Питер Брейн и его друзья

1. ПИТЕР БРЕЙН

— Как, Макбет? Ты ещё не кончил?

Мистер Добсон начинал терять терпение. Его розовый гладкий лоб сморщился от досады, а в голосе появилась визгливая нота — так взвизгивает электрическая пила, вдруг наткнувшись на сучок. Да и трудно было бы сохранить спокойствие! Последний день занятий, завтра начинаются каникулы, все учителя уже разошлись, а его ещё задерживают мальчишки, которые вызвались разобрать хлам, накопившийся за зиму в шкафах.

— Сейчас, сейчас, сэр, — ответил Энди Макбет, усердно копаясь в недрах шкафа. — Вот только…

— Быстрей, быстрей, — сказал учитель. Он уезжал на каникулы в Италию и хотел прийти домой пораньше, чтобы спокойно собраться. — Джонс, ну что ты стоишь сложа руки? Помоги ему!

Невысокий смуглый мальчуган, который наклонялся над спиной рывшегося в шкафу товарища, повернул голову, посмотрел на учителя и скорбно покачал головой.

— Я бы помог, сэр, честное слово, да только он не даёт, не хочет, сэр, ничего выбрасывать, совсем ничего, дурак такой!

Мистер Добсон взглянул на кучу старых коробок и растрёпанных книжек, а потом на свои часы и тяжело вздохнул. Выдохнул он через нос, и потому получилось что-то вроде сердитого хрюканья. Без двадцати четыре! А он-то рассчитывал в это время уже выйти из дому. И как это его угораздило дать такое поручение мальчику-шотландцу? Ведь скопидомная бережливость шотландцев вошла в поговорку!

— Можно, мы возьмём это себе, сэр? — спросил Энди, появляясь из шкафа. Физиономия у него была вся в пыли, рыжие вихры стояли дыбом, глаза за толстыми стёклами очков в роговой оправе растерянно мигали. Он показал учителю обломок рейсшины.

— Да, да, да! Только побыстрее!

Мистер Добсон был готов отдать им все школьные пособия и все коллекции из кабинета директора вместе со шкафами, лишь бы они кончили свою возню и он мог наконец запереть класс и уйти.

— Только зачем вам всё это нужно, не понимаю, — пробормотал он, когда Энди победоносно воткнул рейсшину в кучу хлама, точно альпинист, водружающий знамя на неприступной вершине.

Джонс улыбнулся, и выражение скорбного отчаяния почти исчезло с его лица.

— Видите ли, сэр, может, это и не так глупо, как кажется, — затараторил он без передышки. — То есть, я думаю, может, он и прав и Питеру будет интересно — Питеру Брейну, сэр, а то ведь он уже столько времени не встаёт с постели, ну, вот ему и будет чем заняться на каникулах. — Он повернулся к Энди — Только ты бы не хватал всё подряд, а то мама Питера, наверное…

— А можно, мы и это возьмём, сэр? — перебил Энди, снова выныривая из шкафа под громкий стук.

В руках у него была жестянка. Мистер Добсон нахмурился, вспоминая. Ах да! Морские камешки…

Он кивнул — да будь это хоть королевские бриллианты… Однако выражение его лица смягчилось.

— Питер Брейн! — повторил он. — Как он теперь себя чувствует?

Энди пристроил жестянку на куче.

— Ничего, сэр, — ответил он. — Мы из школы пойдём прямо к нему. Мы же с ним соседи и всегда заходим к нему по дороге домой. Ему всё это будет очень интересно.

— Правда, сэр… Только если ты не поторопишься, копуша… — это я Энди, сэр… то мы его не добудимся: ведь раньше полуночи тебе не управиться. Да пошевеливайся ты, олух! Уже звонок!

— И в самом деле! Ну же. Макбет, поторапливайся! — сказал мистер Добсон.

Он хотел было спросить, как Питер Брейн проведёт каникулы. Ведь в парке устраивают для детей всяческие игры и состязания. И, наверное, Питеру каникулы покажутся очень скучными — его друзья примут участие в играх и перестанут его навещать. Каково-то ему будет лежать весь день в одиночестве в его маленькой комнате! А оттого, что окна этой комнаты выходят в парк, ему, пожалуй, станет только грустнее.

Однако мальчикам предстояло разобрать ещё целую полку, и мистер Добсон решил не отвлекать их посторонними разговорами. Поэтому он сказал:

— Но как вы всё это унесёте? Тут, пожалуй, хватит на два грузовика!

— Об этом, сэр, не беспокойтесь! — бодро воскликнул Энди.

— Вы не поверите, сколько он способен поднять, — вставил Морис Джонс, — раз всё это бесплатно.

В комнатке над парком доктор Да Сильва захлопнул свой чёрный чемоданчик.

— По-моему, это самый красивый вид во всём Эстонбери, — сказал он.

— Во всяком случае, самый интересный, — ответил Питер Брейн.

Он смотрел, как играют в футбол старшие ребята из его школы — его бывшей школы. Судья (учитель физкультуры) свистнул, и команда в алых майках приготовилась подавать угловой. Футболисты в жёлтых майках столпились перед воротами. На секунду и жёлтые и алые словно окаменели в напряжённом ожидании.

Питер в увлечении даже наклонился вперёд. Раздался второй свисток, игроки ожили, забегали, послышался звонкий удар, и мяч, описав оранжевую дугу, исчез за деревьями, которые заслоняли дальнюю половину поля.

— Надо бы их убрать, — сказал доктор.

— А? — рассеянно спросил Питер. — Простите, я…

Он был поглощён тем, что происходило на штрафной площадке жёлтых: вратарь что-то сердито втолковывал одному из защитников. Тем временем нападающие — и алые и жёлтые — один за другим скрывались из виду за деревьями.

— Деревья мешают смотреть, — объяснил доктор. — Каменные дубы — так они, по-моему, называются. И я подумал, что их следовало бы срубить…

— Нет! Не надо! — испуганно воскликнул Питер, в тревоге отворачиваясь от окна.

Он прекрасно знал, что доктор Да Сильва, когда дело касается его маленьких пациентов, умеет добиться чего угодно. Вот и у него, Питера, стоит на тумбочке телефон, а рядом пульт дистанционного управления телевизором — теперь он может включать его, выключать и менять программы, никого не беспокоя. А уж уговорить муниципальный совет срубить дубы доктор Да Сильва наверняка сумеет.

— Нет, правда! Не нужно их рубить! — упрашивал Питер. — Они мне очень нравятся. Ведь там птицы, и белки, и ребята на них лазят. А от ветра листья словно танцуют. Нет, доктор, они мне ни чуточки не мешают, честное слово. И ничего от меня не заслоняют. Хотите, я вам точно скажу, что сейчас делается на том конце поля? Ну, честное слово!

Доктор Да Сильва чуть-чуть поднял брови и улыбнулся. Худое носатое лицо мальчика порозовело от волнения. Тёмные вихры, которые недавно со столь плачевным результатом подстриг этот его приятель (этот Энди Макдуф?.. Макнаб?.. Макнит?.. Доктору Да Сильве никак не удавалось запомнить фамилию Энди), совсем встали дыбом. Даже серый кот, который до сих пор сладко спал в ногах больного, словно почувствовал его волнение и насторожённо покосился на доктора жёлтым глазом.

