если орать желаешь, так ступай из кухни в комнаты. Там ори на здоровье, сколько хочешь, а здесь этого нельзя, здесь, голубчик, жильцы другие услышат».

И пошла первая в комнаты. Пошел за ней и я. «Молчи, — говорю, — Настя, лучше молчи! Не вводи в грех меня, потому добром это у нас не кончится, потому, слышишь, боюсь я себя, крови своей боюсь, зальет она мне глаза, а тогда зверем буду. Слышишь?» А она, точно назло, еще пуще на Ксению нападать стала. Чувствую я, зверь во мне просыпается, чувствую, к сердцу что-то горячее приливает, горло сжимает. «Вот ты какой рыцарь проявился? За всякую с… заступаешься? Трогать ее, принцессу, нельзя? Бить меня за нее собираешься? Резать? Видно, сильно полюбилась тебе она? Да? Что ж, на, на, бей, подлец, режь меня, режь за эту панельную красотку!»

И она почти вплотную придвинулась ко мне, протягивая свою грудь, свою шею. Потемнело сразу в глазах у меня. Взмахнул я ножом да как ахну ее в горло! Вскрикнула она, всплеснула руками, захрипела, зашаталась и навзничь грохнулась на пол. Нагнулся я… смотрю… не дышит уже… мертва…

Митрофанов, рассказывая это, был положительно страшен. Бледный, трясущийся, с широко открытыми глазами.

— Ну, а потом… потом махнул я рукой. Теперь уже все равно. Взял я вещи чиновника этого и бросился из квартиры. На Николаевском мосту какому-то первому встречному сунул футляр, деньги, двести рублей, раздал нищим…

Не все в этой исповеди Митрофанова оказалось правдой. Так, не все деньги раздал он, а часть их употребил на покупку себе платья, часов, на разъезды с Михайловой. Но мотив убийства был действительно таков. Он на самом деле убил Сергееву в состоянии запальчивости и раздражения. Суд дал ему снисхождение, и он был приговорен на меньшее, чем обыкновенно, количество лет каторжных работ.

ТРУП В БАГАЖЕ

Преступление это относится к 1888 году. В свое время оно наделало много шума, главным образом своей кажущейся таинственностью. До этого преступления только убийцы Зона для скрытия следов прибегли к отправке трупа багажом. И быть может, повторение этого приема произвело впечатление на общество, хотя в этом убийстве не оказалось ничего сложного и ничего таинственного (за исключением мотивов преступления), и само дело с арестом преступника мною было закончено в четыре дня. Правда, благодаря случаю, но все-таки достаточно быстро и энергично.

Многие, вероятно, еще помнят это дело, а потому я и расскажу его подробнее, отчасти раскрывая свои приемы в деле сыска.

4 сентября 1888 года я только что проснулся от послеобеденного сна, как меня позвали к телефону. Это было часов в 10 вечера. Заведующий полицейской командой Варшавской железной дороги сообщил мне, что на прилавке багажного отделения под видом тюка обнаружен труп женщины, завернутый в клеенку и несколько рогож.

Я тотчас, не выпив даже вечернего чая, быстро оделся и через пять минут с одним из своих чиновников ехал на вокзал. Найденный труп вместе с клеенкой и рогожами был перенесен в приемный покой. Это была красивая женщина лет 30–32, брюнетка, со строгими чертами лица. Одета она была в белую юбку, рубашку и ночную кофту, в чулках, но без башмаков. Труп был еще свежий, без всяких признаков насилия. Золотое кольцо с камнями и бриллиантовые серьги указывали на то, что преступление совершено без корыстных целей.

Я произвел выяснения, при каких условиях был открыт этот страшный багаж. Оказывается, весовщик обратил на него внимание. Он увидел его часа в три. Сундуки, корзины узлы, тюки проходили друг за другом через его руки, а этот странный тюк все лежал без хозяина, и его то и дело передвигали с места на место.

Весовщик указал на странный тюк своим товарищам, те — артельщикам, но из артельщиков никто такого тюка не помнил, и все им заинтересовались до крайности. Приходя с багажом, артельщик поглядывал на подозрительный тюк и со словами: «А он все без хозяина!», передвигал его по прилавку. И так — каждый.

От этих движений веревки на тюке ослабли, и в 9 часов вечера один из весовщиков заметил в развернутой рогоже что-то напоминающее волосы. Об этом он сказал другим, любопытные раздвинули рогожу больше и увидели затылок. Тогда позвали жандарма, составили протокол и развернули страшный багаж. Так оправдалась поговорка: «Шила в мешке не утаишь».

Я стал спрашивать всех, не принес ли кто этот тюк по поручению или не видал ли кто человека, принесшего этот тюк, но никого не нашлось. И действительно, на вокзале народу — бездна и проносится всевозможный багаж, не обращая ничьего внимания. Где тут заметить?

Я распорядился препроводить труп в Александровскую больницу и тотчас телеграммами отдал распоряжение всем приставам, чтобы они опросили дворников, не замечено ли которым из них изчезновение жительницы, и в случае, если такой окажется, направили бы его в Александровскую больницу с целью опознания трупа. На этом и окончились первые мои действия, после чего я уехал домой.

Прежде всего, надо было установить личность убитой, что мне казалось нетрудным, а уже тогда путем наведения справок, кто знаком, кто бывал, кто любовник (потому что у нее непременно должен был быть любовник), можно было добраться и до истины.

На другой день мои распоряжения уже принесли результаты. Пристав 2-го участка Александро-Невской части утром сообщил мне по телефону, что содержательница меблированных комнат в доме 14 по Лиговке некая Анна Грошева заявила об исчезновении у нее жильцов: —Уфимской купеческой дочери Елены Шаршавиной и личного почетного гражданина Бунакова; что он, пристав, послал Грошеву в Александровскую больницу и она нашла в покойной сходство с Шаршавиной, но поручиться за него не может.

И не надо. Поручатся другие.

Я тотчас сделал распоряжение навести точные справки обо всех местопребываниях Шаршавиной в Петербурге, о дне ее приезда, так как она приезжая, а равно такие же справки и о Бунакове. Эти справки я получил без замедления в тот же день.

Оказалось, что на Лиговку в комнаты Грошевой она с Бунаковым приехала в ночь со 2 на 3 сентября из Москвы, но что до этого времени, а именно с мая месяца, она, все также с Бунаковым, жила в меблированных комнатах по Невскому проспекту в домах № 56, 82, 124.

Я сейчас же вызвал из этих заведений прислугу и послал для опознания трупа в Александровскую больницу. Сомнений не оказалось. Все сразу в трупе признали Елену Ивановну Шаршавину, бывшую в любовной связи с Бунаковым, который почему-то скрылся.

Прямое заключение: он — или тоже жертва, или убийца. Последнее, по показаниям Грошевой, вернее.

Они прихали с пятницы на субботу. В субботу Грошева мельком видела Шаршавину, подавая им самовар. В воскресенье в 5 часов утра Бунаков вышел, заперев за собой комнату, и вернулся с пучком веревок и рогожами; часов до 12 он возился у себя; потом вышел снова, вернулся тотчас с каким-то молодым человеком в фартуке, вынес с ним длинный, упакованный тюк и повез его на Варшавский вокзал.

Затем, вернувшись часа через полтора, он заявил, что должен немедленно уехать в Москву. На вопрос: где жиличка, он ответил, что, вероятно, она уехал раньше, и уехал в 4 часа дня.

Сомнения не могло быть, что убийца — он, и я, продолжая допросы номерных и корридорных, в то же время сделал распоряжение через приставов найти извозчика, который утром 4 сентября взял с Лиговки, дом 14 тюк и отвез на Варшавский вокзал, и того человека, который помогал вынести тюк, а одновременно велел собрать справки обо всех странствованиях Бунакова с Шаршавиной и послать о них запрос в Уфу.

Каждое открытие преступника кажется посторонним людям случайностью, и я в этом рассказе специально хочу обратить внимание на то, сколько нами предпринимается мер для розыска.

Итак, я отдал приказ разыскать извозчика и носильщика, и на другой день они уже были доставлены ко мне в сыскное. Первым я опросил носильщика. Он оказался маляром и объяснил, что около 12 часов он с товарищами шел с работы из дома Пожарского по Лиговке. Когда они проходили мимо дома 14, к нему подошел мужчина лет 45, с бородой, одетый по-русски, в длинном пальто и попросил помочь ему вынести из квартиры тюк. Маляр тотчас согласился.

Мужчина повел его по лестнице на второй этаж и, войдя в квартиру, попросил его подождать. Маляр ждал минут пять. Потом мужчина позвал его в комнату. Он пошел за ним по длинному коридору, вошел в маленькую комнату и увидел тюк, упакованный в рогожу, длиною аршина два, с одного конца толще, с другого — тоньше.

Маляр взялся за тонкий конец, тот — за толстый, и они с усилием вынесли его на улицу. Там мужчина сторговал извозчика на Варшавский вокзал за 40 копеек, сел, поставил тюк толстым концом вниз, заплатил маляру 5 копеек и уехал.

Извозчик прибавил не много к этим показаниям: мужчина по дороге объяснил ему, что тюк этот не его, а везет он его по поручению товарища. Унес тюк на вокзал, вернулся, отдал деньги, попросил довезти его до Обводного канала, там слез и ушел.

После них я велел найти и допросить лавочников, которые продали рогожи и веревки, и из их показаний выяснилось, что везде фигурировало по описаниям одно и то же лицо, а именно Бунаков.

В то же время один из номерных сделал интересное для меня заявление. Когда Бунаков жил по Невскому в доме 56, к нему заходил в гости молодой человек, которого Бунаков звал Филиппом и которого номерной описал довольно подробно.

Розыск его для дела был необходим, так как через него можно было напасть на след убийцы. Я тотчас распорядился отыскать его.

Но 7 сентября он явился ко мне сам.

Не могу не высказать здесь своего мнения о пользе печати в нашем деле. Многие выступают за сохранение глубокой тайны в деле розыска, чтобы, дескать, преступник не мог воспользоваться сведениями о розыске для своего сокрытия. Отчасти это так, но рядом с этим оглашение некоторых моментов розыска, а главное, оглашение того, что нам нужно, нередко может принести громадную пользу.

Хотя бы в данном случае.

Быть может, мы бы и не нашли этого молодого человека, оказавшегося самым для нас полезным помощником, но на помощь явилась печать, и он пришел к нам сам, прочитав в газетах, что мы ищем неизвестного молодого человека, посещавшего Бунакова.

С момента его прихода дело сразу приняло благоприятный оборот. 7 сентября утром мне доложили, что ко мне настоятельно просится какой-то молодой человек по фамилии Петров. Я приказал впустить его, и в кабинет вошел симпатичной наружности блондин.

— Что вам угодно? — спросил я, приглашая его сесть.

— Я, собственно, к вам по делу Бунакова, — ответил он застенчиво.

Я тотчас насторожился.

— У вас есть какие-нибудь о нем сведения?

— Да-с. Я, вероятно, тот самый молодой человек, который посещал Бунакова и которого вы ищете. Я так думаю, потому что, кроме меня, он никого не знает в Петербурге.

— Что же вы можете рассказать? Кто вы?

— Я мещанин города Бирска из Уфимской губернии, Аполлон Петров, — он подал мне свой паспорт, — и приехал сюда искать места. А этого Бунакова знаю я с детства.

И дальше он рассказал все, что знал о Бунакове.

Оказалось, что этот Бунаков, по его словам, очень состоятельный человек и имеет в Златоустовском уезде до 50 тысяч десятин, купленных у башкир, из-за которых теперь судится и дошел до Сената. Что женат этот Бунаков на некоей Елене Максимович и живет в городе Уфе в доме Шаршавина, снимая у него половину дома.

Семья Шаршавиных состоит из двух сестер: Елены Ивановны и Веры Ивановны. Вера Ивановна замужем за морским капитаном и торгует оренбургскими платками, а Елена Ивановна никакими делами не занималась, была девицей и жила с Бунаковым с 1879 года, сперва потихоньку, а потом почти в явь. Жена Бунакова узнала про его измену и много плакала, а он ее бил.

Дальше Петров рассказал, что со слов Бунакова знает, что Елена Шаршавина здесь весною родила, и он их видел обоих, а потом они уехали. Куда — он не знает.

— Только вчера не то в пять или в шесть часов вдруг отворяется дверь и входит он сам, Бунаков, — рассказывал дальше Петров, волнуясь. — Я уже все о деле по газетам знал. Я так и обмер. А он, бледный такой, криво усмехнулся и говорит: «Дайте чаю, если время есть!» «С нашим удовольствием!» Я принес чаю, и мы стали пить, а я, собственно, все о нем думаю и как все это было. Пили, пили, я вдруг и говорю Бунакову: «Что это вы наделали такого?» Он даже стакан отставил, так затрясся, а потом и говорит: «Я… ничего… она сама отравилась, а я испугался». «С кем же это вы труп увезли?» «А не знаю, попался на улице какой-то рабочий. Штукатур, кажись. Я его и зазвал». «Как же вы все это сделали?» — Он помолчал, а потом встал, и вдруг заторопился. «Мне сейчас некогда, — сказал он мне почти шепотом, так что меня даже мороз по коже продрал. — Приходите завтра в двенадцать часов на Троицкий мост или вечером в Третье Парголово. Я вас на вокзале ждать буду. Там все расскажу, а здесь еще услышать могут».

Кивнул мне и ушел. Я сразу-то и не опомнился. А потом думаю: был у меня такой человек, а я молчал. Еще в ответе буду! И сейчас за ним, а он ушел черным ходом. Прислуги, как на грех, не было. Я и подумал: лучше приду да все скажу, тем более, что меня ищут, а его тогда можно либо на мосту, либо в Парголове взять… Вот и пришел! — окончил он.

— И отлично сделали, — ответил я. — Так уж доведите дело до конца.

— Я с удовольствием!

— Я дам вам двух чиновников. Вы с ними пойдете сперва на мост и если его не найдете там, то поезжайте в Парголово и там укажите чиновникам на этого Бунакова.

— Очень рад служить для поимки закоренелого злодея, — ответил он витиевато.

Я позвонил, велел позвать двух агентов, Шереметьева и Тяпкина, и поручил им Петрова. Они ушли. Я уже знал, что теперь все дело раскрыто и убийца в наших руках.

На мосту они его не нашли и вечером поехали по Финляндской железной дороге. Я никуда не выходил из дома и ждал их с нетерпением.

Часов в 12 ночи меня позвали наверх. Я тотчас пришел и увидел Бунакова. Это был несомненный убийца. Невысокого роста, плотный, с равнодушным лицом и холодными голубыми глазами. Он сидел между агентами в совершенно непринужденной позе.

Я сперва позвал Шереметьева. Он рассказал мне, что на станции Третье Парголово они увидели его и на него указал им Петров. Они тотчас арестовали его и произвели обыск и затем составили акт о его задержании. Он отказывается от всего, даже от сокрытия трупа.

Я распорядился, чтобы завтра утром произвели в его комнате обыск (оказалось, он снял комнату в Третьм Парголово) в доме Сосницына, и приказал ввести Бунакова.

Он вошел, издали поклонился и остановился. Я подозвал его ближе. Свет лампы падал ему на лицо.

— Ну, расскажите мне, как вы это все сделали? — спросил я его.

— Ничего я не делал, — ответил он, — и ничего не знаю.

— Для чего же вы с Лиговки очутились в Парголове?

— Рассорился и уехал. Ее там оставил.

— Так. А что же вы это Петрову говорили?

— Кому-с? Аполлошке этому? Ничего не говорил ему, а что он набрехал, не знаю.

— Отлично!

Я позвонил и молча подал рассыльному бумажку, на которой написал требование сейчас же привезти извозчика и маляра. Несмотря на поздний час, я решил довести дело до конца и послал за ними.

— Не хотите ли чаю? — спросил я его.

— Нет-с, благодарю.

— Как угодно. Да что вы стоите, присели бы. В ногах правды нет, — добавил я шутливо.

— Ничего-с и постою!

Я закурил папиросу и молча стал разглядывать его. Он стоял потупившись, стараясь казаться равнодушным, но, видимо, волновался и недоумевал, почему я его не отпускаю.

Прошло более получаса в совершенном молчании. Я уже знал теперь, что он во всем сознается. Это ожидание достаточно утомило его.

Наконец явился рассыльный. Я знаком приказал ввести извозчика и маляра. Бунаков увидел их и побледнел. Наивный человек, он, вероятно, не допускал мысли, что их найдут.

— Он? — спросил я.

— Он самый! — ответили они в один голос.

— Скажите ему, что вы его знаете! Сперва ты, — приказал я маляру.

— Чего ж говорить, — ответил он бойко, — он и сам меня признал…

Действительно, Бунаков был подавлен.

— Ну, идите!

Они ушли.

— Что же, вы и теперь будете отказываться, что свезли труп Шаршавиной на вокзал?

Бунаков переступил с ноги на ногу.

— Нет, зачем же, — ответил он. — Действительно отвез… Мой грех… Напугался и отвез…

— Чего же вы напугались?

— А как она скоропостижно померла. Только приехали, она и померла. Думал, затаскают…

— А теперь лучше вышло?

— Оно так, да разве в то время думаешь…

— Расскажите, как она умерла? От чего?

— А не знаю. Так, слабая стала…

И потом он рассказал.

Приехали они в ночь на субботу, со 2-го на 3-е. День провели в номере вместе и вместе вечером пошли ко всенощной, к Знаменью. По дороге домой купили булок, чай пить. Пришли, а с ней дурно стало. Спазмы в груди, конвульсии. Он ей грудь растирал, воды давал, чаем поил. Потом легли спать: она — на кровати, а он — на полу. Утром в воскресенье проснулся, а она холодная.

— Умерла, — окончил он свой рассказ, — я испугался, ну и сделал все, чтобы отстраниться…

— Куда вы потом сами поехали?

— Всю ночь по улицам ходил. Потом на Выборгской комнату снял, а затем в Третье Парголово уехал.

Большего я от него не добился, да мне, собственно, и не нужно было. Дальнейшее было делом следователя.

Между тем вскрытие показало, что Елена Шаршавина умерла от отравления. В то же время по справке, присланной Уфимским полицмейстером и Златоустовским исправником, оказалось, что этот Бунаков был незаурядным преступником. Простой крестьянин, он, будучи волостным старшиной, сумел обманом купить у башкирцев 52 тысячи десятин земли совершенно без денег и удачно заложить их за большую сумму. Затем, когда в губернии было введено земство, он за неимением в уезде помещиков был выбран председателем земской управы, но в то же время успел попасться в ряде подлогов, в покушении на убийство, сидел в тюрьме 1,5 года и был приговорен Палатой на 15 лет ссылки в Сибирь с лишением прав. По этому делу он и приехал хлопотать в Сенат об отмене приговора.

Мое дело окончилось. Я передал его судебному следователю, а потом его судили и, несмотря на запирательство, обвинили в предумышленном убийстве, но мотивы его мне и сейчас не понятны. Быть может, Елена отказалась в его пользу от своей части в доме. Быть может, надоела ему, быть может, он просто произвел «опыт».

Душа — потемки, а у такого человека — и темная ночь.

УБИЙСТВО ИЕРОМОНАХА ИЛЛАРИОНА

Вечерня отошла. Братья Александро-Невской лавры, усердно помолясь, разбрелись по своим кельям.

Войдя в свою келью, иеромонах Илларион позвал монастырского служителя Якова:

— Вот что, чадо, принеси-ка ты мне дровец да купи мне табачку нюхательного, знаешь, березинского.

— Слушаю, отче! — браво ответил Яков Петров, служитель, бессрочно отпущенный рядовой.

Он сбегал за дровами, принес их в келью Иллариона.

— Прикажете, отче, затопить?

— Нет… оставь. Сам после это сделаю. А ты — насчет нюхательного зелья.

Яков отправился. Но хоть и в монастыре он живет, а не оставляет его лукавый своими проклятыми искушениями да навождениями. Любит Яков малость выпить, ох как любит! Как ни творит молитвы, а дьявол все его на водочку соблазняет…

Так случилось и на этот раз. Отправясь за табаком для иеромонаха Иллариона, повстречал он за оградой лавры приятеля своего, разговорились они и решили зайти в ближайший трактир, раздавить одну посудину с живительной влагой.

— Мне, слышь, братец, некогда. За табаком послали меня. Долго прохлаждаться не будем.

Но сильна сила сатаны. От одной посудины перешли к другой, и время в разговорах незаметно прошло.

Было около 8 часов вечера, когда возвратился с «березинским» нюхательным зельем искушенный нечистой силой Яков. Не без робости подошел он к келье отца иеромонаха. «Задаст он мне проборку», — проносилось у него в голове. Постучал. Никакого ответа. Позвонил. Молчание. «Верно, к кому из братии пошел Илларион», — подумал Яков.

Поздно вечером во второй раз попытался он вручить Иллариону пачку табаку, но келья была все так же заперта.

Настала заутреня. Потянулась лаврская братия в церковь, а иеромонаха Иллариона нет среди нее. «Что за чудо? — думает Яков. Неужто отче иеромонах проспал?»

Настала обедня. Опять среди братии не видит Яков Иллариона. «Неладно тут что-то», — решил Яков. Лишь только отошла обедня, он подошел к келье Иллариона и стал смотреть в замочную скважину… И почти в ту же секунду до этого тихие и спокойно-величавые коридоры монастыря огласились страшным, полным ужаса криком Якова:

— Убили! Убили!

Этот крик, гулко подхватываемый эхом монастырских сводов, прокатился по лавре. Из всех келий сразу, толпой, выскочила встревоженная братия.

— Что такое? Кто убит? Кто убил? Господи, спаси, сохрани! — посыпались возгласы испуганных монахов.

— Убили! Убили! Иеромонаха Иллариона убили! — неистово кричал ошалевший от ужаса Яков, бежавший по коридору.

Монахи бросились за ним. Яков, добежав до кельи иеромонаха Нектария, ворвался туда и прерывистым голосом заговорил:

— Бегите, отче, к благочинному… дайте знать: отец иеромонах Илларион убит!

— Что? Как?!

— Подошел это я к келье его. Дай, думаю, погляжу, что такое значит, что отец Илларион ни к утрене, ни к обедне не выходил. Посмотрел в замочную скважину, да и обмер. Вижу: лежит Илларион на полу, весь в крови.

— О Господи!.. — вырвался крик ужаса из груди всей монашествующей братии.

— Скорей… скорей… — заволновался монах Нектарий. — К отцу благочинному… к казначею…

Невообразимая паника воцарилась в тихой, безмятежной лавре. Братия, бледная, трясущаяся, суетливо перебегала с места на место, охая, крестясь.

Через несколько минут к келье иеромонаха Иллариона подходили: благочинный лавры казначей Нектарий. Сзади пугливо жались монахи.

В три часа дня ко мне в кабинет поспешно вошел, вернее вбежал, правитель канцелярии:

— Ваше превосходительство, страшное злодеяние! Убит иеромонах Илларион из Александро-Невской лавры! Только что нам об этом сообщили!

Я вскочил:

— Сейчас же сообщить прокурору и следователю. Экипаж!

Через десять минут я уже летел к месту убийства. У ворот лавры я встретился с поспешно прибывшими судебными властями. Наскоро поздоровавшись, мы направились к огромному зданию, в котором находились кельи монашествующих.

— Экие негодяи! — ворчал врач, покусывая нервно усы. — И этого места не пощадили! Куда только не ведет преступная воля!

— Сюда… сюда пожалуйте… — понуро указывал нам дорогу пожилой монах с бледным скорбным лицом. Я заметил, как крупные слезы катились по его лицу.

У входа в помещение монастырского общежития нас встретил благочинный.

— Несчастье у нас, господа… — проговорил он, осеняя нас благословением. — Иеромонаха Иллариона убили.

Мы вошли в келью убитого. Тело иеромонаха Иллариона лежало в прихожей головой в сторону входных дверей, руки были распростерты. Мы все склонились над трупом. Лицо покойного было обращено вверх. На нем застыло выражение страха, ужаса и большого физического страдания. Глаза, не закрытые, производили особенно тягостное впечатление. Горло было проколото в нескольких местах. Зиявшие раны были теперь полны запекшейся кровью. Огромные лужи крови виднелись вокруг всего трупа. Он, казалось, плавал в кровавом озере.

— Отойдите, господа, немного в сторону! — обратился к нам доктор.

Мы отошли от окна. Доктор низко склонился над трупом и пристально стал всматриваться в мертвые глаза Иллариона. Прошло несколько томительных минут.

— Простите, доктор, — начал прокурор, — почему вы так пристально смотрите в глаза убитому?

— А вы не догадываетесь? Видите ли, некоторые современные ученые Запада в области судебной медицины сделали весьма важное и ценное открытие. Оказывается, что в иных случаях глаза убитых, подобно фотографической пластинке, запечатлевают образ убийцы. Случается это тогда, когда предсмертный взор жертвы встречается со взглядом убийцы… К сожалению, в данном случае этого, очевидно, не произошло. Зрачок тусклый, потемнивший… да… да… ничего, ровно ничего не видно. Однако будем осматривать труп.

На правой ладони убитого виднелся глубокий порез.

— Несчастный отчаянно защищался… Видите эту рану на руке? Он хватался за нож убийцы, стараясь его обезоружить, — продолжал доктор.

— А вот и орудие преступления, — сказал я, поднимая с пола два ножа. — Один из них — хлебный, другой — перочинный… Лезвие его согнуто.

— Убийца, очевидно, во время борьбы поранил изрядно себе руки. Видите, вся ряса убитого иеромонаха испачкана отпечатками кровавых пальцев, — вмешался судебный следователь.

Доктор все еще возился с осмотром трупа. Я, прокурор и следователь занялись тщательным осмотром кельи несчастного иеромонаха.

За перегородкой этой комнаты виднелась большая лужа крови у окна. Брызги крови попали и на подоконник, и на лежавший тут расколотый сахар. В большой комнате кровь заметна в разных направлениях. Комод, шкатулка — взломаны.

— Убийство совершено с целью грабежа, — заметил я.

— Без сомнения, — ответил следователь.

На стуле мы нашли тяпку, употребляемую для колки сахара. На комоде, на шкатулке, на столе — везде кровавые следы рук.

— Да, убийца порезал себе руки… — заметил я. — Это очень важная и ценная улика.

— Семь проколов горла! — обратился к нам доктор, покончивший с осмотром трупа. — Убийца в ожесточенной борьбе не мог, очевидно, сразу нанести быстрый и сильный удар. Он медленно и постепенно прокалывал горло своей жертвы.

Я подошел к печке и открыл ее. В ней виднелась большая куча золы. Труба была не закрыта. Я стал рыться в золе и вскоре нашел две жестяные пуговицы.

— Ага! — воскликнул я. — Эти пуговицы доказывают, что убийца сжигал в печке носильное платье, свое, разумеется.

Покончив с осмотром и распорядившись об отправке трупа в медико-хирургическую академию для вскрытия, мы приступили к первоначальному допросу.

— Скажите, отец благочинный, слыл ли покойный за человека особенно состоятельного?

— Не думаю. Мне, конечно, в точности не известно, сколько у усопшего было денег, но предполагаю, что о больших деньгах не может быть и речи. Так, несколько билетов, по всей вероятности.

— Нет ли у вас подозрения на кого-либо? Вам, конечно, лучше должны быть известны распорядки вашей монастырской жизни, равно как и лица, здесь бывающие.

— Откровенно вам скажу, в ум не могу взять, кто бы это мог решиться на столь страшное злодеяние, — развел руками благочинный.

Надо было нам самим нащупывать след к раскрытию злодея. Я велел позвать монастырского служителя Якова. Он повторил свой, уже известный нам, рассказ о том, как его покойный посылал за табаком и т. д., и как, наконец, он обнаружил убийство.

— Покажи-ка, братец, твои руки! — приказал я ему.

Он спокойно их протянул. Мы все впились в них глазами, особенно доктор. Руки были чистые, без малейшего пореза.

Я отпустил Якова и обратился к казначею лавры:

— Скажите, отец казначей, кто у вас прежде служил в должности прислужников?

Казначей назвал. Я приказал агенту Назарову записать их.

— Ну а кто за последнее время посещал лавру?

Среди некоторых лиц казначей назвал, между прочим, Ивана Михайлова, который до сентября прошлого года был монастырским служителем.

— А не знаете ли вы, когда в последний раз был в лавре этот Иван Михайлов?

Тут из среды братии выдвинулись два монаха и заявили, что видели этого Михайлова в лавре не далее как третьего дня, то есть накануне убийства иеромонаха Иллариона. Михайлов явился в лавру без всякой надобности, провел целый день накануне убийства, ночевал в лавре, затем появился также в день совершения преступления. Это было весьма важное и ценное указание!

— Где же мог у вас ночевать Михайлов? — спросил следователь.

— Наверно, в сторожке у кого-либо из сторожей.

Мы приказали позвать всех сторожей. Один из них заявил, что ночевал Михайлов у него, что он, Михайлов, собирался в 10 часов вечера уехать к себе на станцию Окуловка.

— Ну, теперь за работу! — тихо сказал я прокурору и следователю. — Будьте спокойны, господа, я вам скоро представлю убийцу…

— Мы не сомневаемся в вашей кипучей энергии и в вашем таланте, ваше превосходительство, — ответили они.

В тот же день поздно ночью я призвал к себе нескольких агентов.

— Вот в чем дело, господа. У Назарова записаны лица, служившие раньше в лавре, бывавшие там в последнее время. Вы ознакомьтесь с этим списком и немедленно начните их поиски. Действуйте с крайней осторожностью, чтобы не спугнуть действительного преступника. Соберите о них самые тщательные сведения и по мере получения их докладывайте мне.

Отпустив их, я велел позвать к себе Назарова, энергичного и ловкого чиновника сыскной полиции, отлично зарекомендовавшего себя целым рядом удачно выполненных розысков.

— Ну, Назаров, вам предстоит случай отличиться, так как убийство иеромонаха Иллариона является далеко не заурядным преступлением. Дерзость, с какой убийца не побоялся совершить свое злодеяние в стенах лавры, в общежитии монашествующих, чистота, наконец, «работы» (подумайте, никто не слыхал ни малейшего звука борьбы) — все это показывает, что мы имеем дело с достаточно смелым, ловким злодеем.

— Постараюсь всеми силами оправдать доверие вашего превосходительства, — отвечал Назаров.

— Завтра с первым утренним поездом вы отправитесь на станцию Окуловка. Из расспросов сторожа лавры, у которого провел ночь Михайлов, я узнал, что Михайлов служил раньше на этой станции стрелочником, затем, будучи уволен, приезжал в Петербург хлопотать о новом поступлении. Имейте в виду, Назаров, что вы должны соблюдать полнейшее инкогнито, чтобы весть о вашем прибытии на станцию Окуловка не дошла — тем или иным путем — до Михайлова прежде, чем вы его схватите и допросите, проведя, конечно, и обыск у него. Я дам вам официальный лист, в котором предписываю всем местным властям оказывать вам немедленное и энергичное содействие во всем, что вы найдете необходимым предпринять.

Я сел за стол, написал эту бумагу и, вручая ее Назарову, сказал:

— Ну, смотрите же, Назаров, без победы лучше ко мне и не возвращайтесь. Весь Петербург взволнован страшным убийством, нам необходимо как можно скорее успокоить общественное мнение.

Назаров откланялся. Утром в 8 часов 30 минут он выехал на станцию Окуловка.

Всю дорогу Назаров, зная, как часто, совершенно случайно, из обрывка какой-либо фразы удавалось напасть на верный след или хоть поймать кончик таинственной нити преступления, незаметно ко всему приглядывался, прислушивался. Из вагона второго класса он переходил в третий, просиживал там некоторое время, выслеживая, нет ли в вагоне кого-нибудь из окуловцев и не заговорит ли кто-нибудь о зверском убийстве в Александро-Невской лавре.

Эти маневры, однако, не приносили пока никаких желаемых результатов; правда, в поезде много говорилось об убийстве отца Иллариона, но все эти разговоры мало относились к делу, представляя собойчисто вагонную болтовню, на которую столь падокрусский человек. Тогда Назарова осенила другая мысль. Он ловко завязал разговор с людьми из кондукторской бригады.

— Вы сами не из Окуловки? — спросил он одного кондуктора.

— Нет. А что?

— Да так… человечка одного мне надо там разыскать… о месте он хлопочет.

— А ты о Степане Кондратьиче, слыхал, — вмешался в разговор другой кондуктор, — вот как раз на Окуловке, о которой господин заговорил, какой-то бывший служащий здорово деньги тратит, кутит.

— Кто такой? — равнодушно спросил Назаров, хотя сердце его так и запрыгало.

— А вот этого, господин, не сумею вам сказать. Я от служащих других это слышал. Рассказывали они, будто этот человек прежде кем-то служил при станции, а потом его уволили. Удивительное дело! И откуда только люди столько денег берут, что по трактирам, да по девицам гуляют? Тут вот работаешь, а только-только семью прокормишь…

Разговор прекратился. Этот счастливый случай укрепил Назарова в еще большей уверенности, что розыски, предпринятые для поимки преступника, направлены по верному пути. Он сгорал от нетерпения скорее прибыть на станцию Окуловка и начать облаву на хищного двуногого зверя. Жар ищейки-охотника проснулся в нем и овладел им с победной силой. Назарову казалось, что поезд тянется особенно медленно. Вот наконец, слава Богу, выкрик кондуктора:

— Станция Окуловка, поезд стоит три минуты!

Был восьмой час вечера. Темная январская ночь, казалось, трещала ледяными иглами лютого мороза. Темный фон ночи несмело прорезывал свет станционных фонарей. Желтовато-красное пламя керосиновых ламп выхватывало из тьмы близнаходящиеся предметы.

На станции сразу все оживилось: пробегали, отдавая приказания, служащие станции, появился станционный телеграфист, забегали багажные кондуктора, раздался стук молоточка о колеса вагонов.

Назаров стоял на платформе станции и нетерпеливо ожидал отбытия поезда. Вот раздалась трель оберкондукторского свистка, глухо в морозном воздухе прохрипел паровозный гудок, и поезд, громко дыша, медленно стал уходить.

Назаров поспешно подошел к начальнику станции:

— Вы начальник станции?

— К вашим услугам.

— Прошу вас в вашу комнату. Я агент сыскной полиции. Необходимо сейчас же переговорить по крайне важному делу.

Придя в кабинет начальника станции, Назаров рассказал ему, в чем дело, и попросил помочь ему в розысках.

— Все, что могу… располагайте мной, — проговорил взволнованный начальник станции.

— Видите ли, господин Бринкер, в этом деле необходимо соблюдать величайшую осторожность. Надо, чтобы Михайлов….

— Их двое: один — Иван Михайлов, бывший стрелочник, ныне уволенный, а второй — брат его, Федор, служащий в трактире.

— Прекрасно. Надо, чтобы они не узнали о готовящейся на них облаве. Поэтому я выработал такой план: прежде всего я, конечно, обращусь к содействию полицейской власти, приглашу ее для помощи. Затем вот что: не можете ли вы указать мне из числа ваших служащих какого-нибудь честного, осторожного, осмотрительного, словом, верного и надежного человека, который знал бы и в лицо, и местожительство Михайлова?

— Могу вам порекомендовать Лукинского, — ответил Бринкер. — Он старший стрелочник Окуловки, за его добросовестность я ручаюсь.

— Прекрасно. В таком случае будьте любезны послать за ним, а я немедленно распоряжусь о вызове станового пристава. Вы позволите мне послать за ним вашего жандарма?

— О, пожалуйста…

Назаров черканул несколько слов на карточке приставу, приглашая его сейчас же явиться с чинами полиции, и через минуту жандарм полетел к нему.

Между тем на станцию явился Лукинский, так хорошо аттестованный начальником станции.

— Ты знаешь, любезный, Михайловых, и особенно Ивана Михайлова? — спросил Назаров, внимательно вглядываясь в малосимпатичную наружность старшего стрелочника.

— Как не знать, ваше благородие… Он ведь служил у нас… Пустой человек, а только, ваше благородие, явился он три дня тому назад из Питера и больно много денег с собой привез. Золотые монеты у него объявились и вещи разные. Фу-ты, батюшки, денег-то сколько! Как приехал и давай кутить с братом своим, Федором. Дым коромыслом.

— Где же кутили они?

— А в трактире Сметаниной.

— Скажи, Лукинский, как ты думаешь, где они теперь должны быть? — спросил Назаров.

— Да где же им быть, кроме трактира?.. Наверное, там.

Назаров еще раз тихо обратился к начальнику станции с вопросом, можно ли довериться Лукинскому.

— Говорю вам, господин агент, — ответил Бринкер, — я за него ручаюсь.

— Ну, Лукинский, так ты вот что сделай: отправляйся сейчас же и разыщи, где находятся Михайловы. Если их нет в трактире, то ищи в другом месте. Но помни: ни единым словом не проговорись им о том, что их ищут! Слышишь?

— Слышу, ваше благородие, будьте спокойны… Сам понимаю.

— И как только ты их найдешь, сейчас же беги сюда! Не мешкай, время дорого. Ну, ступай.

Прошло около получаса, в течение которого Назаров с нетерпением поджидал прибытия местной полицейской власти.

И вдруг произошло то, чего Назаров и, думается, сам начальник станции ожидали менее всего. Произошло нечто водевильное, которое было бы смешно, если бы не было столь грустно… и нежелательно.

Лукинский возвратился на вокзал еле держась на ногах, до такой степени он был пьян. Он шатался из стороны в сторону, язык его совсем заплетался!

— Однако хорошо вы знаете тех людей, которых рекомендуете и за которых вполне ручаетесь! — с негодованием обратился Назаров к сконфуженному и перепуганному начальнику станции. — Знаете ли вы, что благодаря этому весь успех поимки предполагаемых убийц может свестись к нулю?

— Простите, — бормотал Бринкер, — я его никогда не видел пьяным. Экий мерзавец!

— Ты что же это, любезный, нализался раньше времени? А? Обрадовался чему? — напустился на него Назаров. — Ну, говори: отыскал Михайловых?

— О… от… отыскал, — еле пробормотал «примерный» старший стрелочник.

— Где же они?

— В трактире.

— В каком?

— В трактире… говорю вам, в трактире…

Как раз в это время прибыл и пристав 3-го стана Крестецкого уезда, коллежский секретарь Краснов всего с одним десятским.

— Неужели у вас нет еще полицейских служителей? — обратился Назаров к приставу. — Помилуйте, что мы будем делать с одним десятским? Придется, быть может, устраивать засаду, а то и силой забирать этих молодцов… Где же другие? Где урядник?

— А черт их знает, где их нелегкая носит! — буркнул пристав.

Взять жандарма со станции было нельзя, так как сейчас должен был прибыть поезд.

— Нечего делать… времени терять нельзя, тем более что этот Лукинский мне очень подозрителен. Кто его знает: очень просто, что предупредил Михайловых. В путь, господа! — воскликнул Назаров.

Шествие, состоящее из пристава, начальника станции, Лукинского, десятского и Назарова тронулось с вокзала. Когда эта процессия вышла с вокзала, она очутилась в полнейшей тьме. Не было ни луны, ни звезд, ни… фонарей.

Богом спасаемая Окуловка совсем потонула в морозной тьме.

— Далеко до трактира Сметаниной? — спросил Назаров.

— Нет, близко… — ответил пристав.

После бесконечных переходов то вправо, то влево Назаров увидел деревянное здание, довольно ярко освещенное. Это и был трактир Сметаниной.

— Вот что, господа, вы останьтесь здесь, у дверей, так как ваше появление может спугнуть Михайловых, а я войду в трактир один, с этим пьяным дураком. Как только я свистну — спешите ко мне.

И сказав это, Назаров, пропуская вперед себя Лукинского, смело вошел в гостеприимное заведение Окуловской купчихи. Обычная обстановка захолустных трактиров. Столы, покрытые красными скатертями, колченогие стулья, буфет-выручка, клубы дыма от махорки и дрянного табаку, нестройный гам от многих голосов и отвратительный, удушливый воздух, пропитанный винным и пивным перегаром.

— Где же Михайловы? Которые? Указывай! — прошептал Назаров, сжимая руку старшего стрелочника.

Лукинский выдернул руку и пьяным голосом, заикаясь, дерзко проговорил:

— А я почем знаю… Никаких Михайловых тут нет… Ничего не знаю.

— А… вот что! — воскликнул нерастерявшийся Назаров.

И, выхватив свисток, он протяжно свистнул. Почти немедленно в трактир вошли пристав, десятский и начальник станции.

— Немедленно, господин пристав, распорядитесь о том, чтобы все выходы из этого трактира были оцеплены. Этот пьяный негодяй, Лукинский, играет странную роль. Он не желает указать Михайловых.

К счастью, трактир имел только один выход, тот, которым вошли Назаров и его спутники. Около него встал пристав и десятский. В трактире мгновенно наступила мертвая тишина. Посетители, бражничавшие за чаем и водкой, как бы окаменели от неожиданности, страха, испуга.

— Кто из вас Михайловы, Иван и Федор? — резко спросил Назаров.

Молчание. Было слышно, как шипела керосиновая лампа.

— Десятский, буфетчик! Называйте этих лиц. Вы знаете их? Есть среди них Михайловы? — продолжал Назаров.

— Никак нет.

«Я такой-то», «А я такой-то» — послышалось со всех сторон.

— Вам Михайловых? — спросил перетрусивший буфетчик. — Их теперь, действительно, нет, а только они были.

— Когда?

— Да, почитай, минут с двадцать, как ушли. Пили они тут, а потом вдруг явился Лукинский, вот этот… что с вами. Подошел он к ним, что-то сказал им, они вскочили, давай его наскоро потчевать… Он стакана три водки выпил. Как только он ушел, бросились из трактира и Михайловы, — повествовал буфетчик.

— Это точно… правильно… так оно и было… — загалдели трактирные посетители.

Было очевидно, что «примерный» Лукинский предупредил негодяев и те обратились в бегство. Назаров зло взглянул на начальника станции.

— Удружили! — бросил он ему.

Бринкер только виновато хлопал глазами.

— Потрудитесь следовать за мной! — сказал Назаров своим спутникам, и они все вышли из трактира. — Однако, порядки у вас! — продолжал Назаров. — У начальника станции-пьяницы — стрелочники, у господина пристава — никого из чинов полиции, за исключением десятского! Вот тут и производи поимку преступников. Где же его искать? Какие у вас еще тут есть заведения подобного сорта? Где ближайшее?

— Постоялый двор в доме Суворовой, — сказал десятский.

— Скорее, скорее туда! — торопил Назаров.

Подходя к постоялому двору, Назаров увидел быстро выскочившего из ворот молодого человека.

— Кто это?

— Это машинист, Павел, я знаю его.

Однако позже агент узнал, что встреченный у Глебовой (содержательницы двора) человек был вовсе не машинист, а Федор Михайлов.

Желая устранить возможность побега Михайловых из дома Суворова, если бы они оставались еще там, Назаров обратился к приставу:

— Будьте так любезны окружить этот дом понятыми.

— Я не могу этого сделать скоро, — ответил пристав.

— Как не можете? — вскипел бедный агент. — Что же мне, из-за ваших порядков упускать из рук преступников, дать им возможность скрыться?

— Но где же я возьму сейчас понятых? — оправдывался пристав.

Назаров понял, что ему придется рассчитывать исключительно на собственные сообразительность иэнергию. По счастью, рядом с постоялым двором Назаров увидел дом, ярко освещенный, в окнах которого он разглядел фигуру жандарма. Оказывается, тут шла свадьба, на которой пировал жандарм. Назаров немедленно его вызвал и попросил его оказать содействие.

Оставив у каждого выхода из дома Суворовой по человеку, Назаров стал стучаться в двери постоялого двора. В эту минуту жандарм Маслюк, стоявший около двора дома, услышал какой-то шелест, как бы шум шагов человека.

— Ваше благородие, — подбежал к Назарову жандарм, — точно, человек во дворе прячется.

Когда двери постоялого двора были открыты, Назаров, а за ним вся свита поспешно бросились во двор. Во дворе стояли доморощенные экипажи, телеги, сани и виднелась большая груда сложенных дров. Назаров сразу подошел к дровам и начал внимательно вглядываться. Вдруг он испустил радостный крик:

— Ага! Наконец-то попался…

За грудой дров лежал притаившийся человек.

— Ну, вставай, братец, теперь уже все равно никуда глубже не спрячешься.

— Берите его, господа! Арестуйте!

В то время пока полиция извлекала из дров Ивана Михайлова, Назаров бросился на чердак дома, где и нашел другого разыскиваемого — Федора Михайлова.

Они оба назвались своими именами.

Назарову сразу бросилось в глаза, что Иван Михайлов был более перепуган и смущен, чем брат его, Федор. Прежде, чем приступить к их обыску, Назаров обратился к Ивану Михайлову:

— Ну ка, любезный, покажи свои руки.

Тот протянул. Они были все изрезаны. Последнее сомнение исчезло. Убийца иеромонаха Иллариона был пойман. Начался обыск.

В кармане пальто Ивана Михайлова было найдено: желтый бумажник, в котором оказалось кредитными бумажками 97 рублей, открытые золотые часы с золотой цепью, складной медный образок и другие глухие золотые часы с цепью, а также носовой платок. В кармане брюк — две пары перчаток: лайковые и замшевые.

У Федора Михайлова было обнаружено: кошелек с окровавленными трехрублевками, 13 золотых монет, из которых 4 русских, а 9—20 франковых, серебро и другие монеты.

На нижнем белье Ивана Михайлова были заметны кровяные пятна.

Составили протокол, вещи, опечатанные печатью пристава, были вручены Назарову, а преступников, впредь до особого распоряжения, подвергли аресту при становом квартале.

Назаров немедленно дал мне телеграмму о поимке преступников. Я сообщил об этом обер-полицмейстеру. По его распоряжению Михайловых от Окуловки до Петербурга сопровождали три жандарма и, кроме того, от станции Вишера — три полицейских надзирателя.

— Молодец, Назаров! — похвалил я энергичного агента, выслушав его доклад. — Ну, давайте мне сюда Михайловых.

Через несколько минут они оба стояли в моем кабинете.

— Вы убили иеромонаха Иллариона? — спросил я.

— Не мы, ваше превосходительство, а я один… — ответил Иван Михайлов.

— Ну, рассказывай, как было дело.

Исповедь его, в первой своей части, была такова: ему 18 лет, вероисповедания православного. В настоящее время нигде не служит, дней за двадцать до совершения убийства уволен от должности стрелочника при станции Окуловка. До поступления на железную дорогу был прислужником в Александро-Невской лавре, исполняя обязанность коридорного слуги. Прибыл в Петербург из Окуловки утром 8 января. По приезде пошел в трактир близ лавры, пил чай, потом пошел на фабрику Берта, но не дошел, а остановился ночевать у неизвестных ему чухон. Утром следующего дня был в трактире, пил водку, оттуда пошел на Николаевский вокзал, потом в лавру, где и провел целый день и ночевал с дозволения знакомых ему сторожей.

— В восьмом часу вечера, десятого января, — продолжал убийца, — пришел я опять в лавру и направился прямо в келью иеромонаха Иллариона.

— С целью убить и ограбить его? — спросил я.

— Нет. В то время у меня и мысли этой не было. Просто хотел повидать отца Иллариона, потому ведь, я служил ему. Дверь кельи на ключ заперта не была. Отворил я дверь, вошел в прихожую и громко сказал: «Боже наш, помилуй нас!»

«Аминь!» — послышался голос Иллариона. Я вошел тогда в комнату; из другой комнаты навстречу мне вышел отец Илларион, неся в руке сахар; самовар уже стоял в первой комнате за перегородкой на столе. На нем я заметил какую-то посуду и перочинный нож. В той же комнате на окне лежали два ножа: один — для колки сахара, короткий и толстый, другой — для резания хлеба. Подойдя под благословение и получив его, мы стали разговаривать. Иеромонах Илларион стал спрашивать меня, что теперь делаю, где служу. Я все ему рассказал, поведав, что приехал в Петербург приискивать себе место на железной дороге.

«Дело, дело, чадо, работать надо… в лености жизнь не угодна Богу, — заговорил отец Илларион. — А теперь давай чайком побалуемся». Он подошел к окну и стал колоть сахар.

В эту самую минуту, будучи уже в хмельном состоянии, меня охватила мысль убитьиеромонаха, которого знал за лицо состоятельное. Я схватил его за подрясник у горла, а он ударил меня наотмашь. Я сильно пошатнулся, он схватил меня в охапку, а я успел схватить перочинный нож и раза два ударил им иеромонаха. В ожесточенной борьбе отец Илларион схватил меня за волосы, кусал мои руки, отчего я кричал, наконец, мы оба попеременно, падая и вставая, попали в другую комнату. У отца Иллариона в руках был нож, который я силился отнять, а он — удержать, вследствие чего нож согнулся. После того, улучив минуту, я схватил его за горло и большим его ножом сильно ткнул его в горло. Он захрипел и скоро испустил дух. Убедившись, что он кончился, я пошел в спальню искать деньги. Сломав верхний ящик комода сахарным ножом, я вынул деньги, вложенные в старый конверт, и пятипроцентные билеты, завернутые в лист бумаги. Из среднего ящика я взял золотые монеты, золотые часы с цепью. Из вещей иеромонаха надел на себя пальто, которое ныне у брата, брюки и перчатки. Свое же пальто, брюки и ситцевую рубашку я сжег в печи, которая топилась в кельи отца Иллариона. В девятом часу вечера вышел я из кельи, перешагнув через труп иеромонаха. Никого не встретив в монастыре, я вышел из ворот, отправился на станцию Николаевской дороги и поездом в одиннадцать часов вечера уехал в Окуловку. Приехав туда, я отдал пальто убитого брату. Когда он нашел в нем золото и другие вещи и спросил меня, откуда я взял столько добра, я ему сказал: не твое дело. А вскоре меня и забрали. Убийство совершил один, сообщников никаких не имел.

Преданный окружному суду, Иван Михайлов был приговорен к 12 годам каторжных работ.

УБИЙСТВО ГОТЛИБА ФОХТА

15 января около трех часов утра в сыскную полицию поступило сообщение о том, что в доме № 2 барона Фридерикса, по Орловскому переулку, по 9 лестнице, в меблированных комнатах — квартире № 33, содержимой новгородской мещанкой Еленой Григорьевой, найден мертвым в своей комнате жилец, отставной коллежский секретарь Готлиб Иоганович Фохт.