— Ты способен видеть сквозь эти деревья? — спросил доктор, показывая в улыбке крупные белые зубы. — У тебя в глазах рентгеновский аппарат? — Он поглядел на густую поросль дубов и каштанов, молодые листья которых колыхались на ветру, словно изящные зелёные платочки, а потом нагнулся за своим чемоданчиком. — Дай-ка я погляжу, что это у тебя за такие особенные глаза!

Но Питер не засмеялся вместе с ним.

— Нет, правда! — сказал он горячо. — Я знаю, что делается на том конце поля, потому что вижу, как ведут себя игроки на этом конце.

Брови доктора Да Сильвы поднялись ещё выше, и он улыбнулся так широко, что показал даже золотой зуб — самый дальний.

— Ах, вот так! — Доктор подошёл к окну. — Так что же делают те игроки, которых мы не видим? Ну-ка!

— Вот сейчас, в эту самую секунду, они перешли в нападение — по правому краю. Алые то есть. Видите, как левый защитник жёлтых бросился к боковой линии, а правый перешёл на середину? Это потому, что туда бежит центр алых и ждёт паса от своего правого крайнего… Вот они и тут, видите?

Доктор Да Сильва любил играть только в шахматы. Он не мог бы сказать, чем правый крайний отличается от прямого левой. Однако он понимающе закивал и исподтишка бросил на своего пациента очень довольный взгляд.

— Ну что же, мистер Шерлок Брейн, вы блестяще объяснили это загадочное происшествие. Придётся мне из доктора Да Сильвы стать доктором Уотсоном!

Он рассмеялся. «Ну почему он всегда так громко смеётся собственным шуткам?» — с досадой подумал.

Питер, который считал эту черту единственным недостатком доктора. А тот, откинув темноволосую голову, заливался смехом — казалось, что где-то рядом журчит и плещется фонтан. Кот Уильямсон спрыгнул с кровати и прошествовал к двери. Как большинство кошек, он не выносил смеха. «Наверное, кошки думают, что люди смеются над ними», — решил Литер, испугавшись, как бы доктор не обиделся на Уильямсона за такое невежливое поведение.

— Если я не выздоровею, — сказал он вслух, — то я знаю, кем стану. Спортивным комментатором и специализируюсь на матчах в туманные дни, когда можно разглядеть только ближний конец поля. А возить туда меня будут на хирургической каталке.

Фонтан смеха сразу перестал бить. Доктор замигал и энергично замотал головой.

— Об этом можешь не думать, — сказал он. — Ты непременно поправишься.

— Но для этого нужно много времени и терпения, — повторил Питер слова, которые ему часто приходилось слышать, и приуныл.

— Да, конечно, на это потребуется время. Ведь ничего…

— Несколько месяцев.

— Ну… да… Не меньше…

— А может, несколько лет?

— Не выдумывай! Об этом и речи быть не может!

— Ну так год?

— На такие вопросы я не отвечаю. Я тебе уже много раз объяснял…

— От года до двух лет?

— Я не отвечаю… Кис-кис!

Доктор нагнулся и погладил Уильямсона. Кот сердито дёрнул хвостом, словно говоря: «Уж меня-то, пожалуйста, не вмешивайте в ваши дела!»

— А в школу я когда-нибудь вернусь? Скажите хоть это!

Доктор облегчённо вздохнул — наконец-то он получил возможность сказать что-то утешительное.

— Ну конечно! Тебе же только двенадцать лет. И в школу ты вернёшься задолго до… Впрочем, нет! Я не должен отвечать на такие вопросы, а ты не должен их задавать.

— Но ведь мне уже почти тринадцать! — возразил Питер. — И…

Тут раздалось позвякивание посуды, и дверь отворилась. Уильямсон молниеносно шмыгнул вон из комнаты мимо миссис Брейн, которая вошла с подносом в руках.

— Я принесла чашку и для вас, доктор, — сказала она. — На случай, если вы захотите выпить чаю. Налить вам?

Доктор Да Сильва вздрогнул и широко открыл глаза. Настал его черёд испугаться. Он был родом с Цейлона, из страны чая, и при одной мысли о том, во что англичане умудряются превратить этот благородный напиток, ему делалось нехорошо.

— Большое спасибо, но, к сожалению, я тороплюсь, — поспешно сказал он. — Как-нибудь в другой раз.

И доктор Да Сильва исчез за дверью.

— Деревья мне не мешают! — крикнул ему вслед Питер отчаянным голосом.

— Ладно, ладно! — донёсся из коридора ответ. — Я зайду на той неделе.

Миссис Брейн налила чаю Питеру и себе.

— Времени-то уже сколько! — сказала она. — Пей скорее, они явятся с минуты на минуту.

При слове «они» насупленное лицо Питера сразу прояснилось.

— Вот и хорошо! — воскликнул он.

— Хорошо? — переспросила мать, сердито фыркнув в чашку, которую она поднесла к губам. — И что же тут хорошего? Что хорошего во всяких глупостях? Одни хлопоты, а он говорит — «хорошо!».

2. ДВУНОГАЯ МУСОРНАЯ СВАЛКА

Из парка донёсся длинный пронзительный свисток, возвестивший конец матча. Кто-то крикнул:

— Трижды поприветствуем победителей! Юп-юп…

— Яай! — вразнобой подхватили побеждённые жёлтые.

— Юп-юп…

— Яай!..

Не докричав, алые и жёлтые игроки побежали к павильону — длинному, низкому, недавно построенному зданию, которое от Питера скрывали кусты. Он понимал, что каждый думает больше о том, как бы первым захватить душевую кабинку, потому-то у них и не хватило терпения приветствовать победителей трижды, как принято.

Питер поглядел на часы. Уже без десяти четыре! Весенние каникулы начались!

— Целых три недели! — проворчала миссис Брейн, сердито рассматривая чаинки на дне своей чашки. Казалось, ей чудятся там всяческие шалости и проказы: разбитые окна, порванные штаны, следы грязных подошв на ковре.

Питер тоже нахмурился, но но другой причине.

— Не бойся, мама, — сказал он. — Во время этих каникул ребята тебе надоедать не будут.

— Гм! — произнесла миссис Брейн примерно с таким же жаром, с каким жёлтые футболисты приветствовали своих алых победителей. — С чего ты это взял?

— А игры? «- сказал Питер, — Ведь на этих каникулах в парке будут устроены всякие игры и состязания, О них писали в городской газете. Ты же сама мне прочла.

— Ах, ты об этом! — с сомнением ответила миссис Брейн.

— Будет устроен конкурс талантов, — продолжал Дитер. — И конкурс маскарадных костюмов для девочек младшего возраста. И ещё соревнования на батуте. И выставка четвероногих друзей. И кукольный театр. И состязание любителей мороженого. И поиски клада; победитель тут получит самый лучший первый приз — любой образчик продукции «Юго-Восточной электронной компании» по его выбору. Я бы взял транзистор!

Питер всё больше увлекался, но голос его становился всё грустнее.

Миссис Брейн, собиравшая чашки и блюдца, внимательно посмотрела на сына, а потом улыбнулась:

— Не беспокойся! Все эти игры им скоро надоедят, И на улицах опять будет полно мальчишек. А уж в эту комнату они набьются, как сельди в бочку.

Она встала и наклонила голову набок, прислушиваясь, В парке уже собралась ватага ребятишек. Они боролись на траве, кувыркались, разгуливали спиной вперёд, прыгали на одной ножке и через верёвочку, ходили колесом, карабкались на деревья, подтягивались на ветках, стреляли из воображаемых автоматов и чинно катили по дорожкам воображаемые детские колясочки.

Миссис Брейн спрятала улыбку.

— Но, пожалуйста, запомни одно! — сказала она строго, беря поднос. — Если Энди Макбет опять притащит сюда эту старую лохань, вам всем не поздоровится.

Питер отвернулся к окну, сдерживая смех.

— Он ведь только хотел развлечь меня, мама. Он только устроил показательный морской бой между игрушечными кораблями.

— Может быть, может быть, — ответила миссис Брейн. — Но мне от этого не легче. И зачем Морису Джонсу понадобилось притаскивать фен из их парикмахерской? И разбрызгивать воду по всей комнате? Вон как обои испорчены!

— Мама, это он для правдоподобия. Ураган на море.

— Ураган на море, скажите пожалуйста! А почему это ваше море текло? Потолок в столовой весь в мокрых разводах. Уж не знаю, когда они высохнут, и… Это ещё что?

Снизу донёсся стук. Стучали во входную дверь. Сначала раздались мерные глухие удары, словно в филёнку били коленом. Потом послышался жестяной грохот, как будто рассыпались консервные банки, сердитый вопль: «Осторожней ты, олух!» — и тихие невнятные возражения. Затем они различили дробное позвякивание, точно в жестяную банку ссыпали мелкие камешки, и тяжёлое пыхтенье.

Миссис Брейн поджала губы и досадливо кивнула.

— Это они! — объявила она. — Твой Энди Макбет и твой Морис Джонс. Прямо в воздухе чувствуется. Сразу как-то душно стало… Да хватит вам!.. — добавила она, когда стук в дверь возобновился. — Входите же! Дверь не заперта! — крикнула она, выйдя на лестничную площадку.

— Не могу-у-у! — донёсся снизу приглушённый голос, — Морис, ну что ты стоишь столбом?

Внезапно входная дверь скрипнула и распахнулась под новый стук и треск.

— Осторожнее! — воскликнула миссис Брейн. — Смотрите под но… Батюшки, это ещё что такое?

Питер, которому в дверную щель было видно лицо матери, не мог понять, почему вдруг она вытаращила глаза и открыла рот.

Но тут на площадке появилась невообразимая фигура, которая, пошатываясь, прошествовала мимо миссис Брейн, и глаза Питера тоже вылезли на лоб.

То, что, грохоча и позванивая, вошло в его спальню, трудно было назвать человеком. Нет, это была куча хлама без малого в два метра высотой, скреплённая невидимыми верёвками. Питер чуть было не решил, что перед ним робот, которого соорудил сумасшедший учёный из материалов, добытых на свалке. Голову фигуре заменяла большая облупившаяся жестянка из-под леденцов. Голова эта опиралась на жестяную же квадратную коробку, из-за которой выглядывал единственный растерянный глаз в роговой оправе. Тело фигуры состояло из множества больших, насквозь пропылённых картонных коробок. Из верхней коробки то и дело выпадали маленькие карточки с чёрными печатными буквами. Очевидно, по замыслу профессора, его робот таким способом должен был разговаривать — печатать нужные слова на этих карточках. Однако механизм как будто разладился, потому что все слова были какие-то бессмысленные. Питер свесился с кровати и прочёл: «ПО НА КА СЕ».

Чудовищный робот, пошатываясь, направился к нему, а вслед за ним в комнату проскользнул Морис Джонс. Вид у него был не очень счастливый.

Миссис Брейн осталась в дверях, мрачно покачивая головой.

— Что это ещё вы сюда притащили? — с недоумением спросила она.

— Я говорил ему, миссис Брейн, да разве он послушает! — пожаловался Морис, стараясь держаться от кучи как можно дальше.

— Ох! — простонала куча. — Чем болтать зря, ты бы лучше снял эти жестянки, пока они снова не свалились!

Морис Джонс с брезгливым видом исполнил распоряжение робота, и Питер увидел румяные щёки, роговые очки и рыжие вихры Энди Макбета.

— Спасибо! — с трудом выговорил Энди, улыбнулся Питеру сияющей улыбкой и свалил картонки на ковёр. Над ними поднялся столб пыли. — Это всё законная добыча, миссис Брейн, — объяснил он затем. — Я подумал, что Питеру будет интересно.

— Добыча?! — вскричала миссис Брейн.

— Ну, не совсем, — с сожалением признался Энди. — Устаревшие учебные пособия, говоря точнее. Старик Добсон дал их мне за то, что я помог ему разобрать шкафы перед каникулами. Весенняя уборка! — Он порылся в картонках. — Вот поглядите! «История какао»!

Энди поднял грязную дощечку, к которой были приклеены не менее грязные пробирки. Под каждой был наклеен ярлычок с надписью, и Питер сообразил, что когда-то в них содержались бобы и порошок какао на разных стадиях его изготовления. Но теперь в пробирках, казалось, не было ничего, кроме комочков той же серой пыли, которая тучами поднималась над картонками, едва Энди касался какой-нибудь из них.

— Аэроплан!.. — объявил он, распрямляясь и подбрасывая к потолку облезлую модель самолёта. — Усталость металла, — добавил он в пояснение, когда единственное уцелевшее крыло обломилось и модель, круто спикировав на постель Питера, ударилась носом в то самое место, с которого только что спрыгнул предусмотрительный Уильямсон.

— Осторожнее! — взмолилась миссис Брейн.

— Извините, — ответил Энди и снова наклонился над картонками.

Миссис Брейн нахмурилась, но ничего больше не сказала: она почти с таким же любопытством, как Питер, ожидала, какой новый ужас извлечёт из мусорной кучи рыжий мальчишка. Даже Морис придвинулся к нему поближе.

Камешки! — сообщил Энди и встряхнул жестяную коробку. — И все разного цвета. Можно устроить соревнование — кто точнее забросит свои камешки назад в коробку.

— В такие игры вы играть не будете — объявила миссис Брейн. — Зарубите это себе на носу.

Она всё ещё стояла в дверях с подносом в руке. Дверь внизу открылась и захлопнулась, но она даже не оглянулась, а вместе с Питером и Морисом продолжала следить за действиями Энди.

— Сломанные перья и всякое такое, — сказал Энди, сняв крышку с большой жестянки и встряхнув ее. — Включая сломанный свисток. — Он взял свисток и дунул в него, однако безрезультатно. — Треснул… а может, засорился.

Он поскрёб в свистке сломанным пёрышком, потом снова дунул в него, и раздался такой пронзительный свист, что миссис Брейн подскочила, чуть было не уронив поднос с посудой.

— Ну да, засорился, — задумчиво сказал Энди. — Видите ли, тут многое нуждается в починке или в чистке.

— Мама, что случилось?