По получении этого известия я немедленно откомандировал туда чиновника, агента нашей полиции. Туда же приехали судебный следователь, товарищ прокурора, полицейский врач и иные лица судебно-полицейского ведомства.

Глазам прибывших представилась такая картина: небольшая комната, обстановка серенькая, грязная, типичная для меблированных комнат среднего сорта. Продавленный диван, перед ним — ломберный стол[18], в углу — этажерка и старый колченогий комод… Душный, спертый воздух, пропитанный пылью, папиросным дымом, винным перегаром. На подоконнике, на столе, на комоде — везде в хаотическом беспорядке лежали разные вещи вместе с остатками закуски и бутылками из-под вина, пива. Справа от входа, у стены, стояла узкая железная кровать. Кровать была застлана, но не смята. Было очевидно, что на ней в эту ночь не спали. Мертвый Готлиб Фохт лежал на полу у кровати, на спине, но левая нога его покоилась на кровати.

Одет он был в чистое нижнее белье, тоже не смятое.

Разумеется, прежде всего все внимание властей было направлено на труп Фохта. Полицейский врач Рождественской части приступил к наружному осмотру покойного.

— Ваше мнение? — обратились к врачу товарищ прокурора и судебный следователь. — Имеем ли мы дело со случаем скоропостижной естественной смерти, или есть данные предполагать насильственную кончину?

— Я не усматриваю ясных следов, признаков насилия, — ответил врач. — Правда, есть маленькие ссадины под бровями и на шее и небольшая ранка за левым ухом. Вот все, что дает наружный осмотр. Однако я полагаю, что этих данных недостаточно для картины насильственной смерти.

— Но эти ссадины, эта ранка за ухом? Чем их можно, в таком случае, объяснить?

— Видите ли, положение трупа наводит меня на мысль, — продолжал врач, — что смерть застала Фохта внезапно, в то время, когда он собирался ложиться. Он вдруг почувствовал дурноту, хотел вскочить, но уже не мог и навзничь, мертвый, грохнулся на пол. Левая нога осталась на кровати.

— Но ссадины, ссадины! — нетерпеливо допытывались товарищ прокурора и следователь.

— При падении он мог удариться… — давал, нужно признаться, уклончивые ответы врач. — Что же касается разодранной ранки на шее, то ее можно объяснить так: если мы допустим, что Фохт скончался от кровоизлияния в мозг или, скажем, от паралича сердца, то нет ничего удивительного в том, что он, почувствовав дурноту, удушие, стал инстинктивно, в смертельном страхе, рвать ворот рубашки, царапать, почти рвать шею. У многих скоропостижно скончавшихся мне приходилось наблюдать подобные явления.

Следователь переглянулся с прокурором.

— Видите ли, доктор, ваше объяснение было бы весьма правдоподобным, если бы оно, простите, не было столь… неподходящим для данного случая. Вы говорите, что он, почувствовав удушье, стал рвать ворот рубашки, царапать шею. Но взгляните: воротник ночной рубашки Фохта расстегнут, отнюдь не разорван и даже не смят. Очевидно, покойный не прикасался руками к нему. Кроме того, и это главное: если бы Фохт сам упал, в агонии или в смерти, навзничь, на спину, то он должен бы скорее всего разбить себе затылок, голову. Вы видите: он лежит лицом кверху. Каким же образом человек, падающий навзничь, может получить от падения ссадины под бровями? Или у него брови на затылке?..

— Он мог удариться лицом… — пробормотал сконфуженный доктор.

— Нет, не мог, — ответил следователь. — Посмотрите: между кроватью и столом, то есть на том пространстве, на котором лежит несчастный Фохт, не находится ни одного предмета, о который он мог бы удариться. Эх, простите меня, доктор, не в укор, а так вам скажу: плохо у вас проходят судебную медицину. Мы, юристы, куда более сведущие в этой области, потому что практика лучше всяких теорий учит распознавать психологиютрупа.

Немедленно отправив труп Фохта в медико-хирургическую академию для вскрытия, приступили к предварительному дознанию.

Трагическое происшествие в комнате Фохта всполошило весь муравейник — меблированные комнаты. В узком коридоре, темном, тускло освещенном крохотной керосиновой лампой, толпились в страхе, испуге и смятении аборигены этого логовища.

Первой для допроса была приглашена — за отсутствием самой содержательницы меблированных комнат — ее сестра, мещанка Евдокия Григорьева. На вопросы властей она дала подробные сведения обо всех жильцах. Тут была и целая пестрая галерея типов полуинтеллигентного Петербурга в лице его типичных представителей, тех скромных по средствам, но гордых по духу и претензиям людей, которые, ютясь в комнатах, с какой-то больной страстностью разыгрывают из себя «благородных нищих».

— У нас разные господа живут, — тараторила мещанка Григорьева, сестра своей «знаменитой» сестры — содержательницы меблированных комнат. — В номере пятом — барышня одна. Хорошая барышня! Все книжки читает, романы, да конфетки жует… К ней дядюшка в гости ходит. Такой солидный, важный господин, седой, с огромной золотой цепочкой на животике. В номере шестом — капитан один, отставной… Тот все ром ямайский пьет. Выпьет и кричит: «Я со всеми севастопольскими генералами ром ямайский пил! Смирно, шантрапа!» В номере седьмом проживает Иван Малинин. Бедствует, бедненький, а у его, слышь, опекуна аль попечителя большие деньги водятся… В том же номере чиновник, отставной губернский секретарь Александр Платонович Померанцев. Ну, уж этот господин — совсем непутевый. До того допился, что со службы прогнали, совсем обнищал. И одеть-то нечего… Конфузно сказать, а только и брючонок не имел. Бывало кричит: «Эй, самовар!» А идти к нему боязно: он-то ведь без штанов, родненький…

Словоохотливую управительницу «номеров» пришлось оборвать, и власти ее попросили отвечать только на предлагаемые вопросы.

— Скажите, в ту ночь, когда скончался ваш жилец Фохт, все ваши жильцы были дома?

— Кажись, все…

— Был ли кто-нибудь в комнате покойного?

Тут Григорьева рассказала следующее. В этот поздний вечер и ночью к покойному заходили соседи по комнатам — Иван Малинин и этот самый чиновник «без штанов» Александр Платонович Померанцев. По-видимому, они курили, пьянствовали. Из комнаты Фохта раздавались взрывы хохота, пьяные выкрики, словом, веселье шло во всю. Шумели настолько, что барышня из номера 5 выходила и просила быть потише, а то не дают спать спокойно ее «дядюшке»… В 2 часа ночи она видела Малинина сильно пьяным, а Померанцева — выходящим из комнаты Фохта, но уже в штанах, и притом в штанах покойного.

— Вы, стало быть, хорошо знали вещи покойного, если сразу узнали его брюки на Померанцеве?.. Скажите, в таком случае, чего не хватает среди вещей покойного Фохта…

Григорьева после беглого осмотра сейчас же обнаружила исчезновение енотовой шубы, золотых часов с цепочкой.

Один из жильцов, великолуцкий мещанин Петр Вихрев, тоже заявил, что в ночь смерти Фохта он видел, как Померанцев и Малинин переходили из комнаты в комнату, то от Фохта к себе, то от себя к Фохту. Слышал он также их громкие разговоры, возгласы, смех…

— Беспокойно было… — добавил он.

Таковы в общих чертах были данные предварительного следствия. Исчезновение енотовой шубы покойного, его золотых часов, таинственная обстановка его смерти, неестественное положение трупа, подозрительные ссадины и ранка на шее — все это давало основание полагать, что отставной почтовый чиновник Готлиб Фохт был убит с целью ограбления.

Показания управительницы номеров Григорьевой о том, что в ночь трагического происшествия покойный Фохт проводил время с Малининым и Померанцевым, пролило свет на это темное дело, дав ценные указания на то, в каком направлении вести следственные розыски.

Прежде всего я дал приказ о розыске похищенной у Фохта енотовой шубы. Опыт сыскной полиции свидетельствует, что похищенные вещи не залеживаются у воров и убийц, а большей частью немедленно сбываются, продаются ими. Местом сбыта чаще всего служат Александровский и Апраксин рынки.

Розыски шубы, действительно, очень скоро увенчались успехом. На Александровском рынке нашему чиновнику удалось не без труда узнать, что утром 15 января какие-то двое неизвестных продали енотовую шубу барышникам, которые, в свою очередь, перепродали ее в лавку Павлова в Апраксином дворе. Там она и была найдена, отобрана и представлена в сыскную полицию.

Теперь все внимание сыскной полиции было сосредоточено на двух лицах, исчезнувших из номера, — Малинине и Померанцеве. Найти их и арестовать — это значило наполовину разрубить следственный гордиев узел. Какой-то таинственный внутренний голос мне подсказывал, что эти два лица не косвенно, а прямо замешаны в убийстве Фохта, о котором газеты уже затрубили во всю, всполошив петербургское население. Я выработал такой план: нескольких агентов разослал по всем тем злачным местам, где убийцы обыкновенно, тотчас по совершении преступлений, любят «забываться», ища в вине и распутстве целительный духовный бальзам, — по трактирам, публичным домам; двум же агентам я предписал неотступно находиться у квартиры, в которой было совершено убийство Фохта, внимательно следя за входящими и выходящими жильцами.

И вдруг случилось нечто в высшей степени странное, то, чего мы менее всего ожидали: один из предполагаемых убийц совершенно спокойно явился в свою комнату, где была устроена засада, облава.

Это был Иван Малинин. Около десяти часов утра он, совершенно пьяный, подъехал к дому, вошел в квартиру и прошел нетрезвой походкой в свою комнату. Через несколько минут к нему нагрянула сыскная полиция. При виде ее он страшно изменился в лице, и хмель сразу слетел с него. Грустное, тяжелое и отталкивающее впечатление производил собою этот юноша. Перед нами стоял чуть не отрок (ему всего было 19 лет), небольшого роста, худощавый с маловыразительным лицом. Пьянство и разврат уже успели наложить свою проклятую руку на этого юношу. Лицо его было одутловато, точно налито водой. Под глазами синей лентой залегли круги, очевидно от распутно проводимых ночей, руки и ноги тряслись мелкой дрожью, и не от страха, а все от той же «милой» жизни, где стаканчик водки чередуется с грязными ласками грязных блудниц. Он был грязно, до отвратительности небрежно одет. Все на нем было расстегнуто, все в пыли, в перьях, в пуху. Для опытного взгляда сразу было видно, где он провел эту ночь.

При аресте он был почти невменяем. Очевидно, бессонная ночь, пьянство и распутство каким-то кошмаром налегли на него, придавили его. Привезенный к нам в сыскную полицию, он несколько оправился и, по-видимому, вполне чистосердечно поведал нам следующее.

Он, Иван Иванович Малинин, царскосельский мещанин, сирота, 19 лет, православный. Родители его были довольно состоятельны, занимались торговлей. Желая дать ему приличное образование и воспитание, отдали его в Коммерческое училище, где, однако, он курса не окончил, пробыв только до 5-го класса.

— Отчего же вы вышли из Коммерческого училища? — спросили его.

— Несколько причин было. Во-первых, умерли родители и я хотел сам заняться коммерческим делом, а потом… учение не давалось. В одном из танц-классов познакомился я с барышней. Свели мы близкое знакомство… Деньжонки водились… Начались кутежи, попойки… Эх, до учения ли тут…

Словом, из рассказа Малинина об этом периоде его жизни вырисовалась старая и знакомая история, как гибнут юноши, попавшие слишком рано в водоворот столичной веселой жизни…

Далее Малинин рассказал, что по выходе из училища он имел собственную типографию, которую, разумеется, очень скоро «пустил в трубу». Танц-классные и иные девицы, кутежи и оргии плохо вязались с серьезными занятиями и коммерческим делом. Семнадцати лет он взял себе попечителя Лавра Фроловича Васильева. После краха с типографией все последнее время он живет исключительно на деньги, получаемые от своего попечителя.

— Какие же это деньги? — спросил я Малинина.

— Так… кое-какие наследственные.

Жили они раньше на Дегтярной улице, а теперь вот уже год как он поселился в квартире Евдокии Григорьевой, в доме Фридерикса, где снимает комнату, в которой также обитает и отставной коллежский регистратор Александр Платонович Померанцев.

— Чем же занимается ваш сожитель Померанцев?

— Пьянством, — ответил Малинин. — Он почти голый, все пропил.

— Ну, расскажите теперь все откровенно, что вы знаете об убийстве Фохта, — сказал я. — Не забывайте, что вы подозреваетесь в этом убийстве.

— Нет, ваше превосходительство, — начал Малинин. — Клянусь вам, я не убивал старика. Это дело рук Померанцева. Рядом с нашей комнатой жил отставной почтовый чиновник Готлиб Фохт. Это был человек уже очень пожилой. Среди жильцов Григорьевой он пользовался большим почетом, так как почему-то все его считали весьма зажиточным, чуть ли не богачом.

— Из чего они это заключили?

— Он жил, не только ни в чем не нуждаясь, но и ни в чем себе не отказывая. Он, который еще мог работать, нигде, однако, не служил, любил выпить, причем не стеснялся на трату дорогих вин, специальных водок, закусок, имел ценные вещи. Всего этого, по меркам нашего логовища, было вполне достаточно, чтобы прослыть богачом. Я познакомился с покойным месяца два тому назад, а Померанцев — ранее. Фохт был всегда любезен, приветлив, любил шутить, балагурить, нередко угощал нас. Несколько раз я отплачивал ему тем же. Вчера около четырех часов дня у меня были мои братья: Федор и Алексей, приехавшие из Царского Села. В пять часов они уехали обратно, так как Алексей должен был явиться для исполнения рекрутской повинности. Уезжая, Алексей дал мне на угощение рубль двадцать копеек, на которые я купил три сороковки водки, три бутылки пива, колбасы, чухонского масла и хлеб. Все это мы принялись уничтожать вдвоем с Померанцевым.

— Вы, конечно, сильно охмелели?

— Нет, пустяки… Такая порция для нас была скромной… Фохт пришел к себе около восьми часов вечера. «Идите, Померанцев, пить ко мне вашу супружницу-тетку — померанцевую водку», — пригласил Померанцева Фохт и расхохотался, довольный своим каламбуром. Бражничали они долго.

Около одиннадцати часов вечера пришел от Фохта Померанцев и принес мне рюмку «померанцевки». «Лопай, дружище, — сказал он, — наш старик шлет тебе сие в дар». Я выпил ее. Должно быть, чаша переполнилась, потому что я почувствовал опьянение. «Дай мне твой ремень, которым ты подтягиваешь брюки», — обратился ко мне Померанцев. Я спросил его, зачем тот ему понадобился. «Нужно», — буркнул он. Я дал. Он ушел в комнату Фохта, заперев предварительно на ключ квартиру изнутри.

Прошло некоторое время. Вдруг совершенно ясно из комнаты Фохта послышался какой-то странный шум, подавленные возгласы. Шум происходил как бы от борьбы. Я затаил дыхание… Прошло еще несколько томительных минут, и вдруг в комнате Фохта что-то грузно упало на пол. Звук падения был глухой, такой, какой бывает при падении тела. Какой-то острый страх, леденящий ужас охватили меня. Я не знал, что там происходит, но что-то мне настойчиво говорило, что в комнате Фохта разыгралось нечто зловещее, мрачное. Во мне вдруг сразу проснулось осознание необходимой самообороны, самозащиты, животный инстинкт охранить собственную жизнь. Из комнаты Фохта теперь несся храп, вернее, хрип.

Я схватил столовый нож и с сильно бьющимся сердцем бросился в кухню. «Так безопаснее», — молнией пронеслось у меня в голове. Выскочив в коридор, я столкнулся с Померанцевым, выходящим из комнаты Фохта. Померанцев был сильно взволнован. Руки его заметно дрожали, глаза беспокойно бегали, грудь порывисто подымалась. «Что с тобой?» — спросил я его. «Он заснул», — ответил Померанцев.

Через несколько минут он опять вошел в комнату Фохта, пробыл там недолго, вернулся ко мне, одетый уже в платье Фохта. Мой страх, предчувствие чего-то зловещего были так сильны, что я не мог даже спросить его, что должна означать эта странная перемена в костюме Померанцева. В руках он перебирал деньги кредитками и серебром, которых, как мне показалось, было рублей на шесть.

«Спи, спи, чего не ложишься?» — обратился он ко мне прерывистым голосом. И через минуту добавил: «Впрочем, это ерунда — спать. Не надо спать… Когда есть деньги, порядочные люди не спят, а интересно проводят время. Вот что: собирайся, мы сейчас поедем с тобой в Щербаков переулок, знаешь, туда, где обитают погибшие создания, из которых идиоты все норовят сделать доблестных гражданок»… Он говорил нервно, бессвязно. Он наводил на меня непреодолимый страх. Я попробовал отказаться от поездки, тогда он вплотную приблизился ко мне и голосом, полным угрозы, как-то прошипел: «Не поедешь?» Я тотчас же согласился, и мы поехали в публичный дом. Там началась попойка, появились девицы, пиво, водка.

Помнится, одного пива мы выпили две дюжины. Померанцев пил с особой жадностью. В этом заведении мы пробыли до семи часов утра. Оттуда мы заехали в трактир «Лондон», где выпили по стакану водки, после этого отправились на Александровский рынок, где Померанцев и продал енотовую шубу за двадцать пять или двадцать четыре рубля, не помню. Оттуда мы попали еще в какой-то трактир, из которого Померанцев скрылся, оставив меня одного. Что было дальше, мне совершенно неясно. Я даже не помню, как я очутился в своей комнате.

Такова была исповедь юноши Малинина. Узел был разрублен, убийца известен, но не разыскан. Наши агенты бросились на розыски героя этой мрачной драмы — Померанцева. Один из них, Куриленков, был отправлен мною в Царское Село с целью немедленного доставления в Петербург Федора Малинина. Привезенный Куриленковым Федор Малинин помог арестовать Померанцева.

Около Пассажа Малинин, сопровождаемый агентом нашей полиции, указал ему на проходящего Померанцева. Малинин подошел к Померанцеву и предложил ему отправиться втроем в трактир. Поме-ранцев охотно согласился, но вместо трактира был привезен в управление сыскной полиции. Одет Померанцев был в коричневое драповое пальто, серые брюки, синий сюртук и жилет. При обыске у него были найдены: золотые часы с цепью, новый полотняный платок, кожаный кошелек, в котором находилось 9 рублей бумажками, 1 рубль 35 копеек серебром, 37 копеек медью, несколько иностранных медных монет, деревянный мундштук с янтарем, перочинный ножик, маленькая щеточка с зеркальцем. Все эти вещи, по его собственному признанию, были похищены им у Фохта.

На допросе Померанцев сразу сознался в убийстве Фохта и подтвердил справедливость показаний Ивана Малинина. Рассказ Померанцева о совершенном им убийстве, мотивы, приведшие его к этому злодеянию, меня весьма заинтересовали и даже поразили. Передо мной стоял идейный убийца с вполне своеобразной психологией, с ядром того отвратительного анархистского учения, которое огненным заревом охватывало и Западную Европу, и часть нашей криминальной клиентуры. Конечно, Померанцев не был крупным, настоящим анархистом. Это был, так сказать, фрукт доморощенный, злодей мелкого калибра. Вот наиболее характерная часть его исповеди, в которой его нравственные качества проявились с особой яркостью:

«Вошел я к нему, к почтенному Готлибу Иоганновичу, в его мещанский приличный номер… Батюшки, домовитостью, буржуазной солидностью так и пахнуло опять на меня! Кроватка и белье — чистенькие. На вешалке — и шуба енотовая, и пальто, и костюмчики разные. На столике — часы золотые, на комоде, который лопнуть хочет от добра разного, кошелечек с деньгами. Фу-ты, благодать какая! И вдруг на столе — водка! Позвольте, как же это: водка и столько добра? Да разве это совместимо? Вот у меня часто водка на столе стоит, так разве вы у меня найдете что-нибудь «существенное»? У меня даже верхних штанов нет, а исподние — истлели… Я, отставной губернский секретарь — и яко наг, яко благ, яко нет ничего… Гм… стали у меня разные мысли в голове копошиться…

А Готлиб, почтеннейший Готлиб, меня угощает: «Выпейте-ка рюмочку померанцевой», — говорит. И завязался между нами такой разговор:

— Померанцевой… А простую водочку, Готлиб Иванович, вы не употребляете?

— Не люблю ее… Грубая она… Эта, хоть и дороже, зато деликатная, — отвечает он.

— Это точно, Готлиб Иваныч. А вы мне вот что скажите: отчего вы пьете водку и у вас есть часы золотые и енотовая шуба, а я пью водку — и у меня нет штанов?

— Оттого, — отвечает Готлиб Фохт, — что я пью аккуратно, по-немецки, а вы — широко, по-русски…

Разозлил еще больше меня этот ответ. Сытая, самодовольная физиономия Фохта меня бесила. У меня нет ни белья, ни сапог, ни верхнего платья, а у него — такие прихоти, как золотые часы и енотовая шуба. И мысль взять у него и часы, и шубу молнией пронеслась в голове.

— А скажите, Готлиб Иваныч, — обратился я к нему, — если я вам, например, скажу: «Готлиб Иваныч, дайте мне ваши брюки, сюртук, шубу», дадите вы это или нет?

— Конечно, не дам! — расхохотался противным смешком Фохт.

И он стал раздеваться. Когда он остался в одном белье и присел на кровать, собираясь ложиться, я вдруг, сразу, стремительно набросился на него и схватил его за шею обеими руками. Лицо его исказилось ужасом, из побелевших губ вырвалось: «Что… что ты делаешь, разбойник»… Он предпринимал все усилия, чтобы оторвать мои руки от своего горла, но это ему не удавалось. Я сжимал его горло все сильнее и сильнее, мои руки, казалось, свело судорогой, окостенели… Он теперь уже хрипел. Потом как-то сразу покачнулся и грохнулся навзничь, увлекая своим падением и меня. Мы упали вместе. Фохт уже не дышал. Я отдернул руки, встал и порывисто набросился на вещи. Вот золотые часы с цепью, вот сюртук, брюки, вот перочинный ножик, вот кошелек с деньгами… Я раскрываю его, начинаю с жадностью их пересчитывать. Как мало! Всего около шести рублей… Но это, однако, все мое, мое! Я имею право одеться, стать похожим на человека»…

— Вы имели право одеться в награбленное платье? Какое же это право? — спросил я Померанцева.

— Не юридическое, конечно, а нравственное, — невозмутимо процедил сквозь зубы убийца.

Вот, признаюсь, оригинальный взгляд на «нравственное право»!

Померанцев был предан суду и понес тяжелое, справедливое наказание.

БЕЗУМНАЯ МЕСТЬ

Дело, о котором я хочу рассказать, в 80-х годах прошлого столетия взволновало весь Петербург своим мрачным романическим характером, глубокой и страшной психологичностью и горячим сочувствием большинства (особенно дам) к молодым несчастным преступникам. Но, помимо этого интереса, оно являлось крайне занимательным по сложной истории разоблачения преступников.

7 августа 188… года рано утром коридоры одной из известных столичных гостиниц огласились страшным криком.

Дежурный коридорный Алексей Полозов[19] в 9 часов утра, по обычаю гостиницы, постучал в 3-й номер, чтобы разбудить постояльца, и, не добившись ответа, толкнул дверь, которая оказалась незапертой. Войдя в помещение, он заглянул в альков[20] и в паническом ужасе побежал назад, оглашая коридор криками. Постоялец, полуодетый, лежал в кровати, весь залитый кровью, с обезображенным лицом и перерезанным горлом. Администрация гостиницы всполошилась. Во все стороны были посланы слуги с оповещением судебных властей.

Дело в том, что гостиница, в которой случилось это несчастье, стояла на особом положении. С огромной массой номеров, она предназначалась для приезжающих, но не по железной дороге из провинций, а для приезжающих (и приходящих) со всех концов столицы парочек, ищущих тихого приюта для сладкого любовного свидания. В громадном доме на углу пересечения двух самых оживленных улиц, с двумя замаскированными подъездами, с прекрасным рестораном и «со всеми удобствами», эта гостиница и сейчас пользуется среди жуиров[21] и боязливых любовников славой скромного и безопасного убежища. И здесь-то в ночь с 6 на 7 августа совершилось кровавое преступление.

Спустя час я уже находился в гостинице со своим помощником и агентом Ж. и производил осмотр злополучного номера, а еще через полчаса приехали товарищ прокурора, следователь и врач. Мы продолжали осмотр.

Третий номер считался «дорогим», так как стоил более пяти рублей и состоял из большой, хорошо меблированной комнаты, разделенной драпировками как бы на три. При входе в номер тяжелые драпировки прямо и справа образовывали прихожую, где были вешалка и столик с графином и стаканом. На вешалке оказалось дорогое драповое пальто, под ним кожаные галоши с буквами К. К. и в углу дождевой зонтик с ручкой из слоновой кости.

За драпировкой прямо было нечто вроде гостинной. Ковер во всю комнату, мягкая мебель, трюмо и стенное зеркало, высокий шкаф, маленькие столики и большой передвижной стол, покрытый белой скатертью поверх плюшевой. На этом столе оказалась бутылка недопитого красного вина, два стакана, десертные тарелки, два ножа для фруктов и спираль кожуры, снятой с дюшес. На одном из кресел лежали плюшевая мужская шляпа и перчатки, на другом — брошенный серый драповый пиджак.

За драпировкой из передней направо находились кровать, ночной столик и умывальник. На одном столике лежали золотые очки, золотые часы с массивной цепью и портмоне. На кровати лежал убитый. Без сапог, в черных шелковых носках, весь расстегнутый и полуобнаженный, он лежал навзничь на подушках и простынях, заскорузлых от массы пролитой крови. Руки были раскинуты, и короткие волосатые пальцы рук сжаты в кулаки. Голова была закинута, и на шее зияла широкая и глубокая рана. Лица убитого разглядеть было нельзя. Оно во всех направлениях было исполосовано ножом и покрыто толстой корой запекшейся крови. Но по седеющим волосам на коротко остриженной бороде и по изрядной лысине на голове — это был, несомненно, пожилой человек.

Кто он? Каковы его имя, звание, положение? При нем не оказалось ни визитных карточек, ни записной книжки, ни письма, по которым можно было бы определить его личность. Только метка на тонком белье и платки с буквою К., да буквы на галошах, да пальто с фирмой «Корпуса» давали слабую надежду на возможность определения его личности.

Врач произвел наружный осмотр. По его мнению, на жертву напали во время сна и сильным ударом ножа по горлу погрузили ее в вечный сон, после чего, вероятно в злобе, стали обезображивать лицо убитого, нанося и резаные, и колотые раны.

Кто был с ним? В эту гостиницу одних не пускают. С кем он пришел?

Мы позвали коридорного и лакеев и сняли с них первые показания. Сразу выяснилось, что убитому была устроена ловушка.

Первое показание сделал лакей, дежуривший днем, Егор Васильев:

— Часов в пять или в половине шестого пришла барышня под вуалькой…

— Почему вы знаете, что барышня? Что значит «барышня»?

— То есть девица. Мы их всегда сразу отличим от какой-нибудь барыни…

— Ну?

— Пришла и говорит: «Мне приготовьте номер, только хороший. Я в девять часов с господином буду!» «Сделайте такое одолжение! Какой прикажете?» Показал я номера, выбрала она этот самый, заплатила деньги и говорит: «Я тут и вино оставлю!» «Пожалуйста!» «Она оставила эту бутылку и ушла. После пришли еще господин с дамой, с настоящей дамою, сняли номер второй, рядом; потом разные приходили, уходили. Я сменился, сказал про номер Алексею и ушел. Больше ничего не видел и не знаю.

Алексей Полозов видел и знал больше.

— Через полчаса, как я сменил Егора, пришли господин, этот самый, в очках, с зонтиком, почтенный такой, и барышня. Барышня сейчас: «Где наш номер?» Я их провел…

— Лицо видели?

— Нет. В вуали. Высокая, тоненькая, и волоса будто рыжие.

— Провели. А потом?..

— Потом барышня приказала дать стаканы, миндального пирожного и открыть бутылку, а господин два дюшеса заказал. Я это сделал…

— А барышня все была в вуали?

— Нет. Она в эту пору за драпировкой была. Так или в кровати — не могу знать…

— Ну, ну… сделали?

— И ушел. Часов в одиннадцать барышня вышла и говорит: «Барина разбуди в девять часов утра. Он заснул». И ушла. Я вошел в номер, заглянул, вижу лежит. Мне что? Дело обычное…

— Значит, вы входили после этой барышни?

— Входил.

— Что же, он был убит?

— Не могу сказать. В комнате темно. Вижу: лежит. Мне такое и в голову не пришло. Поглядел. Окликнул… молчит. Запер дверь и оставил, а утром вошел — и вот! — Он развел руками. — Такое несчастье!

— Барышню эту узнали бы?

— Надо думать, потому фигурой такая заметная и волос рыжий.

— Надо ее искать, — решительно заявил следователь.

В товремя как мы снимали допросы в лучшем номере гостиницы, мой агент Ж. со свойственными ему терпением и внимательностью чуть не в третий раз производил осмотр 3-го и соседнего с ним 2-го номеров.

Я, слушая показания прислуги, с нетерпением ждал Ж. с его отчетом. Вот он показался в дверях и таинственно кивнул мне головою. Я подошел к нему. Оказалось, он действительно сделал важные открытия и почти в ответ на возглас следователя сказал:

— Дело принимает совершенно другой оборот.

— А что такое? — спросили все.

— Пожалуйте опять в номер, — пригласил я всех.

Следователь и товарищ прокурора снова перешли в 3-й номер.

Я провел их в часть комнаты, представляющую собой гостиную, и там Ж. торжественно указал нам на большой зеркальный шкаф.

— В чем дело?

— Дело в том, что он сдвинут! Вы видите?

Шкаф действительно оказался отодвинутым от стены, что при входе в комнату сразу не было заметно.

— За шкафом, — объяснил я, — находится дверь.

Из соседнего второго номера, — прибавил Ж.

— Убийцы — это господин и дама, снявшие второй номер, они были здесь, а когда уходили, испачкали дверь кровью. Извольте посмотреть. И пол закапан стеарином.

Все двинулись следом за агентом. Шкаф был отодвинут настолько, что тучный товарищ прокурора едва мог протиснуться между ним и стеной. Они осмотрели пол и закрытую дверь. На левой половине двери виднелись кровавые отпечатки пальцев, на полу — следы стеарина.

По указанию агента мы перешли во 2-й номер. Там на преддиванном столе стояли два стакана, бутылка белого вина, полбутылки из-под коньяка и в подсвечнике обгоревшая свечка; в алькове за подушками оказалось полотенце, которым, видимо, вытирали вымытые руки и затирали кровавые пятна, а таз в умывальнике был полон мыльной воды, окрашенной кровью.

Агент Ж., показывая одно за другим, бросающееся в глаза, оживленно говорит:

— Это убийство без цели грабежа. Вероятно, какая-нибудь месть, но весь план тонко обдуман. Жертву завлекла девушка. Может быть, она подкуплена, может быть, она соучастница. Она завела его и, кажется, опоила. Надо исследовать вино. Ведь она принесла его с собой. Опоила и подала знак в соседний номер. Там уже ждали, отодвинув шкаф и отворив дверь.

— Чем?

— Эту дверь-то! Ведь она без замка. Ее просто захлопнули и вынули ручку. Вставьте закрытый перочинный нож, толстый карандаш, еще лучше стамеску — и дверь открыта.

— Так, так! — довольным тоном воскликнул я. — Они вошли и прикончили его спящим.

— Убивал он, — оживляясь, говорил агент, — а она светила и дрожала. Смотрите, как оплыла свечка, а там и подушка, и простыня закапаны стеарином. Мы найдем у нее на платье такие же следы.

— Если найдем ее!

— В этом и вся задача!.. Затем, — продолжал Ж., — они вернулись в номер, закрыли дверь, задвинули шкаф… Обратите внимание на пол подле шкафа: на нем ясны следы от ножек, когда двигали шкаф. Его отодвинули до этого места! — И Ж. указал на глубокие черты, оставленные на паркете, прикрытом ковром.

— После этого они тщательно вымылись, оглядели платье и… уехали!

Я только одобрительно кивал головою. Этот Ж. был всецело моим учеником; я и впоследствии много раз удивлялся его сообразительности и способностям.

— Похоже на истину, — процедил следователь.

— Надо теперь снова переспросить прислугу, — сказал товарищ прокурора, и мы перешли снова в 1-й номер.

Вызвали снова и дневного, и ночного коридорных. Егор Васильев повторил показание: пришла девица, заказала 3-й номер, а почти следом за ней пришли господин с дамой и заняли 2-й номер. Он подал им сперва весь обед, только они мало кушали, а потом бутылку белого вина и 1/2 бутылки коньяку.

— Вы, значит, могли их рассмотреть?

— Ни к чему, — ответил Егор, — у нас народу, что на ярмарке, и не глядишь. Опять барыня лицо укрывали. Как я войду, они в окошко глядят и ко мне спиной.

— А барин?

— Тот такой высокий, красивый. Светлая борода и одет шикарно, в синий пиджак и с цепочкою.

— Узнали бы вы его на улице?

Коридорный замялся:

— Может, и узнал бы…

Алексей Полозов, тот, что служил ночью, сменил Егора.

— Гости из второго номера при вас ушли?

— Точно так.

— Когда?

— Да уж под утро. Надо полагать, в шестом часу…

— Торопились?

— Не так чтобы…

— Вы осмотрели после них номер?

— Ни к чему. Взять у нас нечего, и господа не такие, а номера мы убираем утром, все сразу.

Первые допросы окончились. Власти уехали. Все несомненно свидетельствовало о тонко обдуманном преступлении, но концы его словно были схоронены в воду. Все было тайной. В громадном Петербурге трудно найти человека только по наружным приметам, особенно если он принадлежит к интеллигентному сословию, где все более или менее похожи друг на друга.

Убитый был неизвестен. Несомненно, судя по костюму, золотым часам и кошельку с 62 рублями, он был состоятельным человеком: его имя и фамилия начинались с буквы К., и пальто он заказывал у Корпуса. Но это и все.

Приведшая его женщина была, по определению слуги, из «этих», но найти ее тоже было нелегко, потому что она могла быть и незарегистрованной, т. е. не известной полиции.

Наконец, главные виновники не оставили после себя никаких следов. Известно только то, что он был с русой бородой, высокий ростом, а у нее на платье, вероятно, остались следы стеарина.

И все.

Я тотчас распорядился через полицию, чтобы дворники проследили, не пропал ли кто из жильцов с ночи 6 августа, а затем через ту же полицию приказал, чтобы ко мне явился извозчик, который взял утром, между 5 и 6 часами 7 августа двух седоков, барыню с барином, от гостиницы или с одной из двух улиц, на углу которых она стоит; и наконец, лакея Егора Васильева командировал в Рождественскую часть, где обычно производился врачебно-полицейский осмотр всех гуляющих по бланку.

Распоряжения эти тотчас дали необходимые результаты.

На другое утро ко мне явился извозчик, который показал, что он взял таких седоков за три дома от гостиницы. Господин с большой светлой бородой нанял его на Варшавский вокзал.

— Торговался?

— Торговался. Я спросил пятьдесят копеек, а он давал тридцать, за сорок уговорились.

Он повез их по Измайловскому проспекту. На углу Первой роты господин высадил даму, а сам поехал на Варшавский вокзал, где и сошел.

— Ты бы его узнал?

— В лицо непременно.

Я распорядился найти извозчика, который около шести часов утра 7 августа посадил даму, но такого не нашлось. Очевидно, дама или дошла до своего дома пешком, или взяла извозчика, запутав свой след.

След, действительно, как будто потерялся, но я знал, что не сегодня-завтра он снова объявится, и не обманулся.

На другой же день вечером из 2-го участка Литейной части мне сообщили, что старший дворник одного из домов оповестил их об исчезновении хозяина Кузьмы Федоровича Кузнецова, ушедшего вечером на Спаса, то есть 6 августа.

К. и К.!

Я поручил Ж. расспросить дворника. Он тотчас вызвал его и показал ему пальто, шляпу и зонтик, которые тот сразу признал за вещи своего барина.

— Ну, брат, — сказал Ж., — твоего барина, значит, уже нет в живых. Убили! Родные есть у него?

— Брат — полковник, сестрица — вдова генерала, а у самого дочка, подросточек.

— Что же он, вдовец?

— Девятый год уже вдовеет!

Родные Кузнецова тотчас были оповещены, и труп его был перевезен к нему на квартиру. Ж. тотчас же занялся опросом всех лиц, окружающих убитого. В то время как совершались панихида и похороны, он успел разузнать все главные черты жизни и характера убитого.

Кузьма Федорович Кузнецов был богатым домовладельцем. Раньше он служил в полку, вышел в ранних чинах в отставку и жил доходами, иногда играл на бирже. Он был вдов, имел дочь Лизу, четырнадцати лет, при которой находилась гувернантка, девица 23 лет, очень красивой наружности.

Кузнецов любил пожить весело и праздно. Лакей и горничная намекали, что он жил с гувернанткой, как раньше жил с ее предшественницами, причем не брезговал и горничными. Случалось часто, что, уйдя вечером, он не ночевал дома, но на другой день к завтраку он уже всегда сидел за столом на своем месте.

— Какого он характера?

— Характером веселый, мягкий, а красивая женщина могла с ним сделать все, что хочет.

— Не было ли у него врагов?

— Не должно бы быть…

И все.

В первый раз и я, и Ж. почувствовали себя смущенными. Словом, шли-шли и вдруг уперлись в стену. Ни из чьих показаний нельзя было ухватить конца нити и только смутно чувствовалось, что в этом преступлении должна быть романтическая подкладка, но убитый унес свою тайну в могилу, а убийцы скрылись бесследно…

Коридорный Егор Васильев две недели продежурил на осмотрах, но не увидал той женщины, с которой приходил убитый. Извозчик, которому было поручено, если увидит своего бывшего седока, указать на него полиции, не объявлялся, и следы, по-видимому, были утрачены.

Я начинал терять терпение, агент Ж. лишился сна и аппетита и всячески ломал голову над всевозможными планами. Время шло, а преступники не объявлялись. Казалось, надо было отказаться от дела, но на помощь пришел случай.

Однажды Ж. около полуночи шел по Невскому мимо Казанского собора. Впереди него шли две девушки и громко разговаривали.

— Я бы на ее месте тоже ничего не сказала. Затаскают!

Другой бы из агентов, быть может, не обратил бы внимания на эти слова, но Ж. словно что-то толкнуло: при этих словах он замедлил шаги.

— А так хуже. Думают, что она убила, — возразила другая.

— Сонька-то! — воскликнула первая и захохотала.

Ж. решил не терять момента. Он быстро догнал их, взял под руки и, идя между ними, спросил:

— Про какую Соньку вы, милочки, говорите, и почему могут думать, что она убила?

Девушки испуганно рванулись от него, но он крепко придержал их за руки.

— Оставьте нас! Что вам нужно? Мы так себе разговариваем! — закричала одна.

— Мы ничего не знаем, — прошептала другая.

— Душечки, чего вы боитесь? — проговорил Ж. вкрадчиво. — Вы говорили про Соньку. Скажите, где она живет, как ее фамилия, и идите с Богом! Не скажете, я вас заарестую, потому что я… — и он тихо назвал свое страшное звание.

Девушки затрепетали. Первая сказала:

— Я не знаю ее фамилии. Она работает у мадам Жано, шьет, а все зовут ее Сонька-гусар.

— А живет она?

— Мы не знаем…

— А где ее можно найти?

— Не знаем! Впрочем…

— Она бывает у Филиппова, — сказала другая.

— И вы мне ее укажете, а я угощу вас шоколадом, — тотчас ответил Ж. и закричал: — Извозчик!

Счастье улыбнулось Ж. Едва вошли они в кофейную, как одна из девушек толкнула Ж. и сказала:

— Вон она, с телеграфистом!

— Сядем и будем пить шоколад, — спокойно ответил Ж. и усадил своих дам за столик, соседний с тем, который занял телеграфист.

Девушки поздоровались с той, которую звали Сонькой-гусаром. Она оказалась стройной, красивой блондинкой с большими синими глазами. Когда она смеялась, обнажался ряд мелких белых зубов и она казалась еще милее.

— Завтра варьете открывают. Будете? — спросила она звонким голосом у спутниц Ж.

— Нет… Да… — ответили они смущенно, видимо, тяготясь своей ролью по отношению к подруге.

— А я непременно!

— А кто у вас кавалером? — спросил Ж.

Телеграфист гневно посмотрел на нее, а она звонко засмеялась:

— А кто захочет! Хотите, вы… С удовольствием!

— Где вы живете?

— Ямская, дом пятнадцать, квартира пять! Спросите Соньку-гусара.

Ж. встал и весело протянул ей руку:

— Значит, по рукам?

— По рукам! — ответила она и хлопнула его по руке.

Телеграфист стал угрюмо торопить ее и позвал лакея для расчета.

— Сплавьте его, — указывая глазами на телеграфиста, шепнул ей Ж.

— А вы их!

Он кивнул и тоже стал рассчитываться.

Она ушла следом за телеграфистом. Ж. расплатился, поблагодарил девушек, хотя они брезгливо отвернулись от него, и пошел к дверям, когда в кофейную вбежала Сонька-гусар.

— Ну, скорее, на извозчика! — весело сказала она Ж., хватая его за руку.

Он вышел и позвал извозчика.

— Прямо по Невскому! — приказал он.

— Куда же мы?

— Там сообразим, — сказал он и, подсадив ее в пролетку, сел сам и крепко обнял ее. Пошел!

Пролетка, дребезжа, покатилась…

— Куда же мы поедем? — опять спросила девушка, и в голосе ее послышалась тревога.

— На Морскую, милочка. Я… — и Ж. объявил свое звание и прибавил: — Вы не пугайтесь. Если вы ни при чем, мы вас отпустим, только нам надо расспросить вас об убитом в гостинице госте.

— Я не убивала! — порывисто воскликнула она.

— Тсс! — остановил ее Ж. — Услышит извозчик, чего хорошего… Налево, по Морской! — распорядился он, обратясь к извозчику, и продолжал говорить девушке: — Не убивали, тем лучше. Расскажите нам, откуда достали вы этого старичка и где вино купили. Все, одним словом…

Девушка резко встряхнулась:

— Расскажу, не поверите. Пропала я!

Ж. рассказывал, что после этих слов он сразу уже поверил в ее невинность, но роль его — чисто служебная, и самое дело требовало ее задержания.

Они приехали. Ж. тотчас вызвал меня. Я поднялся в свой кабинет и позвал Ж. с девушкой, предоставив возможность ему снять с нее показания. Он усадил ее на стул, взял в свои ее руки и ласково сказал:

— Не пугайтесь! Расскажите все, что знаете!

— И вы меня отпустите? — быстро спросила она.

Он пожал плечами:

— До завтра уж ни в каком случае, а там, как начальство решит.

Она опустила голову и горько заплакала.

— Я тут ни при чем. Я даже не знала, что его убить хотят. Я думала, это так, для развода…

— Вот, вот. Вас, значит, приглашали? Кто? Как? Когда? Все по порядку. Ну!

Девушка вытерла слезы и решительно сказала:

— Ну, пишите. Я все расскажу!

— Отлично! Но я писать не буду. Говорите!

Она удобнее уселась на стуле и стала рассказывать:

— Я не помню, когда это было. Вероятно, недели за две до самого убийства. Я сидела у Филиппова, кофе пила, одна. И вот вошел господин, занял столик и все на меня смотрит. Я ему улыбнулась, он и пересел к моему столику.

— Какой он по виду был?

— Высокий такой, красивый, с большой светлой бородой. Шляпа была мягкая, хорошая, и пальто хорошее…

Я кивнул:

— Ну и подсел…

— Подсел, — продолжила Сонька-гусар, — угостил меня, шутить стал и потом спросил мой адрес, велел мне домой идти и сам приехал; вино привез, икру…

— Назвал себя?

Девушка отрицательно покачала головой:

— Разве нам назовут! Мы и не спрашиваем даже.

— Ну!

— Уехал и пропал. Потом опять приехал, повез меня на Крестовский, оттуда к Палкину. Сидит со мной в кабинете и говорит: «Хочешь, Катя, пятьдесят рублей заработать?» Я в ответ засмеялась и говорю: «Очень даже! Как?» А он мне: «Пустое дело. Здесь есть очень богатый старичок. Иди его завлеки и в номер приведи, там напои его и оставь! Вот и все!». Я удивилась: «Зачем это?» Он засмеялся и говорит: «Он, старый пес, все святошей прикидывается, так мы его изобличить хотим. Ты мне скажешь, когда и куда приведешь. Я с товарищами рядом номер возьму и будем в щелку глядеть. Как он заснет, пьяный, ты уйдешь, тут мы к нему придем в номер и дождемся, когда он проснется. То-то удивится!» И он тут так весело стал смеяться, что и мне занятным это показалось. «Что ж, — говорю, — это пари?» — «Пари». «А как, — говорю, — я его завлеку?» «Это пустое! — говорит он. — Мы ему письмо напишем и свидание назначим. Он и придет. А ты с ним, как будто ты не такая… понимаешь?.. и потом — в гостиницу. А там заранее номер возьмешь. Идет?»

Меня корысть взяла, да и сама я пошутить не прочь. «А кто, — спрашиваю, — деньги отдаст?» — «Я! Как на свидание пойдешь, так и деньги!» Я и согласилась.

Сонька-гусар оживилась.

— Если не верите, у подруги Маши спросите. Я ей тогда все рассказала, и она меня еще отговаривала…

— Маша? — переспросил Ж. — Она где живет?

— Да где и я. Она модистка. На Ямской.

— А она этого господина видела?

Сонька кивнула:

— Когда он пил у меня, я и ее позвала. Вместе сидели.

Ж. закивал головой и потер руки:

— Отлично! Ну, рассказывай дальше…

Она продолжила прерванный разговор:

— Шестого августа, на Спаса, он пришел ко мне утром. «Ну, — говорит, — сделано, готово. Теперь все за тобой!» — и смеется. Я тогда, помню, поглядела на него: вижу смеется, а сам совсем бледный, глаза горят, и смех нехороший. Стало мне как-то не по себе, и я уже отказаться хотела, а он словно почувствовал. «Вот, — говорит, — тебе пятьдесят рублей, как есть на осенний сезон!» Я и сдалась. «Ну, — говорю, — как же все? Где и что? Куда идти, что делать?»

Он сел, достал бутылку вина. Хорошее вино. Я открыла бутылку. Налили мы стаканы, и он мне все рассказал. Зовут того старика Кузьмой Федоровичем; написал он будто ему письмо, в котором я объясняюсь ему в любви и приглашаю на свидание в Александровский сад в восемь часов. Ну и должна я там быть и затем врать ему с три короба и завлекать. «Ты говори ему, что хотела бы быть гувернанткой, что такое место ищешь». Я согласилась. «А как же я ему скажу, где я его видела?». — «Скажи прямо, что в его доме живешь. Вот и все!» И дом назвал. Мне даже смешно стало. «А как я его узнаю?» — «Сядь у фонтана и вот эту книжку на коленях держи». Дал он мне книгу в такой красной бумаге. «И подойдет, — говорит, — к тебе такой господин, среднего роста, плотный, с седой бородой, в золотых очках, в плюшевой шляпе».

Я согласилась и сказала, что буду. Тут он мне дал десять рублей и завернутую бутылку. «Часов в пять пойди и в гостинице заранее номер возьми. Там и бутылку оставь». «Хорошо», — говорю. «Потом приди в сад и скажи мне, какой номер, я тогда тебе и пятьдесят рублей отдам». Я тоже согласилась. Он собирался уходить и еще прибавил: «Придешь с ним, громко говори! Мы рядом будем. Когда он заснет и ты уходить будешь, хлопни в ладоши два раза. Да еще: вина этого сама не пей — заснешь»! «А оно, — спрашиваю, — с каплями?» Он кивнул, засмеялся и ушел…

Она перевела дух.

— Устала я, — сказала она. — Хоть бы чайку выпить или пива.

Я велел подать ей чай.

— Как же вы дальше сделали?

— Дальше-то? Как по-писаному!..

Сторож принес стакан чаю. Она жадно отхлебнула два глотка и продолжала:

— Взяла я номер, пять рублей заплатила и бутылку оставила. Пошла в сад, а по дороге он навстречу. «Взяла?» — «Взяла!» — «Какой?» Я говорю: «Третий!». Он мне тотчас подал конверт, сказал «Действуй!» и пошел прочь. Я зашла в сад, села у фонтана, положила книжку на колени и стала ждать. А пока в конверт заглянула: там две беленькие бумажки по двадцать пять рублей… Хороший господин…

Вот я сижу, и вдруг идет господин с седой бородой, в золотых очках, зонтик в руках. Идет и все выглядывает. Ну, думаю, мой! И книгу на виду держу.

— Книга-то у вас дома? — спросил Ж.

— Дома! Красная такая, — ответила Сонька. — Увидал он и прямо ко мне: «Позвольте присесть!» — «Пожалуйста!» Он сел и все на меня косится. Я засмеялась. Тут он осмелел и показал мне письмо. Это, говорит, ваше? Ну, я прикинулась, что стыжусь, и все пошло…

Он, старичок-то, мягкий такой, покладистый. Я его живо обвертела и повела. Он мне уже место обещал. «Я, — говорит, — вдовец, у меня дочь, и ей гувернантка нужна. Я вас возьму!» Привела это я его. Он дюшес спросил. Налила я вина. Сама отхлебнула да потом выплюнула, а он стакан выпил. Пошел на постель, стал раздаваться, да как плюхнется — и заснул!.. Я подождала, он спит. Ну, я хлопнула в ладоши, взяла книжку и ушла, а его будить не приказала.

— А огни кто погасил?

— Он!

Она помолчала и прибавила:

— Вот и все. Больше я ничего не знаю. Потом, как прочла в газетах, меня так и затрясла лихорадка. Машка укорять стала. Господи, разве я знала!.. — и она заплакала.