В комнату вбежала высокая девочка лет десяти. Она была очень похожа на Питера, но не такая худая и бледная, а волосы у неё были гладко причёсаны и подстрижены чёлкой.

— А, Ева, — весело приветствовал её Энди. — Ты пришла как раз вовремя. Я принёс тебе ручного паучка. Тарантула!

И он бросил девочке что-то огромное, мохнатое, чёрное, с красными глазами и множеством ног. Она с воплем отпрыгнула к матери, и чашки снова чуть было не слетели с подноса.

— Да он игрушечный! — засмеялся Энди. — Старик Добсон отобрал его у кого-то на уроке и забыл у кого.

— Ну, довольно! — объявила миссис Брейн —

Ещё…

— Простите, миссис Брейн, — глаза Энди за толстыми стёклами очков виновато заморгали, и он улыбнулся матери Питера самой своей кроткой и чарующей улыбкой, — там остались только книжки в вот эти карточки для игры в слова. Уж они-то совсем безвредные!

— Ну, только не в твоих руках, — ответила миссис Брейн, но тут с улицы донёсся пронзительный детский плач и она вышла на лестничную площадку. — Это Руфь. Что ещё с ней могло случиться?

3. ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛАН

Однако ничего серьёзного с Руфью не случилось (если, конечно, дразнилка «Руфка дура, Руфка дура!», которую распевали мальчишки, её одноклассники, — это пустяки). И после того как она съела шоколадку, и снова разревелась, когда ей подсунули красноглазого паука, и выторговала себе пять разноцветных камешков за то, что перестанет плакать, вся компания спокойно уселась, чтобы поговорить о каникулах.

Особенно их интересовали поиски клада в парке, которые устраивались в числе других каникулярных развлечений, а больше всего — первый приз, который победителю предстояло выбрать из продукции «Юго-Восточной электронной компании».

— Я бы выбрал «гуляй-болтай»! — объявил Энли. — Они их делают там.

— Да, будь у нас «гуляй-болтай», уж тогда бы мы чего только не напридумали!.. — мечтательно бормотал Морис.

— А что такое «гуляй-болтай»? — спросила Руфь.

— Но ведь они на вид такие тяжёлые! — заметила Ева. — Как же мы будем их носить?

— Тринадцать килограммов, — сказал Питер. — Я читал в журнале… Ну, да во всяком случае такой приз нам никто не даст.

— В газете напечатано: «Любой образчик нашей продукции», — заспорил Энди. — А я соглашусь только на «гуляй-болтай». Либо «гуляй-болтай», либо ничего!

— Что такое «гуляй-болтай»? — снова спросила Руфь.

— И вовсе он не тяжёлый, — продолжал Энди. — Тьфу! Ну что такое тринадцать килограммов? Да я берусь весь день его носить в одной руке.

— Ну уж это положим! — заметил Морис.

— Да, — сказал Питер. — Ведь…

— Что такое «гуляй-болтай»? — завизжала Руфь.

— Объясните ей кто-нибудь! — взмолилась Ева. — И поскорей!

— Это такая кукла, которая умеет ходить, пищать и плакать настоящими слезами, — сказал Питер, подмигивая остальным. — Вроде тебя. Ты и есть самая настоящая «гуляй-болтай».

— Нет, она плакса-вакса, — подхватил Энди. — Вот она кто.

— И вовсе нет! — закричала Руфь, и её губы задрожали. — А если вы…

— Это такое радио, — поспешно объяснила Ева. — Говоришь в него, а тебя слышат совсем в другом месте.

— Ну, а я что сказал? — обиделся Питер. — Она и есть «гуляй-болтай».

— Если хочешь знать настоящее название, то это радиотелефон, портативный радиотелефон, — сказал Морис.

Его голос журчал успокаивающе, точно лесной ручей. Он перенял такую манеру говорить отчасти от матери-француженки, а отчасти от отца-уэльсца. Сколько клиентов начинало сладко дремать под это успокоительное журчание, пока мистер и миссис Джонс стригли, причёсывали и завивали их в своей парикмахерской!

— Радиотелефонами, — продолжал Морис, — пользуется полиция во время всяких шествий и сыщики. Их широко применяют в армии.

— А! — сказала Руфь дремотным голосом. Она ничего не поняла, но успокоилась и была очень довольна этим объяснением.

— И, во всяком случае, передатчик можно возить в тачке, — сообщил Энди, который по зрелом размышлении решил, что таскать на себе весь день тринадцать килограммов не так уж весело.

— В тачках, — поправил Питер. — Ведь их два, не забывай.

— В том-то и суть! — воскликнул Морис, переставая журчать, и глаза его вспыхнули. — Верно! Ну, давайте скажем ему!

— Понимаешь, Питер, один из аппаратов…

— Мы никуда брать не будем…

— Он останется тут…

— В этой комнате, понимаешь?

— Мы будем всё время держать с тобой связь.

— Ясно?

— И получится так, что ты всё время будешь с нами, понимаешь? Куда мы, туда и ты.

Питер просиял, его щёки порозовели. Он сразу всё понял. По правде говоря, он и сам уже подумал об этом, но, конечно, вслух ничего не сказал.

Но тут же он уныло откинулся на подушку.

— Так-то оно так, — пробормотал он, — но с чего вы взяли, что мы… что вы получите этот приз?

— Ха! — с громовым хохотом Энди швырнул под потолок пачку карточек. Чёрные буквы замелькали по всей комнате. «НА» упало на кровать к Питеру, «МИ» шлёпнуло Мориса по носу, а «КОШ» запуталось в волосах у Евы. — Как это так — не получим?

— Но ведь в газете писали, что в состязаниях примет участие не меньше трёхсот ребят, — сказал Питер. — И…

— Верно! — перебил его Энди. — Но если мы все трое вме…

— Все четверо! — вставила Ева.

— Если мы все четверо вместе возьмёмся за дело, — продолжал Энди, — то уж наверняка…

— Все пятеро! — завизжала Руфь.

— То наверняка…

— Пятеро!

— Мы… э… мы пятеро наверняка сумеем его подучить.

Питер нахмурился.

— Погоди-ка, — сказал он. — Раз, два, три, четыре, пять… Ты что, и меня считаешь? Но я же не могу встать с постели, разве ты забыл? Так как же я буду искать клад?

— Как? — крикнул Энди. — А вот так!

— Ты примешь участие во всех состязаниях, — заявил Морис. — И в конкурсе талантов, и в выставке четвероногих друзей, и в поисках клада — ну, во всём!

— Или почти во всём, — поправила Ева.

Питер уставился на них. Они уставились на него Он хмурился. Они улыбались. Даже Руфь улыбалась.

— Да вы что? — спросил он. — Вы шутите?

Он начинал сердиться. Шутка — вещь неплохая но кому понравится, если шутят над тем, что ты не можешь встать с кровати!..

— Он думает, что мы шутим! — завопил Энди, набирая две пригоршни чёрных букв. — Какие там шутки! Ты будешь вместе с нами участвовать в этих состязаниях. Мы уже всё обдумали. И составили гениальный план.

Чёрные буквы взвились к потолку, закружились, завертелись в воздухе, слагаясь па мгновение в слова, мысли, обещания, угрозы, мечты и обманутые надежды и тут же вновь рассыпаясь.

4. ИСКАТЕЛИ-ИСКАЛЬЦЫ

Питер переводил взгляд с одного улыбающегося лица на другое.

— Гениальный план? Какой ещё план?

И вновь на минуту по комнате заметались слова и обрывки слов, но на этот раз они не складывались из чёрных букв. Их выкрикивали, журчали, говорили, визжали.

Питер заткнул уши. Энди свистнул в свисток. Миссис Брейн крикнула: «Что вы ещё там затеяли?», а Лимбо, пёс, где-то внизу не то завыл, не то залаял и тотчас смолк.

Затем наступила почти полная тишина.

— Объяснять буду я, — заявил Энди, выпрямляясь и скрестив руки на груди.

— Ладно. Только не так громко, — сказал Питер. — Вы же знаете маму — она вас живо выставит отсюда, если вы будете орать.

— Наш гениальный план… — начал Энди, глядя на обои над головой Питера и словно читая стихи. — Наш гениальный план позволит тебе принять участие в играх и состязаниях, которые начнутся в следующий понедельник.

— Но ведь я не могу выйти из этой комнаты! Даже с кровати встать не могу. Вы же знаете, что…

— Это, — сурово перебил его Энди, — не имеет ни малейшего значения. Ты примешь участие в состязаниях. Вместе с нами. И помолчи, пока я не кончу объяснять. — Он поднял палец, весь вымазанный пылью, и медленно загнул его. — Во-первых, ты будешь участвовать в конкурсе талантов.

— Но я же…

— Ты будешь петь, — грозно продолжал Энди, рассердившись, что его перебивают. — Ты ведь получил премию, когда в прошлом году пел на школьном вечере, перед тем как заболел?

— Да, но…

— И разве каноник Уотсон, председатель жюри, не сказал, что у тебя замечательный пискант, что он в жизни такого не слышал?

— Дискант! — вполголоса поправил Морис. — Этот голос называется дискант, а не пискант.

— Говорил это каноник Уотсон или не говорил? — вопросил Энди, не обращая ни малейшего внимания на Мориса и всё так же величественно глядя поверх головы Питера.

— Говорил, но…

— А разве каноник Уотсон не будет членом жюри и на этом конкурсе?

— Да? Я не знал, но пусть даже так… Я-то петь не смогу!

— У Мориса, — продолжал Энди, — есть магнитофон.

— Не у меня, а у папы, но он позволит нам его взять, то есть, наверное, не позволит, но зачем ему об этом говорить?

Питер перевёл взгляд на Мориса, который сидел по-турецки на большой банке из-под леденцов и хитро улыбался довольной улыбкой: ни дать ни взять, какой-нибудь восточный божок в музее — божок, который всё предусмотрел и ни в чём не сомневается.

— Но ведь магнитофонные записи на конкурсы не допускаются, — с недоумением — сказал Питер. — Их же легко подделать. Человек запишет какого-нибудь настоящего певца, а потом скажет, что у него болит горло, и выдаст запись за своё пение. Нет, жюри этого никогда не позволит.

Ну конечно, не позволит, — отозвался Энди. — Мы уже навели справки. Но дело в том, что они и знать про это не будут.

— Только всё будет честно, — поспешила добавить Ева.

— Конечно, честно, — поддержала её Руфь.

— Они ведь будут слушать твой голос, Питер, а не какого-нибудь настоящего певца, и значит, мы никого обманывать не будем. Верно? — сказал Морис. — Я ведь буду только жестикулировать, так что…

— Жестикулировать?

И Питер вдруг улыбнулся до ушей.

— Вот, значит, что… — сказал он задумчиво, но тут же покачал головой. — Только как вы это устроите? Предположим, я спою хорошо, а Морис сумеет так ловко изобразить, будто поёт он, что и жюри и все в зале этому поверят, но куда вы спрячете магнитофон? А если его увидят…

— И — эх!..

Энди Макбет лихо сплясал шотландскую джигу, раздавив в порошок три пробирки, так что от «Истории какао» остался только коротенький анекдот.

— Всё предусмотрено, старина! — воскликнул он, улыбаясь широкой белозубой улыбкой, которая не раз избавляла его от заслуженных неприятностей, и предусмотрительно задвинул ногой осколки под кровать. — Мы его спрячем под эстрадой в павильоне, где будет проходить конкурс. Вот куда. Мы уже договорились со сторожем.

— Ну, не совсем со сторожем, — поправила Ева, — а с его сыном. Ему только пятнадцать лет, — добавила она с некоторым сомнением.

— Зато он свой парень, — возразил Энди. — И вообще мы уже договорились. А тебе остаётся только выбрать песню, хорошенько её спеть и записаться. Остальное предоставь нам. Значит, в следующий вторник. И первое место у тебя в кармане, можешь не сомневаться. — Тут он снова уставился в стену, словно готовясь к новой декламации, и лицо его приняло серьёзное, почти торжественное выражение. — Далее: состязание любителей мороженого. Мы уже придумали, как ты будешь в нём участвовать.

— Что?! — ахнул Питер, приподымаясь на подушках ещё больше. — Да вы что, с ума посходили? Этого же на магнитофон не запишешь. Не говоря уж о том, что я не так-то люблю мороженое.

— Зато я люблю! — ухмыльнулся Энди, мечтательно закладывая руки за голову.

— Только одна беда, старина, — возразил Морис, — он так любит мороженое, что ест слишком быстро и нуждается в хорошем тренере, а не то объестся, как в прошлом году на молочной выставке, и выйдет из соревнования.

— И как на школьном пикнике, — добавила Ева.

— Когда он чуть не угодил в больницу! Нет, ему нужен тренер, — докончил Морис.

— Вот тут-то ты и пригодишься, — подхватил Энди, — Состязание будет проводиться на открытом воздухе возле качелей. А там рядом есть телефонная будка. Морис будет сообщать тебе ход поединка…

— Про каждый шарик, — сказал Морис, — про каждую ложечку.

— И если ты захочешь дать какое-нибудь указание, или совет, или распоряжение, — перебил Энди, заранее облизываясь, — он передаст Руфи…

— А я передам Еве. — У Руфи даже глаза заблестели от восторга.

— А я передам Энди, — договорила Ева. — Я буду его мину… минутан…

— Секундантом, — надменно поправил Энди. — Ты будешь моим секундантом, как в боксе. И учти, это большая честь — быть секундантом будущего эстонберийского чемпиона в среднем весе по поеданию мороженого. А ведь ты к тому же девчонка! Не забывай!

— А потом… — воспользовалась паузой Руфь.

— Э-эй! Кто даёт объяснения — ты или я? — набросился на неё Энди.

— А потом будет…

— Замолчи!.

— Не замолчу! Это мой дом, Энди Макбет!

— А мне всё равно чей…

— Ну, дай ей сказать, — вмешалась Ева, — а то мы до завтра не кончим!

— Ну ладно… — проворчал Энди и, опять скрестив руки на груди, оскорблённо отвернулся к окну.

— А потом будет… потом будет… — Руфь растерянно наморщила лоб. — А потом… я забыла!