— Отчего же вы сами не пришли и не рассказали все это?

— Боялась. Еще, думала, затаскают. Покоя лишат. Иногда, думаю, пойду. А потом и страх возьмет…

— А его узнаете?

Она сразу в ярость пришла.

— Только покажите мне черта этого. За сто верст узнаю! Лицо ему разобью, глаза выцарапаю! Только покажите его!

— В том-то и дело, что найти его надо, — печально сказал Ж. — Ну да я найду! Вы его больше не видели?

— Нет. Как провалился…

— Ну, а кто он, по-вашему? Купец, чиновник, художник?

— Я думаю, что чиновник. Показался он мне таким.

— Ну, на сегодня будет, — прекратил я допрос, было уже 4 часа утра. Ж. встал и откланялся.

— А я? — спросила Сонька.

— Вас я до завтра здесь оставлю, — ответил я и сдал ее дежурному агенту.

В правдивости ее показаний я не усомнился ни наодно мгновение. Она была бы совершенна невинна, если бы не вино. В нем оказалась большая порция опиума, о котором она почти знала. Жаль девушку, а ничего не поделаешь. Если бы тогонайти!

Я плохо спал эту ночь и на утро тотчас вызвал Ж., приказав ему идти с обыском на квартиру Соньки, опросить там ее подругу Машу и потом с ней повсему городу искать настоящего убийцу. Хоть год искать, а найти!

Соньку-гусара препроводили к следователю и заключили в тюрьму.

Конец нити уже был найден.

Ж. энергично взялся за дело…

Он пришел на квартиру Соньки-гусара, спросил ее комнату и сделал самый тщательный обыск, но ничего обличающего ее не отыскал. На комодике лежала книжка «Вестник Европы» за август месяц; совершенно свежая, неразрезанная, которую он и захватил с собой. После этого он дождался Машу.

Это была красивая, полная, маленького роста брюнетка. Увидев его в своей комнате, она с недоумением остановилась на пороге. Ж. встал ей навстречу и дружески заговорил:

— А я вас добрый час как поджидаю. С работы?

— С работы. А на что я вам? Кто вы?

— Я? — Ж. назвал себя, свое звание и быстро продолжал: — Я от вашей подруги, Софьи…

— Ее арестовали!

Он кивнул. Маша хлопнула по бедрам руками:

— Вот! Я ей говорила!

—Вам жалко ее?

— Еще бы…

Она тяжело опустилась на стул. Ж. встал перед нею:

— Тогда помогите ей выпутаться из беды.

— Как?

— Помогите мне найти настоящего виновника. Вы его видели у нее. В лицо его узнать можете? Ну вот! Станем мы с вами дежурить подле всех министерств, станем искать на улицах, в клубах, в театрах. Везде! Согласны?

Она быстро кивнула годовой и вскочила.

— О, я его узнаю сразу! — воскликнула она.

— И отлично! А когда мы его возьмем, Софья будет сразу свободна.

— Ах, она ни в чем не виновна, — с убеждением сказала Маша.

— Я тоже так думаю, — ответил Ж. и прибавил: — Только об этому никому!

— Понятно!

— Вы можете на время оставить магазин? Мы вам заплатим.

Она согласилась:

— Хоть поругаюсь, а брошу. Мне Соня всего дороже!

— Значит, с завтрашнего дня и начнем? — решил Ж. и ушел.

Я назначил Маше жалованье за все дни поисков, чтобы она имела возможность на время оставить всякую другую работу, и Ж. тотчас начал с ней свои поиски. Утром они дежурили у министерства путей сообщения, в 5 часов были у министерства государственных имуществ, а потом — у контроля. А так как в один какой-либо день он мог и не прийти, то они снова и снова повторяли свои дежурства у всех министерств, у всех управлений, у всех контор и банкирских домов. Днем они заходили в маленькие рестораны, к Доминику, в кофейни; вечером были в театре или в клубе и каждый день возвращались ни с чем.

— Нет его! — с досадой говорила Маша. — Верно, уехал!

Но мы не теряли надежды. В Петербурге не так легко найти человека, который к тому же знает Машу в лицо и, быть может, не раз уже скрывался при ее приближении, но что он будет найден, в этом не сомневались ни я, ни Ж… И наши расчеты оправдались.

Однажды, когда они проходили мимо Доминика, Маша вдруг порывисто сжала руку Ж. и, задыхаясь, сказала:

— Он!

Словно огнем обожгло Ж. Он встрепенулся:

— Где?

— Вон идет, с портфелем!

И Ж. потащил ее за указанным господином. Они перегнали его.

— Нет, — упавшим голосом сказала Маша, — это не он. Есть какое-то сходство. Глаза, нос, но у того была борода такая заметная!..

Ж., у которого сначала упало сердце, теперь только улыбнулся и сказал Маше:

— Ну, теперь можешь идти домой и меня оставить.

Лицо Маши выразило удивление.

— Не бойся! Я знаю, что говорю. Иди! — сказал ласково Ж.

Маша молча повиновалась. Ж. засунул руки в карманы и медленно пошел за намеченным господином.

Тот шел в хорошем пальто, в хорошей шляпе, с портфелем под мышкой. Он шел тихо, низко опустив голову, видимо, не замечая окружающих. Ж. раза два перегнал его и заглянул ему в лицо. Это был мужчина лет 36, с усталым, грустным лицом. Глубокая складка лежала между его бровями, служа как бы продолжением красивого тонкого носа. У него был гладко выбритый подбородок, маленькие баки и короткие усы рыжеватого оттенка.

Ж. следовал за ним неотступно.

Господин дошел до Морской, свернул в нее и, пройдя до Гороховой, скрылся в подъезде Страхового общества. Ж. потер от удовольствия руки. Служит ли он тут, зашел ли по делу страхования, во всяком случае он теперь от него уже не скроется.

Он перешел улицу и подошел к стоящему у дверей швейцару.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он, доставая 20 копеек, — ведь этот господин, с усами и баками, у вас служит?

Швейцар взял монету:

— Господин Синев?

— Да.

— У нас, инспектором.

— Благодарю вас. Большое жалованье?

Швейцар ухмыльнулся:

— Для двоих хватит. Тысячи четыре наберется.

— Как для двоих? — спросил Ж.

— Потому как они недавно женились, — объяснил швейцар.

— А! Благодарю вас! — сказал Ж. и отошел от подъезда, направляясь в портерную.

Там он сел у окошка, спросил пива и стал внимательно следить за всеми выходившими из дверей.

Тогда еще не было адрес-календарей.

В половине пятого Синев вышел из подъезда и пошел по Гороховой. Ж. уже следовал за ним. Синев взял извозчика. Ж. тотчас взял другого и поехал за ним следом. Они приехали на Серпуховскую улицу, и Синев вошел в подъезд красивого, единственного в то время каменного дома.

— Теперь не уйдешь! — радостно сказал себе Ж. и тотчас явился ко мне с докладом.

Я выслушал его и задумался: взять по одному, да и то такому неверному, указанию Соньки, видимо, состоятельного и интеллигентного господина, поступок довольно рискованный. Я предложил Ж. сперва удостовериться, тот ли это человек, который подкупил Соньку-гусара, и если это он, то найти улики. Мы сообща составили план первых действий, потом я отпустил Ж. и стал ждать результатов.

В тот же вечер Ж., не загримированный, но в старом изношенном костюме, сидел в портерной того дома, в котором жил Синев. Он сел подле самой стойки и вступил в беседу с приказчиком, спрашивая, не знает ли он господ, которые лакея ищут, потому как он по этой должности без малого всю жизнь и теперь без места.

— Нет, милый человек, таких у нас нету, — ответил приказчик.

Ж. удивился:

— Такой огромнейший дом, и с парадом, а господ нет!

— Купцы у нас тут живут, контора еще, а из настоящих господ один Синев Яков Степанович. Так им лакея не нужно.

— Есть?

— Не есть, а не для чего. Сами молодые, год как повенчаны, знакомых никого, и со всем у них одна прислуга справляется. Такая шельма! Анюткой звать. У нас всегда с одним фельдфебелем прохлаждается, когда господ нет.

— А, поди, никогда вечером не сидят? Господское житье я знаю…

— Тут не так, — отвечал словоохотливый приказчик. — Между ними будто есть что-то. Анютка сказывала, что иногда ужасно даже! То, говорит, целуются, то плачут. Однажды она хотела из окна выброситься, в другой — он чуть не зарезался.

— Что ж это с ними?

Приказчик пожал плечами. Сидевшая в углу с мастеровым какая-то женщина вдруг обернулась.

— Это ты про Синевых? — спросила она приказчика.

Тот кивнул. Женщина внезапно оживилась и, поправив на голове платок, заговорила:

— Про этих господ ты у меня спроси. Я у их всегда белье стираю и всю-то их жизнь во как знаю! Почему они живут так?

Ж. тотчас поднялся и подошел к прачке. Протянув прачке, а потом мастеровому руку, он сказал:

— Позвольте познакомиться, Прокофий Степанов, по лакейской должности. И, садясь подле их стола, прибавил: — Очень люблю, когда про господ рассказывают. Дай-ка нам, почтенный, две пары! — приказал он приказчику.

Прачка осталась очень довольна. Когда подали раскрытые бутылки, она и мастеровой чокнулись с Ж., и она тотчас заговорила:

— Господа-то эти душевные очень, да вот поди — не повезло! Барин в ней души не чает, и она в нем, и деньги есть у них, потому что у барина хорошее место, а в доме ужасно что.

— Из-за чего же между ними такая контрреволюция? — спросил Ж.

Прачка нагнулась к нему и понизила голос до шепота:

— Видите ли, она до свадьбы не соблюла себя, он и обижается. Где да с кем? А она плакать да на коленки. А он хвать ее! Бьет, а потом сам на коленки и ноги целовать. Тут обнимутся, и оба плакать. Я однажды в три часа проснулась, в прачечную идти. Анютка спит, что мертвая, а там — плач и голоса. Я подошла и даже жутко стало. Он говорит: «Я тебя убью!» А она отвечает тихо: «Убей!» и тишина вдруг, а потом как он заплачет… Анютка сказывает, и часа бы не прожила, если бы не доход…

Ж. налил в стаканы пива, чокнулся и спросил:

— А из себя красивые?

— И не говорите! Прямо парочка. Она-то такая стройненькая да высоконькая, что твоя березка. Волоса густые да длинные. Брови что угольком выведены, и всегда серьезная. Нет чтобы улыбнуться…

— А сам?

— Тоже видный мужчина. Высокий, статный. Сначала как с бородой был, так еще был красивее.

— Сбрил, что-ли? — спросил Ж.

— Совсем! Сказывал, шутя, что барыня не любит. Борода-то из русого волоса, большая была такая…

— Ну, прощенья просим! — поднялся Ж.

— Что ж, уже идете?

— Я еще забреду. Тут, на Клинском живу, — отвечал Ж., — а сейчас мне надо насчет места наведаться.

— Ну, спасибо за угощение!

— Не за что!

Молчавший все время мастеровой вынул изо рта трубку и сказал:

— Теперь уже за нами!

— Пустяки, — отвечал Ж. и, простившись за руку с извозчиком, вышел.

— Обходительный мужчина, — сказала прачка, — приятно в компании посидеть.

А обходительный мужчина забежал домой, переоделся и через полчаса уже был у меня.

— Убийцы найдены! — сказал он и рассказал все вышеописанное.

С этих пор не проходило вечера, чтобы Ж. не распил в портерной на Серпуховской 6, 8 а то 12 бутылок пива в дружеской компании за беседой. Он успел, кроме прачки, познакомиться и с обоими дворниками, и с Анюткой, и даже с ее фельдфебелем, и все не могли нахвалиться своим новым приятелем. Анютка успела рассказать Ж. много интересного и нового. Так, они однажды после крупной ссоры словно помирились и все целовались. Потом собрались ехать к тетке на дачу в Лугу. Уехали, а на другое утро барыня одна вернулась. Бледная, чуть живая, и сразу в постель легла.

— Я думала, что барин, может, бросил ее, потому что никогда не было, чтобы они разлучились. А тут и ночь прошла, а его нет. Только рано утром звонок. Я отперла и даже закричала. И барин, и не он! Бороду-то свою всю напрочь сбрил и усы подстриг. «Что это вы?» — говорю, а он смеется. «Теперь барыня, — говорит, — довольна будет. Она мою бороду не любила!» Прошел к ней, и стали они что-то шептаться. Мирились, наверно.

Ж. кивнул ей головою и сказал, подмигивая на фельдфебеля:

— А вы небось не прочь, кабы они и недельку у тетки пожили? Праздничек бы справили.

Анютка засмеялась.

— Выходит, из-за бороды и мир? — снова спросил Ж.

— Какой! — отмахнулась Анютка. — Теперь еще хуже. Барыня все плачет, ночью не спит. Барин туча тучей. Словно схоронили кого.

Ж. больше спрашивать было не о чем. Убийцы были найдены. Я уже со спокойной совестью поручил ему арестовать обоих и доставить в сыскное.

На другой день он дождался, когда Синев уехал на службу, и уже в своем обыкновенном костюме поднялся по парадной лестнице и позвонил у двери, на которой была прибита медная дощечка с надписью: «Яков Степанович Синев».

Анютка открыла дверь и с удивлением взглянула на Ж.:

— Вы за мною?

— Нет, душечка, — спокойно ответил ей Ж. — Проводите меня к вашей барыне.

Анютка удивленно вытаращила глаза:

— К барыне?

— Ну да! Возьми пальто! — И Ж., кинув изумленной Анютке пальто, смело вошел в комнаты.

Через кокетливо убранную гостиную он прошел в столовую. Там у окошка сидела Марья Ивановна Синева с задумчиво склоненной головой. При входе Ж. она подняла голову и удивленно, даже испуганно взглянула на него.

Анютка остановилась в дверях.

Ж. приблизился к Синевой, поклонился ей и тихо сказал:

— Я агент сыскной полиции и пришел арестовать вас по делу об убийстве Кузнецова.

Она приподнялась, в немом ужасе вытянула руки и бессильно опустилась на стул.

Анютка вскрикнула и убежала.

Ж. с чувством сожаления взял руки Синевой и слегка встряхнул ее.

— Не пугайтесь! Это должно было случиться. Ваш муж арестован тоже!

Эти слова словно возвратили ее к жизни. Она вдруг выпрямилась.

— Он невинен! — закричала она. — Это я, я одна все сделала!

— Поедемте, и там вы все расскажете…

Она покорно встала. Ж. помог ей одеться, вышел с нею и запер квартиру, спрятав ключ в карман. У подъезда уже стояла толпа, и в середине ее — Анютка что-то рассказывала, оживленно жестикулируя. Ж. взглянул в ее сторону и коварно улыбнулся. Дворник по его приказанию привел извозчика. Он усадил Синеву, сел подле нее, и через 20 минут я уже принимал ее в своем кабинете.

Ж. тотчас пошел в Страховое общество и попросил немедленно вызвать Якова Степановича Синева. Словно предчувствуя недоброе, он вышел взволнованный и бледный.

— Что вам нужно?

— Меня послала за вами ваша супруга, — ответил Ж. — Она зовет вас немедленно.

— Куда? Что с ней? — Синев побелел как бумага.

— Я вам все расскажу по дороге. Едем! — настойчиво повторил Ж.

Синев кивнул головой, скрылся и через минуту вернулся со шляпой в руке.

— Я готов!

Ж. вышел с ним и крепко взял его под руку.

— Куда вы меня ведете? — спросил он.

— Два шага отсюда. В сыскное отделение, — отвечал Ж. — Там ваша супруга.

Синев опустил голову…

Ж. передал мне Синева, а я тотчас послал его на Серпуховскую собрать улики, если такие найдутся.

Когда он вошел в портерную, она была набита народом и все жадно слушали в сотый раз повторяемый рассказ Анютки.

— Отворяю, это, я дверь, и вдруг он!.. — произнесла она и замолкла с раскрытым ртом.

Все оглянулись. На пороге портерной стоял этот он, Ж.

— Ну, Анна Васильевна, — шутливо произнес он, — пройдемте с вами в квартиру, да прихвати мне дворников и понятых.

Анютка вышла из оцепенения и покорно пошла за агентом.

У дверей квартиры стояли уже околоточный, дворники и понятые. Ж. вошел в квартиру и велел Анютке показать барынины платья. Их было восемь. Ж. пересмотрел их и тотчас отделил одно, подол которого оказался залитым стеарином. Он свернул это платье и составил протокол осмотра. Потом, обратившись к Анютке, сказал ей:

— Ну, Анна Васильевна, а вы собирайте ваши пожиточки и переселяйтесь отсюда. Вы последите, — обратился он к околоточному, — а потом закройте и опечатайте квартиру!

Дело об убийстве Кузнецова разбиралось в феврале следующего года. На скамье подсудимых сидели: Синев, бледный, исхудавший, с окладистой русой бородой; жена его, походившая на прекрасную восковую фигуру, страшную в своей апатичной покорности, и похудевшая Сонька-гусар.

Присяжные заседатели услышали тяжелую семейную драму, драму двух любящих существ…

Синев женился на Марье Ивановне Крапивиной по любви, на которую она отвечала ему взаимностью. И с первой же ночи началась их казнь. Синев узнал страшное прошлое своей жены: она была бедная сирота, окончила Николаевский институт и сразу поступила гувернанткой к девочке у вдовца. Вдовец совершил над ней насилие, потом отказал ей от места.

Синев, слушая эту повесть, испытывал и безумную ревность, и жгучее сострадание. «Кто он?» — Но она не говорила. Между ними настал ад. Он бил ее, а потом вымаливал прощение. Он заставлял ее повторять историю ее несчастья, останавливаясь на самых оскорбительных подробностях, и потом обзывал ее самыми обидными именами. Наконец он вырвал у нее имя, узнал его и много раз был готов убить его. Жизнь стала невыносимой, и в одну безумную ночь они решили, что Кузнецов должен быть убит. Эта мысль охватила их обоих, и они сдружились в жажде отмщения.

Он нашел Соньку-гусара, обдумал весь план и привел его в исполнение. Для этого он купил у Брабеца кинжал-нож. В 6 часов они заняли 2-й номер и пили в нем, поджидая жертву. Потом он отодвинул шкаф и открыл дверь. В 9 часов они услышали голоса — его и Соньки. Их разделяла только стенка шкафа. Часов в 1 °Cонька ушла. Вошел слуга и ушел, хлопнув дверью. Они подождали еще с полчаса, затем Синев отодвинул шкаф и вошел в номер. Она следила. Он отомстил своему врагу…

Когда они вернулись в номер, она лишилась чувств. Он закрыл дверь, задвинул шкаф, вымылся, привел ее в чувство. Они дождались 5 часов утра и уехали домой. Он уехал в Псков, вернулся оттуда в другом пальто и обритый.

Присяжные чуть не плакали, слушая их душевну драму, и содрогались, слушая историю мести.

Защитник сказал блестящую речь, но присяжные все-таки нашли их виновными, и суд приговорил их к каторжным работам: его на 18 лет, а ее на 12 лет. Соньку-гусара оправдали.

Для Ж. за это дело я выхлопотал награду.

КАК УБИВАЮТ

Оживленная днем криком, бранью, ржанием лошадей и голубиным воркованием, Калашниковская набережная затихает к вечеру, а ночью представляет собой едва ли не самое пустынное и угрюмое место в Петербурге. Пристань пуста. Тускло горят редкие фонари и освещают будку сторожа, одиноко стоящего городового и ряд пустых товарных маленьких вагонов соединительной ветки. Эти вагоны тянутся дальше и дальше вдоль всей набережной. Неподвижными массами стоят огромные хлебные амбары, между ними чернеют широкие проулки, немощеные, покрытые травой и пылью, а около них опять тянется ряд пустых вагонов. Последний каменный амбар, стоящий при устье Обводного канала, превращен в ночлежный городской приют, и все, не нашедшие в нем места, идут или под своды амбаров, или в пустые вагоны.

Был холодный, ненастный осенний вечер. Ветер дул с ураганной силой и холодными струями лил проливной дождь. В непроглядной темноте огромными массами чернелись каменные амбары, а около них длинный ряд вагонов слегка скрипел и шатался от порывов бешеной непогоды.

Петр Гвоздев, забравшийся в один из вагонов, дрожал и ежился от холода в своем рваном пальтишке, забившись в самый угол вагона, но усталость брала свое, и глаза его уже смыкались, как вдруг сквозь шум дождя и вой ветра он услыхал голоса, и в ту же минуту вагон вздрогнул, и в него кто-то влез.

— Вот и заночуем, — сказал сиплый голос.

Вагон снова вздрогнул, следом за первым влез другой и ответил дребезжащим голосом:

— За милую душу! Одни?

— Надо полагать!

Вспыхнула спичка и слабо осветила непроглядную тьму. Петр Гвоздев в ужасе забился в самый угол и свернулся комком. В озаренном пространстве он увидел широкое красное лицо с взлохмаченной бородой. Спичка погасла, и непроницаемая тьма наполнила вагон.

— Одни, — повторил сиплый голос. — Теперь задвинем двери, и чудесно! Что твоя гостиница.

Громыхнули и задвинулись двери. На время наступила тишина, нарушаемая только шумом дождя о крышу вагона и воем ветра. Петр Гвоздев лежал ни жив ни мертв, уже не чувствуя ни усталости, ни холода. Снова вспыхнула спичка, и, когда погасла, в темноте засветился красный огонек папиросы. Звякнуло стекло бутылки; послышалось бульканье выпиваемой из горлышка водки и затем раздался дребезжащий голос:

— В Колпине впору с голоду сдохнуть. Ни тебе работать, ни стрелять, а заводские еще жизни лишат. Народ аховый!

— Знаю! — отозвался сиплый голос. — За что лишен?

— В карман залез. Отсидел и гуляй! Теперь третий раз оборачиваюсь. Поначалу работал, и как это моя баба проштрафилась! Ее в каторгу, меня в подозрение, с фабрики вон, и пошло! Есть тоже охота.

— Кого в каторгу? Бабу? — спросил сиплый голос. — За что?

— Жену мою! За что? За то, что дура! Убила, и все это как следует, сделала а под конец — и на! Попалась, да так ей и надо. И ладно бы позарилась на что, а то так, с сердца…

— Водка-то есть еще?

— Есть!

Послышались опять звон посуды, бульканье, и дребезжащий голос заговорил снова:

— У Камюза работал. Знаешь? На Обводном! Ну и ничего… жили. Я и баба моя. А теперь, как это получилось. В субботу было. Я ушел, а она обед готовила. Пришла к ней баба Аксинья и начала с нее три рубля спрашивать, которые у нее моя баба заняла. У нее нет, Аксинья ругаться, слово за слово. А моя-то — ух злющая! — ножом-то ее и полосни! Враз, из нее и дух вон. Смотрит моя, а Аксинья только трепыхается. Тут моя баба сейчас умом раскинула, голову ей срезала напрочь, взяла мешок от картофеля, всунула ее туда (с головой-то) поставила промеж дверей и заставила дровами, а потом кровь вытерла, пол вымыла, тряпки сожгла, которые в крови, и стала обед готовить. Вот ведь какая! Я это все потом узнал. И было у ей в мыслях ночью ее выволочить и положить на рельсы — будто поездом перерезало. Мы подле Царскосельской дороги жили. Пять шагов — и рельсы.

— Ловко! — произнес сиплый голос, а дребезжащий продолжал:

— Такая шкура! Я вернулся с фабрики, расчет принес, мне и невдомек. Пообедали, спать легли, и она привалилась. Проснулись, на дворе уже темно. Я и говорю: «Пойдем к куму в гости!» «Нет, — говорит, — мне не хочется нынче. Позови лучше Андрона Прохорова, да в картишки поиграем!» Прохоров — это сосед. Мне все едино. Сходил, позвал, и сели играть. И она с нами. Сперва в козла играли; она все хохочет. Потом и говорит: «Что-то у меня голова заболела. Поиграйте одни. Я вам водочки принесу, а сама лягу!»

Слышь! Вот хитрая! Бой баба была… Побежала, принесла водки, огурцов, а сама за занавеску и легла. Будто спит. Мы пить да играть, пить да играть. Спор подымем, и опять играть…

А она, подлая (я это потом узнал), тихонько встала, мешок вынула и шасть! — на свое дело. Только известно, баба. Скажи в ту пору она мне, покайся, может, и сейчас вместе были бы… Несет мешок-то, а ей и тяжело, и страшновато. С третьего этажа идти надо. Мы на третьем этаже жили. Донесла до низу… только вдруг внизу кто-то дверью хлопнул. Со двора, значит. Она испугалась, мешок отбросила да наверх, опять за занавеску и лежит… А мы все играем, и нам невдомек, то есть ни сном ни духом. Спит баба, и все! И вдруг…

— Ну? — сказал сиплый голос.

— Сейчас! Прикурю только!

Спичка вспыхнула и погасла. Петр Гвоздев увидел острый красный нос и черную бородку клином. В темноте, словно волчьи глаза, засветились два красных огонька. Рассказчик продолжал:

— Вдруг на лестнице крик, шум! И визжат, икричат, и двери хлопают. Мы карты прочь — и на лестницу. «Что такое?» — «Убийство! Человек без головы, и голова напрочь, и в мешке! Сейчас полиция!»

Я говорю: «Машка! (так мою стерву звали). Убийство!» А она: «Ах, как ты меня испугал! Я спала!» Слышь? Ха-ха-ха! Шельма! Спустился я вниз. Там околоток, дворники, лежит что-то, рогожей накрыто, и не подпускают. Прохоров перепугался, хотел домой идти, не пущают. Не велено, говорят. Мы и толчемся на лестнице, а моя Машка лежит себе и хоть бы что…

Приехали тут и сыщики, и следователь. Все как есть. Осмотр делали, допросы. Почти до утра, а потом и пошли по квартирам. Осматривать, да допрашивать. Тот, что мою бабу напугал, поднялся по лестнице, наткнулся на мешок и крик поднял. Он сказал, что слышал, как по лестнице вверх кто-то побежал. Ну, они и пошли вверх в каждую квартиру. Пришли и к нам. Баба моя встала и начали нас опрашивать, а агент все по квартире ходит да высматривает. Баба говорит: так и так, стряпала обед, вернулся муж, поели, спать легли, потом в карты играли, у ей голова заболела, и она спать легла. Больше, мол, ничего не знаю. И я то же сказал, и Прохоров. Мы-то с ним и вправду ничего не знали.

— Провела, значит, — заметил сиплый голос.

— Провела, шельма, — ответил дребезжащий и продолжал: — Они повернулись и пошли прочь. Только агент как закричит: «А это что?» Мы к нему, а он фонариком светит и на пол показывает. На полу-то пятна, и совсем около двери. «Это что?» «А это я тяпкой палец порубила», — говорит моя баба, а агент уже дрова прочь бросает да словно ищейка по следу, так и дрожит весь. Как дрова разобрали, а там лужа крови. «Это что?»

Тут баба моя в ноги, и повинилась…

Наступило молчание, потом, дребезжащий голос произнес со вздохом:

— А скажи мне, я бы помог и все было бы по-тихому.

— Чего ж не сказала? — спросил сиплый голос.

— Побоялась, что я ее бить буду. А теперь лучше. На восемнадцать лет! Шутка?.. И я пропал. Тягали, тягали. Все думали, что и я знал, а я ни-ни…

— Баба дура, известно, — проговорил сиплый голос. — Коли убил, никто не видел, так укрыть пустое дело. Со мной раз было…

Наступило молчание, потом опять вспыхнула спичка, погасла, и в темноте засветились папиросы. Петр Гвоздев дрожал, как в ознобе…

— Убил, что ли? — спросил дребезжащий голос.

— Убил, — нехотя ответил сиплый. — Да так, зря. Было это еще в Вяземской. В Банном флигеле. Я там жил у Купороса. Солдат в отставке. И жил там Авдюшка хромой. Такой задорный мужичонка. Ну вот и случись… весной было. Все на двор ушли, а я с Авдюшкой в комнате. И не помню сейчас, из-за чего спор затеяли. Авдюшка меня хвать в ухо, а я его в грудки. Он и покатись, да башкой об нары — и дух вон! Я кровь-то заплевал да ногой затер, его в охапку и будто веду. По дороге — Купорос. «Куда?» А на лестнице темно. «Пусти, — говорю, — вишь, Анучин натрескался, в Стеклянный веду».

А кто Анучина знал, тому известно, что коли он с деньгой, значит, пьян… Вышел это, вытащил его, прошел задами да на извозчичий двор под колоды и кинул. Потом вернулся, поговорил с Купоросом, на двор пошел, увидел пьяного Анучина и его домой свел. Для отвода глаз, значит, и шабаш! Полиция нашла, дозналась, кто, да так и отъехала. Пустое дело…

— Известно. Теперь, к примеру…

— Что это? — тревожно сказал сиплый голос.

Сквозь шум дождя и ветра послышались крики.

— Выгляни!

Дверь отворилась, и с порывом ветра донесся какой-то беспокойный шум.

— Обход! — испуганно воскликнул дребезжащий голос.

— И то!

Они беспокойно вскочили на ноги. Петра Гвоздева охватил страх. Он вскочил тоже и бросился к двери.

— Стой! Ты откуда? — раздался сиплый голос, и мощная рука ухватила его за горло.

— Пусти! Я тут был, — прохрипел Гвоздев.

— Я спрашивал, почему молчал?

— Спал… не слышал…

— Небось!

— Что надо, все слышал, — произнес сиплый голос, и в тот же миг Гвоздев почувствовал острую боль в боку, вскрикнул и упал навзничь.

Две тени скользнули из дверей вагона и скрылись в темноте ненастной ночи.

Отряд городовых с околоточными, с помощником пристава и агентом медленно шли вдоль вагонов, заглядывая в каждый. Агент освещал внутренность вагона фонарем, и друг за другом из них извлекались ночлежники, мало-помалу образовывая изрядную толпу.

— Выходи! — крикнул агент, увидев лежащего Гвоздева, но тот не шелохнулся.

— Что ж ты! Слышишь! — Агент направил свет фонаря на его лицо и тотчас обернулся к помощнику пристава: — Зарезанный! Кровь, как из барана.

— Ну, вот и хлопоты… — недовольно сказал помощник пристава…

ДЕЗЕРТИР

Темная и грустная октябрьская ночь. У подножья старой царскосельской этапной тюрьмы мерно шагает часовой. Тоскливо ему и скучно. Глухо завывает свою унылую песню холодный осенний ветер, свистит между постройками тюремного здания, перебрасывается на почти рядом стоящий с тюрьмой лес и гуляет по его шелестящим верхушкам…

Темень такая, что даже привыкший уже к темнете глаз часового еле-еле разбирает сравнительно невысокий деревянный забор, которым окружена тюрьма. Напрягает часовой зрение и слух, но вокруг только темень да унылое завывание ветра… Тоскливо, грустно, неуютно!..

Мерно, но все медленнее и медленнее шагает часовой. До смены еще добрых два часа, а тяжелая неодолимая дрема так и подкрадывается, так и смежает очи. Кажется, выбрал бы уголок поукромнее, где не так продувает ветер, прилег бы и уснул… Или нет… Зачем даже ложиться?.. Прислонился бы к стенке и вздремнул бы хоть малость… Но нет, нет… Боже сохрани! Нельзя… Служба… Часовой приостановился, опустил ружье «к ноге» и оперся на него. Голова его потихоньку склонялась на грудь и вдруг беспомощно повисла… «У-гу-гу-у-у…» — завыл ветер. Часовой вздернул голову, встрепенулся и зорко огляделся вокруг… Та же темень, то же завывание ветра, та же угрюмая холодная осенняя ночь… Часовой крепче оперся на ружье и… опять неумолимая, неодолимая дрема смежила его очи. Он поднял руки к верху дула, где к нему примыкается штык, опустил на руки голову и сладко задремал… «Ш-ш-шпок!..»

Сквозь шум и завывание ветра послышался вдруг какой-то шум и падение… Как будто из окна тюрьмы свалился на землю мешок с песком.

Часовой вздрогнул и напряженно оглянулся… Ничего… Но он несомненно слышал какой-то подозрительный шум… Он встряхнулся и быстро зашагал по направлению, откуда это донеслось. Прошел пять шагов, десять — ничего… И вдруг совершенно отчетливо послышались шум и треск у ограды, окружающей двор. Кто-то, как кошка, взбирался на нее. Зрение возбужденного часового напряглось до чрезвычайности… Совершенно ясно он вдруг заметил, как над забором поднялась какая-то темная фигура, готовясь перепрыгнуть…

«Бегство!..» — мелькнуло молнией в его голове. Он мгновенно приложился и выстрелил. Тотчас забегали, забили тревогу.

— Арестант бежал! — отчаянно прокричал часовой.

Дежурный офицер немедленно снарядил отряд из четырех человек для поимки бежавшего. Но где было искать? Очевидно, что арестант бросился в лес, находящийся не более 200 сажен от тюрьмы. Туда и направилась команда.

Темнота ночи покровительствовала беглецу. В двух шагах едва можно было разглядеть человека, а в лесу и ровно ничего не было видно. Полусонные солдаты, отойдя немного от опушки леса в глубину и побродив наудачу с час, более для очистки совести, как говорится, всячески ругая арестанта, из-за которого на их долю выпала эта ночная прогулка, вернулись обратно и доложили начальству, что поиски их успехом не увенчались.

Я в то время был еще приставом, но уже, как говорится, «на замечании». Мои способности и любовь к сыску, не хвастаясь говорю, были уже оценены, а потому я уже завтра узнал о происшествии, рассказанном выше… Узнал, конечно, из официальной бумаги, где было сказано, что в ночь с такого-то на такое-то октября, из такой-то тюрьмы бежал важный арестант Яков Григорьев, дезертир, зарекомендовавший себя как самый опасный преступник. По всей вероятности, этот Яков Григорьев направился в Петербург. Мне предписывалось его разыскать и представить куда следует.

Надо было поближе познакомиться и с обстоятельствами бегства, и с «формулярным» списком беглеца. Обстоятельства бегства, о которых я уже рассказал несколько выше, показали, что дело приходится иметь с отчаянным, сильным и ловким человеком. История жизни этого человека, с которой волей-неволей мне пришлось познакомиться довольно коротко, показала, что, действительно, приходилось иметь дело с типом мошенника и преступника не совсем заурядного сорта.

Яков Григорьев — крестьянин по происхождению, но «хорошо» грамотный, что было редкостью в те времена. Насколько помнится, он был чуть ли не из кантонистов. Грамотный, рослый, представительный, лет двадцати двух, он был уже унтер-офицером лейб-гвардии Измайловского полка. Но этот чин ему пришлось носить недолго.

Женщины и пьянство привели к тому, что, попавшись в пустой краже в доме терпимости, он был разжалован в рядовые. Это его обидело. В первые дни после разжалования, не желая нести службу рядового, он задумал лечь в госпиталь, но времена были строгие, и доктор, найдя его совершенно здоровым, отказал ему в этом. Яков Григорьев, не долго думая, схватил первую попавшуюся ему под руку доску и замахнулся ею на доктора. Если бы не подоспел дежурный по караулу, доктору пришлось бы плохо. За такой проступок Григорьев, и то «по снисхождению», был наказан 50 ударами розог. После этого он решил во что бы то ни стало бежать из полка. Это решение он и не замедлил привести в исполнение.

После бегства Григорьев начал заниматься воровством и мошинничеством, проживая в Петербурге с фальшивым паспортом на имя Московского мещанина Ивана Иванова Соловьева. Жил он обыкновенно за Нарвской заставой у содержателя харчевни Федора Васильева, близ станции «Четырех Рук».

Несколько раз его забирали даже в полицию, но каждый раз его личность как мещанина Ивана Иванова Соловьева удостоверял упомянутый содержатель харчевни. Он же, как оказалось, принимал у него и краденые вещи и сбывал их. Григорьева-Соловьева за неимением существенных улик освобождали. Так тянулось несколько лет.

Надо было, следовательно, отдать справедливость Григорьеву, что он отлично умел прятать концы в воду и выходил из всякого мошеннического дела с незапятнанной репутацией. Но и «на старуху бывает проруха». Вздумалось Григорьеву-Соловьеву съездить в Новгород, где он начал свою службу, и там, «на родине», попробовать счастья. Тут-то с первого раза ему и не повезло.

Ночью через открытое окно забрался он в квартиру чиновника Лубова и начал шарить на письменном столе. На беду, чиновнику в эту ночь почему-то не спалось. Заметив в соседней комнате незнакомца, отворяющего его письменный стол, чиновник неслышно прокрался на черный ход, запер за собой двери и, разбудив двух дворников, поймал вора, когда последний с внушительным по виду и плотно набитым узлом занес уже ногу с подоконника.

Это похождение привело Григорьева и к установлению подлинной его личности, и в тюрьму. Здесь тоже ему не повезло. Из всех арестантов он считался самым беспокойным и постоянно подвергался за разные проступки дисциплинарным наказаниям. Два раза он пытался бежать, но безуспешно. Наконец увенчалась успехом третья попытка, по дороге в Петербург. Ему удалось раздобыть пилку. Он подпилил оконные перекладины, быстро спустился по трубе, рискуя разбиться, но, как мы уже знаем, благополучно бежал.

Ясно было, что приходится ловить уже искушенного мошенника. Очень вероятно также было то, что он бежал именно в Петербург, который был ему, очевидно, хорошо знаком. Встал вопрос о его приметах.

Приметы? Получился обыкновенный «паспортный» ответ: блондин высокого роста… Но мало ли блондинов высокого роста… Усилили наблюдение за местами, где он проживал раньше, приглядывались ко всякого рода блондинам высокого роста, но Григорьев, он же Соловьев, как в воду канул…

Прошло месяца три, а то и все четыре.

Уже светало, когда по одному из глухих переулков Выборгской стороны мирно шествовал домой ночной «страж» и мирно потрескивал трещоткой, которая в то время составляла необходимую принадлежность ночных хранителей окраин Петербурга. Вдруг показалась маленькая фигурка, со всех ног бежавшая по направлению к сторожу. Это был мальчуган лет 12, с перепуганным лицом, еле дышавший от волнения и бега.

— Дяденька, дяденька! — кричал он, запыхавшись. — На заборе удавленник висит!..

Явилась полиция. Оказалось, что на одном из бесконечных заборов, которых так много в этой части города, висело тело человека в очень странном положении: корпус находился за забором, а со стороны улицы виднелась только голова, запрокинутая лбом книзу, туго притянутая у шеи небольшим ремнем, привязанным к громадному гвоздю, вбитому в середине забора. Картина была более чем неприятная…

Началось дознание, которое было поручено мне. Личность удавленника удалось установить. Им оказался чухонец из 2-го Парголова, крестьянин Лехтонен, который жил с женой и приемышем. Мужчина был здоровый. Вечером накануне своей смерти он ушел из дому с утра. Где он был в течение целого дня, что делал — установить не удалось. Освидетельствование тела указывало, однако, на то, что здесь имело место убийство, которое убийца, очевидно, хотел выдать за самоубийство.

Первое время я ничего не мог обнаружить. И только после долгих розысков удалось обнаружить следующее.

У Лехтонена была сестра, некая Ахлестова, приезжавшая из Финляндии на несколько дней в Петербург и бывшая с ним, как удалось узнать, в день убийствав послеобеденное время в одном из трактиров в Измайловском полку. Сестра показала следующее.

Когда они вышли, уже сильно навеселе, из трактира, брат ее, Лехтонен, держал в руках две двадцатипятирублевки, которые он получил за проданную лошадь. В эту минуту к ним подошел какой-то человек высокого роста, широкоплечий, с маленькими темными усиками и родимым пятном на левой щеке. Человек этот спросил у Лехтонена, который час, затем разговорился с ними и, узнав, что они идут на Выборгскую сторону, сказал, что ему с ними по пути.

Когда они дошли до Выборгской, уже стемнело. Незнакомец предложил им зайти в известную ему сторожку на огороде и выпить водки. Получив согласие, он сбегал за водкой. В сторожке они пили, по словам Ахлестовой, так много, что она допилась до бесчувствия и очнулась только ночью на огороде, но, как она впоследствии сообразила, совсем на другом конце. Думая, что в пьяном виде она сама сюда забрела, она не пошла искать брата, а вернулась на постоялый двор, где и ночевала, а на следующее утро уехала к себе домой в Финляндию.

Как ни странно было поведение сестры убитого, уехавшей, не увидев брата, пьянствовавшей с ним в компании незнакомого мужчины и так далее, но самые тщательные расследования привели к полному убеждению в том, что она говорит правду.

У меня появилась мысль о тщетно разыскиваемом Григорьеве-Соловьеве. С одной стороны, приметы подходили: высокий, плечистый, светлые глаза… Но с другой — темные усики, родимое пятно на левой щеке… Ничего этого в приметах не было.

Опять я начал усиленный розыск в тех местах, где мог быть этот преступник. К прежним приметам добавились еще усики и родимое пятно, но… опять все было безуспешно… Неудачи начали меня обескураживать, а тут явилась еще весьма-таки новая ловкая «штука»…

Из квартиры купца Юнгмейстера, близ Выборгской заставы, были похищены ценное верхнее платье и золотые часы. Как была совершена эта кража, мы долго не могли себе уяснить. Похищенные вещи находились в комнате, где хранились также в денежном железном шкафу процентные бумаги и деньги хозяина квартиры. Комната запиралась особым французским замком, сделанным по особому заказу Юнгмейстера. Окон в этой комнате не было: она освещалась с потолка через стеклянную раму и длинную трубу, заканчивавшуюся на крыше конусообразной, также стеклянной, рамой.

В тот промежуток времени, когда могла быть совершена кража (с 6 до 10 часов вечера), комната была заперта и ключ от нее находился у хозяина. Стекла и рамы потолка и крыши были глухие, не открывав-шиеся, и при осмотре оказались целыми и неповрежденными. Словом, вор мог проникнуть в комнату только каким-либо «чудесным» образом… Несмотря на то что мне уже случалось на своем веку видеть много ловких краж, в данном случае я был в недоумении.

Я решил было уже отказаться от надежды напасть на какой-нибудь след, но в последнюю минуту, после многих и тщетных осмотров, я решил еще раз произвести исследование. «Ведь не духи же, в самом деле, украли», — думал я.

И вот еще раз, но уже один, отправился я произвести осмотр комнаты. Что-то подсказывало мне, что секрет заключается именно в самой комнате. После долгих бесплодных осмотров и размышлений я остановил свое внимание на каком-то квадрате, еле-еле вырисовывавшемся на обоях почти под потолком.

Взобрался я на шкаф и, исследуя подозрительный квадрат, заметил, что он представляет собой очертания четырехугольной дверцы в стене. При помощи ножа я действительно открыл эту дверцу. Оказалось, что это была своего рода очень большая вентиляционная труба, но без вентиляторного колеса. Соединялась она с уже давно не действовавшей дымовой трубой.

Может быть, эта дверца и ведущая к ней труба раньше имели другое назначение (дом недавно был перестроен), но о существовании этой трубы никто в квартире не знал.

Осмотрев стенки трубы, я заметил отчетливые отпечатки недавнего трения о них какого-то массивного предмета и свежие царапины. Ясно было, что вор проник в комнату с крыши именно этим путем и тем же путем вышел обратно. Очевидно, это был человек, хорошо знакомый с устройством дома, особенно с его трубами и печами. Само собой разумеется, что я тотчас вспомнил о трубочистах. И здесь мои розыски привели к следующему.

Трубочист дома, где жил Юнгмейстер, действительно знал об этих трубах, но клялся и божился, что туда он не лазил и ничего не крал. Положим, это подтвердилось, а также и то, что наивный трубочист как-то шутя говорил своему «приятелю» Кондратьеву о том, что Юнгмейстера этим путем легко обокрасть. Кондратьев был, как его описывал трубочист, человек высокого роста, с усиками, довольно темными, и с родимым пятном на левой щеке…

Ясно было, что я опять встречаюсь со своим «знакомым незнакомцем»… Но где он жил, этот Кондратьев, где его можно было найти, об этом трубочист решительно ничего не знал, тем более что со времени кражи и даже за несколько дней до нее он потерял своего «приятеля» из виду. Трубочист, однако, сообщил новую подробность: у Кондратьева была подруга. Но где была и чем она занималась — было неизвестно. В самое последнее время она, кажется, была без места и занималась поденной работой… Вот и все. А «Кондратьев» тоже как в воду канул.

Той порой подоспело новое преступление. На Невском проспекте недалеко от лавры нашли задушенного, с поясным ремнем на шее, довольно тщедушного парня. Оказалось, что это был ученик часовых дел мастера Иван Глазунов. Из дознания обнаружилось, что вечером накануне убийства несчастный ученик часовых дел мастера пьянствовал в трактире «Старушка». У него были серебрянные часы с цепочкой. С ним сидел и поддерживал ему компанию рослый, плечистый человек лет 35, с усиками и родимым пятном на левой щеке. Трактирщик почему-то хорошо запомнил его лицо. Опять тот же Кондратьев и, как я был почему-то уверен, Соловьев, а по настоящему — Яков Григорьев.

Дерзость и наглость этого злодея превосходили все пределы, и хотя он вертелся тут же, как говорится, под носом, мне не удавалось его изловить. Самолюбие мое сильно страдало. Я бранил своих агентов и, наконец, решил: надо найти женщину. Надо было найти эту подругу Кондратьева-Соловьева-Григорьева!

Я мобилизовал своих женщин-агентов.

По словам трубочиста, подруга преступника была без места. Я ухватился за эту мысль. «Если она без места, — думал я, — то ютится, скорее всего, где-либо на квартире, занимает, может быть “угол”».

Всем женщинам-агентам я объяснил важность и сложность дела. Была обещана хорошая награда и отдан приказ: превратиться в неимеющих место работниц и слоняться по углам… Результаты получили довольно быстро.

В подвальном помещении дома Дероберти близ Сенной площади держал квартиру, состоящую из одной комнаты и кухни, отставной фельдфебель Горупенко. Сам он с женой и четырьмя детьми ютился в комнате, а кухню отдавал под углы квартирантам.

Таких квартирантов в кухне, на пространстве пяти квадратных сажен, проживало до восьми человек. Теперь же, по случаю уже летнего времени (столько времени меня мучил этот негодяй!), их было лишь четверо: официант из трактира «Бавария», безместный повар-пьяница, хромой нищий и крестьянская девушка, занимавшаяся поденной стиркой белья до приискания себе постоянного места. К этой компании квартирантов присоединилась одна из моих агентш Федосова, выдавая себя за работницу на папиросной фабрике Жукова, где она действительно работала раньше, до своего выхода замуж.

Вечером, когда все квартиранты были в сборе, новая жилица, по требованию сожителей, должна была, как водится, справить новоселье, то есть выставить водку и закуску.

Когда мужчины перепились и разошлись по углам, обе женщины разговорились.

— Охота тебе, милая, по стиркам-то ходить, — начала разговор Федосова.

— Да я и на хороших местах живала, — ответила, несколько тоже подвыпившая, подруга, — да нигде из-за «моего» не держат, больно буен. Придет проведать, да и наскандалит, а господа этого не любят…

— А он солдат али пожарный, твой-то?

— Из солдат, милая! Уж три года с ним путаюсь, ребенка при-жила; каждый месяц по четыре целковых чухонке даю за него.

— А отец-то помогает?

— Как же, как придет, бумажку, а то и две сунет. «Пошли, — говорит, — нашему-то». Вот за это он мне больше и люб, что ребенка жалеет. А вот теперь месяца три как пропадал, да вдруг… вот приходил недавно, да только какой-то невеселый, да и не в своем виде.

— Под хмельком, должно быть. Видно, приятели употчивали?

— Нет, милая, совсем не в этих смыслах. А это я про одежду говорю.

— Что такое про одежду?..

— То-то и дело: франтом вдруг разрядился… Несет, значит, еще полусапожки женские да разные вещи. Как пришел, послал меня на Сенную купить ему фуражку. Полусапожки мне подарил, а другие вещи велел продать, я их знакомому татарину за восемь рублей и отдала. «На, — говорю, — получай капиталы». А он мне в ответ: «Дура ты!.. Эти вещи пять красненьких стоят, а ты за восемь рублев продала!» Осерчал он очень, а потом и говорит: пойдем в трактир. Ну, пошли в трактир, а потом все по-милому да по-хорошему кончилось. Ведь сколько не видались… Где ты, спрашиваю, столько пропадал? А там, говорит, был, где меня теперь нет… Марья Патрикеева! — Девушка сладко зевнула.

— Двенадцатый час, — проговорила она, и обе женщины разошлись, несмотря на то, что Федосову рассказ заинтересовал.

На следующее утро Патрикеева пошла на поденную работу, а Федосова ко мне.

Вечером в девять часов обе женщины опять сошлись, но разговор у них не клеился.

— Что ты, Маша, сегодня скучная такая. О солдате своем, что ли, взгрустнула? — начала разговор Федосова.

— Пожалуй, что ты и угадала. Яша-то мой опять за старые дела принялся…

— Ну, об этом кручиниться нечего. Было бы дело прибыльное, а то, видишь, какие тебе полусапожки в презент поднес.

— Так-то оно так, а все опасливо. Я ему и сказала, как он мне недавно часы с цепочкой принес. «Яша, — говорю ему, — опять ты за темные дела взялся, смотри, не миновать тебе Сибири!»

— Ну, а он то что на это сказал?

— Молчи, говорит, дура. И в Сибири люди живут.

— Молодец!.. Храбрый, значит!.. А знаешь что, Маша, ты часы бы продала! У меня есть один знакомый на рынке, который тебе хорошую цену за них даст, — сказала Федосова, желая узнать, где находятся эти часы.

— Ах ты, Господи! Жаль, что я не знала этого раньше. Побоялась я, видишь, идти с ними на толкучий да и заложила их тут поблизости, у жида.

— А, это на Горсткиной улице. Закладывала и я там. Жид этот, прости Господи, что антихрист — за рубль гривенник дает, — добавила «агентша».

— Верно, верно, на Горсткиной, туда и снесла!.. — со вздохом проговорила Маша.

— Хоть бы одним глазком взглянуть мне на дружка-то твоего, страсть как я обожаю военных людей. У меня самой — военный, — с одушевлением произнесла новая «подруга».

— На этой неделе обещался побывать. «Жди, — говорит, — около ночи».