— Ну, что? — торжествующе прошипел Энди, поворачиваясь и бросая на неё уничтожающий взгляд. — А теперь ни звука! Потом, — вновь продекламировал он, — будет выставка…

— Вспомнила! — взвизгнула Руфь. — Я…

— Опоздала! — отрезал Энди. — Итак, как я уже упоминал, потом будет выставка четвероногих друзей. А в ней ты можешь участвовать наравне со всеми, Питер, старина. Тут ведь в счёт идёт внешний вид и воспитание, а этим ты можешь заниматься, не вставая с кровати. Верно?

— Ты думаешь про Уильямсона? — с некоторой неуверенностью спросил Питер. Тем не менее это предложение его явно заинтересовало.

— Конечно, про Уильямсона. Хороший кот, прекрасный кот, только тебе надо им немножечко заняться, — сказал Морис. — Ну, там вычесать блох, если они у него имеются, придать ему блеска. Я притащу из дома шампуня.

— А Лимбо? — вмешалась Ева. — Ты можешь подготовить Лимбо и выставить его.

— Ну да, да! Лимбо! — закричала Руфь, хлопая в ладоши.

За дверью послышалось глухое повизгивание и странные шорохи.

— Это он! — сказал Питер. — Откройте дверь кто-нибудь.

Ева открыла дверь, и через порог, виновато потряхивая головой и закатывая глаза, переступил Лимбо — помесь дворняжки с чёрным лабрадором.

— Знает собака, чьё мясо съела! — засмеялся Питер. — Поглядите-ка! — Он свесился с кровати и сказал, указывая на коврик, угол которого кто-то недавно и весьма основательно изгрыз. — Этто что такое?! А? Что это ещё за штучки, сэр? А?

Бедный Лимбо совсем повесил голову и закатил глаза, не зная, куда смотреть от стыда. Впрочем, куда смотреть не следовало, он знал прекрасно и на испорченный коврик ни разу не поглядел.

— Скверный пёс! — сказал Питер.

— Оставь его в покое! — вступилась Руфь. — Никакой он не скверный пёс. Правда, Лимбо?

— Ну ладно. — Питер повернулся к Энди. — Мы ведь ещё не кончили говорить про состязания. А поиски клада? Как, по-вашему, я могу в них участвовать? Объясните-ка мне!

— Ну, уж это-то яснее ясного, — ответил Энди. — Ты ведь у нас самый умный. Верно? Ты сам говорил, что лежишь тут весь день и упражняешь свои мозги. И можешь, например, сказать, что делают футболисты на другом конце поля, которых ты не видишь, стоит тебе только посмотреть, что делают те, которых ты видишь. Ну, и прочее в том же роде. А такая помощь нам будет нужнее всего!

— Какая «такая»?

— Хм-м! — промычал Энди, разглядывая Питера поверх очков. — А может, он и не такой умный, как мы думали? Не понимает, какая помощь!

— Ты же будешь разгадывать подсказки, простофиля эдакий! — засмеялся Морис Джонс.

— Подсказки, но которым надо будет искать клад, — пояснила Ева.

— А мы будем находить слова и приносить тебе, — добавила Руфь.

— Да, — заключил Энди, — мы будем искать… — Вдруг его брови подскочили на середину лба, и он докончил: — А сами мы будем… Да! Вот именно!

Ко всеобщему удивлению (а особенно к удивлению Лимбо), Энди вдруг опустился на четвереньки.

— Да, мы и будем… — бормотал он. — Так мы себя и назовём.

Он ползал по полу и рылся среди карточек: переворачивал их, отбрасывал, а некоторые зажимал в кулаке.

— Ну-ка подвинься, чёрное чучело, — заворчал он на Лимбо, увидев под лапой собаки нужную ему карточку.

Наконец Энди, весь красный, встал, улыбнулся до ушей и начал раскладывать карточки на одеяле перед Питером.

— Вот, — объявил он и положил на одеяло чёрное «ИС», — как мы (рядом легло «КА») будем теперь (он добавил «ЛЬ») называть, — и, пристроив ещё «ЦЫ», докончил, — себя.

И, чуть не смахнув все карточки на пол, Энди широким жестом бросил на одеяло восклицательный знак. Питер уставился на слово, которое вдруг возникло перед ним.

— Искальцы! — пробормотал он.

— Это мы! — сказал Энди, величественно складывая руки на груди и обводя всех гордым взглядом.

— Те, кто ищет то и сё… Да, это хорошая мысль. Искальцы… Здорово!

— Очень хорошо! — сказала Ева. — Мне нравится.

— Я первая придумала, только он раньше сказал, — нашлась Руфь, явно не ожидая, что ей поверят.

Питер посмотрел на них. Его тёмные глаза заблестели.

— Правда, такого слова нет, — сказал он, — по-настоящему нужно «искатели», но…

— Раньше не было, а теперь есть! — объявил Энди. — Искальцы. Это наше новое имя. Два полноправных искальца — я и Морис. Один… как же это?.. один условный искалец — Ева. Она же всё-таки девочка, — добавил он н бросил на неё виноватый взгляд.

Но Ева только пожала плечами.

Энди пожевал нижнюю губу, пристально глядя на Руфь:

— И ещё один… один… Как называют студентов, которые смотрят больных, а сами ещё не лечат? Практики?

— Практиканты, — поправил Питер.

— Ага! Вот это она и есть, — сказал Энди, кивая в сторону насупившейся Руфи, которая тут же решила, что это какое-то очень обидное слово.

— А я? — спросил Питер.

— Ну, искать-то мы ведь будем для тебя. И значит, ты… ты…

— Всему делу голова, — сказал Морис. — Питер-Голова.

— Можно и так, — согласился Энди. — Ну, а когда ты выздоровеешь, то, конечно, тоже станешь искальцем, и мы отправимся все вместе искать ещё что-нибудь для кого-нибудь другого.

Питер поглядел на них — на две полноправные улыбки, на условную улыбку, на практикантскую улыбку и на широкую собачью улыбку с высунутым красным языком. И сам улыбнулся до ушей.

— А теперь довольно разговоров, — деловито распорядился Энди. — Пора браться за работу. Надо начинать подготовку к конкурсу талантов.

5. МАГНИТОФОН

Торжественное открытие эстонберийских каникулярных игр состоялось в следующий понедельник и вызвало чрезвычайное оживление. У павильона собрались дети со всего города. Открытие было назначено на десять часов, но задолго до этого часа в парке начали появляться шумные ребячьи компании. А когда приехали первые распорядители (в большинстве это были учителя городских школ), толпа заполнила даже ту часть футбольного поля, которую Питер видел из своего окна.

Ровно в десять прибыли почётные гости. Когда сверкающие автомобили остановились возле павильона, из громкоговорителей вырвались звуки туша. Из первой машины вылез председатель эстонберийской корпорации городского строительства, и толпа детей разразилась радостным «ура!», потому что он задел шляпой за крышу автомобиля и шляпа чуть не слетела с его головы. Радостные крики приветствовали и одного из муниципальных советников, потому что он часто появлялся на детских праздниках в качестве «дядюшки Альфа, фокусника и чревовещателя». Вот и теперь… Глядите-ка, глядите! Дядюшка Альф вытащил из левого уха своего шофёра большого белого голубя, который громко захлопал крыльями и взмыл в синее небо.

Торжественное открытие вообще прошло очень удачно. Питер, правда, видел и слышал далеко не всё. Но весёлые крики он слышал и видел, как над деревьями взлетел белый голубь. С него было довольно и этого. При других обстоятельствах ему, наверное, взгрустнулось бы оттого, что он не может принять участия в общем веселье. Но ведь теперь его ждало впереди столько интересных дел! И он не стал огорчаться.

Питер лежал, откинувшись на подушках, смотрел на пёструю, колышущуюся толпу ребят, кричал «ура», когда кричали они, и вместе с ними тихонько постанывал, когда на смену одному оратору выходил другой. Благодаря ревущим громкоговорителям он слышал всё ничуть не хуже остальных ребят, а вернее сказать, ничуть не лучше.

— Зоше шим вольсьем ыа…[1]— гремел председатель строительной корпорации.

— Ыа седа о души ыал…[2]— торжественно начал муниципальный советник.

— Мее ошо вено то мамы оры ботают…[3] — сообщил директор самого большого в городе завода — завода «Юго-Восточной электронной компании».

— Рычайно дачны паан…[4] — объявил глава школьного отдела муниципалитета.

Но в конце концов все речи были произнесены. Дядюшка Альф вытащил белого голубя из шляпы председателя строительной корпорации и под громкое радостное «ура!» сверкающие машины покинули парк.

Тут за работу взялись распорядители и распорядительницы в белых и розовых спортивных костюмах. Они отрывисто отдавали коротенькие команды, и Питеру показалось, что это лают вставшие на задние лапы овчарки. Пёстрая толпа пришла в движение. Вначале ребята сновали взад и вперёд, точно муравьи в развороченной куче, но вскоре разделились на организованные группы. Под марш «Вот и выскочил хорёк!» младшие дети ушли куда-то за павильон, и Питер потерял их из виду. Через футбольное поле пробежала ватага ребят постарше — они тащили биты, большие перчатки с раструбами и разноцветные колышки для игры в бейсбол. Навстречу им, вопя и толкаясь, мчались мальчишки из младших классов — у кустов их ждал руководитель туристов, а рядом с ним лежали свёрнутые палатки и ещё какие-то тючки. Со стороны павильона доносился восторженный визг. Там девочки смотрели, как учитель в спортивном костюме прыгал на батуте: он взлетал всё выше, выше, выше, а потом — ой-ой-ой! — перекувыркнулся в воздухе.

Игры, конкурсы и состязания начались.

— Но, может, вам хочется пойти в парк? — спросил Питер, когда в комнату вошли Энди и Ева.

Энди возмущённо вытаращил глаза.

— Нам? В парк? Да за кого ты нас принимаешь? Мы же должны готовиться, репетировать… Хм! А где Морис?

— Я тут, где же мне, по-твоему, ещё быть? — пропыхтел Морис, выползая ногами вперёд из-под кровати, куда он лазал за песенником, который уронил Питер. — Это Руфь куда-то девалась, а вовсе не я.

— Она в парке, — ответила Ева, доставая из футляра свою школьную флейту и проводя пальцем по клапанам. — Я записала её на конкурс маскарадных костюмов. И одела её поросёнком — пусть визжит.

— Это ты здорово придумала, — одобрил Энди. — Ну-с, а мы опять возьмёмся за «Русалку», — продолжал он, забирая песенник из рук Мориса. — Может, на этот раз дело у нас пойдёт на лад.

Эту красивую старинную матросскую балладу они выбрали по трём причинам. Во-первых, было известно, что каноник Уотсон очень её любит. Во-вторых, Ева разучивала эту мелодию в школе и могла аккомпанировать Питеру, правда ещё не совсем уверенно («Совсем неуверенно!» — заметил Энди, прослушав её в первый раз). И в-третьих, она давала большой простор для мимических способностей Мориса.

— Вот, например, — объяснял Энди. — «И увидели вдруг мы красавицу». Это же очень просто! Приставь кулак к глазу, точно подзорную трубу, а на слове «красавицу» другой глаз прищурь. А при «с гребнем в руке над зелёной волной» начинай причёсываться, зеленеть и волноваться…

— И как же он это сделает? — поинтересовался Питер.

— Что? Э… ну ладно, пусть только причёсывается! — уступил Энди с таким свирепым видом, что любая настоящая русалка, наверное, позеленела бы от страха.

Так постепенно они придумывали и репетировали все движения, которые предстояло выполнять Морису: он карабкался вверх по воображаемым вантам при словах «мы — бравые матросы», падал ничком на пол, когда дело доходило до «а сухопутные крысы валялись на койках в каютах», поглаживал невидимую бороду, когда «заговорил наш капитан», падал на колени, чтобы изобразить «маленького юнгу», и трижды вертелся на одной ноге вместе с тонущим кораблём, а потом ещё трижды и ещё трижды («словно ты хочешь ввинтиться в пол», — наставлял его Энди). Каждое из этих движений разучивалось с таким усердием, что с Мориса пот лил градом, а на следующее утро, когда искальцы вновь сошлись у постели Питера, всё тело у него болело и ныло.

— Если бы я сыграл семнадцать раз в бейсбол, и пятьсот раз подпрыгнул на батуте, и в одиночку поставил бы двадцать пятиместных палаток, мне было бы куда легче, — не то хвастал, не то жаловался он.

— Это всё ерунда, — отмахнулся Энди. — А вот как насчёт магнитофона? Пора бы нам начать записывать! Ведь уже вторник.

— Честное слово, я, по-моему, вывихнул лодыжку, вертясь и уходя на дно с нашим гордым, нашим гордым кораблём.

— Ну, а магнитофон, Морис? — спросил Питер. — Магнитофон твоего папы?

Питер уже столько раз пел «Русалку» на репетициях, что начинал опасаться, как бы его не подвёл голос.

— Энди прав. Пора записывать песню. Сегодня вторник, а конкурс объявлен на четверг.

Я это ему уже говорил не знаю сколько раз, — заявил Энди, сурово хмурясь.

— Да не бойтесь, он скоро будет тут, честное слово. А это, кажется, Лимбо царапается в дверь?

Морис вышел на лестничную площадку. Питер, Энди и Ева тревожно переглянулись.

— Никакого Лимбо там нет! — сказал Питер расстроенно. — Просто ему стало неловко, что он нас так подвёл. Вот он и ушёл.

— Я всегда говорила, что никакого магнитофона ему взять не разрешат, — заметила Ева.

— Что-то я не помню, чтобы ты это говорила, — огрызнулся Энди. И вдруг добавил: «Это всё ерунда. А вот как насчёт магнитофона?»

— Но мы же это и обсуждаем, — удивлённо начал Питер, отворачиваясь от окна.

«…ведь уже вторник».

«Честное слово, я, по-моему, вывихнул лодыжку, вертясь…»

— Магнитофон! — воскликнул Питер. — Он его принёс. Включил на площадке и записал всё, что мы сейчас говорили.

Голос Мориса, доносившийся с лестничной площадки, и вытаращенные глаза Энди сразу объяснили!