Все эти сведения были переданы мне, и я, не сомневаясь, что напал на настоящий след, велел строго следить за домом Дероберти, а сам каждый вечер поджидал прихода Григорьева.

Но время шло, а тот все не являлся. Маша сильно тревожилась и несколько раз высказывала Федосовой свои подозрения, не попал ли ее Яша в полицию.

Прошла неделя. На восьмой день я, взяв с собой городового, отправился на свой пост. По дороге около дома Дероберти мы нагнали человека в пиджаке. При взгляде на него в полуоборот я вздрогнул. Рост, белое лицо с маленькими темными усиками, большие наглые глаза и родимое пятно на щеке… Положительно, это он!.. Нельзя было терять ни минуты.

— Это ты, Соловьев? — окликнул я его.

— Да, я, — послышался ответ, и мужчина, повернувшись, оказался со мной лицом к лицу.

Я бросился на него, схватил его за руку, которую он уже опустил за пазуху, где оказался хорошо отточенный нож. Городовой ударом в бок сбил Григорьева с ног. Подбежали дворники, и общими усилиями удалось крепко скрутить его руки веревкой.

На следующий день после этого ареста был разыскан татарин, которому Патрикеева продала вещи, а затем были найдены и вещи, похищенные у купца Юнгмейстера. На Горсткиной улице были найдены заложенные серебряные часы с цепочкой, которые принадлежали задушенному ученику часовых дел мастера Ивану Глазунову.

Преступника оставалась только уличить и получить признание.

— Яков Григорьев! — начал я свой допрос, оставшись с ним в кабинете с глазу на глаз. — Ты обвиняешься в побеге из этапной Красносельской тюрьмы, в убийстве чухонца Лехтонена на Выборгском шоссе и ученика часовых дел мастера Ивана Глазунова с ограблением вещей, а также в краже платья и часов близ Выборгской заставы у купца Юнгмейстера.

— Что из тюрьмы бежал — это верно, а в другом я не виноват, — ответил он.

— Ну, а откуда же ты взял часы, которые были найдены при обыске?

— В магазине купил… А где, в каком месте, не припомню.

— Ну, а вещи, которые ты передал Марье Патрикеевой для продажи?.. Тоже купил?

— Никаких я ей вещей не передавал. Все врет баба.

И затем на все вопросы, где он находился с момента побега, Яков отвечал «не припомню» или «был сильно выпивши, и потому ничего не видел и не слышал».

— Вот, ваше благородие! — вдруг неожиданно и нагло проговорил он. — Вините вы меня в разных злодействах да разбоях, а кто что видел? Против меня никаких улик нет! Хотите, видно, невинного человека запутать! Уж если бы я был такой душегуб, так мне бы ничего не стоило взять вот эту чернильницу, пустить ее в вашу голову да и бежать отсюда… Семь бед — один ответ!..

— Бросить в меня чернильницей, ты, пожалуй, и мог бы, да бежать-то тебе не удалось бы. У дверей тебя городовой бы встретил, — проговорил я, в упор смотря на Якова. — А что свидетелей нет, это ты ошибаешься, сейчас ты их увидишь.

Я позвонил. На зов явился городовой.

— Сколько у нас арестованных?

— Шестеро, — ответил городовой.

— Введи их сюда.

Когда все шестеро были введены, я поставил их рядом с Яковом, который с изумлением глядел на все происходящее.

— Введи сюда Ахлестову, — сказал я. Когда вошла Ахлестова, я обратился к ней: — Ахлестова, вглядитесь в лица всех этих семерых людей. Не признаете ли вы среди них того человека, который пил с вами водку в сторожке на огороде, на Выборгской стороне в день убийства нашего брата?

Ахлестова внимательно стала всматриваться в лица стоявших перед ней и затем прямо, без колебания, подошла в Якову Григорьеву и проговорила:

— Этот самый человек! Я бы его из тысячи признала.

— Ври больше!.. — со злобой в голосе, стараясь, однако, скрыть свое смущение, сказал Григорьев.

— Введи теперь сидельца из трактира «Старушка»!

Ввели сидельца.

— Вы говорили, что двадцатого числа в вашем заведении пьянствовал Иван Глазунов, убитый в ту же ночь, в обществе с неизвестным вам человеком, приметы которого вы, однако, хорошо запомнили. Вглядитесь внимательно в лица стоящих перед вами, не узнаете ли вы в ком-нибудь из них того незнакомца, который пьянствовал с Глазуновым?

— Это они-с будут! — решительным тоном сказал сиделец, подходя к Якову.

Шестерых арестантов увели, и я опять остался с глазу на глаз с Григорьевым.

— Ну, что скажешь теперь? — обратился я к Якову.

— Это все пустое!.. — проговорил он, тряхнув головой. — Все это вы нарочно придумали, чтобы меня с толку сбить, да не на такого напали!

— Как знаешь, Григорьев! Против тебя очень серьезные улики, есть даже такие свидетели, о которых ты и не подозреваешь. Я от души советую тебе сознаться во всем. Легче тебе на душе будет, да и наказание смягчат за твое чистосердечное признание.

Долго говорил я с Яковом о Боге, о душе, спрашивал о его прошлом, о детстве, о родителях. Он несколько присмирел, уже не был так нагл и циничен, но признания от него я все-таки не добился и велел его увести.

На следующее утро я приступил к допросу Марии Патрикеевой. Она чистосердечно рассказала все, что знала.

— А давно ты знакома с Яковом?

— Да больше трех лет.

— И ребенок есть у тебя?

— Да, мальчик, только не у меня он, отдала я его чухонцу на воспитание, в деревню, за Вторым Парголовым.

— А как зовут этого чухонца?

— Лехтонен.

— Как? Как?.. — переспросил я, удивленный. — Ты верно запомнила его имя?

— Да как же не помнить. Ведь я там раз пять побывала, с год назад положим… Все не успевала теперь…

— Хорошо ли там твоему ребенку? Пожалуй, впроголодь держат?

— Что вы, ваше благородие, они его любят. Своих-то детей у них нет, так моего заместо родного любят. Только вот вчера, — продолжала Марья, — я встретила в мелочной лавке чухонку знакомую из той же деревни, так она говорила, что Лехтонена убили, да толком-то не рассказала… Поди, все враки, за что его убивать-то. Человек он простой да бедный, что с него взять?

Я решил воспользоваться этим странным и неожиданным совпадением, чтобы через Марью повлиять на Григорьева.

— Ну, а я тебе скажу, что его действительно убили, когда он возвращался домой… А убил его отец твоего ребенка и твой любовник Яков Григорьев!

Эффект этих слов превзошел мои ожидания. Марья зашаталась и с криком «Яша убил!» грохнулась на пол. На этом допрос был прекращен.

Вечером того же дня я вновь вызвал Григорьева. Он вошел бледный, понуря голову, но упорно стоял на том, что ни в чем не виновен. Я велел ввести Марью Патрикееву.

— Вот, уговори ты его сознаться во всем, — сказал я. — Он убил чухонца Лехтонена, второго отца твоего ребенка, любившего твоего ребенка как своего собственного.

— Яша, неужели это ты убил его? Ведь как он любил нашего Митю, как своего родного, — захлебываясь от слез, проговорила Марья.

— Что ты, дура, зря болтаешь? Разве Митюха у него был? — проговорил тихо Яков.

— У него, у него… Как свят Бог, у него! Скажи мне, заклинаю тебя нашим малюткой, скажи мне, ведь ты не убийца! Не мог ты руку поднять на него, Яша!

— Моя вина! — глухо проговорил Яков, весь дрожа от охватившего его волнения. — А только, видит Бог, не знал я, что мальчонок наш у него воспитывался. А то бы не дерзнул на него руку поднять. Упаси Бог, не такой я разбойник… Видно, Бог покарал… Во всем я теперь покаюсь. Слушайте, видит Бог, всю правду скажу!

И он начал свою исповедь. Первую часть исповеди, в которой он рассказал об убийстве Лехтонена и краже у купца Юнгмейстера, я опускаю, так как они достаточно обрисованы предыдущим. Характерен рассказ об убийстве Глазунова. Убил он его, как оказывается, ни за что ни про что…

— В шестом, должно быть, часу утра я зашел на постоялый двор, что на Самсониевском переулке, выпил водки, пошел к Марье и передал ей вещи купца для продажи. На вырученные шеснадцать рублей пятьдесят копеек я больше пьянствовал по разным трактирам, а ночевал в Петровском парке. На той неделе в одном трактире я свел знакомство с этим самым Иваном Глазуновым. Мы вместе пили пиво и водку, и тут же я решил, что убью его и возьму часы и цепочку, да и деньги, если найду. А у меня оставалось всего шестьдесят пять копеек.

Когда трактир стали запирать, я вышел вместе с ним и стал его звать пойти вместе к знакомым девицам. Он согласился, и мы пошли.

По дороге он все спрашивал меня, скоро ли мы дойдем. Я ему говорю: «Сейчас», а сам иду дальше, чтобы никого не встретить на пути. Как прошли лавру, я тут и решился. Дал ему подножку, сел на него и ремнем от штанов стал душить. Сначала малый боролся, да силенки было мало, он и стал просить. «Не убивай, — говорит, — дай мне пожить, возьми все». Да потом как крикнет: «Пусть тебе за мою душу Бог отплатит, окаянный.» Тут я ремень еще подтянул, и он замолчал. Снял я с него часы и кошелек достал, а там всего-навсего сорок копеек. Посмотрел я на него, и такая, ваше благородие, меня жалость взяла! Лежит он такой жалкий, и глаза широко раскрыл и на меня смотрит. Эх, думаю, загубил Божьего младенца за здорово живешь! И пошел назад к Невскому, зашел в чайную, потом в трактир, а из трактира к Марье. Отдал ей часы и велел заложить их, а сам пошел опять шататься да пьянствовать. Как перед Богом говорю, ничего не знала Марья о моих злодействах, не погубите ее, ни в чем она не причастна.

Этой просьбой Яков закончил свою исповедь.

Спустя пять месяцев Яков Григорьев был судим и приговорен к 20-летней каторге.

Мария Патрикеева по суду была оправдана, но заявила, что она с ребенком пойдет за Яковом. Так велика была ее любовь к этому человеку-зверю.

ПОЛКОВНИЦА

Однажды, получив от градоначальника предписание удовлетворить просьбу некой полковницы Сидоренко, я немедленно распорядился вызвать ее в сыскную полицию. Прошло достаточно времени, и я успел совершенно забыть и о предписании, и о самой полковнице, как вдруг мне докладывают, что полковница Сидоренко желает меня видеть.

— Проси в кабинет!

Через минуту предо мной явилась высокая и плотная женщина лет под 50, с маленькими черными усиками и свирепым взглядом. Я предложил ей сесть и задал обычные вопросы:

— Чем могу быть полезен, и в чем ваше дело?

— Видите ли, сударь, — заговорила моя посетительница густым баритоном, не успев еще сесть, — я вдова полковника Сидоренко, имею дочь. И вот однажды Наташа, моя дочь, приходит и говорит: «Маменька, я пойду к тетеньке». «Иди, — говорю, — матушка, но постарайся вернуться к вечеру». Она ушла, а я с Марьей Павловной, это одна бедная дворянка, что живет у меня, но не как приживалка, а так, знаете ли, держу я ее ради бедноти и благородства. И вот, сударь мой, сидим, значит, пьем чай. Вдруг мне сделалось на сердце так грустно и скучно, что и сказать невозможно, точно будто перед несчастьем каким. И говорю я Марье Павловне: «Раскинь-ка, мать моя, карточки и погадай, отчего мне тяжело на сердце». Марья Павловна только раскинула карты, посмотрела и ахнула! Большая, мол, вам, благодетельница, предстоит неожиданная радость. Какая, думаю, мне может радость предстоять, когда я вот уже четырнадцать лет вдовею, а о дочке, признаться, вот и забыла. Думаю, какая же это радость мне предстоит, как вдруг двери распахнулись и дочка моя бух мне в ноги, и вся, сударь мой, во флердоранже[22]. «Маменька, — говорит, — не губите!» Я посмотрела и говорю: «Уж не за рыжим ли?» — «За ним, маменька». Ну уж тут, признаться, сударь мой, не стерпело мое огорченное сердце! Я как развернулась да бац Марью Павловну в личико, а сама замерла.

— Кто же этот рыжий? — спросил я, заинтересованный ее рассказом.

— А если вам, сударь мой, не говорят его имени, то, значит, не следует и спрашивать.

— Но скажите хоть его звание.

— Да что вы ко мне пристали, прости Господи, точно допрос с меня снимаете. Где бы вам выслушать меня, да помочь мне, а вы… Нехорошо, сударь, нехорошо!.. — рассердилась полковница.

Я извинился и попросил ее продолжать.

— И вот, — продолжала полковница, — очнулась я, а кругом тишина, в комнате ни души, только друг мой Амишка ходит около моей головы и облизывает меня. Знать, ушли, мерзавки, подумала я, и оставили меня одну, беззащитную вдову, да в таком больном положении. Вспомнила я, что случилось, мигом оделась да явилась к самому Феодору Феодоровичу Трепову. Так и так, мол, ваше превосходительство, войдите в положение бедной вдовы. Муж мой кровь за отечество проливал и кавалером был ордена Святой Анны. Он меня прислал к вам, говорит: Путилин все сделает. Я вот и пришла к вам.

— Так что же вам угодно, чтобы я сделал? — спрашиваю я полковницу.

— А уж это не мое дело, на то вы и начальник сыскной полиции, вам лучше знать.

— Но что же вы желаете?

— Что я желаю? — При этом полковница задумалась. — Я желаю, чтобы брак был расторгнут, потому что он был совершен без родительского благословения.

— Тогда обратитесь к митрополиту, а я же в этом случае совершенно бессилен.

Вдруг полковница рассердилась.

— Да что вы, не учить ли меня хотите? Так молоды, сударь! А к митрополиту меня не посылайте, потому что если бы нужно было, то Феодор Феодорович и послал бы меня к нему, а не к вам, и выходит, что не митрополит должен мне помочь, а вы, и рассуждать вам не приходится, а должны слушаться распоряжения высшего начальства.

— Но позвольте, — начал я вразумлять свою странную посетительницу, — ведь ваша дочь — совершеннолетняя, а потому имела право выходить замуж за кого ей угодно, и, значит, по закону этот брак действителен, и его расторгнуть нельзя.

— Да что вы мне говорите: по закону, по закону! Раз Феодор Феодорович приказал, значит, здесь и закон ни при чем.

— Это невозможно, — ответил я с раздражением, теряя терпение и надежду объяснить и растолковать что-нибудь своей бестолковой собеседнице. И, наконец, чтобы отвязаться от нее, я предложил ей последнюю меру — выслать ее рыжего зятя в 24 часа из Петербурга.

— Вот, вот, — обрадовалась полковница, на этом я и настаиваю, а вы не хотели понять. Да нельзя ли его послать куда-нибудь подальше, в Сибирь, например?

— Ну не в Сибирь, а куда-нибудь за окраину — возможно, но только не забудьте, — добавил я, — что ваша дочь имеет полное право следовать за ним, и это мы запретить не можем, так как даже женам каторжных предоставляется право следовать за своими мужьями.

— Ну уж нет, извините, этого не будет, не позволю. Разве только через мой труп! Наташа к этому мерзавцу рыжему не придет. Умру, а не позволю!

И тут с полковницей случилось нечто необычайное: ее красное лицо стало сине-багровым, крючковатые пальцы сжались в два огромных кулака. Она вскочила и затряслась.

Я уже стал думать о собственной безопасности. Предложив ей воды, я с большим трудом ее успокоил и уже надеялся, что она скоро уйдет, как вдруг она, вытащив из кармана сложенный лист бумаги, со словами: «А это еще что», подала его мне. Я развернул поданный лист и прочел вызов участковым мировым судьей вдовы полковника Сидоренко по уголовному делу за оскорбление действием дворянки Хвостостиковой.

Прочитав повестку, я объяснил ей, в чем дело. И нужно было видеть удивление полковницы!

— Что? Меня обвинять! Да разве полковницы могут оскорблять действием? Эк сказал, сударь!

Теперь уж в свою очередь я опешил и, едва удерживаясь от смеха, начал ей растолковывать смысл закона и значение выражений «уголовное дело» и «оскорбление действием». Но полковница никак не могла согласиться со мной.

— Ну, времена! Нет уж, при покойном Николае Павловиче, царство ему небесное, таких порядков не было, и как хотите, а уж в суд не пойду.

— Ну, тогда оштрафуют или приведут с полицейским, а тот напишет заочное решение — наказать. И накажут.

— Как? Хотя и в суде не была?

— Да, по заочному решению.

— И сильно накажут?

— Как бы вам сказать, месяцев на пять посадят в тюрьму.

— Ну нет, чтобы я из-за этой мерзавки в тюрьме сидела, уже лучше тысячу рублей не пожалею. А на вас, сударь, — вставая, сказала полковница, — буду жаловаться Феодору Феодоровичу. Так и скажу: «Ваше превосходительство, вот вам мой добрый совет: прогоните Путилина, потому что какой он начальник сыскной полиции, если не может защитить бедную, благородную вдову и приказов не слушает». Посмели бы вы, батюшка, при покойном царе Николай Павловиче не исполнить приказания начальства, так выдрали бы вас за милую душу.

При последних словах она плюнула и, резко повернувшись, не прощаясь вышла из кабинета.

Я же, дав волю душившему меня смеху, звонко расхохотался.

ОЧЕРК НЕКОТОРЫХ ВИДОВ ВОРОВСТВА В ПЕТЕРБУРГЕ

От редактора (1904 г.)

Среди многих материалов, оставшихся после покойного И. Д. Путилина, есть весьма интересная тетрадь, озаглавленная «Общий очерк воровства и мошенничества в Петербурге». Судя по заглавию, автор задался довольно большой задачей — изложить результаты и итоги своих долголетних наблюдений над этой стороной жизни нашей обширной северной столицы. «Очерк» обещал быть весьма, весьма пространным и должен был охватить все стороны преступного мира и деятельность по возможности всех — разного вида, сорта и оттенка — воров и мошенников столицы.

Нечего и говорить, как интересна и как поучительна была бы подобного рода работа, если бы покойному И. Д. удалось довести ее до конца. Многолетнее изучение преступных элементов столицы, понимание всех тонкостей психологии этой своеобразной среды и вдумчивость И. Д. служили порукой тому, что предполагаемый «Общий очерк» дал бы многое для изучения и борьбы с темными силами повседневной жизни, которые копошатся где-то там, «на дне», и проявляют себя то здесь, то там всплывающими преступлениями… К сожалению, однако, «Общий очерк» не был окончен.

Сохранились только наброски некоторых, наиболее, так сказать, распространенных «видов» воровства и мошенничества да опыт словаря воровского («байкового») языка или, вернее, жаргона. Тем не менее и то, что есть, представляет несомненный интерес и значение. Здесь заложены элементарные основы для изучения преступного мира. И если вместе с развитием и усложнениями жизни «развилась и усовершенствовалась», быть может, преступная деятельность разных воровских шаек, то все же общие основания их те же, что были и раньше.

Вот почему мы предлагаем читателю эту неоконченную часть записок И. Д. Путилина, придав ей более соответствующее заглавие: «Очерк некоторых видов воровства в Петербурге».

Необходимо прибавить к этому, что все эти наблюдения и выводы И. Д. Путилина относятся преимущественно к 60-м годам. После того уже столько сделано и им, и его заместителями, что в настоящее время эти очерки далеки от характеристики современных мошенников.

Большие города, как известно, служат обыкновенно широкой ареной для деятельности воров и мошенников.

Многолюдство, огромные дома, многочисленность площадей и улиц, плотность населения, шумное движение днем и ночью, толпы повсюду снующего народа и чрезвычайная трудность следить за действиями каждой отдельной личности из десятков, сотен и даже тысяч людей — все это доставляет ворам и мошенникам всякие удобства для успешного занятия своим «ремеслом».

Наша северная столица подвержена общей участи. Безгласность и неверность получаемых при том официальных и неофициальных сведений о преступлениях являются причиной, по которой у нас нет еще и быть не может точной статистики преступности.

Дорожа своим спокойствием и не надеясь на возврат украденной вещи, весьма значительная часть жителей не приносит жалоб на кражи, за исключением только тех случаев, когда похищение слишком значительно. Поимка вора или грабителя в большинстве случаев до такой степени затруднительна, неприятности, встречаемые каждым частным человеком при упорном и настойчивом преследовании мошенника, так значительны, что немногие решаются жертвовать для этого временем и спокойствием, а решившиеся — часто не достигают своей цели.

Воры и мошенники попадаются несколько раз кряду, освобождаются по недостатку улик и каждый раз возобновляют с большей опытностью и дерзостью свою деятельность.

Если, например, мошенник неосторожно вынет из чужого кармана платок или портсигар и будет на этом пойман, то дело всегда почти окончится ничем. Не везде есть поблизости полицейский или прохожий, готовый прийти на помощь. Каждый идет своей дорогой, не желая вмешиваться в дело, которое влечет за собою хлопоты, таскание по судам, чего так боится обыватель.

Наконец, представив вора в полицию, кроме хлопот, не выиграешь ничего: вор отопрется, разбирательство продлится, обвинителя будут беспокоить запросами и показаниями, и мошенник, по недостатку доказательств или освобождается (и снова пускается в свое ремесло), или же, смотря по ценности кражи, предается суду, где также весьма много шансов на то, чтобы отделаться запирательством, бежать, быть оправданным и выйти опять на волю. В худшем же случае подвергнуться наказанию и высылке, взять затем дома новый паспорт и обрадовать свою братию в столице новым внезапным приездом.

При производстве мною многих исследований, дознаний и осмотров я убедился, что столица наша кормит целое сословие тунеядцев-мошенников, у которых есть свои обычаи, свои законы, свой особый род жизни и даже свой язык.

И хотя общий гражданский быт, полиция и государственные законы оттесняют это общество-сословие во многих отношениях, но оно все-таки находит средства не только жить постоянно на счет других, но даже постепенно увеличиваться…

Значительное сословие здешних воров и мошенников, известных под принятым ими названием мазуриков, связано между собой узами взаимной нужды и помощи, промысла, товарищества и даже условного языка — «байкового», носящего на воровском жаргоне название музыки.

«Сословие» это состоит из подонков почти всех классов общества, из мужчин и женщин. Есть среди них дворяне, чиновники, служащие и отставные солдаты, но большей частью это мещане, бывшие дворовые люди, отпущенники и крестьяне. Есть и ремесленники, иностранцы и прочие. Некоторые проживают по настоящим видам, другие — по фальшивым, краденым или купленным паспортам, под чужими именами, третьи — вовсе без видов. Одеваются они, смотря по роду мошенничества, которому себя посвятили, различно и нередко преображаются с ног до головы по несколько раз в день.

Те, которые промышляют в среде высшего круга, одеваются щегольски и во фраки; те же, которые ходят в толпы народа или воруют по ночам, — довольствуются простой одеждой. Жизнь этих людей полна разгула: есть копейка — она идет в погребки или трактиры, где мошенники проводят все свободное время, остающееся от их профессиональных занятий. Ни один из этих людей, конечно, никогда не наживал своим промыслом состояния, хотя некоторым из них удавалось смошенничать или украсть более чем на 20 тысяч рублей в один прием.

Наживаются от них торговцы и барышники, перекупающие краденые вещи. Скупщики эти сколачивают себе иногда большие состояния, так как промысел этот в сущности совершенно безнаказанен. Случается, впрочем, что мошенники организуют своего рода общества на паях и ведут своим доходам и расходам подробные расчеты.

Представителей различных воровских профессий вообще по роду промысла можно разделить на несколько разрядов.

Воры-карманники (первый разряд мошенников) постоянно появляются на всех общественных собраниях, куда только могут иметь доступ: в театрах, маскарадах, на выставках, в церквах, особенно в праздничные дни, на свадьбах и похоронах или, как выражаются на своем языке мошенники, назадельях и уборках, — словом, всюду, где только люди собираются и выставляют напоказ ценные вещи и убранства, имея еще в карманах деньги, часы, портсигары и платки.

Всякое время года и все случайные обстоятельства представляют мошенникам средства пользоваться каким-нибудь особым удобством: масленицу проводят они на площадях и в балаганах, а великий пост — в церквах, где в тесноте обкрадывают молящихся и говеющих. Где нет доступа в само собрание, там воры стерегут свою добычу под видом слуг при выходе у подъездов. Ловкость их и сноровка удивительны; зоркость и сметливость вследствие навыка часто достигают совершенства.

Где нет слишком густой толпы, там они срывают или вытаскивают из карманов вещи, сильно толкнув встречного, за что обыкновенно вежливо извиняются. Чем толпа гуще, тем добыча верней. Налегая сзади на того, кого он выследил, уставив невинные глаза далеко вперед и жалуясь на тесноту, мазурик выхватывает платок за кончик из заднего кармана. Если же в этот карман неосторожно были положены деньги или портсигар, то вор только приподымает кончик полы и, тряхнув ее, подставляет руку… и кошелек, бумажник или портсигар у него в руках…

С такою же ловкостью вынимает он бумажник из бокового кармана фрака, хотя тут бывает больше хлопот. Для этого нередко приходится разрезать снаружи карман во всю его длину. Часы также отрезают или просто отрывают в давке, а у женщин срывают с шеи цепочки, платки и вырывают из ушей серьги. Это делается с поразительной быстротой.

Часто потерпевший даже замечает руку, протянутую к его карману, но, взглянув на человека, который, судя по наружности, принадлежит к лучшему обществу, не решается оскорбить порядочного с виду человека таким низким подозрением. К тому же подобный промышленник никогда не ходит один, всегда товарищ у него под рукой.

Выследив добычу, он едва внятно промолвит: «Трекай», т. е. толкай. Начинается давка, перебранка, а карманники успели между тем приподнять подол шинели или шубы либо просто разрезать ее сзади прорехой и вытрясти карманы.

Если случится, что кто-нибудь за мошенником следит, то «подручники» предостерегают его словом стрёма, и он оставляет свою добычу, что и называется острёмиться, т. е. неудачно покуситься на воровство.

Но главная помощь подручников состоит в том, что вор мгновенно передает одному из них украденную вещь, что и называется перетырить.

Таким образом, вор, даже пойманный на месте, не боится никакой улики. Похищенного при нем нет; он удивляется возводимому на него обвинению; кричит, настаивает, чтобы его обыскали, и дело, ко всеобщему смеху, оканчивается тем, что обокраденный, желая избавиться от дальнейших неприятностей, платит иногда вору «за бесчестие», лишь бы он отвязался.

Бывали случаи, что подобные мошенники среди белого дня в толпе людей схватывали обокраденного ими же человека за ворот с угрозою стащить его за обиду в участок, и обокраденные с трудом могли от них откупиться. Между тем тот, кому передана вещь, мгновенно скрывается в толпе, или даже, не навлекая на себя никакого подозрения, стоит здесь же и принимает участие в споре. Наглость мошенников доходит до того, что приемщик сам говорит обокраденному на ухо:

— У вас, сударь, украли портмоне.

И указывает действительно на вора. Завязывается спор, доносчик скрывается, а обокраденный, оставшись в дураках, с трудом отделывается от вора пяти— или десятирублевкой.

За шайкой карманников всегда следуют приемщики. В костюме приемщика часто устраиваются особые громадных размеров карманы, занимающие все пространство между верхом и подкладкой платья, и вмещающие нередко дюжины платков и фуражек.

Карманники приучаются к своему «ремеслу» почти всегда с малолетства. Малолетки, или ученики, называются у них жуликами. Это же слово означает нож, которым мошенники подрезают в тесноте карманы или отрезают воротники и рукава.

Бывают примеры, что мальчики 12–13 лет содержат своим ремеслом целые семьи. Они тем более дерзки и наглы, что подвергаются еще меньшей опасности, чем взрослые. Что делать с 12-летним мальчиком, пойманным в воровстве? Его выдерут за уши и отпустят.

Жулики не смеют до выучки действовать самостоятельно и в свою пользу, а обязаны во всем отдавать отчет учителям, быть у них всегда под рукой. Получают они только самую незначительную часть добычи. Иногда на это употребляются и девочки, в особенности же для рекогносцировок. Рассмотрев предварительно местность и познакомившись с условиями, в которых придется действовать, жулик обязан донести обо всем своему учителю и пригласить его на клей, т. е. на готовую добычу.

Второй разряд мошенников промышляет в домах. Арена их деятельности — передняя, чердаки, буфеты, а нередко и жилые комнаты.

Главная их добыча — платье, шубы, плащи и белье, и если теплуха — название шубы на их жаргоне понятно, то название белья — голуби требует объяснения. «Голубями» называют они белье потому, что оно сушится на чердаках, где водятся и голуби, и что оттуда всего удобнее его украсть. Так как все эти вещи довольно громоздки и легко могут быть впоследствии узнаны, то при сбыте их принимаются особые меры: белье разбирается поштучно, шубы или шинели распарываются немедленно, и мех, воротник, верх и подкладка продаются порознь: это называется у них переиначить.

Приемы комнатных воров бесконечно разнообразны и иногда довольно замысловаты. Самый простой способ, состоящий в том, чтобы уговорить и подкупить прислугу, называется подначивать и захороводить.

«Захороводив» лакея или горничную, вор приходит в условленный час, принимает от них то, что может вынести, между тем как прислуга, не выходя весь день со двора, остается вне подозрения.

Комнатные воры стараются также ознакомиться с жизнью и обычаями жильцов, разузнать имена родных и знакомых, являются в виде посланных и, улучив удобную минуту, похищают, что могут. Иногда эти воры просто отправляются из дома в дом, из квартиры в квартиру и ищут добычу на удачу. Здесь, позвонив, мошенник спрашивает о каком-нибудь неизвестном жильце и убедительно просит служанку, отворившую дверь, спросить у барина, не знает ли он, где его искать, а служанка, воротившись с ответом в переднюю, видит с удивлением, что нет ни посланца, ни шубы или самовара, между тем как дверь растворена настежь.

Если же на звонок выходит слуга, который не так легко, как женская прислуга, поддается на обман, мошенник, не задумываясь, вынимает из кармана записку с неразборчивым адресом. Осторожный слуга запирает от чужих людей дверь ключом и задвижкой, но ключ по обыкновению остается внутри в замке, а вор подле двери в передней.

Слуга несет записку к барину; тот вертит ее в руках, не может разобрать надписи, распечатывает и находит пустую бумажку или несколько строчек вздору. Тогда он посылает слугу узнать, что это значит, от кого и кто принес, а испуганный слуга возвращается с ответом, что посланного нет, а с накрытого стола исчезли все серебряные ложки.

Нередко комнатные воры пускаются и на взломы. Для этого употребляются следуюшие орудия: отмычка, подходящая к большей части замков, а для хорошего внутреннего замка делается ключ по восковому слепку с ключа или с замочной скважины; фомка — так называется короткий железный лом для свертывания сережки, т. е. висячего замка; камышевка, т. е. большой лом; мальчишка, т. е. долото, и вертун, т. е. коловорот. Все эти иносказательные названия принадлежат байковому языку мошенников.

Простым крепким долотом воры отпирают почти всякую дверь, нередко среди белого дня, и так искусно, что никто в доме этого не слышит. Запустив долото между двух половинок двери и нажав его сильно в одну сторону, они без всякого стука отворяют дверь и потом действуют смотря по обстоятельствам.

Обыкновенно мошенник выжидает несколько минут, не слышал ли кто-нибудь шума и не подойдет ли к двери. Затем входит в переднюю и уносит все, что может. Встретив же кого-нибудь, он убегает, надеясь на свои ноги, а в случае надобности — на кулаки и долото, служащее также для обороны. Но и самой поимки при таких обстоятельствах вор не боится. Он знает, что, по всей вероятности, будет освобожден по недостатку улик и доказательств.

Если вор пойман на месте, то он притворяется пьяным и при допросах показывает, что не знает, где он был и за что взят.

Один из самых смелых воров, некий Тарасов, пойманный на месте преступления в квартире жены одного лица, занимавшего видное положение, показал, что он пришел по приглашению на любовное свидание с хозяйкой квартиры. Во избежание скандала он был освобожден за «недостаточностью улик».

Комнатные воры своим промыслом занимаются преимущественно летом, когда хозяева, выезжая на дачи, оставляют свои квартиры без надзора.

Третий разряд мошенников работает на улицах, рынках, постоялых дворах, в питейных домах и прочих местах. Эти воры не только ночью, но при удобном случае и днем обирают и раздевают людей, накидывая петли, или после знакомства опаивают их дурманом. Такие воры, чтобы скрыть следы преступления, часто и убивают. Убить кого-нибудь на байковом языке означает приткнуть.

Самый обыкновенный способ уличного грабежа состоит в том, чтобы кинуться внезапно на прохожего, оглушить его сильным ударом по голове или затылку — дать чертоплешину, обыскать карманы и быстро снять верхнее платье. На этот промысел всегда выходят вдвоем или втроем.

Не только такие обширные площади, как Сенная, Конная, Царицын луг и прочие, не только отдаленные и глухие переулки, но и самые многолюдные, хорошо освещенные улицы нередко служат ареной для этого наглого грабежа.

Мошенники рассчитывают именно на то, что никто из прохожих или посторонних не подаст помощи, не вмешается в дело, опасаясь разных неприятных последствий: продолжительных допросов, многократного вызова в свидетели…

Безнаказанность многих преступлений часто является следствием той боязни, которую обнаруживает обыватель к участию во всех инцидентах, могущих окончиться полицией и судом.

Удивительно, до какой степени простирается при подобном случае равнодушие зрителей или страх запутаться в деле, где кроме хлопот и неприятностей нельзя ожидать ничего!..

Проезжий извозчик, услышав ночью крик: «Караул!», погоняет лошадь и спешит ускакать. Всякий, кому случалось испытать это, знает, что, едучи на извозчике и услышав этот зловещий крик, ничем нельзя уговорить или принудить извозчика поворотить в то место и поспешить на помощь. То же самое следует сказать о дворниках, лавочниках и о черном народе вообще, который чрезвычайно боится стеснительных мер, ожидающих его как лицо, прикосновенное к делу.

Если следствие его и оправдает, то его затаскают по допросам и очным ставкам, а еще хуже — другой вор, уличенный и содержащийся в тюрьме, по просьбе своего приятеля оговаривает свидетелей против его в том, что он продавал им краденые вещи. Благодаря этому, свидетель иногда теряет место, если он находится на службе.

Вообще, чтобы убедиться в великом множестве случаев подобного грабежа, надо разговориться с ночными извозчиками. Из откровенных их рассказов нетрудно заключить, что в Петербурге грабят на улицах по вечерам и ночам ежедневно.

Если настоящие убийства при этом не слишком часты, то, во всяком случае, смертельные последствия ударов по голове и побоев довольно обыкновенны, особенно при хмельном состоянии ограбленного. Например, человек придет домой поздно, ляжет, пожалуется на головную боль, но ни он, ни домашние не знают — приписать ее ушибу или хмелю, а через некоторое временя больной умирает. Поскольку никому нет пользы от того, чтобы разглашать бывший с ним случай, а напротив, всякий старается избегнуть «беспокойства», розысков, клятвенных показаний и прочее, то начальство ничего об этом и не узнает.

Хотя, по-видимому, убийства и редки, зато в числе скоропостижно умерших постоянно находим, что тот умер от сотрясения мозга, тот — от трещин в костях черепа, т. е. все от наружных насилий. Затем, если умирают от «задушения в воде», от наложения петли на шею, значит, и эти люди погибли насильственной смертью. Кроме того, в течение года обнаруживается несколько мертвых тел, где и причина смерти остается для полиции неизвестной да и тела эти по большей части предаются земле без анатомического исследования вследствие сильного разложения. По всему этому я думаю, что, по меньшей мере, половина трупов бесспорно принадлежит к разряду насильственно лишенных жизни.

Четвертый разряд мошенников занимается преимущественно«угонкой скамеек», как они выражаются, т. е. кражей лошадей. Неопытные извозчики, крестьяне, приехавшие в город для продажи съестных припасов, нередко, выходя из кабака или харчевни, где их поил самозванный земляк, видят, что лошадь с санями или дрожками исчезла, исчез и земляк, который с такою готовностью вызвался стеречь лошадь.

Часто мошенники опаивают крестьян дурманом, незаметно всыпая щепоть в его стакан, и затем грабят их в бессознательном состоянии.

Иногда, впрочем, и эти воры действуют открыто, с удивительною дерзостью. Бросаются в сани, телегу или дрожки, подле которых стоит сам хозяин, и угоняют лошадь на его глазах. На постоялых дворах, где присмотр за лошадьми слаб, конокрады уводят также лошадей с конюшен.

Как эти, так и мошенники предыдущего разряда, воруют все, что попадается на улицах, дворах и рынках. Они срывают полости с саней, снимают фартуки и подушки с экипажей, сбрую с лошадей. Товар этот известен у них под именем мякоти, хотя собственно конская сбруя и носит особое название — рубашки.

К пятому разряду нужно отнести собственноночных воров, занимающихся взломом магазинов, лавок, кладовых, лабазов, подвалов и жилых домов, кражей всякого рода вещей и даже громоздких товаров, которые укладываются и увозятся нередко на нескольких подводах. У этих воров есть также свои особые приемы.

Так, они смиряют стекла в окнах медом или патокой на сахарной бумаге, т. е. облепляют этим стекла и продавливают их потом без шума и звона. Унося ночью деньги из лавки, они с той же целью обливают ее окна патокой.

Всегдашний спутник их — камышевка, т. е. железный лом, которым они с удивительной ловкостью поднимают одну половину дверей с петлей или с крючьев. Чтобы скрыть эту камышевку, они привязывают ее веревкой к телу и носят в шароварах, хотя в такой камышевке полтора аршина длины и не менее пуда весу.

Эти воры опаивают и окармливают часовых и сторожей, подкупают их или, наконец, решаются без труда и на убийство.

Этот промысел опаснее прочих, и если попасться в воровстве (на языке мошенников называется влопаться), то выражение это употребляется преимущественно ворами прочих разрядов, так как означает неопасную поимку с надеждой на скорое освобождение. О ночном же воре, который пойман на деле, говорят, что он «сгорел», т. е. пойман и пропал.

Есть еще разряд (шестой) негодяев, которые сами почти никогда не занимаются кражами, если их не наведет на это случай. Специальность их состоит в том, чтобы разузнавать о всякой краже и ее участниках и за молчание получить долю.

Вообще у мошенников есть определенные правила дележа, определяющие долю каждого участника с большой точностью.

Так, жулик получает от малоценной кражи половину, от более ценной — треть. Всякий другой помощник или товарищ — половину, простой зритель — четвертую долю, а иногда и треть. Где в шайках есть «атаманы», там и они получают свою часть.

Обязанностью этих «атаманов» является расчет и дележ добычи. Он определяет, например, какую часть должен внести каждый член шайки в случае необходимости выкупить попавшегося товарища. В этом случае принято за правило, что тот, кто прежде промышлял вместе с попавшимся товарищем, обязан жертвовать всем, что может добыть для его освобождения. Если мазурик отделается подарком или деньгами, то принять на долю свою часть расходов обязаны те только товарищи, которые участвовали именно в той краже, за которую он попался. Если же добыча уже разделена и каждым своя доля растрачена, то освободившийся довольствуется попойкой на счет прочих.

Все мошенники определенного района, разделяясь на шайки, постоянно возникающие, часто изменяющиеся по составу и распадающиеся, тем не менее считаются между собою «товарищами» и, хотя часто не знают друг друга, легко узнают собрата по приемам и в особенности по музыке, т. е. по языку. Без постороннего содействия мошенники почти никогда за свое ремесло не принимаются. Сбыт краденых вещей — это непременное условие всякого воровства. Потому, кроме захоровоженной прислуги, которая иногда «продает» своих господ, у всех воров есть так называемый мешок, т. е. барышник, скупающий все краденые вещи.

О предполагаемом значительном воровстве барышники всегда предупреждаются, и они подготавливаются для приема и сокрытия добычи, причем нередко дают ворам авансы вперед.

Сами барышники сбывают эти вещи частью здесь же в столице, переделав их, или же отправляют в другие города. Барышников можно найти почти постоянно: на Толкучем, на задах Щукина двора, на Фонтанке, в переулке от Чернышевой площади к Яблочной и в некоторых других пунктах столицы. Барышники сами следят за ворами всюду и принимают вещи из рук в руки. При всех съездах, вокруг театров, во время представлений барышники находятся на условных местах и подхватывают выносимую им добычу, с жадностью вырывая ее друг у друга из рук. Продажа воровских вещей по улицам очень распространена.

Почти ежедневно на Гороховой, Садовой, на людных улицах вообще, даже на Невском проспекте можно встретить субъектов, предлагающих прохожим с таинственной осторожностью за бесценок часы, перстень, колечко, цепочку под видом золотых. В этих случаях подразумевается, конечно, что вещь эта краденая, и множество подобных безделушек, медных и не имеющих никакой цены, сбываются легковерным и жадным прохожим под видом «краденых», тогда как они исключительно для этого промысла подделаны… Бинокли, между прочим, украденные во время представлений, всегда почти разносятся для продажи в самом Гостином дворе.

Весьма опасными помощниками мошенников бывают лихачи. Они держатся всегда как можно ближе к вору, замышляющему более или менее важную кражу, или стоят вблизи за углом и увозят мошенника во весь дух, когда дело исполнено или когда возникает опасность. Это называется ухрять или ухнуть. Ловкий лихач придает мошеннику много отваги. Сорвав цепочку, часы, шубу с плеч, схватив в жилом доме, в магазине какую-либо ценную вещь, мошенник опрометью кидается к лихачу, и они исчезают на виду у всех.

Важную роль в воровской деятельности играют известные трактиры, гостиницы, харчевни, погреба и публичные дома.

«Передержатели», или так называемые содержатели черныхквартир, занимаются тем, что, наняв где-нибудь подвальную квартиру, темную и душную яму, принимают на ночлег каждого, кто принесет гривенник. Здесь же в случае надобности готов самый бедный обед и ужин, которым пользуются неудачно промышлявшие мошенники. Квартиры эти содержатся под видом временных ночлежек. Здесь жильцы меняются почти ежедневно; такие притоны — настоящие гнезда порока.

Трактиры, гостиницы, харчевни и погреба нередко принимают заведомо явных воров и мошенников и получают от них большой доход. Там спасаются воры в случае опасности, там они проводят свой досуг, особенно ночью, сходятся и уговариваются с барышниками. Для этого в таких заведениях есть особые комнаты и особый задний ход. Здесь мошенники часто прогуливают со своими дамами сердца после удачной добычи в одну ночь очень большие деньги. Здесь процветают карты, кости, бильярд и т. п.

В квартирах проституток также постоянно происходят игры в карты и грабежи, которые большей частью остаются без всякой огласки. Проститутки в сообществе с мошенниками стараются залучить молодых людей всех званий и состояний и передают их ворам. Из ста только один пойдет жаловаться на то, что его обобрали в подобном месте. Кроме того, и сами проститутки напаивают своих посетителей и обирают их дочиста. Наконец, есть и такие, которые, будучи приглашенными к кому-нибудь ночью на квартиру, высматривают все, что нужно мошенникам, затем передают им вещи или отворяют им ночью дверь.

На байковом языке мошенников существует целый ряд выражений, относящихся к их профессии. Если мазур облопался, т. е. попался, то товарищи делают складку (скуп) для его выкупа. Откупиться называется у них отначиться или еще лучше: дать сламу, а «слам» означает долю воровской добычи. Слам на крючка — это взятка, то же слам на выручку, а слам на ключа — взятка на долю следственного пристава.

Сами названия полицейских чинов, данные им мошенниками, показывают, как они судят о первых.

Квартальный, например, называется карман или выручка. Названия сами по себе вовсе недвусмысленные, ибо, очевидно, что тут и там речь идет о деньгах. Но если вспомнить, что «мазуры» называют «мешком» барышника, перекупающего краденые вещи, то слово карман делается еще более подозрительным. Выручкой же называется вообще касса или сумма, вырученная от продажи краденого.

Паспорт или всякий вообще вид называется у мошенников глазом или биркой; фальшивый вид — темным глазом. Такой темный глаз или чужой глаз, т. е. краденый или купленный паспорт, стоит от пяти до десяти целковых.

Для удостоверения в том, что эта торговля крадеными паспортами, которые вытаскиваются из карманов вместе с деньгами, действительно существует, я приказал купить несколько таких видов и в том числе свидетельство и мирской приговор об освобождении мещанина от общества.

С подобным видом беглец или бродяга приписывается, куда хочет, под чужим именем, и таких людей в столице нашей немало.

Несмотря на объявления об утрате таким-то своего вида, мошенник живет по нему без всякого опасения. Лучшим доказательством этому служит, конечно, самая торговля этими паспортами, поскольку если бы такого вида документы нельзя было употребить в дело, то не стали бы его ни продавать, ни покупать.

С перечисленными мною выше некоторыми категориями постоянных видов преступного промысла не следует смешивать случайных преступлений, хотя бывает и так, что эти «случайные преступления» принимают прямо эпидемический характер.

Так, одно время в Петербурге весьма распространился особый вид краж «полотерных». Куда ни приходили полотеры, почти всюду оказывались кражи… Зло распространилось настолько, что в 1866 году вызвало издание специального запроса С. -Петербургского оберполицейместера к подведомственным ему чинам о причинах распространения такого рода краж и о мерах борьбы с ними.

Оказалось, однако, что крала более прислуга и ссылалась на полотеров. Крали, положим, и полотеры, но преимущественно из уволенных хозяевами, которые самозвано являлись на квартиры для чистки полов, и т. д. Все это удалось весьма быстро прекратить, заставив, с одной стороны, хозяев полотерных заведений обращать внимание на выбор людей, а с другой — освобождали прислугу во время чистки полов от других обязанностей для наблюдения за чистильщиками, делая ее ответственной за пропажи.

Такого рода «эпидемии» нетрудно довольно быстро прекратить, но не в них главное зло…

Условный язык петербургских мошенников,

известный под именем «музыки», или «байкового» языка

Агалчить Неосторожно толкнуть товарища и помешать ему

Аркан Цепочка на шее

Аршин Купец

Барчук Господин во фраке

Бирка Письменный вид

Буквоед Священник или чтец Св. писания

Бутырь Городовой

Быть в лаванде Скрываться от полиции

Вертун Коловорот

Вечор я было влопался, насилу фомкой отбился, да, спасибо, мазурик со стороны поздравил каплюжника дождевиком Вчера вечером я было попался, да оборонился ломом, а товарищ пустил со стороны в полицейского булыжником

Взято с верхов Из наружного кармана

Влопаться Попасться с надеждой освободиться

Выначить, срубить Вынуть из кармана

Выручка Касса или сумма, выручен-ная от продажи краденого

Глаза Паспорт

Голуби Белье

Гонять сизых голубей Таскать свинец с крыш

Гопать Ночевать на улице

Грабли Перчатки

Дать сламу Откупиться

Деревянная солонка Отделение приговоренных

Двухглазая Бинокль

Дождевик Камень, булыжник для случайной обороны

Дрянные ширмы Фальшивые ассигнации

Делатели марок Изготовители фальшивых монет

Жулик Малолеток, ученик мошенника, это же слово означает нож

Заделье Свадьба

Заливать Говорить вздор

Знать музыку Понимать мошеннический язык

Застегнуть пуговицу Затянуть кого-либо в мошенническую группу, в карты или в кегли

Затыпить Скрыть, заслонить

Зашибить шиллинг Обокрасть денежный ящик

Захороводить Подговорить прислугу в доме на воровство или отвести прислугу

Зетить, стремить Зорко глядеть

Змееныш или форточник Худощавый, ловкий и смелый мальчишка, которо-го обыкновенно принанима-ют вламывающиеся в дома воры, когда нужно пролезть в окно верхнего этажа

Камбала Лорнет

Камлюх Шапка

Камышевка Большой лом

Канна Кабак

Каплюжник Полицейский

Карман или выручка Квартальный надзиратель

Клевый Хороший, красивый, дорогой

Кле Всякая воровская вещь

Клюй Следователь

Козлятник Человек, который учит воровству мальчиков

Колесо, серсо Рубль

Коленный скребец Ступальная мельница (выражение это, вероятно, явилось вследствие того, что работающий на ней пре— ступник должен постоянно остерегаться, чтобы не оцарапать себе колени беспрерывно вращающимся колесом)

Коньки Сапоги

Крякожи Связанные руки

Лаханка Табакерка

Леди Грин Тюремный священник

Лецен Платок карманный

Ловко надуть Войти в дом, когда вся семья в церкви

Мазурик, мазур Мошенник из наших

Маз, торговец Мошенник первой руки, мастер своего дела

Мальчишки Отмычки или крючки

Маруха Развратная женщина

Михлютка Жандарм

Мошенник Человек, которого хотят обокрасть

Мудак Мужик

Музыка, байковый язык Условный язык воров

Мякоть Подушка с экипажа

Мешок Барышник, покупающий воровские вещи

Мешок во что кладет веснухи? Что дает, во что ценит барышник часы?

На мелководье Ходить полуобнаженным, чтобы возбудить сострада-ние прохожих

Набрать снегу Украсть вывешенное для просушки белье

Натереть, или надрать, когтями на завтрак Подвергнуться телесному наказанию в тюрьме

Начудить Сделать неудачно кражу

Облопаться Попасться в воровстве

Обначивать Обманывать

Оболочь Надеть

Обруч Кольцо, перстень

Окрестить Джека Выскоблить имя или номер на краденых часах или заменить вымышленным

Он ведь уже ел миноги и спроважен, не чиста была бирка Он уже наказан плетьми и выслан, паспорт был фальшивый

Острёмиться Неудачно покуситься на кражу

Отначить Оттянуть от другого

Отначиться Откупиться

Отстал Сослан или отправлен на каторжные работы

Охота за дичью Кража кур и всякой домашней птицы

Охотники за клопами Полуночные бродяги, обкрадывающие пьяных

Ошмалаш Ощупать

Паломник Вор, который обкрадывает лавку в то время, когда товарищ его отвлекает внимание купца

Перевес Цепочка не на шее

Перетырить Передать краденую вещь товарищу

Перетырь жулику да прихерься Передай мальчишке-помощ-нику, а сам прикинься пьяным

Персяк Платок шелковый

Подлипало, фига Полицейский сыщик

Подначивать Подговаривать на воровство

Поднять паруса Обокрасть лавку

Полупрогулка Шестимесячное заключение

Помада Долото

Попался с закладом Быть изобличенным в воровстве

Пойдем на клей Пойдем воровать на готовое

Прихериться Притвориться пьяным

Пробрать дробью Наказан розгами

Прогулка Трехгодичное заключение в тюрьме

Прочитать над Джеком молитву Вынуть механизм из одних часов и переложить в другие

Потешиться Затеять для виду с кем-нибудь драку на улице, чтобы собралась толпа, и в это время обокрасть кого-нибудь

Пчелы Фальшивые деньги

Расколоть ящик, пробить барабан Совершить ночное воровст-во

Растырбанить Разделить добычу

Рубашка Конская сбруя

Рыболов Вор, который грабит кэбы и кареты, отрезая от эки-пажных задков чемоданы

Рыжая, Сора Полуимпериал

Рыжик Червонец

Swaq Вообще всякая украденная вещь

Сверкальцы Драгоценные камни

Сгореть, преть, вспотеть Попасться без надежды на освобождение

Сережка Замок

Sinker Фальшивые деньги

Скамейка Лошадь

Скуржа Серебро

Скуп Сумма для выкупа попавшегося

Слам Доля добычи

Слам на крючка Взятка

Слам на ключа Взятка на долю следствен-ного пристава

Smasher Человек, пускающий в об-ращение фальшивые деньги

Союзник Соучастник в так называемой наперсточной игре, который, разыгрывая роль совершенно постороннего человека, зав-лекает в нее других, не подозревающих тут никакого плутовства

Соря, бабки Деньги

Спурить, пропулить Продать краденую вещь

Срубил шмель да выначил скуржаную лоханку Вытащил кошелек с деньгами и серебряную табакерку

Стрема Будь осторожнее, смотрят

Стрема, стремит михлютка Осторожней, жандарм глядит

Стриканцы Ножницы

Струканцы, веснухи Часы золотые

Стырить Украсть, стянуть

Стрела Казак

Талыгай Военный

Темный глаз есть Есть фальшивый паспорт

Темный глаз липовый Фальшивый паспорт

Теплуха Шуба

Тонкие проволоки Длиннорукие воры, искусно залезающие в карманы

Трекать Толкать в давке

Трекнуться Оглянуться невпопад, вынимая вещь из кармана

Трока Три рубля

Трясогузка Горничная

Уборка, халтура Похороны

У Гришки есть бирка У Гришки есть паспорт

Усыпать зведами стекло Разбить стекло в окне

Ухнуть, ухрять Ускакать на извозчике, который заодно с вором

Ухрял было, с бутырем справился, да стрела подоспела и облопался Ушел было, с городовым справился, да подоспел казак и схватил

Ухрялон, вечер, что ли? Ускакал он на извозчике вчера вечером?

Фараон, паук Полицейский

Финалы Ассигнации

Финал, шмука, лопатка Бумажник

Фомка Небольшой лом, чем свертывают замок

Халдыговина Конно-железная дорога

Хам, халдей, Алешка, денщик Лакей

Хвастун Человек, крадущий что-либо из лавки под видом покупки

Хвостик Трехмесячное заключение

Хер Пьяный, хмельной

Ходить Жохом Без денег, быть в нужде

Ходить по музыке Заниматься воровством

Хрять Бежать

Черная Мария Тележка, на которой привозят в тюрьму преступников

Что стырил? Что украл?

Шатун Винный погреб

Ширман Карман

Шифтан Армяк

Шкеры Панталоны

Шмель, шишка Кошелек с деньгами

Ел миноги Наказан плетьми

Яманный Негодный, нехороший

Я правлю три рыжика, он четыре колеса кладет Я прошу три червонца, он дает четыре целковых

К. Путилин ПОКУШЕНИЕ В ПОЕЗДЕ[23]

Просматривая как-то бумаги моего покойного отца И. Д. Путилина, первого начальника Петербургской сыскной полиции со дня ее учреждения в 1866 г., я нашел небольшую записную книжку, где его рукой мелким, крайне неразборчивым почерком занесен ряд отрывочных заметок, воскресивших в моей памяти знакомые образы и обстановку целого ряда преступных дел, типичных по замыслу и выполнению, других — по приемам раскрытия преступлений, не отмеченных до сего времени в печати.

Одна из его заметок раскрывает драму семейного разлада тайного советника Н. И. Т-ва, занимавшего в восьмидесятых годах видный служебный пост в столице.

Покушение на жизнь этого деятеля было произведено в исключительной обстановке и притом на моих глазах, вот почему все его детали ярко запечатлелись в моей памяти.

Двадцатипятилетняя давность позволяет теперь поднять завесу в этом деле, не называя настоящей фамилии объекта преступления, сошедшего с жизненного пути лишь несколько лет тому назад.

В богато обставленном кабинете за ореховым письменным столом сидел, углубясь в чтение бумаг, Иван Васильевич Карасев, управляющий удельными имениями в Астраханской губернии.

Вошел курьер и на подносе передал только что полученное с вечерней почтой письмо со штемпелем из Петербурга.

Иван Васильевич нервно разорвал конверт с хорошо знакомым ему женским почерком. По мере чтения письма выражение красивого лица управляющего становилось все мрачнее и мрачнее.

«Сегодня ровно три месяца, — читал Карасев, — как мы с тобой расстались, мой горячо любимый друг Ваня!.. Я думала, что скоро справлюсь со своим чувством и подавлю в себе порывы угасающей молодости… Увы! в этом я глубоко ошиблась!.. и убедилась, как неверна пословица: «С глаз долой — из сердца вон!» Ты не можешь себе представить, как стало мне тяжело и невыносимо жить в последнее время; прежде хоть мимолетные свидания с тобой, твои ласки и горячая привязанность поддерживали во мне веру и надежду на лучшее будущее…

Но вот осталась я одна, бок о бок с человеком-извергом, ставшим мне, как ты знаешь, ненавистным с первого же года нашей свадьбы, и тут вся жизненная энергия во мне сразу погасла… Зачем дольше жить, на что еще впереди надеяться?.. Кругом мертво… пусто…

Николай Иванович, как человек умный, отлично понимает, насколько его жизнь отравляет мою, и мстит мне методически на каждом шагу. Его постоянные придирки, двусмысленные намеки на наши с тобой отношения и насмешки над каждым моим словом, жестом — дошли до апогея… «Я знаю, — с кривой усмешкой сказал он мне как-то на днях, не стесняясь присутствия сына, — вы все мечтаете о разводе и рае с любимым человеком… но, помните, никогда, никогда я развода вам не дам… Ваша свобода — когда вы овдовеете; десяток-другой лет надо еще подождать, я надеюсь пожить, а потом, когда сами сделаетесь старым, морщинистым грибом, — падайте в объятия вашего Адониса!.. Ведь старая любовь, говорят, не ржавет!..»

Ужасно выносить такую пытку: раздави, убей, но не мучь так жестоко почти каждый день. Дети наши всецело на моей стороне: они никогда не видят от него ни ласки, ни доброго слова.

Вчера я видела сон: вагон, в котором возвращался из имения Николай Иванович, упал с высокой насыпи и разбился вдребезги; в это утро я проснулась в счастливом настроении.

— Настя, барин, вернулся?

— Нет, его превосходительство еще не приехали…

Боже! — подумала я, неужели само Провидение, к моему счастью, разрубило Гордеев узел! Увы, мечты скоро рассеялись: послышался в передней звонок, подали открытое письмо от мужа: «Дела по хозяйству задержали, выеду через неделю, с пятницы на субботу». Вот что я прочла, невольно содрогаясь от ужаса разбитой иллюзии. Прощай, мечты и надежды!.. Опять через семь дней возобновится для меня прежняя пытка!

Нет, тысячу раз нет, я не могу больше терпеть и ждать, ждать без всякой надежды на избавление… Лучше каторга, чем эта агония, продолжающаяся и так более десяти лет. О, если бы ты мог заглянуть в мою душу, то содрогнулся бы от той решимости, которая у меня созрела; двоим нам не жить на свете, кто-нибудь должен уступить дорогу!.. Он или я!..

До свидания, скорее прощай, мой дорогой Ваня, пожалей твою несчастную Варю. В. Т.»

В соседней комнате, в столовой, пробило десять часов. Бой часов вывел Ивана Васильевича из глубокой задумчивости.

— Да, выхода другого нет!.. Варя для меня и нашей девочки должна жить!.. Надо поспешить отделаться от этой гадины, — глухо проговорил Карасев, порывисто отодвигая от стола кресло.

Подойдя к боковому столику, Иван Васильевич залпом выпил два стакана холодной воды и, пройдясь несколько раз по кабинету, вновь присел к письменному столу и углубился в составление письма.

Нервное подергивание мускулов лица и капли холодного пота, выступившие на лбу, свидетельствовали о сильной душевной борьбе автора письма.

— Снеси это письмо немедленно в почтовый ящик, — приказал Карасев вошедшему на звонок курьеру.

На конверте крупным решительным почерком был написан адрес: «Петербург, Моховая, 6. Инженеру-технологу Антону Антоновичу Шиманскому».

— Рубикон перейден… пан или пропал!.. — тихо проговорил Иван Васильевич, как только слуга затворил за собой дверь кабинета.

— Если ты не очень занят своими лекциями, то завтра утром поедешь со мною на станцию Бологое, предстоит интересное дело; лично ты мне нужен для обстановки; замешано лицо, о котором ты, конечно, много слышал… Случай далеко не легкий: малейшая оплошность может повлечь за собой роковой для нас исход… Так подумай!.. Идешь или нет?

Такими словами встретил меня отец, когда я вернулся домой с лекций из института инженеров путей сообщения.

— Да, конечно, — поспешил я дать согласие, соображая, что наука не волк, в лес не убежит, а тут живое дело, пожалуй, еще ночное нападение бандитов, в масках… Нет, такого интересного случая нельзя пропустить.

— Долго продлится наше отсутствие?

— Сутки, — коротко отрезал отец.

— Что, собственно, предстоит нам делать? Какую роль я должен играть, кто с нами еще поедет? — закидал я вопросами отца, ходившего крупными шагами вдоль моей комнаты.

— По дороге в вагоне ты обо всем узнаешь, а теперь никому не болтай о нашей завтрашней поездке. И с этими словами отец, круто повернувшись, вышел из моей комнаты.

Плохо спалось мне в эту ночь…

Проехали станцию Колпино, а от отца ни слова разъяснения мотива нашей поездки.

— Может быть, мы едем только до Волхова, в Оснечки (наше имение на реке Волхов)? — попробовал я настроить отца на разговор.

— Дальше, — получил я лаконический ответ.

И вот когда я потерял уже надежду узнать что-нибудь в дороге и стал слегка придремывать под влиянием бессонной ночи и дорожной качки, я услышал над самым моим ухом голос отца:

— Мы доедем через два часа до станции Бологое; слушай же внимательнее: цель этой поездки — предупредить покушение на жизнь Тургасова, мало того, товарищ министра поручил мне создать такую обстановку, при которой Николай Иванович не мог бы подозревать, какая катастрофа ожидает его в дороге, на поезде.

— Странно, зачем такая таинственность?

— Не знаю, вероятно, замешаны личные отношения, а может быть, щадят слабое, больное сердце Николая Ивановича… Но дело не в этом, важно выполнить то, чего от нас требуют, а потому не перебивай праздными вопросами, — строгим тоном заметил отец. — Само собой разумеется, если на станции встретится со мной Николай Иванович, у него сейчас зародится подозрение?..

— Значит, нужен отвод?

— Да…

— Я и Ольга Семеновна (моя мачеха, ехавшая также с нами) должны сыграть какую-нибудь роль, чтобы рассеять подозрение Т-ва? Не так ли!..

— Да, ты угадал…

— Но я на артистическом поприще еще никогда не подвизался!..

— Не боги горшки обжигают, да и роль для тебя пустая, — сухо заметил отец, видимо, недовольный моим сомнением.

— Конечно, я постараюсь оправдать твои надежды…

— В этом я не сомневаюсь, иначе обошелся бы без тебя. В сорока пяти верстах от станции находится имение полковника Варнавина, — продолжал отец после небольшой паузы. — Этим летом у него гостила племянница, только что окончившая Смольный институт…

— Ну, а мне-то до всего этого какое дело? — не вытерпел я.

— Не перебивай, слушай дальше… Ты, находясь летом на технических работах на реке Вишерке, около станции Малая Вишера, познакомился с племянницей Варнавина Надей и…

— Влюбился в нее по уши… Так ведь?..

— Она также ответила на твое чувство, ты сделал неделю тому назад предложение, вызвав меня телеграммой на обручение, которое и состоялось сегодня днем.

— Значит, вы прикатили сюда, чтобы благословить «влюбленных детей»! Весьма трогательно… но поверит ли всей этой басне Т-в? Вот в чем я весьма сомневаюсь!

— Надо, чтобы он поверил; приложим все старания и все искусство, а иначе…

— Мы рискуем?

— Дурака сыграть! — перебил меня отец. — Осложнить и наполовину испортить дело, для которого мы сюда приехали. На станции мы встретимся с Николаем Ивановичем, он, очевидно, будет спешить к двенадцатичасовому поезду, встреча наша должна быть совершенно неожиданной. Твоя задача обратить его внимание на себя и тем самым отвлечь его подозрения на мой счет. Ольга Семеновна также постарается отвратить его внимание от деловых соображений и догадок не в нашу пользу. Я думаю, — продолжал отец, — наша беседа на станции не затянется более чем на полчаса; подойдет московский поезд, и мы рассядемся по вагонам. Т-в поедет, по обыкновению, в первом классе, ты и Ольга Семеновна — во втором…

— А ты? — прервал я отца.

— Смотря по обстоятельствам! Николай Иванович не должен заметить, что я его охраняю в дороге.

— Дальше, дальше!..

— На одной из промежуточных станций войдет в первый класс одно лицо, которое… — Отец сделал паузу на самом интересном месте.

— Ну, ради Бога, договаривай до конца…

— Изволь… Если мы своевременно не примем мер, то Николай Иванович не доедет до столицы живым, да и нам, пожалуй, несдобровать!

— С нами едут агенты?

— Двое — Руткевич и Серенко.

— Что же, собственно, может произойти в вагоне? — недоумевал я.

— А вот прочти это письмо, переданное мне товарищем министра, ты тогда уловишь нити…

С этими словами отец передал мне с обгорелыми концами письмо. С большим трудом я смог разобрать его содержание:

«Милостивый государь Антон Антонович!

В ночь с пятницы на субботу, 30-го сентября, выезжает со станции Бологое в Петербург из своего имения Н. И. Представляется весьма удобный случай отделаться раз навсегда: вам — от заклятого врага вашей политической партии, немало погубившего ее горячих адептов (Машурину, Колобова, Глебова и др.), а мне — от ненавистного человека, ставшего на дороге к личному счастью… Помните наш последний разговор у Палкина перед самым моим отъездом: «Я вам обязан своей свободой и готов всегда на какую угодно для вас услугу, даже пойду на преступление, конечно, идейного характера». Таковы были ваши заключительные слова… не правда ли?.. И вот час настал, услуга за услугу, и мы с вами не только будем квиты, но я останусь в долгу перед вами на целую мою жизнь. Перейдите же от слов к делу. Кинжал, яд, пироксилин… в форме небольшой бомбочки, выбирайте, по вашему усмотрению; окраска, конечно, политическая. Завтра перевожу на ваше имя через учетный банк 5. 000 рублей для перевода вашего в Америку, хотя бы на время в случае удачи, в которой я не сомневаюсь, зная вашу решимость и твердость воли. Ваш К. Р. S. Письмо сожгите».

— Как это письмо уцелело? Ведь оно было в печке… частью уже обгорело?.. Право, для меня это загадка…

— Однако все случилось очень просто, — заметил отец. — Само собой разумеется, Шиманский по прочтении письма бросил его в печь, но само письмо по легкости осталось около дверок.

— Но кто же мог его откуда вынуть?

— Очевидно, прислуга, кухарка Марья.

— Ничего не понимаю!

— Я считал тебя более догадливым, — недовольным тоном проговорил отец. — Устроилось это так: момент вспышки письма был предупрежден появлением в кабинете Марьи с кочергой в руках. Сырые дрова плохо горят, естественно, надо помешать дрова в печке. Кажется, теперь понятно?

— Да, теперь мне ясно: Марья шпионила! Она, следовательно, состояла на службе у охранного отделения… Не так ли?

— Шиманский принадлежал к партии социал-демократов, и за ним был учрежден надзор, — пояснил мне отец.

— Прекрасно, — заметил я. — Где же подтверждение о готовности Шиманского на преступление?

— В дальнейшем поведении инженера, — сухо заметил отец. — После получения инкриминируемого письма Шиманский с лихорадочной поспешностью целыми днями занимался химическими опытами, покупая бертолетовую соль, азотную кислоту и другие вещества, входящие в состав взрывчатых снарядов; далее, три дня тому назад Шиманский купил небольшой, желтого цвета, ручной саквояж, и прислуга видела в замочную щель, как инженер положил туда какой-то круглый предмет, величиной с апельсин, от которого шли желтые шнуры… после чего запер саквояж на ключ.

— Почему же Шиманского не арестовали… чего же еще надо было ждать?

— Промахнулись! — с досадой в голосе ответил отец.

— Как, каким образом?

— Третьего дня Шиманский ушел в десять часов утра из дома, сказав, что возвратится не раньше двух часов; как только он вышел из подъезда, за ним стал следить агент; на углу Михайловского и Невского подошел к агенту его товарищ по службе и довольно громко сказал: «Это он, Шиманский». Последний, по-видимому, услышав сзади свою фамилию, догадался, что за ним следят по пятам… вот тут-то он и выкинул фортель!

— Какой? Это крайне интересно!

— Зайдя в магазин Чуркина, он вышел оттуда в новой поярковой шляпе, оставив котелок свой в лавке.

— Хитрость довольно прозрачная.

— Слушай дальше. От Чуркина Шиманский прямо пошел в булочную Филиппова и здесь, просидев с полчаса за стаканом кофе, он внезапно встал с места, оставив на столе свою шляпу, и направился в кабинет уединения.

— И больше не вернулся к столику?

— Да, очевидно, Шиманский через проходной двор вышел на Владимирскую улицу, тогда как его стерегли у выходов на Невский и Троицкий переулки и в самой булочной.

— Ловко надул, но ведь он вышел с голой головой. Как это-то не заметили?

— Нет, он вышел в фуражке, иначе его бы не пропустил дворник, дежуривший у ворот.

— Фуражка? Да откуда же она у него взялась? Неужели в самой булочной Шиманский на ходу ее украл?

— Нет, все это много проще случилось: Шиманский, как оказалось впоследствии, купил у Чуркина вместе с поярковой шляпой еще шелковую дорожную фуражку и последнюю спрятал на всякий, очевидно, случай, в карман. Этот случай скоро и представился.

— А саквояж?

— Увы! И он исчез с содержимым. Шиманский из булочной на лихаче заехал на свою квартиру и, отперев своим ключом дверь, прошел в кабинет, где, забрав свой саквояж, не тронул ничего из других вещей.

— И скрылся? Митькой звали!

— Да, скрылся бесследно, никакие розыски не могли обнаружить его настоящее местопребывание.

— А где же была кухарка Марья?

— Ушла в отделение с докладом о поведении ее питомца. — насмешливо досказал отец.

— Ты думаешь, Шиманский сядет в вагон на станции Бологое?

— Скорее, на одной из промежуточных станций. До Петербурга их немало!

— Неужели Шиманский решится пожертвовать и своею жизнью: взрывом снаряда он сам легко может быть убит или, в лучшем случае, тяжело ранен? Вот почему я думаю, что он скорее прибегнет к удару кинжала.

— Ты забываешь, что момент взрыва можно рассчитать довольно точно, если снаряд будет снабжен часовым механизмом; я ни минуты не сомневаюсь в предусмотрительности Шиманского; конечно, он не будет ставить свою жизнь на карту! Положить снаряд и спрыгнуть с поезда за несколько минут до взрыва — вот план злоумышленника! Хотя заранее нельзя этого утверждать — возможны вариации: пистолетный выстрел, удар кинжала… все в его распоряжении… Я об этом думал…

— И нашел средства предупредить?..

— Да… — коротко заметил отец, давая по тону понять об окончании разговора.

Впереди замелькали станционные огоньки; раздался протяжный свисток, и поезд медленно подошел к дебаркадеру.

Мы вышли на станцию Бологое. «Здесь должна разыграться комедия, не дай Бог, чтобы конец ее был трагический», — невольно подумал я.

На станции было пусто; до прихода московского поезда оставалось более трех часов. Кроме нас, поодаль, за отдельным столиком, спиной к нам сидели какие-то два индивидума, на которых я не обратил внимания, занявшись пожарской котлетой.

Подали чай; отец, выпив полстакана, как-то внезапно встал со стула и направился к двери; тотчас же отодвинулись стулья от соседнего стола, и два незнакомца направились, не спеша, по следам отца.

— Ба, да это ведь Руткевич, а с ним агент Серенко, неправда ли, Ольга Семеновна?

Та молча кивнула головой.

На Руткевиче был одет щегольской охотничий костюм, на голове красовалась поярковая шляпа с синим пером, этот костюм весьма шел к тонкому профилю его лица, окаймленного роскошной, старательно расчесанной черной бородой. Никто не мог бы заподозрить в этом барине-охотнике чиновника сыскной полиции.

Я понял, что отец вышел для разработки плана предстоящей «кампании» и распределения ролей между его помощниками, и мне не следовало мешать.

Прошел добрый час, пока, наконец, не вернулся к нам отец. По его озабоченному виду можно было судить о той тяжелой мыслительной работе, которая пришлась на его долю за этот небольшой промежуток времени.

Время тянулось бесконечно долго.

Однако по мере движения вперед часовой стрелки на больших станционных часах мной все больше и больше стало овладевать какое-то смутное беспокойство за нашу участь. «А что, если на поезде мы взлетим на воздух?» — задавал себе я тысячу раз этот вопрос, содрогаясь от ужаса. Крепился, крепился, но в конце концов не выдержал и сообщил свои опасения отцу.

— Если ты так трусишь, то поезжай-ка лучше на втором поезде, приедешь только на шесть часов позднее… Вот Ольга Семеновна не соглашается последовать голосу благоразумия, а лучше бы вместе бы вы и поехали…

Послеэтих слов отца мне стало как-то обидно за свое малодушие.

— Нисколько я не трушу! И конечно, не останусь до второго поезда. Я только так, от нечего делать, высказал, полушутя, свои соображения, а ты понял их всерьез, — поспешил я заверить отца и с этого момента перестал думать об опасности, видя на лице отца полное спокойствие и уверенность в себе.

— Папа, сорок пять минут осталось до поезда, а Николая Ивановича все нет…

— Слышишь?..

— Да.

Я уловил шум быстро едущего к станции экипажа. «Он или не он», — подумал я, не спуская глаз с двери. Легкий толчок под столом заставил меня переменить позу, обернуться спиной к двери. Я почувствовал на себе стальной взгляд отца.

Дорожный тарантас подкатил к подъезду. Я взглянул на отца… О Боже, какая перемена: вместо холодного взгляда умных серых глаз на меня глядели веселые, добрые глаза добродушного буржуа, рассказывающего что-то очень веселое своей собеседнице… «Итак, комедия началась, и мне пора вспомнить мою роль», — невольно подумал я.

— А, Иван Дмитриевич, вы здесь? Вот не ожидал. Конечно, по служебной надобности. Ну, ну, рассказывайте скорее… все это меня очень интересует!

Всю эту тираду проговорил среднего роста господин с желтым лицом, целуя руку Ольги Семеновны и здороваясь с отцом как со старым знакомым!

— Нет, ваше превосходительство, вы не угадали: я здесь по личному, семейному делу…

— Ну, полно-те… так я вам и поверил! — запротестовал Николай Иванович, садясь рядом с Ольгой Семеновной. — В столице нашей случилось кровавое, загадочное преступление, и сам шеф полиции прибыл инкогнито в Бологое для поимки убийцы!.. Правда, что-то в этом стиле, я ведь в деревне газет не читал… — не унимался Т-в. — Конечно, уже напали на верный след?

— Больше, больше, Николай Иванович!

— Схватили?..

— Да, преступник налицо, пойман и не запирается! — шутливым тоном вставил слово отец.

— Да вы не шутите, где же он? В руках жандармов? Молод? Из какого сословия?

— Нет, он пока на свободе — сидит против вас…

— Как, этот молодой человек?

Взгляд холодных глаз со вниманием остановился на мне.

— Он самый… Позвольте вашему превосходительству представить: мой старший сын Константин, студент института инженеров путей сообщения.

— А… а!.. — протянул Т-в, как-то нерешительно протягивая мне руку.

— Надеюсь, преступление не очень тяжелое? Вероятно, на политической почве? Не так ли? — обратился статский генерал ко мне с вопросом.

— Жениться собрался, не кончив курса в институте… — ответил за меня отец и стал подробно с присущим ему талантом образно рассказывать историю моего увлечения, вызов его телеграммой сюда и состоявшееся сегодня обручение…

«Черт возьми!.. Кольца-то я не надел, вдруг Т-в обратит на это внимание… вот так промах…» — подумал я, пряча правую руку под стол.

— Так вы действительно по личному делу сюда приехали, — разочарованным тоном проговорил Т-в, выслушав с рассеянным видом эту «небылицу в лицах». — Не хочу учиться, а хочу жениться! Рано, очень рано… молодой человек!

— Я то же самое ему говорил! — в этом же тоне заметил отец.

— В институте порядочно женатых студентов, и все они занимаются весьма прилежно, да и Надя, моя невеста, такая прелестная и к тому же благоразумная девушка, что никогда не станет помехой мне на пути к высшему образованию! — не без пафоса произнес я свою реплику.

Отец в знак одобрения прищурил левый глаз, примета, давно мне знакомая.

— Гадательные, романтические идеи… — и с этими словами Т-в повернул голову к Ольге Семеновне, и между ними завязался разговор о хозяйстве; видимо, моя особа перестала его интересовать, чему, конечно, я был очень рад.

Подали ужин, отец рассказал несколько петербургских новостей, время шло незаметно в веселой болтовне.

Мало-помалу и Николай Иванович оживился; выражение глаз переменилось, взгляд стал более добродушным и доверчивым, по крайней мере так мне казалось по наблюдениям за его лицом.

Я взглянул на часовую стрелку: до поезда оставалось пятнадцать минут.

Слава Богу! — звонок, поезд вышел с ближайшей станции.

— Однако пора и садиться, уже и поезд подходит, — заторопился Т-в. — А вы, Иван Дмитриевич?..

— Я тоже с семьей едуна этом поезде.

— Ну и прекрасно… в вагоне еще поговорим…

— Вы в вагоне спите, Николай Иванович?

— Всегда прекрасно высыпаюсь! Я езжу этим поездом много лет подряд и постоянно удачно: публики в первом классе мало, никто не мешает спать.

У вагона первого класса мы распрощались; отец пошел проводить Николая Ивановича до его купе. На подножке вагона стоял бравый кондуктор; лицо его показалось мне весьма знакомым… Как это я сразу не узнал, подумал я, когда кондуктор — агент Серенко подмигнул мне глазом.

Я с Ольгой Семеновной поместились в соседнем ближайшем вагоне второго класса; скоро присоединился к нам и отец; видимо, его что-то сильно беспокоило.

— Ты видел Серенко?

— Да.

— Незаметно, знаком, вызови его и передай ему о необходимости удалить из вагона первого класса во второй даму с двумя дочерьми-подростками…

— Но под каким предлогом?

— Пусть скажет, что на этой станции сел с ними рядом господин психически больной, с буйными порывами… почему, ради их же спокойствия, предлагается перейти в следующий вагон того же класса, тоже почти пустой, я сейчас лично осматривал.

— Успею ли я?

— Поезд простоит еще десять минут, — успеешь; только поспеши!

Без особенного труда я выполнил поручение отца. Прошло минуть пять; кто-то слегка стукнул в окно вагона. Я вышел.

— Скажите начальнику, что все улажено: дама с детьми переведена в другой вагон.

— А кто, Серенко, еще остался в вагоне?

— Старый гвардейский полковник, спит как мертвый, и охотник…

— Руткевич?

— Да, да… вообще ничего подозрительного еще нет, я прошел по всему поезду… так и передайте начальнику.

— А Т-ов?

— Улегся спать, даже снял сапоги… не велел запирать дверей в купе… Душно уж очень, говорит. Нам это на руку. Истопник хорошо получил на чай и постарался на совесть!

— А Руткевич где?

— Рядом в купе…

— А вы?

— Кондукторское отделение в десяти шагах от купе Т-ва. Не прозеваем! — самоуверенно докончил шепотом Серенко, поспевая к своему вагону. Да и пора было — поезд уже тронулся.

Как только я занял свое место, немедленно передал шепотом отцу весь мой разговор с агентом.

— Это хорошо! — одобрил он.

Каждый из нас углубился в свои думы; о сне, конечно, и в голову не приходило. Настроение было у меня приподнятое; отец с виду казался совершенно спокойным.

Поезд замедлил ход: приближались к станции. Не ожидая остановки, я на ходу прыгнул на перрон.

— Так можешь легко ногу сломать, — услышал я сзади строгое замечание отца, стоящего на подножке и выжидающего полной остановки.

Прошел раз, два… десять вдоль платформы, зорко всматриваясь в спешащих в вагоны — все больше простонародье, ни одного пассажира ни в первый, ни во второй классы; спешу по третьему звонку в свой вагон, удовлетворенный результатами осмотра, по пути едва не сбив с ног отца, идущего с другого конца перрона.

Вот и вторая станция; я и отец в том же порядке первыми сходим на перрон и последними садимся в наш вагон.

— Однако, что же это: шесть станций уже проехали от Бологова, а положение дела не изменилось? Где же, наконец, сидит, этот таинственный пассажир в дорожной фуражке? Не напрасно ли вся ваша тревога?

— Почему же в дорожной фуражке, а не в поярковой круглой шляпе? — с иронией в голосе замечает отец. — Имей терпение, еще станций немало осталось!

Начало чуть-чуть светать. Приближались к станции Померанье; поезд здесь стоит всего две или одну минуту. По обыкновению, соскочили с отцом на станционную площадку.

Не мираж ли это?.. Нет, ясно вижу приближение человеческой фигуры… Теперь различаю форменную фуражку инженера путей сообщения и в руке небольшой саквояж. Высокая фигура незнакомца приближалась все ближе и ближе. Пройдя вагон второго класса, этот господин стал с осторожностью, не спеша, подыматься на подножку вагона первого класса. Поезд тронулся.

— Ты видел, отец? Это он?

— Несомненно, рост, черты лица Шиманского, я сейчас же узнал его.

— А инженерная фуражка?

— Это новая его остроумная выдумка: после катастрофы легче будет скрыться. Кому придет в голову заподозрить на первых порах инженера?

— Ну, разговаривать теперь некогда… надо действовать… Я через буфера перейду к дверям вагона первого класса, а ты можешь наблюдать с этой площадки нашего вагона… и при случае помочь…

С этими словами отец перешел через железный мостик в вагон первого класса, задвинув за собою наполовину дверь, откуда был выход на буферную площадку, а затем на площадку второго класса, где поместился я.

Нас отделяла лишь буферная площадка, и я хорошо видел, как отец прежде всего запер ключом обе боковые выходные двери и сам плотно прижался к стенке вагона в правом углу.

Дальнейшие события в эту памятную для меня ночь чередовались в таком порядке.

Незнакомец, войдя в вагон, прошел от начала до конца, заглядывая в каждое купе; при обратном следовании он остановился несколько дольше в дверях отделения, где спал Т-в, и здесь чиркнул спичку, внимательно вглядываясь в спящего.

— Пожалуйте в свободное купе! — проговорил подошедший сзади кондуктор, указывая на соседнее отделение, рядом с занятым Руткевичем.

Инженер последовал за кондуктором.

— Изволите ехать до Санкт-Петербурга?

— Да, вот билет…

— Позвольте повесить ваш саквояж, — услужливо предложил кондуктор, протягивая руку за вещью.

— Нет, нет! Оставьте, не троньте! — с замешательством запротестовал пассажир, отстраняя жестом руку кондуктора. — Скажите, кондуктор, вам известен господин, спящий в первом от входа купе? Лицо мне его что-то знакомое. Кажется, это подрядчик… Шлыков, ставивший мне в прошлом году на дорогу шпалы.

— Никак-с нет, этот господин владелец имения близ станции Бологое, откуда они и едут; фамилия генерала, кажется… Тургасов.

— Скажите, какое сходство! Вы больше мне не нужны, разбудите меня, когда будем подъезжать к столице. И с этими словами пассажир задвинул входную дверь у купе перед носом кондуктора.

Кондуктор, однако, не спешил отойти от двери и, напротив, плотнее прижался к ней, приложив ухо к замочной скважине; минуту спустя он явственно услышал слабый звук пружинного замка.

— Мерзавец! Заряжает! — прошептал Серенко, отходя от двери, где столкнулся с охотником.

— Это он?

— Да, он, и при нем адская машина, он, очевидно, ее теперь заряжает… сейчас я через скважину слышал, как он открывал свой саквояж.

— Надо донести начальнику?

— Не надо, он знает и караулит злодея у выходной площадки. Помни, Серенко, данную тебе инструкцию… — проговорил наскоро Руткевич, отходя от него, так как в купе, занятом инженером, что-то звякнуло, заскрипело.

Поезд шел полным ходом; решительная минута приближалась. Я впился глазами в противоположную площадку вагона, где в четырех-шести шагах стоял отец; сердце билось ускоренным темпом… Боже! Чем все это кончится? Как мучительно ожидание, минуты кажутся часами. «Что-то чувствует отец, не покинуло ли его обычное самообладание? Он, видимо, взял на себя самую трудную задачу — лично задержать Шиманского, подвергая при этом свою жизнь опасности», — вихрем пронеслись у меня эти тревожные мысли.

Поезд стал замедлять ход, приближались к станции Померанье.

«Выйдет он здесь или проедет до следующей станции?» Как бы в ответ на мою мысль донесся легкий скрип отворяющейся двери, и на площадку стремительно вышел из вагона первого класса Шиманский. Толчок ногой в дверь, ведущую на подножку вагона, второй, третий — все безрезультатно. Видя неудачу, инженер стал бешено вертеть за ручку двери — дверь не поддавалась, так как была заперта на ключ.

— Вы саквояж в вагоне забыли!.. — донеслась до меня фраза отца, произнесенная несколько в насмешливом тоне.

Шиманский быстро обернулся назад, при этом взгляд его скользнул по двери на буферную площадку, которая наполовину была раздвинута. Заметив вмиг это обстоятельство, инженер со страшной стремительностью бросился к якорю спасения, но в тот момент, когда Шиманский, добежав до двери, просунул уже голову вее пролет, вокруг его туловища обвились и сомкнулись две сильные руки, затормозившие дальнейшее его движение вперед.

«Мышь попалась в западню!» — сообразил я, следя за борьбой.

Две человеческие фигуры сомкнулись в одну… тяжелое прерывистое дыхание, слабый хруст костей, и, наконец, глухой звук от падения чего-то тяжелого на железную площадку вагона… Оба противника, не устояв на ногах, свалились на пол в самом пролете двери, касаясь головами самого края буферной площадки, ежеминутно рискуя вылететь на рельсы.

Шиманский, не обращая внимания на эту опасность, делал нечеловеческие усилия сползти с площадки, видимо, предпочитая лучше свалиться на полотно или откос дороги, чем оставаться на поезде, в вагоне — он ждал взрыва.

В этой ужасной борьбе был момент, когда я считал отца погибшим, видя, как он свесился за край площадки, отрывая руки Шиманского от железной вертикальной стойки зонта.

Невольно вырвался у меня крик ужаса, и я сделал шаг вперед…

— Назад, упадешь! — услышал я грозный окрик отца.

Я остановился и тут сразу заметил, что отцу удалось отодвинуться от края буферной площадки, но в тот же миг в правой руке Шиманского сверкнуло дуло револьвера…

«Убьет, убьет!.. Теперь все пропало!..» И я замер в ожидании смертельного выстрела. Прошла секунда, другая… выстрела не последовало: рука, державшая орудие, опустилась вниз, как плеть…

— Серенко, бросьте давить ему шею… иначе его задушите!

— Прикажете вязать, господин начальник?

— Да, но не очень усердствуйте… ему и так досталось от ваших медвежьих лап; он теперь в обмороке, и нам удобнее перенести его в кондукторское отделение. Почему вы так замешкались, Серенко?

— Я помогал Руткевичу разрезать саквояж.

— Ну, а снаряд?..

— Обезврежен, но хлопот с фитилем и раскрытием саквояжа было много.

— Тургасов проснулся?

— Никак нет, спят крепко, глаз не раскрывал.

При помощи подошедшего Руткевича Шиманский был перенесен на руках в служебное отделение вагона 2-го класса. Обморочное состояние все еще продолжалось; лицо Шиманского было страшно бледно, даже желто; лишь слабое колебание грудной клетки указывало на искру жизни.

— Серенко, веревки снимите долой, принесите скорее воды, сердце работает очень слабо… боюсь, чтобы обморок не затянулся, пульс все слабеет и слабеет… — с оттенком беспокойства проговорил отец.

Смочили грудь и голову водой. Лицо начало понемногу розоветь… наконец пленник открыл глаза, и блуждающий взор остановился на черной бороде Руткевича. Сознание возвращалось… он весь содрогнулся и как бы в забытьи, слабым голосом прошептал: «Все погибло»…

— Выпейте глоток коньяку! Это вас подкрепит. — И с этими словами Руткевич поднес ему дорожную фляжку.

Коньяк произвел магическое действие. Два-три больших глотка сразу поставили на ноги Шиманского и вернули его к действительности.

— Скажите же мне скорее… уцелел ли кто-нибудь там… в вагоне?.. — страшно волнуясь, проговорил Шиманский.

— Слава Богу, обошлось без жертв. — ответил ему Руткевич.

— А разве он… не погиб?.. Не верю!

— Вы, конечно, спрашиваете про Тургасова, — вставил отец. — Он невредим и спит сном праведника, не подозревая о вашем адском замысле…

— Значит, заряд не взорвался? Но почему, почему… Точно колдовство какое-то!..

— Нет, все обошлось просто, без помощи нечистой силы. О вашем замысле мы знали давно, но я все же думал, что в последнюю минуту вы образумитесь, не пойдете на столь ужасное преступление. Вы, однако, не уклонились от преступной цели, ну, тогда и нам пришлось действовать… и мой чиновник с опасностью для жизни успел обезвредить снаряд, может быть, за секунду до взрыва, заботливо положенный вами у изголовья Тургасова. И теперь вы в руках правосудия…

— Кто, кто меня предал? — ломая руки, воскликнул Шиманский.

— Вы сами себя выдали: письмо из Астрахани открыло нам глаза. Но довольно. Серенко, обыщите преступника, — строго закончил отец.

— Зачем это новое издевательство над моей личностью? Ведь огнестрельное оружие у меня отобрано. Кажется, могли бы меня и оставить в покое, — закапризничал инженер, отодвигаясь от агента.

Но Серенко, не обращая внимания на эти протесты, энергично принялся за дело.

— Перочинный ножик, кошелек, носовой платок и бумажник… — перечислял агент, передавая эти вещи в руки отца. — Ого!.. тысяча шестьсот шестьдесят рублей кредитными билетами, сто десять рублей золотом, и в кошельке мелкой серебряной монеты на рубль восемьдесят шесть копеек; в общем, сумма порядочная… вполне достаточная для заграничной поездки… например, до Гамбурга, а затем… в Америку…

— А где же остальные три тысячи пятьсот рублей?.. Разве успели уже перевести на заграничные банки? Предусмотрительно! — заметил отец, пряча вещи и деньги, отобранные у Шиманского.

— Вам это очень интересно знать… господин Лекок? Ищите верхним чутьем… и обрящете, а я вам все равно ничего не скажу… да и зачем буду откровенничать?

— Вам будет облегчено наказание.

— Вздор! Меня повесят, это так же верно, как вам выдадут награду за поимку преступника… сиречь меня… А теперь оставьте меня в покое… — И с этими словами Шиманский повернулся лицом к стене.

Отец поднялся с места:

— Серенко, вы останетесь здесь… в купе! При малейшей попытке Шиманского к бегству мы наденем на него кандалы. Руткевич будет здесь поблизости. Помните, преступник остается всецело на вашей ответственности!

— Господин начальник, я ручаюсь головой, что от меня этот господин не уйдет!

Перед выходом я еще раз взглянул на Шиманского; выражение его лица не предвещало ничего хорошего; злая улыбка искривила его губы, в глазах светилась решимость…

Я поделился своими впечатлениями с Руткевичем, когда захлопнулась за нами дверь купе, — недоброе он замышляет!

— Весьма возможно, Шиманский ни перед чем не остановится, чтобы получить свободу…

— Вы уверены, что Серенко не выпустит его из рук?

— О да, Семен Семенович обладает железными мускулами и большой прозорливостью… эти качества хорошо известны начальнику, иначе он велел бы связать руки Шиманскому, предосторожность, пожалуй, не лишняя, даже при таком партнере, как Серенко. Инженер, вы сами заметили, каким он зверем смотрит. Так и жди, что выкинет какой-нибудь кунстштюк. Ну, Бог не выдаст, свинья не съест, — да и я рядом тут буду, не мальчики мы… провести нас не так просто! Видали виды!

— Ну, желаю вам всякого успеха! — И, пожав руку Руткевичу, я отправился на свое место в соседний вагон, где нашел отца, заносящего заметки в свою записную книжку. Лицо его было совершенно спокойно и даже не утомлено, несмотря на пережитые им в эту ночь тревоги и опасность…

Мне не хотелось спать; нервное возбуждение еще не прошло.

— Господин начальник, у вас ключ от входных дверей первого класса? Мы подъезжаем к Колпину… могут быть на станции пассажиры.

— Да, у меня, возьмите, теперь он мне не нужен.

— Отец, ты нарочно оставил полуотворенной вторую выдвижную дверь на буферную площадку?

— Да.

— С какою целью?

— Шиманскому, чтобы выскочить из вагона после того, как оставил снаряд у изголовья Тургасова, было одно из двух: или разбить окно у запертой мной заранее входной двери вагона, или же пробраться па площадку вагона второго класса через дверь у буферов, откуда уже легко было прыгнуть на откос полотна. Разбей окно и выскочи он, мне, конечно, пришлось бы последовать за ним тем же способом, и, кто знает, при счастье для него мой прыжок мог быть неудачен, и тогда все шансы оказались бы на его стороне. Следовательно, прямой для меня был расчет: натолкнуть Шиманского на другой путь к бегству, и вот в эту-то западню он и попал… соблазнившись легким и более удобным способом покинуть вагон, где ежеминутно ожидался взрыв.

— Я видел, с какой стремительностью бросился инженер к этому выходу…

— Этого можно было ожидать, и полуотворенная дверь сыграла роль тормоза.

— Отчего ты так решительно запретил мне помочь, когда Шиманский столкнул тебя на самый край площадки?

— Благодарю Бога, что ты послушался! Площадка слишком узка и не могла служить ареной для борьбы трех лиц, и, при твоей горячности, ты неминуемо свалился бы на полото дороги или на рельсы; положение мое было не столь уж безнадежное, каким ты себе представил.

— Но Шиманский достал револьвер!

— Да, а я держал наготове кастет… и, не поспей Серенко, мне, по необходимости, пришлось бы парализовать его руку, чтобы предупредить выстрел.

Спокойное выражение лица у отца внезапно изменилось: лоб сморщился, уголки рта слегка искривились — это признаки душевного беспокойства были мною хорошо изучены. Я, обернувшись назад, увидал приближающегося к нам Руткевича. Одежда на нем была порвана, борода всклочена.

— Бежал? — задал ему вопрос отец, едва сдерживая свое бешенство.

— Пытался бежать! — поспешил успокоить чиновник.

— Расскажите, при каких обстоятельствах?

После небольшой паузы, как бы собираясь с духом, Руткевич начал свой доклад.

— Как только проехали Колпино, Серенко условным стуком вызвал меня к себе. Шиманского я нашел в большом возбуждении. «Помилуйте, этот зулус не хочеть выпустить меня на минуту… я изнываю от боли в желудке… и если меня сейчас же не выпустить, то зловонием я заражу воздух… бр… бр… Какая гадость! Войдите в мое положение, — жаловался мне инженер, корчась от боли, которой я мало верил. — Какое я, человек интеллигентный, переживаю ужасное состояние из-за дурацкого каприза вашего сотоварища… Ну, чего онбоится? Или же он настолько дикарь и малокультурен, что предпочитает запах человеческих экскрементов… любым английским духам? Зовите вашего начальника, если вы оба столь трусливы и лишены инициативы! В противном случае я сейчас размозжу себе башку об стену. Пусть будет это на вашей ответственности, совести!..»

В глазах Серенко я прочел сомнение, как поступить: пустить или не пустить? А вдруг ондействительно выполнит свою угрозу! — подумал я, всматриваясь в решительное, налитое кровью лицо инженера. И вот, господин начальник, подчиняясь какому-то внушению и, может быть, магнетизму глаз Шиманского, не спускавшего с меня взгляда, я уступил… «Хорошо, — ответил я инженеру, — если кабинет свободен, то вашим страданиям мы положим конец… Обождите, я сейчас посмотрю.

Через минуту я вернулся, объявив о необходимости немного выждать, так как оба кабинета в данный момент заняты». Не теряя времени, я принял надлежащие меры…

— Вы, конечно, отверткой испортили замок, — перебил отец.

— Так точно.

— Что вы еще предприняли?

— Я затворил наглухо в окне летнюю и зимнюю рамы, обрезав спускные ремни; затем вызвал кондуктора, приказав не отходить от автоматического тормоза и по моему свистку моментально остановить поезд.

— Это дельно, — одобрил отец. — Ну, дальше?

— Приняв эти меры предосторожности, я с Серенко проводили Шиманского до дверей ватерклозета, а сами остались в коридоре.

Отец сморщил брови.

— Как только инженер вошел туда, он начал вертеть дверную ручку, стараясь запереть, но, убедившись в порче замка, Шиманский подошел к умывальнику; прошла минута, другая, изнутри ни звука… Мне показалось это подозрительным. Я окликнул. «Сейчас выйду, только руки вымою». Послышался плеск воды и почти одновременно зазвенели упавшие на пол стекла. Я дернул дверь. Шиманский уже сидел на окне, свесив ноги и готовясь выпрыгнуть на полотно, но в этот решительный момент Серенко успел схватить его за талию, не обратив внимания на преступника, державшего наготове деревянную вешалку, снятую им со стены. Вот этим-то орудием он и воспользовался для обороны… К счастью, я вовремя заметил опасность и задержал на лету удар, иначе череп товарища неминуемо был бы проломлен. Не без труда мы обезоружили противника. нам досталось-таки порядочно, но, слава Богу, кости целы, а ушибы заживут, не в первый это раз. После отчаянного сопротивления мы надели на Шиманского наручники и в таком виде водворили на старое место.

В купе Шиманский продолжал ругаться и бушевать. Мало того, ударил, довольно сильно, ногой в живот Серенко со словами: «Вот тебе лампопо на придачу…» Пришлось связать ноги, и только тогда он угомонился, — закончил свой доклад Руткевич.

— А почему же вы не сняли вешалки? Отчего один из вас не вошел в ватерклозет вместе с Шиманским? В первом случае была опрометчивость, во втором — непростительная самонадеянность и беспечность, что ставлю вам обоим на вид, — строгим тоном заметил отец.

— Виноват, — упавшим голосом проговорил чиновник с видом побитой собаки.

— Идите теперь на ваше место и никакой просьбы, ни требования Шиманского отнюдь не исполнять до личного о том доклада мне.

— Слушаюсь, теперь достаточно выучен, — с огорчением в голосе произнес Руткевич, отходя от нас.

Остальная часть пути до Петербурга прошла без всяких приключений, но этот случай испортил хорошее настроение отца, видимо, ставившего и себе в вину излишнюю мягкость к Шиманскому, которому следовало бы сразу надеть наручники, как опасному преступнику, откинув в сторону всякую гуманность.

При выходе из вагона на петербургском вокзале мы случайно столкнулись с Т-вым.

— Хорошо ли спали ночь, ваше превосходительство?

— Превосходно, Иван Дмитриевич, хотя в исходе, должно быть, пятого часа разбудил меня подозрительный шорох у изголовья дивана. Помнится мне теперь, как в полумраке обрисовалась во весь рост фигура какого-то господина в форменной фуражке, с очень бледным лицом и тяжелым взглядом черных глаз, как бы меня гипнотизировавших… «Зачем этот индивидум в моем купе, что ему здесь надо?» — мелькнула у меня тревожная мысль, тогда как глаза мои смыкались против воли, но беспокойство вмиг отлегло, когда я вспомнил, что тут, вблизи меня, сидит гроза и бич всякого преступного люда, сам Путилин! «Шалишь, — подумал я, — при нем уж не убьют и не ограбят… Не посмеют!» Эта уверенность в ваш гений подействовала лучше лавровишневых капель, и благодетельный сон сковал мои веки вплоть до прихода кондуктора с извещением о приезде, — полушутя, полусерьезно закончил свою тираду Тургасов, направляясь к своей карете.

— Весьма вам признателен за ваше ко мне доверие, — довольно сухо проговорил отец, прощаясь со статским генералом.

Наконец мы дома. В кабинете лежала телеграмма из Астрахани: «Вчера мною арестован Карасев, обыск на квартире дал благоприятные результаты. Выезжаем первым поездом. Костин».

— Ну, от этого не убежишь! — уверенно проговорил отец.

На другой день в сыскное отделение под стражей был доставлен Карасев; держал он себя настоящим барином, предупредив о своем нежелании отвечать на какие-либо вопросы, и таким решительным тоном, что его немедленно оставили в покое… Оставалось одно: отправить его в дом предварительного заключения, как это и сделали.

В числе конфискованных бумаг нашли между прочим и последнее письмо к нему жены Т-ва, содержание которого было передано в начале настоящего рассказа.

С Тургасовым отцу пришлось встретиться на второй день после приезда; высшее начальство поручило ему подготовить Николая Ивановича.

Отец частным письмом вызвал его на свидание в Летний сад и здесь объяснил всю историю покушения на его жизнь в поезде.

При заключительных словах Тургасов, поднявшись с места, горячо поблагодарил отца.

— Не знаю, как вас благодарить, дорогой Иван Дмитриевич, за избавление от калечия, а может быть, и мучительной смерти! Не оправдываю я и себя в своих отношениях к моей жене: ну, вот и получил урок, урок тяжелый, неизгладимый!.. — глухо произнес Тургасов и, отвернувшись, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, первые, вероятно, в его жизни, быстро направился к выходу.

Этот драматический эпизод в семье Тургасова произвел большую сенсацию в высших сферах петербургского общества, где Варвара Ивановна по служебному положению мужа и аристократическому родству была, так сказать, «свой человек». Судили вкривь и вкось, день на день ожидая катастрофы с «бедной Варей», как о ней отзывались жены, и «извергом-сатаной», как прозвали ее мужья. Ожидания, однако, светских кумушек не оправдались: трагического ничего не случилось, и даже, чего уж никто не ожидал, супруги не разъехались на разные квартиры.

Напротив, с течением времени, видимо, последовало сближение враждующих сторон на почве уступок и общности интересов по воспитанию детей — этого самого прочного звена в эластичной цепи взаимных отношений между мужем и женой, отношений, где и сам Соломон отказался бы взять на себя роль судьи в решении вопроса: кто прав, кто виноват?..

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО[24]

Рассматривая архив моего покойного отца И. Д. Путилина, бывшего в 60-х годах и позднее — до конца 80-х годов начальником петербургской сыскной полиции, я натолкнулся на одну рукопись, трактующую о возникновении в России «тайного общества», с указанием в ней причин к возрождению последнего с точки зрения сторонников революционной доктрины, а также первоначальных форм организации его, получившего в первой стадии развития, по составлении и регламентации за границей устава, название «Революционный союз».

Рукопись эта, собственноручно переписанная И. Д. Путилиным (что, несомненно, свидетельствовало о секретности и серьезности ее содержания), относится по времени составления к первой половине 60-х годов и, как поднимающая край завесы в смутной эпохе общественного движения «шестидесятников», думается, и теперь, спустя полстолетия, не утратила некоторого интереса для современного читателя.

Обратимся же к ее содержанию[25].

Мы не имеем никакой возможности точно сказать о зачатках и развитии тайного общества; оно быстро распространилось по всей стране и проникло во все сословия, наэлектризованные могучим словом «свобода». Уставшие почти тридцать лет носить на себе гнет самого худшего деспотизма — деспотизма солдатчины, наконец, горько обманутые целым рядом не сбывшихся надежд на лучшие дни нового царствования, униженные позорным исходом Крымской войны, поглотившей все наши материальные богатства, истощившей наши нравственные силы, оскорбившей чувство национального достоинства, разрушившей вековую уверенность в непобедимость наших войск, люди всех сословий целыми массами переходили в лагерь недовольных.

Правительством были недовольны везде: и на ступенях трона, и в самой бедной хижине, и в особенности в войсках.

Недоволен был судья на своем стуле и обвиняемый, стоящий перед ним с грустным сознанием своей беспомощности против азиатского произвола и тупого насилия. Пропаганда существовала везде, потому что недовольство распространилось повсюду!..

Так шло несколько лет. Манифест 19-го февраля только отсрочил катастрофу, но далеко не устранил подготовлявшие ее мотивы. Земские сословия, помещики и крестьяне были поставлены в положение еще более ложное. Обнищавшие помещики увеличили кадры недовольных. Обманутые в своих ожиданиях крестьяне были готовы подняться, как один человек!..

Но агитация, еще не успевшая получить правильной организации, опоздала: прокламации, которые должны были открыть народу новые горизонты, не состоялись. Тем не менее народ не удовольствовался скудной подачкой и ни на минуту не переставал ждать «новой воли».

К концу 1860 года тайное общество социал-революционеров было уже так многочисленно, что требовало правильной и строго дисциплинированной организации, так как предварительных каких-либо уставов до этого года еще не было. С этой целью начались периодические сходки недовольных правительственным режимом молодых людей всякого рода сословий вокруг передовых людей движения; начали составляться кружки, в которых вырабатывались различные предположения относительно сплочения в единое целое массы недовольных правительством; впоследствии эти кружки получили название «Революционный союз».

Одним из кружков «Революционного союза» тотчас же был выработан общий устав союза, который для окончательной редакции и напечатания был отправлен с Мирским за границу. Последнему вместе с тем было поручено ознакомить с ходом революционного дела в России известного эмигранта и сторонника социал-революционной доктрины Герцена и заручиться его помощью и советами.

Одновременно с организацией тайного общества был поднят вопрос об его действии.

Не желая никому навязывать своих личных мнений, те же организаторы тайного общества признали нужным всесторонне ознакомиться с мнениями и желаниями всех слоев и классов населения и потом уже с ними сообразовать свои действия на заранее подготовленной почве.

Для этого Мирскому было поручено написать и напечатать прокламации к молодому поколению, К.[26] — воззвание к крестьянам и солдатам.

По возвращении Мирского из-за границы приступили к организации общества.

Между тем во время отсутствия Мирского из России в личном составе тайного общества произошли большие перемены: некоторые влиятельные чины, убедившись в непрочности общества и невозможности при современном настроении умов населения произвести государственный переворот даже в далеком будущем, а потому считая задачи тайного общества утопией, вышли из его состава.

В союз вступили новые члены, которые на первых же шагах приступили к организации добавочных отраслей управления, настаивали и ввели в основу принятие самых строгих мер к сохранению тайн общества, затем, учитывая такие факты, добытые агентами тайного общества, как общее озлобление крестьян против помещиков и неготовность некоторых войсковых частей стать на сторону притесняемых крестьян, эти новые члены союза организовали дружину земского ополчения на средства, пожертвованные богатыми людьми, сочувствующими стремлениям тайного общества к государственному перевороту.

Указанные выше факторы послужили импульсом для пересмотра устава тайного общества «Революционный союз», отредактированного и напечатанного за границей Мирским и К.

Такой пересмотр устава был поручен особой комиссии, работавшей под наблюдением организационного комитета, издававшего тогда время от времени листок под названием «Великорусс».

Цель этого подпольного издания была в сущности та же, которая руководила издателей первых пущенных к молодому поколению и в народе прокламаций, т. е. ставить вопросы и притом в крайне общих выражениях не навязывать публике своих мнений, а узнавать желания народа и с ними сообразовывать дальнейшие действия союза.

В декабре 1860 года организационный комитет закончил свою работу над окончательным пересмотром устава тайного общества «Революционный союз» в редакции упомянутой выше организационной комиссии, и с этого момента общество получило свою окончательную организацию, но уже под новым названием: «Общий революционный союз» с эпиграфом:

«К союзу принадлежат все друзья свободы, какое бы они положение в современном обществе ни занимали».

СОСТАВ СОЮЗА

Верховная всероссийская дума (в Петер-бурге) признается главою и состоит под председательством трех верховников. Число думных, т. е. присутствующих лиц, не превышает двадцати пяти. Ей подчинены три центральных комитета и тридцать один окружной комитет. Власть думы есть законодательная власть союза. Всякое постановление думы, окончательно решенное большинством голосов, имеет силу закона, обязательного для всех посвященных членов союза.

ОБЯЗАННОСТИ ВЕРХОВНИКОВ

Каждый верховник имеет свой определенный круг действий. Первый верховник председательствует в верховном трибунале, состоящем из десяти членов-распорядителей. Он ведает внутренней организацией войска, составлением плана военных действий, заготовлением вооружения.

При первом верховнике состоят три временных комитета: первый — агитация регулярных войск, второй — казачий и третий — морской. Второй верховник председательствует в финансовом комитете, в ведении которого находятся все суммы, поступающие из окружных комитетов; при нем состоит и комитет агитации всего торгового сословия. Третий верховник ведает внутренними делами союза; при нем состоят комитеты: агитации раскольников, людей податного сословия, духовенства, полиции, почт и педагогический.

Сверх трех верховников на одном из членов думы лежит обязанность руководить внешними сношениями союза. Это лицо[27] постоянно живет за границей и носит титул председателя комитета внешних сношений. На нем лежит обязанность узнавать окольными путями, как каждая из иностранных держав откликнулась на государственный переворот, если бы он совершился в России.

П р и м е ч а н и е. Члены думы и в особенности верховники состоят из лиц высокопоставленных в обществе, с фамилиями громкими и уважаемыми, и по уставу союза они, т. е. верховники, в решительные минуты действия удаляются в ближайшую иностранную державу и, образовав там «верховный трибунал», объявят свои имена.

ЦЕНТРАЛЬНЫЕ КОМИТЕТЫ

Вся исполнительная власть принадлежит центральным комитетам.

Каждый из центральных комитетов ведает десятью окружными комитетами, в которые он сообщает все распоряжения верховной думы и получает от них донесения о состоянии округов.

Центральные комитеты находятся:

1. В Москве — имеет название: «Московский революционный комитет»; он издает циркуляры, печатает прокламации, заведует типографиями, литографиями и архивом союза, в котором хранятся все важные документы и бумаги.

2. В Киеве — комитет польско-малороссийский; его обязанности те же, как и первого, но, кроме того, он организует «легион» и через него производит все сношения союза с польско-варшавским комитетом (вербовка в «легион» производится тем же путем, как в «земское ополчение»; названия им присвоены: «казаков» и «печатников» с выдачей им от союза особых знаков).

Сношения варшавского комитета с малороссийским производятся через организованную варшавскими революционерами особую почту.

3. В Одессе или Харькове — южный центральный комитет с теми же функциями, как первые два, но без снабжения оного типографиями и литографиями.

Центральные комитеты состоят из всех наличных членов, находящихся на месте.

Обязанности членов не определяются никакими инструкциями, но, руководствуясь предписаниями думы, члены уполномочены действовать по своему личному усмотрению, соображаясь с положением дела в данный момент.

Уже к концу 1860 года в московском центральном комитете состояло до 160 членов, в малороссийском — гораздо более, в южном же — значительно меньше.

ОКРУЖНЫЕ КОМИТЕТЫ

Каждый окружной комитет состоит из пятнадцати наличных членов, присутствующих на месте, и составляет постоянный трибунал своего округа. Заведующий делами округа доносит центральному комитету о ходе дела своего округа.

Эти пятнадцать членов есть собственно чиновники окружных трибуналов, ведущие все внутренние дела своего округа. Они обязаны выбрать для союза еще пятьдесят членов, составляющих, так сказать, подвижной резерв, из которого комплектуются все почему-либо выбывшие члены комитета.

Члены эти не посвящены в тайны союза; их назначение — составлять вокруг себя кружки, стараться всеми путями вводить во все слои населения революционные идеи. Эта первая, т. е. самая низшая, ступень составляет период испытания.

Члены первых ступеней не имеют никаких прав, даже права представления (?) других членов; они обязаны свято хранить свою тайну, терпеливо, в духе покорности и веры дожидаться очереди и всегда быть готовыми к минуте действия.

Им неизвестны не только состав союза, но даже и состав комитета, к которому они приписаны, а также имя того начальника, от которого они получают непосредственное приказание.

Им известна печать своего округа, полученные приказания за этой печатью они немедленно обязуются беспрекословно исполнить, и это делается по отношению их только по истечении известного срока; в первое же время предпринять то, что нужно, или что-либо сообщить — передается через того члена, которым был рекомендован находящийся на испытании.

Сверх того членам союза запрещается вступать во всякое другое тайное общество, зато никто не мешает им образовать отдельную и независимую сферу действия.

Каждый из членов может выведывать мысли своих знакомых, которые найдет достойными этого, и приобретать их содействие в решительную минуту.

Таким образом, от этих членов союз имеет двойную выгоду: они действуют активно, и они уже подготавливают горючие элементы из состава населения для общего дела революции.

В виде исключения в члены первой категории допускаются иногда и женщины. Нравственная сила союза — агитация.

АГИТАЦИЯ

Агитация есть прямая обязанность каждого члена революционной ассоциации, независимо от того, к какой бы он степени посвящения ни принадлежал.

Руководители агитации — суть агитационные комитеты, состоящие в ведении каждого из верховников.

Эти комитеты посредством своих эмиссаров знакомятся с требованиями, нуждами и желаниями наблюдаемого им сословия, составляют инструкции, рассылаемые центральными комитетами для руководства всем посвященным членам союза.

Так, составив себе ясное понятие о желаниях, требованиях, симпатиях и антипатиях старообрядческих толков, агитационный комитет действует обещаниями даровать раскольникам полную свободу вероисповедания и право свободной проповеди своего учения, учреждения метрополит во Владимире и устройства собора в Москве, отмену паспортов, уничтожение (?) идеи о божественном праве царя (который, если останется царствовать, будет именоваться не царем «Божьей милостью», а царем «воли народной»). Органом агитационного комитета служит газета «Вече».

В этом же духе, с указанием на существующее зло от пра-вительственного режима в настоящем, с допущением всевозможных клевет на монарха и правительство, с обещанием благодетельных и широко либеральных реформ в будущем должны, по уставу союза, действовать и все остальные агитационные корпорации, учитывая тот факт, что недовольство государственным строем пустило глубокие корни в современное общество, в самых широких слоях населения, вполне ныне дозревшего до ясного понимания гнетущих его злоупотреблений на почве всякого рода правительственных мероприятий.

В. Шевляков

ПО РАССКАЗАМ БЫВШЕГО НАЧАЛЬНИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ И. Д. ПУТИЛИНА

ДОРЕФОРМЕННАЯ ПОЛИЦИЯ

Дореформенная полиция, по словам Путилина, была курьезна. Иван Дмитриевич знал ее хорошо, так как в ее составе начал свою деятельность. Продолжительное время служил он квартальным в самом бойком — Апраксинском — околотке и долго пребывал под начальством знаменитого Шерстобитова, когда-то наводившего страх и ужас на обывателей своего участка и в особенности на так называемый подпольный элемент. Шерстобитов пользовался славой искусного сыщика, и в уголовной хронике Петербурга имя его занимало видное место…

Нрав всякого полицейского прежних времен был необычайно крут. Будто нарочно, словно на подбор, полиция набиралась из людей грубых, деспотичных, жестоких и непременно тяжелых на руку. В квартале царил самосуд безапелляционный. От пристава до последнего будочника включительно всякий полицейский считал себя «властью» и на основании этого безнаказанно тяготел над обывательскими затылком и карманом.

На первых порах своей службы Путилин проявил было гуманное обращение с посетителями «полицейского дома», но своевременно был предупрежден начальством, внушительно заметившим ему:

— Бей, ежели не хочешь быть битым!

Новички недоумевали, но, будучи в небольшом чине, протестовать не осмеливались.

«Начальство» так мотивировало необходимость кулачной расправы:

— Кулак — это вожжи. Распусти их, и лошади выйдут из повиновения. Отмени сегодня кулак, и завтра тебя будет бить первый встречный. Нас только потому и боятся, что мы можем всякому в любое время рыло на сторону свернуть, а не будь этой привилегии — в грош бы нас не стали ценить, тогда как теперь ценят целковыми.

Последняя фраза имеет глубокий смысл. Действительно, в старину обыватели оценивали работу полиции денежными знаками. Взяточничество было развито до крайних пределов. Взятки брались открыто, бесцеремонно и почти официально. Без приношения никто не смел появляться в квартале, зная заранее, что даром ему ничего не сделают.

Относительно приношений предусмотрительные полицейские придерживались такого мнения: «Копи денежку на черный день. Служба шаткая, положение скверное, доверия никакого. Уволят, и пропал, коли не будет сбережений. Ведь после полицейской службы никакой другой не найдешь, поэтому заблаговременно и следует запасаться тем, “чем люди живы бывают”».

В этом сказывался весь полицейский с неизбежным «черным днем». Свою службу он не осмеливался называть беспорочной и поэтому никогда не рассчитывал на долгодействие своего мундира. Он ежедневно ожидал увольнения, темным пятном ложившегося на всю его жизнь. У отставного полицейского уже не могло быть никакой служебной перспективы. Для него все потеряно, ему не поручат никакой должности, не дадут никакого заработка, инстинктивно опасаясь его. Всякий рассуждал так: «От такого “искусившегося” человека можно ожидать всего».

Вот какова была репутация всего состава дореформенной полиции, о которой, слава Богу, остались лишь только смутные воспоминания.

Путилин уморительно рассказывал, как в старое время в квартале производился обыск вора, пойманного с поличным.

Являются понятые, потерпевший.

— Ах ты, негодяй! — грозно набрасывается на мошенника некий пристав. — Воровать?! Я тебя в остроге сгною!.. В Сибирь законопачу! Каторжной работой замучу! Я тебе покажу!!! Эй, сторожа, обыскать его!

Ловкие и привычные держиморды с опереточным рвением накидываются на преступника и начинают шарить в его карманах, но после тщательного обыска у заведомого вора ничего не находится. Сторожа успевают искусно перегрузить из его карманов в свои все, что могло бы послужить уликой.

Потерпевший удивленно пожимает плечами, вор же принимает победоносный вид.

Пристав выдерживает томительную паузу, уничтожающим взглядом смеривает с головы до ног потерпевшего и спрашивает его, отчеканивая каждое слово:

— Вы продолжаете поддерживать обвинение?

— Конечно… но, странно… куда он успел спрятать… я видел собственными глазами…

— Гм… но мне еще страннее, как вы решаетесь обзывать поносным именем того, который перед правосудием оказывается невиновным?

— Но ведь я собственными…

— Ах, что вы меня уверяете! — нетерпеливо перебивает пристав оторопевшего заявителя. — Мало ли что может показаться! Вон мне тоже показалось, что ваше заявление правдоподобно… Я вам должен заметить раз и навсегда, что в моем околотке воровства не существует. Однако я должен снять с вас показания и обнаружить на всякий случай вашу личность. Потрудитесь пройти ко мне в кабинет.

В кабинете разговор был другого рода.

— Ты оклеветал невинного человека, — мгновенно менял тон пристав. — Он тебе этого не простит. Ты надругался над его честью и за это жестоко поплатишься…

— Но я могу принять присягу!

— Кто твоей присяге поверит? Она будет так же вероятна, как вероятен этот вор. Ты скандалист, ты бунтовщик, тебе место в Сибири! Ты бесчестишь непорочных и беспокоишь правительство.

— Правительство? Чем это?

— А что ж я, по-твоему, обыкновенный человек, что ли?

После сильнейшей нотации, когда потерпевшему становится ясно, что ему не миновать каторги, если только не большего, он начинает заискивающе поглядывать на пристава. Тот смягчается.

— Уж коли так… то, конечно… Бог с ним…

— Этого-с мало. Он так твоего облыжного заявления не оставит. Он тебя по судам затаскает.

— Что же мне делать?

— Откупиться надо…

Начинается торговля. После многих «скидок» и «надбавок» приходят к соглашению.

— Деньги эти оставь у меня. Я их ему передам и уговорю его не поднимать дела. Прощай. Да напередки будь внимательнее…

Потерпевший, кланяясь и рассыпаясь в благодарностях, удаляется. Тут же в кабинете появляется вор.

— Ах ты, мерзавец! — принимается кричать на него пристав, пряча в карман деньги. — Опять? Опять попался? На этой неделе уже в двенадцатый раз! Ну какой ты вор? Дурак ты, не больше. Тебе, кажется, скоро придется бросать воровство и приняться за работу. Никогда, брат, из тебя путного вора не будет!

— Нечайно-с… А вы бы, ваше скородие, приказали сторожам хоть один кошелек отдать мне, а то без гроша остаюсь…

— Чего? Назад отдать? Ах ты, каналья! Да разве я виноват, что ты попадаешься? С какой же это стати я тебе вещественные доказательства буду возвращать? Ведь я за это перед законом могу ответить! Вон!

Пристав этот нажил большое состояние и был уволен «без прощений». Впоследствии он жаловался на несправедливость начальства и любил хвастнуть, что его обожал весь околоток за порядок следствия и за умелое миротворение…

А как в старину производилась охранительная опись имущества?

Умер, например, богатый купец, оставивший много ценного имущества. Для охранной описи был назначен Иван Дмитриевич. Прибыв на квартиру покойного, Путилин приступил к тщательному осмотру и аккуратнейшим образом все переписал. Когда эта опись попала в руки ближайшего его начальства, последовал строгий выговор:

— Что это за нововведение? Что это за безобразная опись? Как могли найтись у него золотые и серебряные вещи, дорогие меха и редкости?

— Да ведь он богач.

— Знаю-с, что богач, но это не наше дело… Он мог быть богатым и в то же время скрягой… Он мог есть медными ложками, носить железную цепочку при высеребренных часах и кольца с фальшивыми камнями.

— Да, но у него нет ничего поддельного, все очень дорогое, несомненно настоящее.

— А вы почем знаете?

— Я все внимательно осмотрел; кроме того, на всех металлических вещах есть проба.

— Проба? Ха-ха! Какой вы наивный человек! А точно ли вы уверены, что эти пробы не фальшивые?

— Да, я уверен.

— Вы не знаете полицейской службы! Наш брат ни в чем не может быть уверен… Ведь эти ценности не в вашем кармане будут охраняться, а потому нельзя поручиться за то, что все это, теперь несомненно настоящее, через день не превратится в поддельное… Нужно оберегать прежде всего собственную шкуру, а поэтому предусмотрительно все обесценить, чтоб не было препирательств с наследниками. Представьте себе, что ложки, показавшиеся вам серебряными, или часы, которые вы нашли золотыми, при тщательном исследовании окажутся медными, что вы станете делать? Ведь того, что написано пером, не вырубишь топором.

— Но как же это может случиться?

— Случалось, батенька… должно быть, ни одна подобная опись не обходилась без курьезов и превращений.

— Что же мне делать?

— А то, что пока бумага не подписана понятыми, поскорее перепишите ее. Я исправлю ваши ошибки, как старый и опытный служака.

Путилин принужден был приняться за переписку. Опись, оказавшуюся непригодной, начальник взял в руки и стал ее перефразировать:

— …«Иконы в золотых ризах»… Гм… это рискованно… быть может, ризы-то только вызолочены? Пишите «в позлащенных ризах…» Затем: «серебряный чайный сервиз». Это вещь дорогая, упаси Боже, если она окажется ненастоящей. Нужно быть осторожным и скромно пометить сервиз «старым, белого металла, похожего на серебро».

— Чего там похоже! Настоящее серебро.

— Уж не воображаете ли вы себя чиновником Пробирной палаты? Откуда у вас такие знания? Вы говорите серебро, а я утверждаю — медь! И вы не спорьте, я лучше знаю, потому что третий десяток лет в полиции служу.

— Ну, все равно, пусть будет белого металла, похожего на серебро…

— Так-то вернее. Нагрянут наследники, наткнутся на медь, олово, железо — и пикнуть не посмеют, потому что все своевременно удостоверено… Ну-с, дальше: «шейная для часов цепь червонного золота…» Это что за глупость? Почем вы знаете, что червонного золота, а не пикового… то есть такого, из которого пики для казаков куются?

— Опять-таки проба.

— Вздор-с! Я вам таких проб на меди наставлю, что вы ошалеете от удивления. Пишите проще: «шейная цепочка какого-то дешевого металла, вызолоченная…» А это что: «камчатский бобер»?

— Мех.

— Знаю, что мех, а не ананас! Но как вы узнали, что бобер камчатский, а не иной какой-либо?

— Это сразу видно.

— Видно?! Что вы — зоолог? Это даже уж возмутительно! Ведь вы на Камчатке не бывали?

— Нет!

— Так откуда ж вы тамошнего бобра знаете? Мех-то, может быть, от дворовой собаки, а вы его в камчатский бобер возводите… Пишите короче: «потертый, линялый мех, по старости неузнаваемый, какой именно».

И все было переправлено и перемечено таким же образом. Ничего не подозревавший Путилин поверил, что это делается исключительно из предосторожности, чтобы действительно отвлечь от себя нарицания, очень возможные со стороны наследников в случае обнаружения каких-либо неточностей в описи. В этом очень хорошо убедил его начальник, горячо ссылавшийся на свой многолетний опыт.

Через установленный срок наследники купца явились за получением имущества. Иван Дмитриевич присутствовал при этом как представитель полиции и охранительной власти. Он пристально приглядывался к вещам, еще недавноим виденным и подробно отмеченным в первоначальной описи, но не узнавал их. Почти ни один предмет не имел надлежащего вида — все превосходно соответствовало другой, то есть переделанной, описи… Только тут понял неопытный квартальный надзиратель, как опытен его начальник.

МАСКАРАДНЫЙ РОМАН

В то время, когда клуб шахматистов помещался в Демидовом переулке, Путилин был частым его посетителем и охотно играл в шахматы.

Однажды он заигрался до четырех часов утра. Перед самым концом игры подходит к нему дворецкий клуба и, передавая визитную карточку, говорит:

— Вас желают видеть по экстренному делу.

Иван Дмитриевич поспешно вышел в швейцарскую, где встретил знакомого молодого человека, имевшего испуганный вид.

— Что вам угодно?

— Сейчас совершится убийство.

— Какое? Где?

— Знаете купца… моего большого приятеля?

— Знаю.

— Знаете также и то, что он недавно женился?

— И это знаю.

— Ну, так он сейчас должен убить свою жену.

— Почему «должен»?

— Так сложились обстоятельства. Но теперь дорога каждая минута. Поскорее отправимся на место происшествия, я по дороге расскажу вам все подробности.

Через пять минут Путилин вышел из клуба вместе с молодым человеком, который рассказал начальнику сыскной полиции следующее.

— Сегодня на благотворительном маскараде в Дворянском собрании ко мне подходит мой приятель и говорит взволнованным голосом: «Я только что вернулся с экстренным поездом в Петербург. Меня известили в дороге об измене моей жены… Она здесь со своим прежним женихом… Я не вынесу этого позора… Я с нею расправлюсь. Ради всего святого, приезжай через полчаса в ресторан «Малый Ярославец». Ты мне нужен и как свидетель, и как советчик». Зная, что он крепко ревнив, я отнесся к его словам только с притворным участием. Однако я поехал в «Малый Ярославец». Так как было уже поздно, то швейцар спросил меня, куда я иду. «В кабинет», — ответил я и стал взбираться по лестнице; но он вторично остановил меня вопросом: «К кому?» Я назвал фамилию приятеля. Швейцар отчаянно замахал руками и таинственно сообщил: «К ним нельзя-с, у них сейчас произойдет несчастие. Они ходят по коридору и кого-то поджидают».

Я догадался, что он выследил жену и держит ее в засаде. Я тотчасже бросился к вам за помощью. Я так долго вас разыскивал, что не надеюсь поспеть вовремя и предупредить преступление…

Иван Дмитриевич спросил:

— Отчего вы не заявили полиции? Это было бы проще и скорее.

— Во избежание скандала… Прибегая к вам, я предполагал покончить это дело мирно, так сказать, домашним способом.

— Словесными убеждениями тут не подействуешь, — заметил Путилин, — а к силе прибегать неудобно…

Они вышли на Невский проспект, где навстречу им стали попадаться обычные искательницы приключений. Путилина при виде их вдруг осенила блестящая идея.

— Какова внешность молодой жены?

— Небольшого роста, худенькая брюнетка.

— Не похожа вот на эту?

— Немножко… рост почти тот же.

— Превосходно.

Путилин подошел к проходившей женщине и сказал:

— Не хотите ли с нами поужинать?

— Охотно.

— Мы пойдем в «Малый Ярославец». Теперь поздно, и через главные подъезды нас не пустят. Нам придется пробраться каким-нибудь другим путем. За это вы получите двадцать пять рублей.

— Я согласна.

— Отлично. Ну, а если придется через трубу лезть?

— Полезу.

Втроем они вошли в ресторан по черному ходу, со двора. Их встретил буфетчик Гурьян, которого Иван Дмитриевич отвел в сторону.

— Что у вас тут такое происходит?

— Беда, ваше превосходительство. Господин купец, наш хороший гость, словно рехнулся. Забрался в коридор, да вот уже второй час не выходит оттуда. Мы ему всякие резоны представляли, ничто не помогает-с. Вид у него сегодня такой страшный…

— А не спрашивали вы, чего ему нужно?

— Как не спрашивать, спрашивали!

— Ну и что же?

— Говорит, что даму с маскарада поджидает, которую пристрелить хочет; а она ни жива ни мертва в кабинете с каким-то кавалером запершись сидит и выйти оттуда не смеет.

— Через соседний кабинет к этой парочке проникнуть нельзя?

— Нельзя.

— А купец, разгуливая по коридору, не шумит, не ругается?

— Нисколько. Очень благородно из угла в угол прохаживается и потягивает фин-шампань. Вот уже вторую бутылку приканчивает. Я сам к нему подходил и предлагал свободный кабинет, но он мне дал двадцать пять рублей и сказал: «Я тих и покоен, никого не трогаю, никому не мешаю, а потому прошу и меня не тревожить».

— А окна кабинета, в котором сидит парочка, куда выходят: на улицу или во двор?

— Во двор.

— Форточка имеется?

— Всенепременно.

— Лестницу нельзя к этой форточке приставить?

— Отчего нельзя? Можно. У нас на случай пожара таковые имеются.

Живо приставили лестницу к окну. Путилин приказал своей спутнице пролезть через форточку в кабинет, затем облачиться в домино сидевшей там дамы, в ее полумаску, платок и дорогую ротонду. Переодевшись, она должна была выйти в коридор и направиться к выходу, причем, если бы ее кто-нибудь вздумал задерживать, ей не возбраняется кричать «караул» и снять без принуждения полумаску, — но о своем переодевании не говорить ни слова. Спутница оказалась смышленой особой и, после краткого разъяснения ее миссии, смело стала подниматься по лестнице во второй этаж.

Путилин пошел в коридор к обманутому мужу и воскликнул, как бы случайно увидев его:

— Вы какими судьбами? Не стыдно ли новожену продолжать ресторанную жизнь?

— Я тут по делу, по серьезному и, если хотите знать, по уголовному. Кажется, я скоро попаду к вам на следствие.

— Что такое? Не понимаю, объясните.

— Моя жена в одном из этих кабинетов с прежним своим женихом.

— Какой вздор! Не может быть…

— Клянусь вам честью, она здесь.

— Кто же вам это сказал?

— Я выследил ее.

— Может быть, вы обознались?

— Нет! Я прекрасно знаю ее голос, ее манеру держаться, ее ротонду.

— Ну, по платью-то можно ошибиться. Мало ли бывает одинаковых костюмов.

— Я не ошибся.

— А что это у вас в руках?

— Револьвер.

— Зачем?

— На всякий случай.

— Спрячьте… Этим шутить не годится. Чтоже вы хотите? Жену убить?

— Непременно.

— Здесь?

— Да.

— За что же вы хотите обидеть содержателя этого ресторана? Ведь если здесь произойдет какая-нибудь история, то он принужден будет за нее отвечать.

— Вы правы.

Купец спрятал револьвер в карман сюртука. В это время дверь кабинета распахнулась и на пороге показалась женская фигура в полумаске и ротонде. Купец бросился к ней с криком:

— Вот она! Полюбуйтесь на мой позор!

Женщина испуганно вскрикнула:

— Нахал!

— Что? А ты кто? Как тебя назвать?

Он набросился на нее, сорвал маску и… окаменел от ужаса. Перед ним стояла незнакомая особа.

— Вот видите, — обратился к нему Путилин, — вы ошиблись!

— Виноват! Такое поразительное сходство.

— То-то! Я недаром советовал вам быть осторожным…

— А где же моя жена?

— По всей вероятности, дома. Воображаю, как она посмеется, когда вы расскажете ей этот инцидент.

— Это невозможно! Я сам видел свою жену, я собственными ушами слышал ее голос. Ее точно подменили…

— Не наваждение, а подозрительность ваша поставила вас в такое водевильное положение. Поезжайте скорей домой и просите прощения у супруги.

Пораженный купец стал спускаться по лестнице к выходу. За ним последовал Путилин, чтобы немного задержать его разговором и дать жене возможность поспеть домой.

— Я очень рад, — сказал Путилин, — что мое случайное присутствие удержало вас от преступления.

— Да, да! Я очень вам благодарен, вы спасли меня…

— Играя такую большую роль в этом событии, я имею право задержать вас на полчаса специально для того, чтобы вы подробно рассказали мне эту глупую и неприятную историю.

— Сейчас не могу. Я слишком взволнован и потрясен. Если позволите, я завтра заеду к вам…

— Можете заехать и завтра, а теперь мы пройдемся по Невскому проспекту пешком и побеседуем. Для вас это полезно: вы явитесь домой успокоенным, а я соберу сведения, так сказать, по горячим следам.

— Извольте! Я согласен.

Путилин взял его под руку:

— Ну-с, начинайте.

— Вчера я должен был уехать в Н-скую губернию на свои фабрики, о чем жена моя, конечно, знала заранее. Она осталась в Петербурге, а я отправился на три дня по Николаевской железной дороге. Когда курьерский поезд подошел к станции Любань, мне доставили в вагон телеграмму такого содержания: «Вы в пути, а жена ваша в маскараде. У нее свидание… Она одета в черное домино с бутоньеркой из красных розанов». Это известие меня так ошеломило, что я тотчас же выскочил из вагона и вернулся в Петербург на экстренном поезде. Прямо с вокзала я отправился в костюмерную, запасся черным домино и поехал в Дворянское собрание. После недолгих скитаний по залу и буфету я вижу черное домино с бутоньеркой под руку с ненавистным для меня человеком, к которому, как мне говорили, моя жена была неравнодушна. Я стал следить за этой парочкой и прислушиваться к ее беседе, в которой очень часто упоминалось мое имя. Жена жаловалась на то, что ее силой выдали за меня, что ее родители прельстились моим богатством, что она по-прежнему любит только одного его. Я едва сдерживал себя. Для меня стало все ясным, я только и выжидал их выхода на улицу, где бы смело мог сорвать маску с изменницы. Он пригласил ее ужинать в «Малый Ярославец», она согласилась, и они уехали. Конечно, я поспешил за ними… Остальное вам известно.

— Однако жестоко же вы обманулись.

— Я не знаю, как это произошло. Я не могу понять, как я мог обознаться, почему говорили именно обо мне, и так далее.

— У страха глаза велики. Благодаря своей впечатлительной натуре вы все преувеличили…

— Нет, тут что-то неладно.

После продолжительной прогулки Путилин расстался с купцом и уехал домой.

А тот быстро поднялся к себе в квартиру. Горничная, не ожидавшая такого скорого возвращения своего господина, с изумлением встретила его.

— Барыня дома?

— Дома-с… почивают…

Он прошел в спальню; его жена безмятежно спала. От шума она проснулась и спросила:

— Что это значит? Ты вернулся?

— Да… Я вернулся… Со мной кто-то подло пошутил…

— Подшутил? Как?

Он рассказал ей о телеграмме, о своих похождениях на маскараде и в ресторане. Она заливалась веселым смехом.

— И ты, глупенький, осмелился мне не доверять? Благодарю, не ожидала! О, я за это непременно тебя накажу, нарочно побываю в маскараде, и непременно с этим противным…

Успокоенный купец упал на колени и стал просить прощения.

На другой день он был у Путилина.

— Как вы себя чувствуете? — спросил его Иван Дмитриевич.

— Превосходно… Теперь я уверен в своем ангеле и уж конечно никаким телеграммам больше не поверю.

Затем он упросил Путилина разыскать ту особу, которой он накануне нанес оскорбление в ресторане, и передать ей от него «на булавки» триста рублей. Эта просьба через день была исполнена.

Спустя неделю Путилин получил приглашение на обед к Донону, устроенный счастливым купцом. Компания собралась небольшая: всего человек шесть или семь. Когда подали шампанское, он произнес тост:

— Милостивые государи, здесь между нами присутствует дорогая для меня личность, которой я обязан своим семейным спокойствием, а вы — сегодняшним обедом. Я собрал вас нарочно для того, чтобы вы вместе со мной пожелали долгих дней и доброго здоровья Ивану Дмитриевичу Путилину. Он уберег меня от преступления. Ура!

По окончании обеда Путилину удалось отвести в сторону присутствовавшую на торжестве молодую жену, которой он счел нужным сделать маленькое внушение:

— Однако, сударыня, как вы неосторожны! Ведь вы действительно чуть-чуть не натолкнули вашего супруга на крупный скандал…

— Я? — удивленно воскликнула она. — Да с чего вы это взяли?

— Помилуйте, можно ли в публичном месте назначать свидания, вести откровенные беседы, ездить в ресторан ужинать?!

— Ха-ха-ха! Вы, кажется, так же, как и мой благоверный, склонны подозревать меня в вероломстве? Это забавно! Конечно, я знаю, о чем вы говорите, но позвольте уверить вас, что в тот вечер я была в гостях у своей тетушки, и нигде более.

Она говорила таким твердым голосом, что Путилин смутился.

Но замечательнее всего из этой истории то, что незнакомка, получившая через Путилина триста рублей за свое беспокойство, деньгами этими распорядилась умно. Она изменила образ жизни и возвратилась к прежнему ремеслу своему, открыв модную мастерскую, дела которой пошли хорошо, и впоследствии она обратилась в довольно-таки популярную петербургскую портниху. Судьба!

НА РОЗЫСКЕ

Иван Дмитриевич Путилин занимал скромное место чиновника сыскного отделения, когда в богатом подмосковном селе Гуслицы обнаружилась фабрика фальшивых кредитных билетов.

Как деятельного, энергичного и умелого, его командировали на расследование этого преступления. С собой он прихватил еще двух агентов, на которых были возложены обязанности помощников.

Чтобы не навлечь на себя подозрения гуслицких обывателей, Путилин незадолго до отъезда на место преступления устроил так, что дьячка местной сельской церкви перевели на другое место, а на освободившуюся вакансию временно отправили какого-то московского псаломщика, которому, конечно, предварительно было внушено, что к нему приедет на побывку брат с родственниками. Поэтому нового гуслицкого псаломщика нисколько не удивило, когда в один прекрасный вечер к нему приехал Путилин с помощниками. Он встретил их радушно на крыльце своего дома и на нежные родственные объятия мнимого брата отвечал не менее нежным и радушным поцелуем.

На другой день уже весь околоток знал, что ких новому дьячку на новоселье приехали гостить родные.

Приезжие оказались людьми чрезвычайно общительными. Они быстро познакомились со священником, с волостным начальством и с некоторыми из жителей Гуслиц. На больших фабриках, находившихся неподалеку от села, они также завели знакомства.

Конечно, преследуя цель сближения с местным обществом, в котором вращались крайне осторожные преступники, Иван Дмитриевич водил компанию со всеми и, по-видимому, не ограничивал себя в «питиях». Только странное дело: как бы много он ни пил, а никогда не бывал пьян. Помощники его тоже. Собутыльники удивлялись, но приписывали все это необычайно крепким их натурам. Слух о «несокрушимых пьяницах» дошел до фабриканта, имевшего нрав, которому никто не рисковал препятствовать. Он «приказал» доставить к нему дьячковых братьев специально для питья.

— То есть как «для питья»? — изумился Путилин, когда посланные отрапортовали ему наказ хозяина.

— А так, значит, попоштовать вас хочет. Посмотреть ему очень желательно, много ли можете вылущить водки.

— С какой стати? Нет, нет, быть у него не можем, нам некогда. Кланяйтесь и благодарите!

— Как вам угодно, а беспременно с нами ехать должны, потому что нам приказано доставить вас во что бы то ни стало.

Как Путилин ни отговаривался, а в конце концов принужден был отправиться в сообществе своих помощников к оригиналу-купцу.

Приехали. Но дальнейший рассказ будем вести от лица самого Ивана Дмитриевича, весьма типично его передававшего.

«Ввели нас в просторную комнату богатого помещичьего дома. Навстречу выходит «сам» и, торжествующе улыбаясь, говорит:

— Вы самые и есть?.. — Затем внимательно рассматривает нас и прибавляет: — Народишко не ахтительный: жилистый и жидковатый. Не думаю, чтоб хорошо пили.

— Какое там хорошо, — говорю ему в тон, — так, для собственного удовольствия немного употребляем.

— А вот мы посмотрим. Ежели приятеля моего перепьете, награжу, а нет — не обессудьте, никакого благоволения от меня не будет.

Повел он нас в особую комнату, где на столе красовались вместительные графины с водкой и разнообразная закуска. Из угла в угол расхаживал какой-то коренастый, с опухшей физиономией субъект.

При нашем появлении он приостановился, нахмурил брови и как-то дико скосил глаза. Осмотрев нас внимательно, он тоном знатока заметил:

— Плюгавы… Тощи… Прежде чем на состязание спускать, откормитьих нужно… А впрочем, на ноги-то, может, и крепки, но на голову, вероятно, слабоваты: отвислости на лицах не имеется.

Аттестовав нас таким образом, субъект снисходительно пожал наши руки и, указывая на стулья, расставленные вокруг стола, процедил сквозь зубы:

— Садитесь!

Купец-фабрикант приятельски потряс его по плечу и сказал:

— Конкурируй, брат, уважь! Не давайся в обиду!

Началось расходование пьяной влаги. Я с большим трудом опорожнил две бокалообразные рюмки, мои помощники пошли дальше, а субъект очень браво проглатывал рюмку за рюмкой. Когда хозяин, принимавший в угощении также активное участие, стал наседать, чтобы я не отставал от компании, я умышленно расплескал свою порцию. Хозяин, однако, это заметил и сердито на меня крикнул:

— А, кутейник, шулерничать! Нет, брат, этого у меня не моги!

Затем он многозначительно подмигнул субъекту, строго приказав:

— Подвергнуть его взысканию, на первый раз со снисхождением.

Субъект молча, деловито приподнялся с места, дополнил мою рюмку водкой и намеревался было вылить ее мне за ворот сорочки. Я стал протестовать. Купец зычно цыкнул, и… водка неприятно скользнула по моей спине.

Я заподозрил чересчур гостеприимного хозяина в умышленном издевательстве надо мной. «Уж не обнаружилось ли наше инкогнито?» — мелькнула у меня мысль.

Положительно не помню, как очутился я на диване, но на другое утро встал с мучительною болью в голове. Один из помощников моих безмятежно храпел под столом, другой покоился на подоконнике, а знакомый незнакомец спал, сидя на стуле, причем кудлатая голова его была уткнута в масленку. Через сколько-то времени, не знаю, является фабрикант в сопровождении слуг. Начинается общее пробуждение. Не успел никто как следует опомниться, а уж перед каждым стояла водка, которую по настоянию «самого» чуть не вливали в рот несговорчивого гостя весьма исполнительные лакеи. Единственный раз в жизни, вообще богатой приключениями, я был в таком безвыходном положении.

На вторые сутки я чуть не на коленях умолял купца отпустить меня, искренно восхваляя идеальный желудок «субъекта», самоотверженно глотавшего водку как простую воду. Я отговаривался нездоровьем; но ничто не помогало уломать расходившегося купца.

— Пей, не то утоплю в вине! — кричал он ежеминутно. — Уж коли назвался груздем — полезай в кузов!

Покушался я на побег, но все входы и выходы так серьезно охранялись, что даже подкуп не действовал и ни один из сторожей не соглашался даровать мне свободу ни за какие деньги.

На третий день своего пребывания в доме, когда субъект стал слишком сурово разглядывать своими кровью налившимися глазами соседей и когда к одному из моих помощников был приглашен фабричный фельдшер, констатировавший у обеспамятовавшего симптомы белой горячки, я выбрал удобную минуту и вылез в форточку окна, удачно спрыгнул на землю и убежал в село.

После этой передряги проболел я несколько дней, в продолжение которых своих помощников не видал. Очевидно, они пропадали у купца…»

Однако, несмотря на это препятствие, затормозившее было ход расследования, Путилин блестяще выполнил возложенную на него миссию и раскрыл преступление, с которого, главным образом, и началась его слава.

МОМЕНТАЛЬНОЕ СУМАСШЕСТВИЕ

В одном из населеннейших домов Вознесенского проспекта проживала старуха, вдова какого-то интендантского чиновника. Жила она одиноко, замкнуто и с видимым скряжничеством. Прислуги не держала и в тратах на необходимое была крайне экономна. Все знавшие ее были убеждены, что она капиталистка.

В мрачную осеннюю ночь 185… года ее убили.

Рано утром об этом происшествии знали все обитатели дома, но раньше других узнал об убийстве некий армейский офицер, приходившийся самым близким ее соседом.

Убийство случайно обнаружил водовоз, увидевший раскрытую входную дверь квартиры старухи, обыкновенно державшуюся на надежных крюках и затворах. Прежде чем объявить дворнику, перепуганный водовоз позвонил в соседнюю квартиру офицера и сообщил ему о странном явлении.

— У сквалыги что-то неладно, — сказал он, — квартира открыта, и никто не откликается.

Офицер наскоро накинул на себя шинель, ноги обул в сапоги и бросился на место происшествия, предчувствуя драму. Пройдя переднюю, кухню, вступил он в ее спальню и наткнулся на окровавленный труп своей соседки. Попав одной ногой в лужу крови, он при возвращении к себе в квартиру наследил.

Когда явилась следственная власть, то, естественно, обратила внимание на следы. Офицер, присутствовавший при следствии в качестве понятого, признался, что это его следы. То же подтвердил и водовоз.

— Гм! — процедил сквозь зубы чиновник, производивший дознание. — Странно… Зачем бы тут быть вашим следам?

Он говорил таким тоном и так подозрительно разглядывал офицера, что тому представилось неминуемое фигурирование на суде в качестве обвиняемого. Офицер упал на колени и начал оправдываться. Заговорил бессвязно, приплел какую-то постороннюю историю и еще большее подозрение внушил властям. Его арестовали, но на другой день он был признан консилиумом психиатров помешанным.

Впоследствии обнаружился и настоящий убийца, но офицер так и не пришел в память.

НА ВСЯКОГО МУДРЕЦА ДОВОЛЬНО ПРОСТОТЫ

Случилась крупная кража. Субъект, на которого пало подозрение, скрылся. Сыскная полиция, конечно, принялась за энергичные розыски и пропавших денег, и пропавшего вора.

Наконец удалось напасть на след преступника. Имелись достоверные сведения, что он скрывается в маленьком доме своего приятеля, на одной из отдаленных улиц Петербургской стороны. Решено было сделать облаву, во главе которой выступил сам Путилин.

Поздно вечером послышался стук в ворота. В доме поднялся переполох, было очевидно, что поздние посетители напугали обитателей этого дома. Люди с чистой совестью не проявляют такой тревожной трусости. Это обстоятельство, разумеется, не ускользнуло от внимания опытного начальника сыскной полиции.

Постучали в ворота вторично. Шум продолжался, но никто не окликал посетителей. И только после третьего энергичного стука, когда петли ветхих ворот начали скрипеть, готовясь распахнуться без помощи ключа, со двора послышался грубый голос:

— Кой черт ломится?

— Впусти!

— Что надо? Кто тут?

— Полиция.

— Нечего у нас полиции делать.

— Открывай добровольно, а не то ворота сорвем.

Угроза подействовала. Вошли полиция и агенты сыскного отделения с понятыми.

— Что нужно от нас? — спросилих рослый парень, очевидно дворник. — Хозяинуже спит и беспокоить себя не приказывал…

Путилин огорошивает его вопросом:

— Где у вас тут спрятан вор Иван Спиридонов?

Однако парень не смутился:

— Никого мы от честных людей не прячем и с ворами дружбы не водим.

— Врешь!

— Не веришь? Обыщи.

— Найду — так худо тебе будет. За укрывательство отвечать станешь.

— Небось, не отвечу…

Оцепили дом и ворота. Сделали тщательный обыск, но вора не нашли. Хозяин дома крайне сердился за напрасное беспокойство и грозил жалобой прокурору. Путилин недоумевал, хотя был уверен в том, что разыскиваемыйим человек в данное время был «около». Обыскал он двор, все дворовые постройки, но искусно схоронившегося преступника так-таки и не нашел.

— Не удрал ли через забор? — шепнул Ивану Дмитриевичу один из полицейских.

— Не думаю… Однако идите-ка один за другим к воротам и сделайте вид, как будто совсем уходите. Я попробую поискать его один…

Все быстро оставили Путилина. А он пошел по дворовым закоулкам и шепотом говорит:

— Можно выйти! Полиция ушла…

Хитрость выручила. Не успел Иван Дмитриевич закончить своей стереотипной фразы возле мусорной ямы, как вдруг в ней послышался шорох.

— Выходи, выходи! — продолжал Путилин, приглушая голос, как человек, который опасается, что его могут услышать.

Из мусора выставилась голова и спросила:

— Ушли?

— Да, да! Ушли одураченные.

— Дай-ка мне руку, а то не выползти.

Путилин подал ему руку и помог выбраться из ямы. Да так за руку его и довел до ворот. Преступник опомнился только после ареста.

— Поддели! — простонал он, видя себя окруженным полицией.

— И на какую простую удочку! — сказал ему в тон Путилин.

КОНТРАБАНДА

До слуха управляющего морской петербургской таможней дошло, что провозится немало заграничного товара, не оплачиваемого пошлиной. Обвинение падало на заведующих пакгаузами. А однажды ему прямо было заявлено, что в таком-то пакгаузе находится тюк дорогой привозной клеенки, не значащейся в пропускных свидетельствах.

— Не может быть! — вспылил управляющий. — Такое мошенничество в моем ведомстве невозможно… А если возможно, никого не пощажу, всех виновных предам суду!

Прихватив с собой чиновника и опись товаров, управляющий отправился в указанный ему пакгауз и самолично стал проверять по ведомости все в нем находящееся. Заведовавшие пакгаузом спокойно перебирали «места», перекладывая их из одного угла в другой, и без запинки давали подробное объяснение всех товаров.

— Не угодно ли присесть, ваше превосходительство, — сказал один из них, подавая какой-то тюк вместо стула.

Управляющий опустился на тюк и продолжал зорко следить за ревизией, которая вскоре была окончена очень благополучно. Ничего лишнего не оказалось. На всех «местах» красовались пломбы.

— Напрасно только беспокоят! — сердился про себя управляющий. — Я был уверен, что клевета… Все в порядке!

Перед уходом он не скрыл перед пакгаузными причину внезапной ревизии:

— Мне было донесено, что у вас тут происходят мошеннические сделки…

— Помилуйте, ваше превосходительство! — обиженным тоном воскликнули пакгаузные. — Мыслимо ли это?

— Я и сам не верил, но больно уж категорически заявляли то мне…

— Клевета-с!

— Вижу.

— Мы служим верой и правдой.

— Нисколько в этом не сомневался, но злые люди заронили подозрение. Даже указали на товар, который будто бы хранится у вас здесь контрабандой…

— Какой же это товар?

— Клеенка.

— Ах, подлецы! — возмущались пакгаузные. — С чего это выдумывают! Вот, ваше превосходительство, сами изволите видеть, какие на нас небылицы возводят. И если б только вы указали человека, нас опозорившего, мы бы его за оскорбление в суд!

— Нет, нет… этого не надо… Лучшим удовлетворением для вас может послужить то, что в другой раз не поверю никому, что бы про вас ни говорили…

Управляющий ушел.

— Кто это о клеенке пронюхал? — удивлялись пакгаузные, убирая тюк, на котором сидел начальник.

— Надо нынче же ее на всякий случай вывезти…

— Непременно!

Тюк, заменявший стул для управляющего, немедленно был увезен.

А на другой день по таможне ходил анекдот, возбуждавший неудержимый смех, как управляющий собственной персоной своей охранял контрабанду.

ИЗ ХРОНИКИ СВЯТОЧНЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ

РЯЖЕНЫЕ

На четвертый день рождественских праздников часу в десятом вечера раздался сильный звонок в квартире известного купца первой гильдии. В прихожую вошла старая прислуга и, не открывая дверей, спросила:

— Кто там?

— А, это ты, бабушка Авдотья? — послышался с лестницы ответ, очевидно, знакомого человека. — Впусти ряженых… Повеселиться пришли…

— У, чтоб вам пусто было! Чего зря людей-то беспокоите! Проходите мимо с песнями…

— Впусти!

— Нельзя к нам! — категорически заявила старуха. — «Самого» нет дома…

— Все равно, мы хозяйку посмешим и ребятишек.

— Нельзя, нельзя… проходите… поздно уж колобродничать…

— Да ты бы, бабушка Авдотья, хозяйку спросила: может, она и разрешит. Мы ненадолго — нам бы только обогреться.

Авдотья прошла в столовую, где все семейство сидело за вечерним чаепитием, и доложила о навязчивых гостях. После небольшого колебания хозяйка приказала впустить в зал ряженых, которых оказалось много. Костюмы на них были хотя и незамысловатые, но потешные. Особенно был забавен гармонист в рубахе сумасшедшего и белом колпаке.

Начались оживленные танцы. Сама хозяйка с дочерью и подростками-сыновьями уместилась на диван, а весь штат прислуги, то есть горничная, кухарка и старая нянька Авдотья, стояли в дверях и с большим любопытством следили за ряжеными, пытаясь угадать имена скрывавшихся под масками гостей.

Одна из костюмированных изображала цыганку. Она не принимала участия в танцах, а занимала хозяйку дома и прислугу гаданьем по руке. Купчихе она предсказала ломаным русским языком:

— У тебя будет большая пропажа! Ты не сокрушайся и мужу сокрушаться не вели! Вы люди богатые и счастливые! Воры же, конечно, бедны и несчастны…

— Ну чего ты мне лихо пророчишь?

— Это не от меня, это тебе так судьбой положено! Поэтому пропажи не ищи, не то хуже будет: убьют тебя…

Горничной цыганка шепнула:

— Будь наготове: скоро тебе здесь не служить!

На руке няньки она прочла:

— Стара, но глупа. Ничего уже не понимаешь. Будешь плакать, но поздно…

Через час ряженые скрылись.

Минут через десять после их ухода поднялась в доме суматоха. Чуть не вся квартира оказалась разграбленной. Многие драгоценные вещи из кабинета, столовой и спальни были украдены. Воры обшарили все комоды, столы и шкафы.

Для всех было ясно, что грабеж совершен в то время, когда хозяйка и прислуга любовались на гостей, очевидно участников преступления. Сейчас же снарядились на поиски ряженых, ноих, конечно, и след простыл.

Когда явился домой купец, жена со слезами на глазах рассказала ему о случившемся и умоляла не поднимать об этом дела, причем дословно передала угрозу цыганки.

— Вздор! — кричал купец. — Меня не запугаешь! Яих найду, яих проучу.

— Убьют меня, — рыдая, повторяла купчиха.

— Не бойся! Пальцем не тронут.

На другое утро после заявления в полицию о краже купец произвел домашнее следствие, которым обнаружилось нерадение и ротозейство прислуги.

— Ваше место на кухне да в прихожей, — внушительно заметил хозяин, — а не в зале. Вместо того чтобы хозяйское добро беречь, вы зубы скалили на ряженых.

Кухарке и горничной он приказал тотчас же убираться, а няньке Авдотье, приняв во внимание ее долголетнюю службу, сделал только строгий выговор.

Укладывая свои вещи в узел, горничная заметила рыдавшей Авдотье:

— А эта вчерашняя чертовка цыганской породы правильно сказала, что я скоро уйду… Просто даже удивительно!

— И мне она, проклятая, слезы предсказала!

Хозяйка, подслушавшая этот разговор, изменилась в лице. Ей стало так нехорошо, что ее поспешили уложить в постель. Явился муж. Она с трудом поднялась и стала умолять мужа о прекращении розыска:

— Знаю я, — не жить мне, если воров найдут!.. Цыганка зловещая, она говорила, точно по печатному читала… Все так вышло: сказала она, что ты Анну прогонишь, — и прогнал, сказала, что Авдотья неутешно рыдать будет, — и рыдает…

— Нет, врет она! — закричал купец и, тотчас же отправясь на кухню, строго приказал няньке: — Ни слезы! Воры открылись — плакать не смей! Если же я замечу хоть одну слезинку на твоих глазах, сейчас же со двора сгоню.

Привыкшая к раболепному послушанию, Авдотья унялась. После этого он подошел к горничной, уже совсем приготовившейся к выходу:

— И ты оставаться можешь. Только смотри, впредь будь осторожнее!

Доказав, таким образом, ложь предсказания, купец настойчиво принялся за розыски похищенного, и вскоре с помощью сыскной полиции воры и все украденное было найдено. Ворами оказались профессиональные мошенники под предводительством бывшего приказчика, выгнанного хозяином со службы за систематические кражи и отбывшего за это наказание.

МЕРТВАЯ ГОЛОВА

Это было очень давно, когда Иван Дмитриевич Путилин был еще скромным полицейским надзирателем. В его околотке существовала дешевая гостиница для приезжающих, содержавшаяся не особенно опрятно, однако всегда имевшая много постояльцев.

В первых числах января приехала в Петербург провинциалка и остановилась, по рекомендации земляков, в одном из номеров этой гостиницы. Часу в двенадцатом ночи она собралась спать. Полураздетая, она медленно подошла к кровати и стала усердно взбивать подушки. При этом она уронила на пол браслет, поднимая который, вдруг закричала душераздирающим голосом, упала и начала биться в нервном припадке. Соседи и прислуга поспешили к ней на помощь. Дверь, державшуюся на легком крючке, конечно, моментально сорвали.

Когда приезжая очнулась, кто-то из присутствующих обратился с участливым вопросом:

— Что с вами?

Она опять вскрикнула и, отворачиваясь от кровати, слабо проговорила:

— Мертвая голова…

Взоры всех окружающих устремились в одну точку, и тотчас же все были охвачены паническим страхом. Под кроватью виднелась мертвенно-бледная человеческая голова, но без туловища.

Провинциалку быстро перенесли в соседний номер, а ее комнату заперли на ключ, приставили к ней двух караульных и отправились заявить в квартал. В этот вечер дежурным был Путилин.

— Сейчас нашли у нас в гостинице следы кровавого преступления.

— Что такое? — удивился Иван Дмитриевич.

— В одном из номеров под кроватью валяется отрезанная человеческая голова…

Путилин поспешил на место происшествия. Захватив с собой понятых, он вошел в номер, с официальной торжественностью раскрыл портфель, вынул бумагу и приготовился составлять протокол. Не смея тревожить находку без следственной власти, он приказал понятым осторожнее отодвинуть кровать в сторону, чтобы ближе увидеть голову и описать ее вид, положение и прочее. Но каково было его удивление, когда, приблизившись к находке, он увидал вместо человеческой головы обыкновенную маску с париком.

— Да ведь это маска!

Тревога оказалась ложной, но не обошлась без печальных последствий. Нервная провинциалка серьезно заболела и долго не могла оправиться от напрасного испуга.

Но откуда взялась эта маска, вызвавшая такую суматоху? Оказалось, что в этом номере проживал все рождественские праздники некий приезжий молодой человек веселого нрава, часто маскировавшийся на Святках.

ЧЕРТ

Из шикарного подъезда одного из лучших домов Владимирского проспекта вышла группа запоздалых гостей. Был четвертый час ночи. У подъезда стояла толпа извозчиков, всегда сосредоточивавшихся около освещенных окон хороших квартир. Некоторые из вышедших пошли пешком, но большинство поехало. В числе поехавших был один из гостей, обыватель Петербургской стороны. Ему попался извозчик крайне мрачного вида и атлетического сложения. Повез он его ближайшим путем, через Гагаринский спуск по льду.

После сытного ужина и обильного возлияния обыватель задремал. Ночь была темная, безлунная и морозная. Доехав до середины Невы, извозчик остановился. Осмотревшись кругом и прислушавшись, он удостоверился в безопасности и вылез из саней. Обыватель проснулся и осведомился у возницы:

— Кнут выронил, что ли?

— Вылезай-ка, — произнес повелительным тоном извозчик.

— Зачем? Что такое случилось?

— Вылезай, говорят тебе!

Седок повиновался.

— Скидай шубу!

— Зачем?

— Давай ее!..

— Ну, ты, брат, осторожнее.

— Ну, ну! Не разговаривай, а не то пришибу…

Извозчик не ограничился угрозой, а полез за пазуху и достал какой-то тяжелый металлический предмет. Будучи безоружным, обыватель вынужден был сдаться грабителю без протеста. Он сбросил с себя шапку и дорогую шубу. Вдруг извозчик в ужасе дико вскрикнул и бросился бежать с отчаянной поспешностью по направлению к Гагаринской набережной.

Дрожа от холода, обыватель снова накинул на себя шубу, шапку, проворно вскочил в сани и погнал лошадь на Петербургскую сторону. Подъехав к участку, он заявил дежурному околоточному о только что случившемся происшествии на Неве.

— Но если он вас намеревался ограбить, — недоумевающе заметил околоточный, — то почему же он этого не сделал? Может быть, вы боролись?

— Нет.

— Странно!

— Он приказал мне снять шубу и шапку, я снял и…

Обыватель сбросил с себя шубу, и… перед околоточным предстал черт. Стройную фигуру хорошо обтягивало черное трико, длинный красный хвост и такого же цвета рога придавали ему страшный вид.

— Что это значит? — удивленно спросил околоточный.

Обыватель осмотрел себя и только тут понял причину испуга извозчика.

— Я возвращаюсь со святочного костюмированного вечера от знакомых. Для потехи я был наряжен чертом…

На другой день извозчик-грабитель был найден. Он признался в покушении на грабеж и тут же покаялся во многих преступлениях, учиненных им над седоками. Когда ему показали обывателя без святочного костюма, он не узнал его и уверял, что в ту роковую ночь вез черта. Суду его не предали потому, что вскоре после этого он сошел с ума. Так сильно подействовал на него святочный костюм.

РОКОВОЙ СЛУЧАЙ

На окраине города, в глухом закоулке, проживала бедная семья отставного чиновника, получавшего скромную пенсию. У него была красавица-дочь, к которой усердно, но безуспешно сватался какой-то писец, имевший весьма ограниченные средства, а главное — преданный пороку пьянства. Молодая девушка слышать о нем не хотела, а он между тем неотступно навязывался ей в женихи, на что весьма снисходительно смотрел ее отец, водивший с ним дружбу.

Накануне Нового, 185… года она вздумала погадать о «суженом». Был второй час ночи. Она вышла на крыльцо, прислонилась к соседней двери и хотела было прислушаться к разговору, но соседи уже спали. Это гаданье не удалось. Девушка вышла на двор, приблизилась к воротам и перебросила через них туфлю, снятую с ноги. Затем приоткрыла калитку и одной ногой переступила ее, но вдруг, почувствовав под собой какой-то большой мягкий предмет, с ужасом отступила назад. Сердце ее учащенно забилось. Она мгновенно забыла о гаданье и туфле, положение которой на снегу за минуту до этого ее крайне занимало…

Она осторожно наклонилась, чтоб рассмотреть находку, и глазам ее представилась страшная картина: у ворот лежал ненавистный жених, весь перепачканный кровью… Чтобы взять свою туфлю, нужно было переступить его труп, но на это она не решилась и, быстро захлопнув калитку, прошла к себе в квартиру.

На другой день девушка была подвергнута строжайшему допросу. Общие свидетельские показания говорили, что она питала к покойнику глубокую ненависть, но тем не менее, по непреклонной воле родителей, должна была выйти за него замуж.

— Не запирайтесь! — говорили ей. — Признайтесь: это ваших рук дело… Улики налицо: около убитого найдена туфля, оказавшаяся вашей. Кроме того, один ваш чулок носит на себе следы крови…

Обвиняемую арестовали. Ее оправданиям не придавали никакого значения. Ее слезы, ее чистосердечные клятвы никого не трогали.

Прошло много времени. Над виновной должен был состояться суд, и, вероятно, ей пришлось бы отбыть тяжелое наказание. Но до сведения сыскной полиции дошло, что некий посетитель трактиров того околотка, в котором произошло вышеизложенное, будучи как-то в пьяном виде, признался при свидетелях, что из-за него неповинно страдает молодая девушка, подозреваемая в убийстве своего жениха. Дальнейшие розыски подтвердили это. Его задержали, и он признался, что убийство совершено им, но без заранее обдуманного намерения.

— Мы встретили с ним Новый год в кабаке, возвращаясь из которого, о чем-то на улице повздорили. Он ударил меня, я обозлился и так неудачно ответил ему по физиономии металлической палкой, что он умер.

На суде ему было дано «снисхождение». Мнимая же преступница была немедленно освобождена.

СУЖЕНЫЙ

Дочь значительного чиновника Анюта Новикова была влюблена в блестящего гвардейского офицера, известного в 1850-е годы весельчака и донжуана. Он был желанным гостем в доме Новикова, который, замечая неравнодушие своей дочери к нему, не прочь был назвать молодого повесу своим зятем…

Недели за три до рождественских праздников офицер внезапно скрылся с горизонта петербургской жизни. Никакие справки ни к чему не приводили. Ходили слухи, будто бы его замешали в какое-то чуть ли не политическое дело и что он арестован до следствия, но насколько все это было справедливо, никто не мог проверить.

Семья Новиковых, разумеется, сокрушалась, но в особенности эти сведения подействовали на впечатлительную натуру Анюты. Она, как выражались окружающие, «разом притихла, точно пришибленная»: стала чаще ходить в церковь и дольше обыкновенного стоять на коленях перед образами…

Накануне Нового года, когда вся семья собралась в гостиной возле елки, которую устраивали ежегодно в этот день для младших сестер и братьев Анюты, раздался резкий звонок и через минуту на пороге комнаты появился веселый и торжествующий гвардейский офицер.

Он был встречен общим восторгом. На вопросы Новикова он успел ответить только:

— Был предательски оклеветан, но следствие убедилось в моей невиновности, меня выпустили из каземата, и — вот я опять среди вас. А где Анна Павловна? Отчего я ее не вижу?

— Вероятно, в своей комнате…

В разговор вмешалась старая нянька:

— Да, да, барышня у себя… Кажись, гадать на зеркалах собралась.

— Гадать? — рассмеялся офицер. — Проведи-ка меня, нянюшка, к ней — я ей суженым покажусь.

Повела его старуха к барышне.

Анюта сидела между двух зеркал и держала в руках две зажженные свечи.

Офицер следил за ней сквозь замочную скважину и видел, как девушка, бледная и сосредоточенная, пристально гляделась в зеркало и вызывала воображением милые и дорогие или чудовищные образы, на которых, в сущности, и построены все новогодние гаданья.

— Ишь, голубка, — шепотом произнесла нянька, — суженого высматривает.

— Сейчас увидит! — сказал офицер, шумно распахнув дверь и появляясь картинно на пороге.

Анюта вскрикнула, свечи выпали из рук и потухли.

Девушка не скоро пришла в себя. Похолодевшую, уложили ее в постель, с которой она уже и не вставала.

За неделю до Масленицы эту несчастную жертву экзальтированного гаданья и невинной шутки хоронили.

ЗА ХИТРОСТЬ — ХИТРОСТЬ

Путилину было заявлено на рождественских праздниках, что шайка профессиональных воров ходит под видом компании ряженых по богатым домам и нагло обворовывает доверчивых людей, впускающих этих костюмированных грабителей к себе, принимая их за своих знакомых, так как, прежде чем войти в квартиру, они непременно прикрывались фамилией, хорошо известной хозяевам.

Агенты сыскной полиции насторожились, и вскоре им удалось напасть на следы воровской шайки.

Путилин каким-то образом проведал, что воры на четвертый день праздника собираются на маскарадную вечеринку к одному полковнику, проживавшему на Литейном проспекте. Сейчас же был предупрежден, конечно, относительно этого полковник. Но ему советовали не беспокоиться, так как вместе с ворами у него будут в гостях и сыщики.

Действительно, вечером у полковника собралось значительно большее число замаскированных, чем он предполагал. Гости очень веселились, и никто не замечал, как в квартире постепенно пропадали ценные вещи.

Воры, как оказалось, приехали на вечеринку со своим лакеем, который и оставался в передней с шубами своих «господ». Ливрея у этого лакея была широкая, с глубокими карманами, в которые и упрятывались все вещи, уворованные его «господами». Те поминутно выходили в переднюю будто бы освежиться от прилипавшей к лицу маски и тихонько передавали ему свои приобретения. Когда же он оказывался совершенно нагруженным, его одного отпускали домой, а затем уезжали и сами как ни в чем не бывало. При таких условиях они безбоязненно посещали чужие квартиры. Если бы даже в конце концов где-нибудь их заставили снять маски, то и в этом случае они имели возможность вывернуться: «Пришли, мол, на огонек; захотели повеселиться. А если-де вы посторонних не принимаете, то должны были нас осмотреть в передней». А маскированных разве осматривают? Всякий интерес пропадает. Принято их угадывать.

Сыщики зорко следили за ворами, и в особенности за лакеем, лицо которого было тоже прикрыто маской. Но вот он стал уходить.

Один из помощников Путилина, разумеется тоже маскированный, его предупредил. Спустился раньше и приказал карете «подавать». Как только воровской сообщник вышел, агент любезно распахнул перед ним дверцу кареты, усадил его и, уместившись с ним, крикнул кучеру:

— Пошел!

Мнимый лакей карету сыскного отделения сначала принял за свою, но потом, когда пришел к убеждению, что возле него находится незнакомый человек, не мог уяснить своего положения и недоумевающе спросил попутчика:

— Не сочли вы меня за своего лакея? Я, ей-богу, не ваш…

— Знаю.

— В таком случае, с какой же стати я с вами катаюсь?

— А это тебе сейчас объяснят.

Карета остановилась на Офицерской, у Казанской части.

— Ага! — догадался пассажир. — Сыскное…

На другой день все украденное у полковника было возвращено по принадлежности, а мнимого лакея принудили выдать своих товарищей, которых немедленно поймали и, конечно, подвергли заслуженному наказанию.

Получая свои вещи, полковник никак не мог догадаться, каким образом все похищенное можно было найти в одну ночь, и до того заинтересовался этим, что посетил несколько раз Путилина, умоляя передать ему подробности этого любопытного «розыска».

Иван Дмитриевич иногда любил поинтриговать недогадливых и только, кажется, на пятый визит открыл ему «секрет».

— Тьфу, как просто! — воскликнул полковник. — А я-то мучился, теряясь в соображениях. И если б вы меня не посвятили в это дело, я бы сошел с ума, так оно меня заинтересовало.

ШУТКА

В пригородных казармах собрался товарищеский кружок офицеров у ротного командира для встречи Нового года. После ужина беседа затянулась до полуночи. Между прочим, разговор коснулся таинственных явлений. Впрочем, это обычная рождественская тема. У каждого нашлось по необъяснимому и сверхъестественному эпизоду. Один был страшнее другого. Рассказы эти, по обыкновению же, закончились тем, что некоторые стали бахвалиться неустрашимостью и напрашиваться на испытание.

Молодой прапорщик категорически заявил:

— Ни во что сверхъестественное не верю и положительно ничего не боюсь!

— Ого! — воскликнул кто-то насмешливо. — Уж будто бы так храбр?

— Это не храбрость, — ответил прапорщик, — отсутствие веры в нелепые россказни.

— Ты только здесь рисуешься героем, — перебил его приятель с явным намерением раззадорить юношу. — А вот поди-ка переночуй в сарае нынешнюю ночь!

— Смело переночую!

— Переночуй! Я могу поручиться, что если тебя не напугают привидения, то замучают галлюцинации.

— Вздор!

— Э, брат, поумнее тебя люди были, да и то каялись в своих опрометчивых поступках. Тоже вот так, как и ты, хвастались неустрашимостью, а на деле от пустяков смертный ужас испытывали и навсегда отказывались от глупых споров.

— Повторяю: ничего не боюсь. Даже если бы умышленно меня пугать стали, то и это не потревожит моего спокойствия. В особенности же если я прихвачу с собой револьвер.

— Попробуй — переночуй!

Приятели проводили храбреца до сарая. Денщики притащили сена и устроили ему постель. Пожелав прапорщику спокойной ночи, все удалились. Тот, действительно не ощущая никакого страха, вскоре уснул…

Но вдруг он просыпается. Его разбудил какой-то неприятный шорох. Раскрывает глаза и видит перед собою группу людей, с ног до головы белых. На плечах у них носилки с покойником, тоже совершенно белым. Луна, пробивавшаяся через раскрытые ворота сарая, дополняла эффект картины.

Храбрый прапорщик приподнялся и шутя заметил:

— Не испугаете, братцы! Узнаю вас…

Группа не шелохнулась.

— Довольно комедиянничать! Говорю же, что не боюсь…

Молчание.

Прапорщик заговорил серьезнее и уже с некоторой робостью в голосе:

— Господа, вы видите, что ваша шутка не достигла цели, так долой же маскарад.

Прошла еще томительная минута. Прапорщик, бледный и взволнованный, хватается за револьвер и решительно говорит:

— Если вы не прекратите глупую мистификацию, я буду стрелять. Потом не пеняйте!

Молчание.

Раздается выстрел, после которого медленно поднимается покойник и бросает пулю обратно к прапорщику. Тот стреляет еще раз. Покойник опять отбрасывает к нему пулю. Прапорщик стреляет последовательно четыре раза — и четыре пули одна за другой летят к его ногам.

Молодой офицер издает крик отчаяния и падает замертво. Шутники-товарищи моментально разоблачились и бросились к нему на помощь, но было поздно… Он умер!

Потом открылась проделка шутников, безбоязненно стоявших под выстрелами. Они раньше, чем отпустить прапорщика в сарай, незаметно подменили патроны в его револьвере на холостые, а мнимый покойник запасся пулями, которыми, к смертельному ужасу прапорщика, и отбрасывался.

ПОПУГАЛ

Другой случай в этом же роде. У престарелой содержательницы кварти-ры проживали студенты университета. Незадолго до Рождества она нашла дешевую и удобную квартиру, в которую переехала накануне Сочельника вместе со своими квартирантами. Переезд был не особенно затруднителен: новая квартира находилась неподалеку от старой, по той же восьмой линии Васильевского острова.

В Сочельник случилось так, что все проживавшие у старушки студенты были дома, и, кроме того, на незваное новоселье явилось несколько приятелей. Продолжительная беседа, начавшаяся с обмена мыслями на идейные темы, закончилась святочными рассказами. Конечно, рассказы эти носили фантастический характер, и от многих из них подирал по коже мороз. Но всего более действовали они на воображение квартирной хозяйки, которая с уморительным испугом открещивалась от «страстей» и, к общему удовольствию молодежи, дошла до такого нервного состояния, что не решалась выйти из комнаты жильцов в свою, где ее ожидало одиночество.

Один из студентов вздумал воспользоваться впечатлительностью старухи и незаметно вышел в соседнюю комнату. Снял он с кровати простыни, накинул на себя и тихонько проник в полутемную переднюю, чтобы дать звонок, на который должна была обязательно выйти хозяйка.

Но только вступает он в прихожую, как видит, что навстречу к нему бесшумно идет человек в саване. Будучи под впечатлением святочных рассказов, он вздрогнул и отступил. Отступило и привидение. Студенту показалось, что эта тень является возмездием за его намерение напугать хозяйку. У него стали подкашиваться ноги, и через минуту он грохнулся на пол в нервном припадке.

Все бросились в прихожую, и у одного только хватило смелости подойти к лежавшему на полу под простыней. Всех обуял панический страх, потому что никто не заметил отсутствия из своего кружка приятеля. Но когда была сдернута простыня, переполох увеличился еще больше.

Через несколько дней студент оправился и припомнил историю своей болезни. Товарищи произвели следствие, и оказалось, что роковое привидение в саване было отражением в зеркале самого студента, закутанного в простыню. И все происшествие вызвано тем, что зеркало стояло не на своем месте. Только что переехав на новую квартиру и не успев разобраться в вещах, большое трюмо было оставлено в прихожей. В нем неожиданно и увидал себя студент.

ПОД НОВЫЙ ГОД

Ресторан «Доротта» за Нарвской заставой был в большом фаворе у петербургских жуиров. Зимой, в особенности на Рождество, тройки целыми вереницами мчались по направлению к этому «уголку», который у веселящихся петербуржцев одно время был самым любимым местом для встречи Нового года.

В конце сентября 1870 года случилась в Петербурге крупная кража. Какой-то провинциал-помещик, приехавший в Петербург на Всероссийскую выставку, заявил полиции, что его обокрали на сумму около тридцати тысяч рублей. Подозревать он никого не мог, так как кража была совершена чуть ли не на улице. На вопрос сыскной полиции, каким образом он имел при себе такую громадную сумму, помещик ответил, что он носил с собой в боковом кармане пальто маленький портфель, в котором находилось тридцать штук банковых билетов по тысяче рублей каждый.

Путилин, бывший тогда помощником начальника сыскной полиции, убедившись в том, что за все это время на вокзалах железных дорог среди отъезжающих из Петербурга пассажиров подозрительных лиц не было, начал следить за публикой, посещающей столичные и загородные рестораны. Особенное внимание обращено было на тех господ, которые задают лукулловские ужины с цыганками в этих ресторанах.

До Рождества ничего подозрительного замечено не было. Обворованный помещик хотел уже уехать из Петербурга, отчаявшись в успешности розысков, но Путилин предложил ему остаться до окончания рождественских праздников, уверив его, что на праздниках скорее можно будет кое-что узнать. Бдительность Ивана Дмитриевича особенно увеличилась в ночь накануне Нового года. По опыту он знал, что ради встречи Нового года даже самый сдержанный и осторожный человек решится позволить себе маленький кутеж.

Он не ошибся.

Его агенты сообщили ему, что в ресторане «Доротта» заказан кем-то для встречи Нового года большой кабинет с ужином на десять человек, причем заказчик вел переговоры с владельцем ресторана о том, чтобы для всей прочей публики ресторан был закрыт на эту ночь; но хозяин, несмотря на солидную сумму, предложенную ему неизвестным за закрытие ресторана, не согласился на это.

Путилин поехал сам туда, захватил с собой помещика и вместе с ним поместился в соседнем кабинете. Не забыл он также захватить и альбом с фотографиями наиболее выдающихся петербургских карманников.

За четверть часа до полночи к подъезду ресторана подкатили две тройки; из саней вышли пять кавалеров и пять дам и направились прямо в заготовленный для них кабинет, куда уже подана была целая батарея шампанского. Когда Путилин приложился к отверстию, имевшемуся в каждой двери ресторанных кабинетов, то среди находившихся там кавалеров узнал одного хорошо известного столичной полиции молодца из «карманных путешественников», как он их называл. Зная, что район деятельности этого молодца по большей части не выходит за пределы Пассажа, и именно второй галереи, Путилин спросил у помещика, не был ли он в день пропажи у него портфеля с деньгами в Пассаже на второй галерее?

— Был там… Я отлично помню, что я поднялся на верхнюю галерею и оттуда любовался картиной, расстилавшейся передо мной. Меня эта картина буквально восхитила. Масса народу… Этот людской говор, шарканье ног, все это на меня, как на провинциала, производило известное впечатление.

— Ну-с, так поздравляю вас, — сказал ему Путилин, — мы нашли вора.

Когда Путилин с двумя агентами и понятыми вошел неожиданно в кабинет, там веселье было в полном разгаре. Под звуки рояля шли оживленные танцы, которые сразу прекратились, как только танцующие увидели, что в комнату вошел сам Иван Дмитриевич.

— Ну-с, господа, с Новым годом! — приветствовал присмиревшую компанию Путилин. — Я хотел представить вам одного господина, который вот уже три месяца кряду ищет приятного случая с вами познакомиться.

При этом он подвел к известному ему «карманному путешественнику» помещика. Вор тут же повинился в том, что действительно вытащил у зазевавшегося в Пассаже господина портфель с деньгами. Прямо из ресторана всю компанию препроводили в сыскное отделение. Из украденных у помещика тридцати тысяч около двадцати пяти были найдены и возвращены ему.

— Самый лучший подарок, который я когда-либо получал на Новый год, поднесли мне вы, — сказал потом помещик Путилину, чуть не кланяясь ему в ноги.

ХРАНИТЕЛЬ ЧУЖИХ ТАЙН

Существуют чрезвычайно оригинальные профессии, например «хранение чужих тайн». Положим, профессия эта сопряжена с риском, и принципы ее, представляющие из себя шантаж и вымогательство, носят уголовный характер, тем не менее «хранители чужих тайн» живут припеваючи… Они обнаруживаются редко, потому что сама чужая тайна хранит их от неприятностей.

Однако один из таких «хранителей чужих тайн» попался в руки Путилина, и произошло это таким образом.

Заявляется к нему как-то молодая барыня и говорит:

— Меня уверяли, что начальник сыскной полиции — человек добрый и честный. Только на основании этого я решаюсь поделиться с ним моим горем.

— К вашим услугам, сударыня. Чем могу быть полезен?

— Избавьте меня от хищнических преследований одного человека.

— В чем выражаются его преследования?

Барыня потупилась.

— Ухаживает? Ревнует? — стал допытываться Путилин.

— Нет… Он эксплуатирует меня, угрожая разоблачением одной неприятной истории, составляющей мою тайну.

Затем просительница пояснила, что после смерти своего чиновного мужа она получает весьма приличную пенсию, которую почти целиком вымогает этот человек, случайно посвященный в ее тайну. Между тем она ограничена в средствах и, по милости его, доходит до крайней нужды.

— Кто он по своему социальному положению? — спросил Иван Дмитриевич.

— Служащий… в какой-то конторе…

Путилин пообещал добыть о нем сведения и назначил день, когда посетительница должна снова приехать в управление сыскной полиции «за ответом».

На другой день было уже известно, что «посвященный» принадлежит к категории темных людей. И хотя получает пятидесятирублевое жалованье, состоя конторщиком в одном из страховых обществ, он живет в сторублевой квартире, имея ценную обстановку.

Вызвали его в сыскное отделение. Явился он, конечно, перепуганный.

— Что такое?

Путилин встретил его с обычной своей приветливостью и с обычным же уменьем вызывать виноватую робость начал его расспрашивать:

— Вы изволите служить там-то?

— Да.

— Ага! Я знаю… я все знаю… Какое получаете жалованье?

— Пятьдесят рублей.

— Не правда ли, какое маленькое?

— Да-с… мизерное.

— Разумеется, трудно жить на такое жалованье, в особенности с семьей… Но, может быть, у вас есть какие-нибудь выгодные вечерние занятия?

— Да… то есть… мне помогают.

— И очень хорошо помогают! Иначе нельзя было бы платить сто рублей за квартиру, получая всего пятьдесят… Кроме того, надо пить… есть… прилично одеться…

— Виноват, — перебивает начальника сыскной полиции «посвященный», — по какому делу я сюда вызван?

— По вашему собственному, — отчеканивает Путилин.

— По моему? — удивленно вытягивает лицо посетитель.

— Да-с, по вашему…

Иван Дмитриевич взял его за руку, подвел к карте Российской империи и сказал:

— Выберите-ка себе заблаговременно новое местожительство.

— То есть как это?

— А так, что ваши приватные занятия заслуживают того, чтобы познакомить вас с местами не столь отдаленными.

— Помилуйте, за что?

— За хранение чужих тайн.

Посетитель оробел совершенно.

— Не правда ли, ведь вы знаете кое-что про госпожу…

— Сущие пустяки.

— Однако если они заслуживают возмездия со стороны правосудия, то почему бы вам не поделиться своими сведениями с властями? Или ваше молчание хорошо оплачивается? Признайтесь-ка!

— Оно конечно, я имею за свою скромность кое-какую субсидию от этой госпожи, но, как сами изволите сейчас говорить, у меня семья, а пятьдесят рублей жалованья — такая ничтожная цифра… Притом и тайна-то пустяшная, так сказать, интимная… насчет одной роковой измены.

— И вам не стыдно за это вымогать деньги с растерявшейся женщины?

— Я не считал это предосудительным…

— Признавайтесь заодно: может быть, под гнетом вашего шантажа находится и еще кто-нибудь?

Видя, что запираться перед всеведущим начальником сыскной полиции бесполезно, шантажист повинился:

— Да, я храню еще тайну купчихи (он назвал известную фамилию) и тайну одного банкира. Тайна последнего имеет уголовный оттенок.

— Довольно! В будущем по поводу этого уголовного оттенка я, может быть, буду иметь вас в виду, а пока и банкира, и купчиху оставляю вам для эксплуатации, но за это обязываю, под страхом большой ответственности, оставить в покое вдову-чиновницу, а тем более ее тайну. Если же вы не сумеете без оплаты хранить молчание, то будете пенять на себя.

Посетитель приободрился и стал благодарить Путилина, сначала нагнавшего было на него страху.

— Да вы не очень рассыпайтесь в благодарностях, — закончил свое внушение Иван Дмитриевич, — я чувствую, что видимся мы не в последний раз. При другой встрече, помните, — другой разговор будет. Поэтому нелишним считаю предупредить вас, что следующая жалоба без перемены места жительства не обойдется.

Таким образом вдова избавилась от эксплуатации ее кармана «посвященным», который, однако, ее тайну стал хранить еще лучше…

ЖИВОЙ ПОКОЙНИК

Внезапно умер один богач, не оставив духовного завещания. Все имущество по закону должно было пойти в раздел между многочисленными родными его и главным образом попасть в руки детей от первого брака. Вторая жена его, прожившая с ним очень недолгое время и не имевшая потомства, могла рассчитывать на небольшую часть наследства; между тем ей хотелось овладеть всем…

Недолго раздумывая, она решилась на смелое мошенничество. Призвала к себе молодого человека, пользовавшегося ее благосклонностью, и, сообщив ему под секретом о смерти мужа, попросила его помочь ей найти такого сговорчивого субъекта, который согласился бы за приличное вознаграждение притвориться больным и выдать себя за ее мужа.

— Зачем это? — поинтересовался друг дома.

— А затем, чтобы иметь духовное завещание.

— То есть совершить подлог?

— С юридической точки зрения, конечно, это будет подлог, но, принимая во внимание внезапную смерть беззаветно любившего меня мужа, такое уголовное выражение должно быть смягчено. Это будет не подлог, а справедливое нарушение формалистики закона. Ведь если бы он сделал завещание при жизни, то, разумеется, благодаря моему влиянию на него все богатство досталось бы мне. Следовательно, нравственно я всегда буду права, если и самовольно сделаю то, чего не успел, но что хотел сделать покойный.

— Замысел у тебя превосходный, — сказал друг дома, охотно соглашаясь с доводами вдовы, — но выполнение его требует большой осторожности.

— Разумеется! Пока в доме никто не знает о смерти мужа. Прислугу я предупредила о том, что барин занемог, но в спальню его никого не впускаю.

Вдова не ошиблась в друге, доверяя ему тайну задуманного преступления. Он оказался весьма ловким, опытным и, главное, «участливым».

Но прежде чем отправиться на поиски «толковых» людей, друг дома при помощи своей сообщницы убрал труп покойного под кровать, окна в спальне завесил шторами и приказал приготовить лампу с темным абажуром.

Затем уехал и вскоре возвратился в сопровождении какого-то неведомого человека, развязно отрекомендовавшегося хозяйке дома:

— Дворянин Игреков! Бедный, но благородный свидетель.

Действительно, это был специалист по части подкупного лжесвидетельства. Друг дома по дороге ознакомил его с сутью дела, и он, ни на минуту не задумываясь, согласился прикинуться мнимо больным богачом и продиктовать краткое духовное завещание, по которому все богатства должны остаться вдове.

Условившись относительно гонорара, благородный свидетель отправился в спальню, разделся и лег в постель. В комнате царил полумрак; свет лампы, мерцавшей в одном из углов, не достигал противоположной стены, около которой возвышалась кровать. Утопая в мягких пуховиках, дворянин Игреков твердил имя «возлюбленной своей жены» и старался не забыть его…

Друг семьи опять ненадолго уехал и привез с собой трех субъектов, на этот раз весьма прилично одетых и представительных. Но эти уже не были посвящены в тайну, хотя они отлично сознавали, что фигурируют в этом деле неспроста и что, может быть, будут фигурировать на суде, иначе не предлагали бы им солидного вознаграждения за то, что с большим успехом мог сделать каждый знакомый, и притом без всяких оплат. Однакоим было внушено, что больной богач доводится им приятелем.

— Это желание его самого, — пояснил друг дома. — Он потому приглашает посторонних для засвидетельствования его «здравого ума и твердой памяти», что не желает предавать гласности свое почти безнадежное положение. Вам-то, конечно, все равно: здоров ли он, болен ли, а для формы это имеет немаловажное значение.

Затем был приглашен нотариус. После обычных расспросов, путем которых распознается умственное состояние завещателя, приступили к составлению духовного завещания.

Дворянин Игреков блестяще справился со своей замысловатой ролью. Едва приоткрывая глаза, он разговаривал слабым голосом умирающего человека. С трудом переводил дух, уместно кашлял и по временам раздражался, когда не хотел отвечать на сбивчивые вопросы.

Написав вступление по форме, нотариус под диктовку завещателя стал излагать суть.

— Все свое движимое имущество, — полушепотом произносил больной, — завещаю безраздельно возлюбленной жене моей Марии Ивановне.

— Дальше…

— А из наличного капитала моего и всего недвижимого имущества она имеет только половину.

— Как половину? — с ужасом воскликнула Марья Ивановна. — Ты должен отказатьмне все.

— Нет, довольно с тебя и половины! — спокойно ответил завещатель. — Если бы я завещал тебе все, то был бы чудовищно неблагодарным по отношению к своему другу.

— Какому другу?

— Которому ты обязана своим будущим благополучием.

— Я тебя не понимаю. Объяснись!

— Другую половину наличного капитала моего и всего недвижимого имущества я завещаю своему другу дворянину Игрекову! Нотариус, пишите!

— Позвольте-с! — взволнованным голосом запротестовал друг семьи, совершенно ошеломленный находчивостью лжесвидетеля. — Но ведь этот самый дворянин Игреков отъявленный плут!

— Плут-то он плут, это верно, — согласился завещатель, — но то, что я ему завещал, исправит его.

— Разумеется, вы вправе распоряжаться своей собственностью, но нельзя уделять так много каким-то сомнительным друзьям, которые из ваших денег неверно сделают дурное употребление.

— Не раздражайте меня, а то я еще больше откажу ему.

— Не забывайте одного, что родственникам вашим такая щедрость к какому-то проходимцу может показаться подозрительной. Пожалуй, затеется процесс, и этот негодяй, дворянин Игреков, не получит ни гроша.

— Вот это резон! — воскликнул больной, с оханьем приподнимаясь на локти. — Соглашаясь с этим разумным доводом, я отказываю другу своему только половину наличного капитала, а возлюбленной жене всю недвижимую собственность.

Под завещанием, по слабости, мнимый больной не подписывался, но свидетели во главе с нотариусом и друг семьи удостоверили «здравый ум и твердую память» завещателя.

Преступление это было обнаружено, но поздно, когда уже нельзя было возбуждать уголовного расследования.

О героях этой давней истории известным осталось то, что «дворянин Игреков», перехитривший вдову и ее друга, завещанный самим себе капитал прожил быстро и умер в белой горячке; у вдовы все отнял друг семьи за соучастие. И в результате — все богатство погибло бесследно.

ПРОДАЖА СЕМЕНОВСКОГО ПЛАЦА

В Петербург приехал капиталист с целью построить фабрику так называемой «гнутой» венской мебели, которая, по его вычислениям, могла быть удешевлена наполовину против цены, существовавшей на нее в России как на заграничное изделие. Сделал он публикацию в газетах, что желает купить большой участок земли для постройки фабрики и обширных складов. В день появления публикации к капиталисту является весьма приличный господин и предлагает большое пустопорожнее место в центре города.

— Отлично! — обрадовался капиталист. — Когда я могу его осмотреть.

— Хоть сейчас…

Поехали.

Капиталист совершенно не знал Петербурга. «Приличному господину» это было, конечно, известно, и именно на этом построил он свою хитроумную комбинацию.

Привел он капиталиста на Семеновский плац. В то время, к которому относится рассказ, на этом плацу еще не был устроен беговой ипподром. Залюбовался провинциал просторной площадью.

— Который же угол вы можете мне продать? — спросил он у своего спутника.

— Любой.

— Я бы предпочел этот! — указал капиталист на пространство, находящееся между Николаевской улицей и казармами Семеновского полка.

— Он дороже других, — предупредил его «собственник плаца».

— Ничего не значит.

Начали торговаться. Покончили на шестидесяти тысячах за полдесятины!

— Дорогонько: по пятьсот рублей за квадратную сажень, — вздыхал покупщик.

— По петербургским ценам это даром, — уверял его продавец. — Подите-ка приторгуйтесь к земле за городом. Не дешевле будет, чем в центре. Я уступаю потому только, что ликвидирую свои дела перед отъездом за границу, где я намерен поселиться навсегда для сбережения своего непрочного здоровья…

— Ну уж ладно, по рукам!

Тут же на месте условились о заключении купчей крепости на следующий день у нотариуса.

— Лучше всего, — надумал продавец, — завтра утром я заеду к вам, и мы вместе отправимся к нотариусу.

— Пожалуй!

Капиталисту не пришло в голову спросить у кого-нибудь о Семеновском плаце, принадлежащем казне. Он был очень доволен успешным ходом своего предприятия, и, кроме того, «приличный господин» не внушал ни малейшего подозрения.

На другой день утром «частный владелец казенной земли» с таким же апломбом, как и накануне, является к будущему фабриканту и вместе с ним отправляется на Невский к нотариусу. Подъезжают к подъезду, на зонте которого красуется большая вывеска: «Нотариус такой-то», действительно проживавший в этом доме и пользовавшийся большою популярностью. Провинциал был даже доволен, что попадает к нотариусу, которого хоть понаслышке, но знал.

Помощники «приличного господина», оказавшегося завзятым мошенником, поджидали у подъезда «жертву», и, как только она показалась, моментально побежали по лестнице и заклеили бумагой вывеску, имевшуюся над дверью нотариуса.

Мошенник провел провинциала на третий этаж. Там на дверях имелась дощечка с надписью: «Нотариус». Вошли. Обстановка канцелярская, столы и конторки. На столе самого нотариуса печати разных форм, большие нотариальные книги, толстые тома законов. Несколько писарей усердно скрипят перьями, переписывая какие-то бумаги.

Вошедшие отрекомендовались. Нотариус осведомился, что им нужно, и принялся за составление купчей крепости. Вскоре она была готова. По исполнении некоторых нотариальных формальностей продавец и покупатель подписали бумагу, и второй вручил первому тут же, при нотариусе, как при благородном свидетеле, пятнадцать тысяч наличными деньгами, а остальную сумму чеком на банк.

Опять, перед выходом посетителей, один из конторщиков спустился вниз и снова заклеил бумагой дверную вывеску настоящего нотариуса.

Посетители, выйдя на улицу, расстались. Продавец направился в банк за деньгами, покупатель нанял извозчика домой, в гостиницу, где его поджидали уже подрядчики. Капиталист благополучно покончил и с ними.

К устройству фабрики он хотел приступить немедленно, и поэтому через два дня, раньше чем ходатайствовать о разрешении постройки через городскую управу и градоначальство, решил он отгородить свой участок земли забором и начать подвоз строительных материалов.

Ранним утром на Семеновском плацу появилось несколько подвод с бревнами и досками. Пришли рабочие и принялись было ставить забор.

Подошел местный городовой и спрашивает капиталиста, распоряжавшегося работами:

— Что это вы тут затеяли делать?

— Огораживаю, голубчик, свою землю.

— Какую такую свою землю?

— Вот этот уголок откупил я под фабрику.

Городовой, недоумевая, пожал плечами, однако более не возражал, не представляя себе обстоятельства, чтобы начались работы зря, без законных причин.

Делавший служебный обход околоточный надзиратель тоже с удивлением остановился перед созидавшимся забором:

— Что это?

— Забор пока, — ответил строитель, — а потом сооружу фабрику.

— Кто вам позволил?

— Средства-с, — улыбаясь, продолжал тот. — Да-с, именно средства позволяют приступить к устройству весьма полезного предприятия.

— Да ведь земля-то казенная.

— Собственная!

— Как?

— Да так: купил — вот и все!

— Как и где вы могли ее купить?

— Чего вы все удивляетесь! — удивился, в свою очередь, капиталист. — Если не верите, взгляните на купчую.

Действительно, форменная нотариальная купчая крепость на участок земли Семеновского плаца.

Пожал плечами и околоточный, направляясь в участок с докладом к приставу. На место происшествия поспешил пристав.

— По какому праву огораживаете вы плац?

— По праву собственности.

— Откуда вы взяли эти права собственности?

— Купил. Не угодно ли взглянуть на купчую…

Пристав взглянул на бумагу:

— Кто такой потомственный дворянин Икс?

— Владелец всего этого пространства.

— Вздор! Вас обманули…

— Нет-с.

— Конечно, обманули. Эта земля казенная…

— Не может быть?!

Капиталист бросился к нотариусу.

Входит в подъезд и удивляется: нотариус переехал в нижний этаж. Проводят его в кабинет. Что за диковина? Совершенно другая физиономия. Посетитель подает нотариусу купчую и спрашивает:

— Вами заключена эта сделка?

— Гм… нет…

— Подпись-то ваша?

— Не моя…

— Как?

— То есть фамилия моя и печати мои, но поддельные…

— Стало быть, вы третьего дня наверху не жили?

Нотариус отодвинулся: не сумасшедший ли, мол?

— Нет-с, не жил!

— Грабеж! — закричал капиталист. — Среди бела дня ограбили!

Произвели следствие. Оказалось, действительно провинциал попал в руки мошенников. Пустовавшая над нотариусом квартира была нанята накануне грабежа будто бы под коммерческую контору. За нее был внесен только залог, а конторская обстановка была куплена на рынке, и деньги за нее, конечно, уплачены не были. Мебельщик, обрадованный хорошим заказом, должен был подать счет на следующий день. Но на следующий день на его звонки никто из конторы не откликался. Через два дня сломали дверь, и власти проникли в импровизированную нотариальную контору. Капиталист узнал обстановку.

— Вот за этим самым столом, — плакался он, — подписывали мы условие, тут я и деньги отдал.

На столе были поддельные печати, цепь нотариуса и прочие атрибуты, но мошенников, конечно, и след простыл.

ИСААКИЕВСКИЕ ЛЕСА НА СНОС

Рабочие леса, поставленные около Исаакиевского собора, стоили казне больших денег. Они делались из хорошего материала, прочно и устойчиво, потому что ремонт предполагался на весьма продолжительное время. Один из рыцарей легкой наживы обратил внимание на эту дорогую постройку, и в голове его сложилась хитроумная комбинация, доставившая ему несколько тысяч рублей. Изобретательный мошенник продал исаакиевские леса на снос самому продувному, опытному, ловкому, бывалому петербургскому подрядчику.

Случилось это таким образом.

К ночному сторожу, бодрствовавшему у ворот постройки до полудня, каждое утро стал подходить какой-то пожилой благообразный господин в дворянской фуражке с красным суконным околышем. Сперва он останавливался перед сторожем только для того, чтобы попросить спичку для раскурки сигары, а потом и для продолжительных бесед.

Господин этот усаживался близ мостков и долго расспрашивал сторожа, откуда он родом, как зовут его и всех членов его обширной семьи, сколько получает жалованья и прочее. В свою очередь, и сторож стал однажды допытываться о социальном положении своего собеседника, на что тот ответил:

— Я служащий… Я, братец, служу в министерстве.

— Ага! А утречком-то, значит, прогулочкой занимаетесь?

— Да… Днем гулять некогда и неудобно: на улице тесно и суетливо. Теперь же простор и свобода.

— Это точно… А как вас звать, барин?

— Имя мое Иван Петрович, но только ты меня так называть не смей, потому что я генерал. Ты должен говорить «ваше превосходительство»…

Сторож моментально преобразился. Преисполнясь благоговения к «особе», он, по старой солдатской привычке, вытянулся в струнку и браво произнес:

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Ну, то-то… Молодец!.. Вот тебе четвертак на чаишко.

— Покорно благодарю, ваше превосходительство.

Так прошел месяц. Генерал каждое утро навещал сторожа и в конце концов так приручил его к себе, что тот стал ожидать его с видимым нетерпением, а завидя его еще издалека, спешил к нему навстречу. При этом, подлаживаясь к тщеславной натуре «доброго барина», он беспрестанно повторял многозначительное «ваше превосходительство».

В одно прекрасное утро генерал подъезжает в обычный час к Исаакиевскому собору с каким-то толстяком. Сторож приветливо гаркнул:

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

— А, Никита! Здорово, здорово! Все ли благополучно?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Поди-ка, проведи нас по лесам…

— Слушаю, ваше превосходительство.

Такая почетная встреча произвела должное впечатление на толстяка-подрядчика. Поднялись на леса. Генерал часто повторял, указывая на бревна, доски и прочий строительный материал:

— Смотрите, что за прелесть! Все на подбор! Одно другого лучше…

— Да… товар недурной, — соглашался подрядчик, — хаять не буду. Действительно, каждая щепка на редкость!

Когда постройки были осмотрены вплоть до вершины, генерал с подрядчиком быстро спустились вниз, сели на того же извозчика и поехали прямо к нотариусу, где и заключено было условие о покупке подрядчиком рабочих лесов у действительного статского советника Поливанова, заведующего ремонтом Исаакиевского собора. Задаток в размере пяти тысяч рублей был тотчас же вручен покупателем продавцу.

Через несколько дней к Исаакиевскому собору подъезжают ломовые извозчики и плотники, вооруженные топорами.

— Куда вы? Что вам надо? — остановил их сторож.

— Нас прислали леса сносить…

— Как сносить? Ведь ремонт-то еще не окончен?

— Не наше дело.

Поднялся спор, в разгар которого подоспел подрядчик:

— Что за шум? Что случилось?

— Да вот до лесов нас не допускают.

— Кто смеет?

— Да я, ваше степенство, — ответил сторож, — потому от начальства приказа не было.

— Как не было? Не может этого быть. Теперь я хозяин этих лесов; я купил их — вот и контракт со мною в кармане…

— Не могим знать!

— А где генерал?

— Да с того времени их не видно, как в последний раз с вами вместе здесь были.

— А живет-то он где? Послать за ним надо…

— Не могу знать.

— Как не знаешь? Адреса своего начальства не знаешь?

— Да какое же они начальство? Они не начальство… Это так просто, мимо проходящий генерал.

— Какой такой мимо проходящий?!

Подрядчик бросился к церковному старосте. Поднялась суматоха. Сделали заявление в сыскное отделение, и начались розыски ловкого мошенника.

ОСТРОУМНАЯ КРАЖА

Мошенническая изобретательность очень часто бывает остроумной.

— Иной раз наткнешься на такую замысловатую комбинацию, придуманную ворами, — говаривал Путилин, — что с восторгом производишь следствие. Бывали случаи, что воровское остроумие вызывало благодушное настроение в судьях, и благодаря этому сокращались сроки наказания.

Вот, например, одна из остроумных краж.

Является приличный молодой человек в шляпный магазин и просит приказчика показать ему наилучшую барашковую шапку.

Тот показывает.

— Недурна, — говорит покупатель, — но, может быть, есть лучше? Мне бы хотелось иметь шапку мелкого завитка.

Приказчик полез на полку:

— Вот-с самая лучшая кавказская мерлушка…

Покупатель стал примерять. Повертелся перед зеркалом и согласился, что шапка ему идет и что по качеству она удовлетворительна.

— Цена?

— Без запроса тридцать пять рубликов.

В это время в магазин входит еще покупатель, очень серьезный господин с сосредоточенным видом.

— Мне бы, — сказал он, — недорогую, но порядочную бобровую шапку.

На прилавке появилось несколько картонок. Солидный господин занялся выбором. Одна из шапок пришлась ему по голове и по вкусу.

— Дорога ли? — спросил он приказчика.

— Сущие пустяки: пятьдесят рубликов только.

— А сорока целковых недостаточно?

Начался торг, во время которого первый покупатель, молодой человек, обратился к солидному господину с вопросом:

— Скажите, пожалуйста, идет мне эта шапка?

Тот на него полупрезрительно взглянул и сквозь зубы процедил:

— Да, как корове седло…

— Что? — рассвирепел молодой человек. — Повторите, что вы сказали?

— Я говорю, что шапка идет вам, как корове седло.

Раздается звонкая пощечина. На нее следует ответный удар по затылку. Схватка покупателей приняла угрожающий характер: на пол полетели картонки, шляпы. К дерущимся бросился было приказчик, но его ловким движением руки чувствительно оттолкнул солидный господин.

— Караул! — крикнул молодой человек и опрометью бросился, но уже молча, вон из магазина.

— А, негодяй, струсил! — произнес очевидный победитель и побежал за ним.

Приказчик тоже выбежал на улицу и с порога своего магазина стал наблюдать за вспыльчивыми покупателями, энергично удалявшимися в соседнюю улицу. Когда они уже совершенно исчезли из виду, растерявшийся приказчик сообразил, что вся драка была «комедией». Остроумные воры убежали в новых шапках, взамен которых оставили свои поношенные цилиндры.

ПАРАЛИТИК

Когда-то красовался на Невском проспекте, в доме голландской церкви, роскошный ювелирный магазин Реша. Реш считался богачом и торговал на славу.

Однажды у подъезда его магазина остановилась шикарная карета. На дверцах гербы, рысаки тысячные, на козлах откормленный кучер и представительного вида выездной лакей. Из кареты с трудом вылезает почтенный старичок. Его предупредительно поддерживает лакей. Правая рука у старика на перевязи. Входит в магазин и почти бессильно опускается в кресло.

Покупатель, очевидно, важный — приказчики почтительно вытянулись, а хозяин встретил его поклоном.

— Покажите мне, пожалуйста, — начал старик, небрежно растягивая слова, — хорошенькую браслетку для подарка.

Хозяин разложил перед ним целую груду золотых браслетов. Покупатель выбрал один из недорогих и осведомился о цене.

— Пятьдесят рублей, — ответил ювелир.

— Прекрасно! Такой дешевенький именно и надо… Это для подарка нашей гувернантке.

Браслет уложили в футляр.

— А деньги за него прошу вас достать из моего бумажника, — сказал старик, подставляя ювелиру боковой карман. — Я парализован и правой рукой не владею совершенно, да и левую не могу поднять без боли…

— Слушаю-с!

Ювелир полез за бумажником. Взял из него причитавшуюся ему сумму и водворил бумажник незнакомца обратно в карман.

Покупатель направился было к выходу, но по дороге, заглянув в витрину с бриллиантами, обратил внимание на дорогие серьги.

— Ах, какая прелесть! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — Покажите их!

Показали.

— Превосходные! — продолжал восхищаться паралитик. — Я именно такие и хотел приобрести к именинам жены… Цена им?

— Восемь тысяч четыреста.

— Уступите!

Сторговались на восьми тысячах.

— Разоряйте вконец! — шутливо заметил старик, подставляя карман ювелиру. — Доставайте снова бумажник и отсчитывайте, что вам следует.

Ювелир вторично полез в карман незнакомца, извлек бумажник и вынул пачку денег. Сосчитал — четыре тысячи только.

— Неужели не больше? — удивился паралитик.

— Извольте посмотреть…

— Экая жалость! Ну, что делать — пошлю домой слугу… Я живу неподалеку отсюда… Позволю себе еще раз утрудить вас — будьте любезны до конца и напишите записку к жене… сам-то я не могу…

— С большим удовольствием!

— Пишите так: «Дорогая Тереза, с подателем сего пришли немедленно десять тысяч рублей. Необходимы сию минуту: купил несколько хороших вещей».

— Как прикажете подписать?

— Не надо… Не беспокойтесь… Семен у меня слуга старый и испытанный, — я за него не боюсь…

Позвали с улицы выездного, терпеливо дежурившего у подъезда ювелира. Паралитик, вручая записку, счел нужным сказать своему Семену маленькое напутственное слово:

— Поезжай с каретой и скорей возвращайся. Если у барыни не найдется денег кредитными билетами, то пусть даст бумаги, облигации — что под рукой будет…

— Слушаю-с!

Минут через пятнадцать слуга возвратился.

— Ну, что?

— У барыни никаких денег нет, а несгораемого шкафа вашего она открыть не может.

— Как же быть?

— Нужно будет самим вам поехать домой за деньгами.

— Ну, что делать, съезжу! Только вы, пожалуйста, — сказал паралитик ювелиру, направляясь к выходу, — не убирайте серег далеко. Я за ними заеду через полчаса.

Хозяин и приказчики низкими поклонами проводили нового своего покупателя до дверей. Семен подсадил расслабленного барина в карету, вскочил на козлы, и рысаки с места рванулись по направлению к Адмиралтейству.

Вечером, когда Реш явился домой, жена спросила его:

— Почему ты не прислал за деньгами кого-нибудь из своих? А то ведь чужому-то я не без боязни отдала.

— Какие деньги? — удивился супруг. — С ума ты, Тереза, сошла, что ли?

— Как какие? Да ведь присылал ты за десятью тысячами какого-то лакея в галунах?

— Что ты, что ты! И не думал вовсе ни о каких деньгах… Никого не посылал.

— Да ведь записка эта твоя?

Ювелир развернул записку и обомлел. Это та самая записка, которую он писал в магазине для паралитика.

— Что ты наделала! — ужаснулся одураченный Реш. — Ведь нас обокрали!

— Рука-то твоя… Как же бы я не послала тебе денег, если требуешь?

Тут только понял ювелир, на каких ловких мазуриков пришлось наткнуться.

Они не были разысканы, несмотря на то что за поимку их Реш предлагал трехтысячную награду, о чем и было доведено до сведения публики путем объявлений, расклеенных по всему городу…

СЕРЬГА

У известной баронессы украли бриллиантовую серьгу весьма высокой стоимости.

Об этом, конечно, было заявлено сыскной полиции. Пока производились поспешные розыски, к потерпевшей является какой-то таинственный господин и рекомендуется агентом сыскной полиции. Баронесса встречает его любезно и спрашивает:

— Ну, что? Ведь вы по поводу пропавшей серьги, не правда ли?

— Да.

— Нашлась?

— Почти.

— То есть как почти?

— А так, что напали, кажется, на след преступника.

— Неужели? Где и как?

— У одного рыночника, торгующего подержанными золотыми вещами, нашли серьгу, по приметам схожую с вашей.

— И арестовали ее?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не имели положительных данных определить с принадлежащей вам.

— Какие же положительные данные вам нужны? — спросила баронесса, недоумевающе смотря на сыщика.

— Нужна ваша вторая для сличения с найденной на рынке.

— Так бы прямо и говорили!

Баронесса удалилась в свою комнату и через несколько минут вынесла футляр с серьгой, которую посетитель стал усердно и долго рассматривать.

— Да, — наконец проговорил он решительным тоном, — теперь я могу сказать с уверенностью, что ваша серьга найдена!

— Как я рада!

— Сегодня же она будет арестована, а завтра вручена вам… Эту я захвачу на всякий случай с собой…

— Пожалуйста.

— Итак, до завтра!

Агент сыскной полиции галантно откланялся и вышел. Однако на другой день баронесса напрасно ожидала серег — они не были доставлены.

Прошел третий, четвертый день, о серьгах ни слуху ни духу. Наконец, на пятый день она сама отправляется в управление сыскной полиции.

— Как кстати! — говорит Путилин, встречая баронессу на пороге кабинета. — Ваша серьга только что разыскана.

Затем достал из письменного стола серьгу и, передавая ее посетительнице, спросил:

— Ваша?

— Моя.

— Очень рад, что мог оказать вам услугу…

— Благодарю вас… Но где же вторая серьга?

— Как вторая? — удивился Иван Дмитриевич. — Ведь пропала у вас только одна?

— Пропала-то одна, но другую у меня взял ваш агент.

— Зачем?

— Чтобы сличить ее с пропавшей моей серьгой, найденной у какого-то рыночного ювелира.

Заподозрив в этом мошенническую проделку, Путилин назначил баронессе час, когда она на другой день могла увидать всех агентов сыскной полиции, чтобы указать на визитировавшего к ней.

Разумеется, между ними знакомой физиономии не нашлось.

По приказанию начальника сыщики сейчас же приступили к новым розыскам второй серьги, но эти розыски были безуспешны. Ловкий мошенник гораздо лучше схоронил следы преступления, чем служанка баронессы, похитившая первую серьгу и поплатившаяся за это тюремным заключением.

ВОРОВСКАЯ ПРОДЕЛКА

Воры всегда изобретательны и оригинальны в приемах. Это старое правило. Одна воровская проделка, учиненная остроумным рецидивистом, носит совершенно анекдотический характер.

Приходит в рыночный трактир человек торгового вида и приказывает подать чаю на двоих.

Слуга подал.

— Что же это приятель не подоспевает? — недоумевает вслух посетитель.

— Может, что задержало, — вступает в разговор половой, — да это ничего… Завсегда его горячим чаем напоим, кипятку на кухне хватит.

— Да ждать-то его, братец, некогда.

— Послать за ним можно.

— А и правда: сбегай-ка, землячок, во второй проезд… Знаешь лавку Голубева?

— Это что золотыми вещами торгует?

— Вот-вот!

— Ну, и что же сказать?

— Скажи, чтобы приказчик Иван Петров скорее сюда шел.

— А как сказать про вас?

— Да уж он знает, кто за ним шлет, скажи только, что у меня времени нет.

Расторопный слуга бросился исполнять поручение гостя. Но едва тот успел выйти за дверь, как направился к выходу и посетитель.

Буфетчик остановил было его:

— Разве не станете дожидать?

— Нет, я сейчас… Забегу только насупротив в лавку цену узнаю на пушной товар… А ежели Петров придет раньше меня, пусть обождет…

Через десять минут посланный возвратился. Вслед за ним явился в трактир голубевский приказчик Иван Петров.

— Кто меня спрашивал?

— Они вышли-с, — ответил буфетчик, — и велели минутку повременить.

Петров, не теряя времени, принялся за чаепитие.

Незнакомец же очутился в лавке Голубева и застал там одного мальчика.

— А где Петров? — спросил он у него.

— Он только что вышел. Кто-то из трактира за ним присылал.

— Долго он там пробудет?

— Не знаю.

— Вот жаль-то, что не застал. А мне его очень нужно по важному делу.

— Обождите.

— Некогда мне, лучше догони-ка его и попроси на минутку вернуться, а я постою у лавки — покараулю.

Незнакомец вышел за дверь. Мальчуган побежал догонять приказчика. Как только он скрылся за углом, ловкий вор шмыгнул в лавку и быстро привычной рукой выкрал несколько дорогих вещей из витрины. Когда же пришел приказчик, от вора и духу не осталось, хотя, впрочем, через день он был разыскан сыскной полицией и понес заслуженное наказание.

СЛУЧАЙ С МИТРОПОЛИТОМ ИСИДОРОМ

Наглость столичных мошенников в семидесятых годах дошла до того, что ими был обокраден среди бела дня петербургский митрополит Исидор. Он был приглашен на освящение домовой приютской церкви, только что отстроенной каким-то неизвестным благотворителем.

По окончании торжества, когда владыка собрался уезжать, строитель приюта передал ему запечатанный конверт. В нем находилось пятьсот рублей. Преосвященный сел в свою карету и поехал, но не успел он отъехать и десяти сажен, как догоняет его какой-то невзрачный субъект и, с трудом переводя дыхание, просит на минуту остановиться.

Форейтор и кучер придержали лошадей.

— Что такое? — спрашивает митрополит.

— Ваше высокопреосвященство, вышла ошибка…

— Где? В чем?

— Очень извиняются, что не тот конверт вам передали. Вот предназначенный для вас, — проговорил незнакомец и подал митрополиту новый конверт. — Извините-с!

— Ничего, ничего…

— А тот, ваше высокопреосвященство, пожалуйте обратно.

Владыка, ничего не подозревая, переменил один конверт на другой и поехал далее. Но каково было его удивление, когда, вскрыв пакет, он нашел в нем одну газетную бумагу!

А мошенника, конечно, и след простыл.

НА ИСПОВЕДИ

Дело происходило на последней неделе Великого поста, когда число говеющих обыкновенно бывает велико. У священника приходской церкви, укрытого от толпы традиционными ширмами, стояла большая вереница исповедников. Дошла очередь до невзрачного субъекта плутоватого вида.

Упал он перед духовником на колени и начал каяться:

— Сильно я, окаянный, грешен. Перво-наперво, вор. Хотя и по нужде, а все же я многих обмошенничал. А самое-то главное, из-за меня, окаянного, безвинные люди подозрение несли и мучились.

По этому поводу священник сделал ему нравоучение.

— Верно, верно, — соглашался грешник, — чувствую, что нет мне прощения. Чувствую и обещаю исправиться… А только, батюшка, отпустите мне еще один тяжкий грех: я украл часы у священника, да еще при исполнении им своих священных обязанностей.

— Ай-ай-ай! — укоризненно показал головой духовник и, благословив кающегося, отпустил с миром. — Бог простит!

Но каково было удивление этого священника, когда он вскоре полез за часами под рясу, чтобы осведомиться о времени. Он нащупал только остаток срезанной цепочки.

ДРАГОЦЕННАЯ РЕЗЕДА

Никто не подвергается большей опасности со стороны грабителей, как ювелиры. В их витринах слишком много соблазна для хищнических взоров. Золото и бриллианты! Это такой магазин, перед которым трудно устоять рыцарю легкой наживы. И вот специально для ювелиров столичные мошенники изощряются в изобретении «оригинальных способов кражи».

Был такой случай, оставшийся без подражания (потому что, как известно, наиболее смелые воровские проделки не повторяются).

Приходит в ювелирный магазин франтоватый господин, не внушающий никакого подозрения, и просит показать ему кольца с бриллиантами, причем предупреждает торговца, что стоимостью их стесняться не будет.

Ювелир выставил на прилавок лучшие вещи.

Покупатель долго рылся в товаре, осведомлялся о ценах, приторговывался и, наконец, будто бы не найдя ничего для себя подходящего, направился к выходу.

Опытный глаз ювелира тотчас же заметил, что одного наиболее дорогого бриллиантового перстня на прилавке не хватает. Ясно, что это дело рук посетителя. Он его, конечно, вернул.

— На одну минуту!

— Что вам? — спокойно откликнулся тот.

— Не захватили ли вы случайно кольца? Недостает одного.

Посетитель возмутился:

— Что-о-о? Да как вы смеете?! Да я вас…

Владелец магазина снова пересчитал кольца и категорически заявил:

— Да-с, одно кольцо вы украли!

Дело окончилось появлением полиции и обыском. Ювелир был твердо уверен, что пропавшая драгоценность у франта, однако при нем ее не оказалось. Франт так искренне возмущался, угрожая правосудием за оскорбление, что ювелиру в конце концов пришлось долго извиняться перед ним.

Случай действительно странный, но с кражей пришлось примириться. Делать нечего.

Прошло две недели…

Заходит к этому же ювелиру нарядная дама и покупает какие-то безделушки. Вдруг она обращает внимание на чахлый кустик резеды, вправленный в простой глиняный горшок, и начинает приходить в неподдельный восторг.

— Ах, какая прелесть! Какой аромат! Продайте мне, пожалуйста, этот цветок.

— Помилуйте, сударыня, в любом цветочном магазине найдете массу свежих, молодых.

— Мне нравится этот! Неужели вы не можете его уступить. Возьмите за него сколько угодно… Может быть, это каприз, но я хочу иметь эту резеду.

— Стоит ли, сударыня, о таких пустяках разговаривать?! Нравится вам — сделайте одолжение, берите…

Забрав подарок, покупательница ушла. Ювелир улыбнулся ей вслед, не придавая никакого значения ее настоятельному желанию.

Уже потом, много времени спустя, ему было сообщено сыскной полицией, что в цветочном горшке было зарыто пропавшее у него кольцо. И франт, и барыня — оба принадлежали к воровской шайке, которая была изловлена и которая призналась во всех своих проделках.

ИСКОРЕНЕНИЕ ВОРОВСТВА

Московский обер-полицеймейстер А. А. Шульгин был назначен на эту должность специально, как ходили в то время слухи, для искоренения мошенничества и воровства.

Приехав в Москву, Шульгин громогласно хвастал, что искоренит это зло, и принялся за него не на шутку. Но московские жулики, проведавшие об этом, на первых порах его деятельности заявили себя необоримыми и дали о себе чувствительное понятие самому новому обер-полицеймейстеру.

Рано утром подъезжают к дому обер-полицеймейстера парные сани с ливрейным лакеем. Ливрейный лакей, лихо соскочив с запяток, входит в швейцарскую и приказывает доложить Шульгину, что за ним приехали сани от графини Орловой, которая просит его пожаловать к ней сейчас же по неотложному и весьма важному делу.

Шульгин, лично знакомый с графиней, быстро собрался, накинул на плечи свою богатую бобровую шинель и отправился. Приехав к графине, обер-полицеймейстер вошел в подъезд и сбросил на руки сопровождавшего его лакея шинель. Лакей почтительно принял ее и присел на скамейке в прихожей. О Шульгине доложили хозяйке дома.

— Чем могу служить? — спросил гость, входя в гостиную и раскланиваясь с графиней.

Та недоумевает.

— Вы сейчас изволили прислать за мной свой экипаж, — сказал Шульгин, в свою очередь тоже недоумевая.

— И не думала!

— Я в ваших санях приехал.

— Не может быть.

Подняли в доме тревогу. Бросились к подъезду за санями, но их и след простыл.

На другой день Шульгин получает по почте безымянное письмо, в котором между прочим говорилось: «Напрасно вы, ваше превосходительство, с нами ссориться хотите, будем жить лучше в мире да ладе, никто из нас не будет внакладе».

Это обстоятельство сперва обескуражило его, но впоследствии он уяснил смысл письма как нельзя лучше: жулики посвящали его во многие их тайны, что дало ему возможность в особенно важных делах проявлять необыкновенное проворство и ловкость к открытию преступлений. Этим он прославился как деятельный обер-полицеймейстер.

СТРАННЫЙ СЛУЧАЙ

На Садовой улице, против Юсупова сада, до сих пор сохраняются незначительные выдолбины в большом каменном доме. В этих выдолбинах ютятся мелкие торговцы, называющие свои помещения просто «ларьками», — так они малы и непрезентабельны.

В одной из этих выдолбин много лет тому назад существовала «меняльная лавка», операции которой были достаточно прибыльны благодаря близости рынков. Владелец этой лавки, именовавшейся для краткости «менялой», был человеком аккуратным и ежевечерне, перед окончанием торговли, располагался в своей миниатюрной конторке пересчитывать деньги, которых обыкновенно к вечеру образовывалось изрядное количество.

Однажды мимо этой открытой меняльной лавки проходил бедный студент как раз в то время, когда меняла пересчитывал большую пачку кредитных билетов. Студент шутя хлопнул рукой по деньгам, находившимся на выручке, и как ни в чем не бывало пошел далее.

Меняла всполошился. Ему показалось, что прохожий ухватил несколько бумажек. Он стал взывать о помощи:

— Держите вора! Ограбил!

Поднялась суматоха. Молодого человека схватили и препроводили в местное полицейское управление. Вслед за ним явился в участок и меняла, захвативший свои деньги, которых он не успел пересчитать.

— В чем дело? — спрашивает пристав.

Меняла передал подробности грабежа, учиненного нагло, на людной улице, чуть ли не среди белого дня.

Пристав возмутился:

— Как вам, молодой человек, не стыдно заниматься воровством? Неужели вас не страшит тюрьма и позор?! Нужно работать и не посягать на чужой карман.

— Но, позвольте, — перебил его студент, — прежде чем читать мне наставления, докажите мою виновность. Я ни одной копейки не взял у этого капиталиста.

— Знаю я вашего брата! Много вас таких перевидывал!

— Не обижайте меня… Действительно, мой внешний вид не внушает доверия, потому что я крайне нуждающийся человек, но, однако, я не вор.

— Э, что за рассуждения! — произнес раздраженно пристав и отдал приказание: — Обыскать его!

Обыскали. В одном из карманов нашли всего-навсего одиннадцать копеек. Меняла недоумевал, пристав удивленно пожал плечами.

— Должно быть, он успел по дороге освободиться от улик, — сообразил меняла, — сумел их незаметно бросить!

Пристав предложил ему пересчитать тут же деньги и сказать приблизительную цифру пропажи.

Меняла пересчитал груду кредиток раз-другой и радостно воскликнул:

— Все тут! Ничего не пропало.

Тон разговора моментально переменился:

Тут уж на него вознегодовал пристав.

— Ничего не пропало, а ты заявляешь о грабеже! Невинного человека порочишь! Да знаешь ли ты, что он тебя за это может в суд потянуть? Ведь за понос и оскорбление в тюрьме насидишься!

Меняла струсил. Стал прощения просить. Пошел на мировую и вручил студенту двести рублей.

Счастливый и радостный, тот отправился к себе домой в убогую конуру в Коломне, где поджидал его товарищ, такой же бедняк, как и сам он. Они влачили нищенскую жизнь. Одно пальто, один сюртук и одна пара сапог приходились на обоих. Когда уходил со двора один, другой обязательно оставался дома. У них все было позаложено и наступал критический момент.

Но случай выручил.

Когда студент явился домой и показал пачку денег, то товарищ от восторга и неожиданности чуть не сошел с ума. Мучимый любопытством, он настоятельно стал требовать выяснить источник богатства. Студенту стыдно было сознаться, что нужда довела его до того, что он взял деньги за оскорбление. Он вздумал отделаться шуткой.

— На дурака напал, — сказал он, — оказывается, действительно, дураков у нас непочатый угол.

— Где? Какой дурак? Что ты, братец, брешешь?

— Знаешь менялу против Юсупова сада, торгующего в открытом помещении?

— Знаю, знаю.

— Ну так вот, прохожу я мимо него в то время, когда он занимался подсчитыванием денег, и смело сцапал одну из пачек… Конечно, я хотел пошутить. Думал, что заметит он и вернет меня, но не тут-то было: он и усом не повел. Вероятно, безгранично богат…

— Неужели не заметил?

— Нет, заметил, но только ничего не сказал. Поглядел ласково вслед, и тем кончилось дело.

На другой день товарищ студента, поверивший этому нелепому объяснению, пораньше отправился к Юсупову саду и стал поджидать момента, когда меняла примется за обычное пересчитывание денег на выручке.

Выбрав удобную минуту, он подкрался к нему и, схватив из груды бумажек одну пачку, спокойно удалился.

Меняла высунулся из-за выручки, по костюму узнал вчерашнего незнакомца и крикнул, улыбаясь:

— Шалишь, брат!.. Теперь меня не проведешь!

Каково же было удивление студента, когда товарищ, явившийся с деньгами, сказал, надрываясь от смеха:

— А я твою штуку повторил… Действительно, этот меняла дурак…

Однако на другой день Путилину было заявлено о мошенничестве неизвестного. Меняла недосчитался трехсот рублей.

Вскоре виновные были обнаружены. Они чистосердечно признались Ивану Дмитриевичу в шалости, имевшей такие странные последствия. Отобрав у них триста рублей, то есть похищенную сумму, Путилин не дал хода делу и освободил молодых людей от уголовного преследования.

Доброе сердце Ивана Дмитриевича подсказало, что это не преступники.

ГОЛЬ НА ВЫДУМКИ ХИТРА

Два провинциальных актера приехали на Великий пост в Петербург и голодали. Ютились они в крошечной промозглой конуре неподалеку от Николаевского вокзала, на Гончарной улице. В конце поста их положение сделалось безысходным. Перезаложено было все, до бритвенного прибора включительно. Из движимого имущества в конце концов у них только и оставалось по цилиндру, ватному пальто да по паре невыразимых.

Они были изобретательны и… следовательно, сыты. Но пришло тяжелое время, когда иссякла и изобретательность. Выдался такой отвратительный денек, повергший их в уныние, что они чуть было не приготовились к голодной смерти.

— Что бы такое придумать? — размышляли они, шагая по комнате из угла в угол.

— Заложить?

— Нечего.

— У кого-нибудь перехватить?

— Кругом должны…

После весьма напряженных соображений один из них ударяет себя по лбу и торжественно восклицает:

— Эврика!

— Что такое? — обрадовался товарищ.

— Меня осенила гениальная мысль.

— Какая?

— Подробности узнаешь из результатов, а теперь надо действовать не теряя ни минуты…

— Да в чем дело-то? Как действовать?

— Одевайся и иди к репортеру Игрекову — он получает много газет.

— Ну?

— Возьми у него на прочет старые номера. Не откажет. Скажи, умираем со скуки.

— Ну?

— От него отправляйся в первую попавшуюся молочную и продай их на обертку… Смотри, по шести копеек за фунт платят! На вырученные деньги приобрети сахара и булок, а чаю я сам добуду…

Товарищи быстро оделись и ушли. Один пошел за газетами, а другой, выйдя на Невский, зашел в чайный магазин известной фирмы и с апломбом отрекомендовался хозяину:

— Антонов, главный агент и комиссионер сибирского торгового дома Иванова!

— Очень приятно! Чем можем служить?

— Мы бы хотели связать сношения с лучшими петербургскими чайными фирмами. Мы намерены запастись и вашим товаром, о котором много наслышаны хорошего. Кроме того, наши местные покупатели прямо указывают на вашу фирму и просят снабжать их чаем именно вашей рассыпки.

— Очень рады! Польщены! Присядьте, пожалуйста!..

— Благодарю, у меня не особенно много времени! Приступим прямо к делу: мой доверитель просит как можно скорее прислать ему образцы вашего чая. Не можете ли вы мне дать таковые.

— С большими удовольствием!

— И хорошо сделаете, если дадите их мне сейчас же, так как завтра рано утром я отправляю в Сибирь большую посылку. Кстати бы приложил и ваши образцы…

— Сию минуту! — сказал хозяин и велел старшему приказчику отсыпать чая разных цен и сортов в маленькие мешочки.

— Да вы только, пожалуйста, не перепутайте! — заметил мнимый комиссионер приказчику. — На каждом сорте выставьте номер по прейскуранту, цену и название.

— Слушаю!

В общем образовалось до тридцати пакетиков пробы, которые были аккуратно уложены в корзиночку и запакованы крепко, по-дорожному. Изобретательный актер посулил доверчивому хозяину большие барыши от знакомства с несуществующей фирмой Иванова и ушел. При прощании хозяин шепнул ему, что если это дело уладится, то он «сумеет его отблагодарить».

— Что-о?! — возмутился актер. — Да вы за кого меня принимаете? Никогда!

Через час горемыки-приятели пили роскошный чай с филипповскими булками и сами дивились своей находчивости.

Прошла неделя — чай израсходовался. Удачная проделка с чаеторговцем была повторена в складе другой фирмы. Еще через неделю — в третьей. И так этот даровой чай понравился актерам, что они вздумали запастись им на летний сезон. Обошли много магазинов и много набрали пробных пакетиков.

В конце концов, разумеется, дошло это до сведения властей. Актеров поймали с поличным и представили для допроса начальнику сыскной полиции.

— Господа актеры, как вам не стыдно! — с укоризной сказал Путилин. — Ведь это мошенничество…

— Не мошенничество, а отчаяние!

— С отчаяния можно обмануть раз-другой, а ведь вы устроили правильно функционирующую чайную плантацию в Петербурге!

Актеры рассказали о своем безвыходном положении, которое довело их до предосудительного поступка. Иван Дмитриевич очень ценил раскаяние и, умея отличать действительных преступников от случайных, дело производством прекратил, не подвергнув виновных никакому наказанию…

Один из актеров впоследствии сделал себе блестящую карьеру на сценических подмостках, другой давно спился, опустился, дошел до нищеты и, наконец, будучи искалеченным конкой, под которую попал в нетрезвом виде, устроен в одной из московских богоделен. Он носит очень известное театральное имя, сделанное его отцом, да и сам он, впрочем, в свое время считался незаурядным актером.

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Некто — очень богатый и очень известный граф — всегда слыл за покровителя всяких открытий и изобретений. Он очень много тратился на различные «усовершенствования», «сооружения», «созидания», от всего ожидая мирового успеха, но увы! Ничто не тешило сердце мецената. Граф гнался за славой, а она не давалась ему. Конечно, это раздражало его, и он с большим упорством старался «покорить непокорную». Самолюбие вельможи требовало удовлетворения во что бы то ни стало.

Эту слабость не замедлили подметить рыцари легкой наживы, эксплуатировавшие его карман самым беззастенчивым образом. Они «изобретали» то, что было уже давно изобретено, продавали ему такие нелепые предметы, якобы ими придуманные, что после покупки сам граф смеялся над своею оплошностью.

Но был один случай, когда над простодушным меценатом насмеялись до того возмутительно глупо, что чаша терпения его переполнилась…

Является к графу какой-то «ученого вида» субъект: кудревато-растрепанные волосы достигают плеч, бороденка всклокоченная, сюртук засаленный. С достоинством раскланивается и гордо заявляет:

— Я изобретатель!

— Очень приятно.

— Общее уважение к личности вашего сиятельства людей науки побудило меня прибегнуть к вашей просвещенной помощи. Недостаток материальных средств задерживает полет моих мыслей и не дает мне возможности обнародовать одно весьма ценное мое изобретение.

— Каждый истинно талантливый человек может располагать моим капиталом, как собственным. С особым удовольствием готов я принять участие в вашем труде, но меня интересует, что именно вы изобрели?

— О, мое изобретение имеет большую будущность! В экономической жизни оно займет одно из первенствующих мест…

— Объясните, пожалуйста!

— Я придумал способ, благодаря которому всегда можно иметь холодную воду, даже в самых жарких местностях.

— Это очень любопытно. В чем же заключается секрет вашего изобретения?

— Пока тайна. Однако считаю долгом предупредить, что осуществление идеи моей не потребует большого расхода.

— Ваш аппарат не сложен?

— Чрезвычайно прост.

— А скоро ли вы можете представить мне первый экземпляр?

— Да так скоро, что если, например, вы мне дадите сегодня сто рублей, завтра утром уже и посвящу вас в тайны моего открытия.

— Неужели?

— Клянусь.

Меценат вручил изобретателю «холодной воды» требуемую сумму и сказал, что завтрашнего утра он будет ожидать с нетерпением.

На другой день граф получает по городской почте письмо следующего содержания: «Согласно своему обещанию выдать вам секрет моего изобретения честь имею доложить, что ежели в сосуд с водой положить пропорциональный кусок льда, то вода может долгое время сохранять низкую температуру».

Очевидное глумление!

Это письмо граф препроводил к Путилину, который деятельно принялся за розыски наглого мошенника. Вскоре он был найден и представлен для допросов к Ивану Дмитриевичу.

— Вас ожидает уголовное преследование, — объявил ему начальник сыскной полиции.

— За что? — недоумевающе спросил «изобретатель».

— Вы обманным образом выманили у графа деньги и над ним же насмеялись, прислав ему такое письмо.

— Будучи от рождения человеком честным, я не могу быть заподозрен в преступлении, в каковом вы намереваетесь меня обвинить.

— Как? Разве это не обман выманить сто рублей за мнимое изобретение?

— Мое изобретение далеко не мнимое.

— Зачем вы наивничаете! Вас это не спасет… Кому же не известно, что лед сообщает охлаждение.

— Да вот, например, это неизвестно было графу, иначе он не заинтересовался бы моей идеей. О свойстве льда, разумеется, он имел понятие, но никогда не задумывался над тем, как это свойство драгоценно… Конечно, «ларчик просто открывался», но честь и слава тому, кто открыл его… Вот ведь и до Шварца было известно всем существование угля, серы и селитры, однако никто не мог выдумать пороха…

Как ни был «изобретатель» красноречив и убедителен, но все-таки ему пришлось по настоянию мецената понести наказание, хотя и не особенно чувствительное.

ГДЕ ДЕЛАЮТ ДЕНЬГИ

Отъявленный вор сидел в тюрьме, отбывая наказание, и тосковал о свободе. Вдруг в голову его запала идея.

— Погуляю, покучу! — сказал он товарищам по неволе.

— До сроку? — недоверчиво переспрашивали те.

— В скорейшем времени.

— Сбежишь, что ли?

— Зачем? Буду гулять самым честным образом. И даже на казенный счет.

Кто-то да рискнул с ним поспорить.

Действительно, вор надумал способ, благодаря которому получил дня на три относительную свободу и действительно на казенный счет вволю пображничал.

Способ оказался незамысловатым.

Заявляет он тюремному начальству, что будто бы знает одну преступную тайну, которую можно поведать только сыскной полиции. Сообщили относительно этого Путилину. Путилин приказал доставить этого молодца к себе для личного допроса.

Доставили.

— Ну, что имеешь сказать мне? — спрашивает начальник сыскной полиции, предвкушая раскрытие какого-нибудь сложного преступления, по какому-либо исключительному случаю ускользнувшего от бдительного внимания властей.

— Я знаю, где делают деньги!

Иван Дмитриевич насторожился:

— Где?

— Да уж знаю.

— Кто?

— Многие… всех не упомнишь.

— Как же ты можешь их указать?

— Очень просто: встречу и укажу.

Уговорились так, что вместе с вором на поиски отправится один из агентов, которому тот и укажет на ведомых ему преступников. Впрочем, помимо агента для надзора за самим доносчиком был прикомандирован переодетый полицейский.

— Только вот мое первое условие, — заявил вор Путилину, — чтоб моя одежда была исправна, потому что очень я пообносился. Да, кроме того, может, в хорошие места заходить придется, куда только в чистом платье допускают.

Отвели его на рынок и переодели. Затем он с агентом начинает переходить из трактира трактир. Всюду угощается и не задумывается перед издержками. За все по поручению начальника расплачивается, конечно, агент.

К вечеру, когда добрая половина «питейных заведений» ими была обойдена, вор сказал своему спутнику, неоднократно уже выражавшему нетерпение:

— Ну, что делать? Как назло, никого не повстречали!.. Может, завтра посчастливится.

На другой день снова началось трактирное мытарство, но так же безуспешно.

— Уж не наврал ли ты? — усомнился агент. — Кажется, напрасно вводишь нас в заблуждение?

— Жизнь надоела мне, что ли? — ответил доносчик. — Знаю ведь я, что за клевету и обман полагается наказание.

На третий день стал сомневаться в нем уж и сам Путилин. Призвал он его к себе и говорит:

— Если ты сегодня же не наведешь на след преступников, плохо тебе будет! Так ты и знай!

— Да уж коли сказал, то укажу, где делают деньги.

— Пьянствуешь только, шатаясь по трактирам.

— Это уж беспременно следует, чтобы найти кого нужно…

Через день терпение Путилина истощилось. Приказал он было водворить обратно в тюрьму ловкача, но тот категорически заявил:

— Нет уж, ваше превосходительство, пока не покажу места, где делают деньги, в тюрьму не пойду. Я, слава тебе Господи, не подлец какой-нибудь и начальству облыжничать никогда себе не дозволю.

— Врешь все! Ничего ты не знаешь…

— Уж коли такое недоверие на мой счет, то не желательно ли вам персонально со мной поехать на Фонтанку. Сейчас же укажу.

Поехал с ним сам Путилин. По дороге он расспрашивает его:

— Кто же делает деньги?

— Разный народ. Есть и простые, есть и чиновники, генералы тоже… Много там разных сословий.

Подъезжают к Египетскому мосту. Завидя здание «заготовления государственных бумаг», вор указал на него рукой и серьезно сказал Путилину:

— Вот где делают деньги, ваше превосходительство.

Такой неожиданный финал так смутил Ивана Дмитриевича, что он не знал, чем закончить эту неосторожную шутку тюремного арестанта. Однако она прошла без всяких последствий.

ШАПОЧНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Однажды является к Путилину солидный господин с выражением испуга на лице и рекомендуется провинциалом, приехавшим на короткий срок в столицу по делам.

— Чем могу служить? — спрашивает Иван Дмитриевич.

— Меня направили к вам из полицейского участка, где я хотел было сделать заявление о странном явлении.

— Объясните.

— Меня кто-то мистифицирует самым необыкновенным образом. Представьте, изо дня в день я приношу домой в своих карманах массу различных предметов: кошельков, бумажников, портсигаров, носовых платков и прочее. Как все это попадает ко мне, я не могу себе представить. История таинственная и непостижимая.

— Кошельки и бумажники с деньгами?

— И даже с деловыми бумагами.

— Давно ли в проживаете в Петербурге?

— Да уж с неделю.

— А когда началась нагрузка ваших карманов?

— Сегодня третий день… Да вот, кстати, не угодно ли вам удостовериться наглядным образом в правдивости моих слов.

Провинциал опустил руку в карман своего пальто и вытащил несколько кошельков.

— Я вышел из дому с совершенно порожними карманами, прошел через Гостиный двор, по Невскому до вас и… как видите, с большой прибылью.

Иван Дмитриевич на минуту задумался и после небольшой паузы воскликнул:

— Вы имеете дело с мазуриками! Они принимают вас за «своего».

— Как? — ужаснулся провинциал. — Неужели моя наружность носит такой преступный отпечаток?

— Успокойтесь! Тут какое-то недоразумение. Или вы на кого-нибудь из них похожи, и они впопыхах в вас обознаются, или у вас имеется случайно какой-нибудь их условный знак, очень часто, однако, изменяющийся.

— Я вот весь налицо, — произнес провинциал, позируя перед Путилиным. — Рассмотрите, что во мне есть подозрительного?

— Кажется, ничего такого, действительно. Однако расскажите, всегда ли, то есть каждый ли ваш выход из дому сопровождается такими результатами?

— Вот только вчера вечером, во время пребывания в «Семейном саду», этого не было, а то постоянно… Вчера же явился я домой не только без «добычи», но даже лишился собственного портсигара, очень искусно вытащенного из жакета.

— Ага! Могу вас утешить, не ваша наружность смущает петербургских карманников. Для меня становится очевидным, что вы носите или имеете при себе что-нибудь, служащее мошенникам последним «паролем».

Путилин не ошибся. Когда стал подробно расспрашивать посетителя, то оказалось, что в увеселительном саду он бы в шляпе, а не в той фуражке, приобретенной три дня тому назад, в которой он фланировал по людным улицам столицы и в которой он явился в сыскное отделение.

Иван Дмитриевич эту фуражку, по-видимому имевшую условное значение у воров, оставил у себя. В тот же день он в ней совершил прогулку по тесным проходам Гостиного двора и… нашел в своих карманах несколько украденных вещей, но, однако, ни одного вора поймать не мог, несмотря на свои ловкость и опытность. Они оказались тоже не менее ловкими…

Узнав, где куплена провинциалом эта фуражка, Путилин произвел следствие и обнаружил, что какие-то неизвестные лица принесли в шапочную мастерскую, помещавшуюся на Екатерининском канале, против Казанского собора, собственной материи и приказали сшить по собственному же фасону несколько десятков фуражек. Из оставшегося клочка материи шапочник сделал лишнюю фуражку, которую продал отдельно тоже неизвестному лицу.

На другой день большая половина карманников была переловлена. Их забрали прямо по фуражкам.

Путилин задумал еще раз совершить прогулку в «мазурнической форме», но на этот раз его надежды схватить кого-нибудь с поличным не увенчались успехом. Возвратясь же домой, он нашел в кармане одну лишь лаконичную записку: «Не проведешь! Шалишь! Довольно уж какой-то мошенник попользовался нашим добром. Поработали на него дня три — довольно. Пусть это будет нашим наказанием, а тебе не попадемся».

И точно. Другая половина жуликов вовремя сбросила с себя предательскую фуражку.

ЭКСЦЕНТРИЧНАЯ ДАМА

Под вечер к зданию Казанской части подъезжает карета, запряженная заводскими рысаками.

Выходит из нее шикарная молодая особа и спрашивает, может ли она видеть по весьма нужному и спешному делу начальника сыскной полиции?

— Можете, — отвечают ей.

Через несколько минут выходит в приемную Иван Дмитриевич.

— Чем могу служить? — спрашивает.

— Ах, я в ужасном положении! Вы должны меня спасти.

— В чем дело? Расскажите спокойно, не волнуясь…

— Мой знакомый поручик пригрозил убить меня сегодняшней ночью.

— Вас? За что?

— За то, что я откровенно призналась ему, что наш двухгодичный роман ужасно мне прискучил. Он заподозрил меня в измене, стал проявлять резкие симптомы ревности, и, наконец, до сведения моего дошло, что он решил меня убить, и именно нынче ночью.

«Чтобы предотвратить это несчастье, — размышлял Путилин, — надо учредить над поручиком надзор». Затем спросил посетительницу:

— Вы не знаете, где он в данное врем находится?

— Не знаю.

— Гм… Стало быть, он должен явиться к вам в квартиру?

— Конечно.

— Вы можете не открывать ему дверей?

— Он не поцеремонится и выломает их.

— В таком случае не можете ли вы ночевать где-нибудь в другом месте? У знакомых, что ли?

— Помилуйте, это так неловко… Общество станет догадываться… Моя репутация может поколебаться.

— Оцепить вашу квартиру полицией?

— О, это скандал! Это невозможно…

— Как же спасать вас иначе?

— Пришлите ко мне на квартиру агента. Пусть он будет моим телохранителем. В случае, если поручик и вздумает позвонить, то, услышав мужской голос, непременно отступит.

— Насколько это окажется целесообразным, не знаю, — сказал Путилин, выражая голосом сомнение, — но если вам кажется достаточным присутствие одного агента, он к вашим услугам.

Иван Дмитриевич позвонил сторожу, которому приказал позвать к нему дежурного чиновника. Тот явился. Путилин передал ему вкратце сущность дела и поручил последовать за встревоженной барыней. Она забрала чиновника к себе в карету и повезла домой.

Обстановка ее квартиры оказалась роскошной. В столовой был сервирован чай на две персоны.

— В котором же часу приблизительно может явиться ваш поручик? — поинтересовался агент.

— Какой поручик?

— Да вот который убить вас собирается.

— С какой же стати он придет, если я совершенно не знаю никакого поручика.

— Как не знаете? — вытаращил глаза сыщик. — Сами же вы в сыскном отделении говорили, что обещался нынче прийти сюда, чтобы вас убить?

— Это я пошутила. Сидела одна вечером дома, стало скучно, я и отправилась к Путилину. Сочинила ему целую историю, чтобы взглянуть, что из нее может выйти.

Сыщик только руками развел:

— Зачем же вам это было сочинять? Вы могли взбудоражить всю полицию…

— Охота вам разбираться в шутке взбалмошной женщины! Ведь не поверю же я, что вам быть у меня в гостях неинтересно.

Это был такой веский аргумент, против которого возразить было весьма трудно. Агент и не возражал…

Отрядив агента к даме, Путилин, однако, сделал распоряжение относительно того, чтобы возле ее дома дежурили переодетые чины полиции, но они напрасно томились до полуночи. Все было тихо и благополучно.

На другой день Ивану Дмитриевичу был доставлен от барыни этой пакет с запиской. «Покорнейше прошу, — писала она, — передать при сем прилагаемые сто рублей агенту Иксу за беспокойство и усердие».

Вот с какими курьезными личностями приходилось иметь дело сыскному отделению!

Примечания

1

Девиз ордена Св. Владимира.

2

Хлопчатобумажная ткань из толстой пряжи, обычно желтого цвета.

3

Заведомо ложный, обманный.

4

Просить милостыню

5

Народный инструмент

6

Мастер по изготовлению тесьмы

7

Объездчик верховых лошадей; тот, кто обучает верховой езде

8

Кормилица, нянька

9

Хлеб

10

Может ли это быть, статься? (разг. устар.)

11

Яркий, броский

12

Больший, более сильный

13

У верующих: богослужебный обряд, совершаемый по просьбе самих верующих (например, крестины, брак, панихида).

14

Церковные служители и певчие в христианской церкви (исключая священника).

15

Заведомо ложно, обманно.

16

Мера длины, равная 0,71 м.

17

Приспешники, единомышленники.

18

Обтянутый сукном четырехугольный раскладной стол для игры в карты.

19

Все имена вымышленные.

20

Ниша в стене для кровати.

21

Лица, ведущие веселую, праздную, паразитическую жизнь.

22

Белые цветы — принадлежность свадебного убора невесты.

23

Впервые опубликовано в журнале «Исторический вестник», 1913 г., №

24

Впервые опубликовано в журнале «Исторический вестник», 1913, №

25

Содержание рукописи Путилина далеко не соответствует многим фактам тогдашней отечественной действительности, но она представляет несомненный интерес как определенный след в деятельности сыскной полиции 60-х гг.

26

Очевидно, кн. Кропоткину. — Авт.

27

По-видимому, Огарев. — Авт.

Content

Гений российского сыска И. Д. Путилин. Мертвая петля

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«ПОЛЬЗА. ЧЕСТЬ. СЛАВА»

ШАЙКА АТАМАНА «СТЕНЬКИ РАЗИНА»

ТЕМНОЕ ДЕЛО

ДУШИТЕЛИ

ПАЛАЧ

ПАРГОЛОВСКИЕ ЧЕРТИ

УДАЧНЫЙ РОЗЫСК

СОБЛАЗНЕННЫЕ

УБИЙСТВО КНЯЗЯ ЛЮДВИГА ФОН АРЕНСБЕРГА, ВОЕННОГО АВСТРИЙСКОГО ПОСЛА

УБИЙСТВО В ГУСЕВОМ ПЕРЕУЛКЕ

ОБЛАВА

МЕРТВАЯ ПЕТЛЯ

УБИВЕЦ

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

УБИЙСТВО ЗА ПАЛЬТО

НА СТРУНКЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ

УБИЙСТВО МИКЛУХО-МАКЛАЙ

РАЗБОЙНИКИ

ДЕЛЬЦЫ

ФИНАЛ ЛЮБВИ

ТРУП В БАГАЖЕ

УБИЙСТВО ИЕРОМОНАХА ИЛЛАРИОНА

УБИЙСТВО ГОТЛИБА ФОХТА

БЕЗУМНАЯ МЕСТЬ

КАК УБИВАЮТ

ДЕЗЕРТИР

ПОЛКОВНИЦА

ОЧЕРК НЕКОТОРЫХ ВИДОВ ВОРОВСТВА В ПЕТЕРБУРГЕ

К. Путилин ПОКУШЕНИЕ В ПОЕЗДЕ

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО

В. Шевляков ПО РАССКАЗАМ БЫВШЕГО НАЧАЛЬНИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ И. Д. ПУТИЛИНА

ИЗ ХРОНИКИ СВЯТОЧНЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ

Примечания