«Ну, а магнитофон, Морис? — спросил его собственный голос. — Магнитофон твоего папы?»

Что-то щёлкнуло и, улыбаясь всей своей физиономией — губами, глазами, щеками и даже носом, — в комнату вернулся Морис с магнитофоном в рука:

— Ух ты! — воскликнул Энди, забыв про свою обычную небрежную самоуверенность. — Вот это да. От настоящего не отличишь. Я уж подумал, что начал разговаривать вслух с самим собой!

— Я-то сразу всё понял, — сказал Питер. — То есть почти сразу.

— Ну уж ты-то… — заметила Ева.

— Давайте поглядим! — перебил её Энди, протягивая руки к магнитофону.

— Постой! Да погоди ты! Осторожнее! Дай я. Ну подожди!.. Сначала я должен объяснить, как он pаботает! — отбивался Морис и, прижав магнитофон груди, пятился в угол.

— Я же только погляжу, — возразил Энди и пошёл за приятелем, протягивая растопыренную руку словно готовый к схватке борец. Он вовсе не походил на благонравного пай-мальчика, который ограничится тем, что «только поглядит».

— Давайте разыграем Руфь, — предложила Ева.

— Нет, лучше испробуем его на Лимбо или на Уильямсоне, — не согласился Питер. — Если животные не разберут, в чём дело, то люди и подавно.

— Я же только погляжу немножко. Я ничего не сломаю…

— А можно испробовать на маме. Разозлим eё, запишем всё, а потом проиграем ей…

— Нет!!!

Морис вжался в стену. Он уже больше не улыбался. Весёлые ямочки, морщинки и складки исчезли с его лица.

— Его очень легко испортить, — бормотал он. — Просто ничего не стоит, если не знать, как и что. Надо прежде посмотреть, а потом уже браться самому. Вот погоди, я тебе всё покажу, а потом уж пробуй сам. Всего заранее не предусмотришь; скажем, лента пойдёт не так — ну, закрутится, закрутится наш гордый, наш гордый корабль я полезет к сухопутным крысам в механизм. Мама, когда включала его в первый раз, такого натворила, что пришлось отдать его в починку, и это обошлось в пять фунтов десять шиллингов, и отец неделю с ней не разговаривал — только в зале при клиентах.

Энди знал, когда следует отступить. Призыв к его совести мог пропасть втуне, но упоминание о пяти фунтах десяти шиллингах за починку сломанного магнитофона сделало своё дело.

— Ну ладно, — сказал Энди. — Включи его, и возьмемся за работу.

Это был очень красивый магнитофон в зелёном с золотом футляре, снабжённый целым миллионом всяких клавиш и десятками тысяч нумерованных ручек. Впрочем, Морис в них как будто прекрасно разбирался. Полчаса его приятели заворожённо смотрели. как он нажимал то одну клавишу, то другую, поворачивал ручки, щёлкал выключателями, дул в микрофон, заставляя мигать зелёные глазки, и запускал катушки с лентой сначала слева направо, а потом справа налево. Даже Энди смолк и только пыхтел. а иногда тихонько крякал. И постепенно — так, во всяком случае, казалось Интеру — десять тысяч ручек превратились в пять ручек, а миллион клавиш свёлся к семи клавишам.

— Ну, понял? — спросил Морис. — Теперь ты уже немного начал разбираться, вер… Нет-нет! Не трогай. Я должен сперва проверить, насколько ты… Да нет, это не клавиша включения, это кратковременная остановка!

Так начались проверки и ошибки. Ошибок было много. Даже очень. Но Морис был начеку, и мало-помалу Энди начал постигать тонкости управления магнитофоном. Он научился включать его и выключать. Он научился переключать дорожки. Он научился перематывать ленту. И, вновь обретя дар речи, он уже весело бормотал себе под нос:

— Вот мы его изучим… вот мы его изучим… и всё поймём!

Питеру тоже очень хотелось попробовать, но он молчал. Ведь в четверг Энди придётся совсем одному управляться с магнитофоном под эстрадой в павильоне. И самая маленькая ошибка может погубить всё дело. Нет уж, пусть Энди упражняется без помех.

В конце концов маленький шотландец самостоятельно и без единой подсказки включил воспроизведение и прокрутил ленту.

— Всё правильно, — сказал Морис, выключая магнитофон. — Неплохо, очень неплохо. Правда, мне на это потребовалось вдвое меньше времени, но для тебя это просто хорошо. И больше тебе ничего знать не требуется.

— Как так? — проворчал Энди.

— Для четверга тебе хватит и этого — включать воспроизведение. А запись… тут всё куда сложнее. Ею я займусь сам.

Энди выпрямился во весь рост. Он смерил Мориса гордым взглядом. Он снял очки, протёр их. снова водрузил на нос и смерил Мориса ещё одним гордым взглядом.

— Мой отец — инженер, — сказал он. — Специалист по электронике.

— Да, но…

— А мой дед был инженером-судостроителем. Он строил военные корабли — линкоры и крейсеры.

— Да, конечно…

— А отец моего деда одним из первых в Шотландии начал ездить на мотоцикле.

— И очень хорошо. Но при чём тут…

— И все они говорили одно и то же: любой машиной, любым прибором, любым механическим приспособлением можно овладеть, только если… — Энди на секунду умолк и снова внушительно протёр очки. — …только если ты знаешь его насквозь, до последнего винтика. И не одну какую-то часть. А все до единой.

— М-м, — сказал Морис, совсем подавленный.

— Записывающая часть! — объявил Энди. — Ну-ка, покажи мне, как работает записывающая часть. Будь так любезен!

6. СТУДИЯ ЗВУКОЗАПИСИ

Вечер вторника был посвящён изучению «записывающей части».

В парке за окном игры и состязания были в полном разгаре. У батута то и дело раздавался восторженный визг, когда очередной храбрец взлетал высоко в воздух. Весело кричали игроки в бейсбол и крикет, футболисты, баскетболисты, малыши, принявшие участие в организованных прятках, — ну, словом, все, кто во что-нибудь играл. И всё же самые весёлые крики и вопли раздавались не па площадках и не возле туристских палаток, где над деревьями поднимались синие струйки дыма и аппетитно пахло поджаривающейся на кострах колбасой, а в комнате Питера.

Изучение «записывающей части» скоро обернулось всякими играми, не менее увлекательными, чем те, которые были устроены в парке. Например, всем очень понравилась старинная английская забава «Дразни сестрёнку» (и записывай, как она огрызается и возмущённо визжит), не говоря уж о продолжении под названием «Человек, не сердись» (разозлённой сестрёнке проигрывают, как она огрызается и возмущённо визжит).

Поиграли они и в «кошки-мышки», но на новый лад: сначала мышки заставили кошку помяукать в микрофон, а потом воспроизвели её мяуканье в шкафу. (Но, как обычно, победительницей вышла кошка, а в данном случае — кот. Услышав свой голос, Уильямсон принялся равнодушно вылизывать шерсть, словно это он сам изобрёл эту глупую штуковину с вертящимися коричневыми блюдечками: «Благодарю вас, но мне неинтересно!»)

И уж конечно, дело дошло до самой древней английской (и французской, и русской, и американской, и всемирной) игры «Давайте обманем маму!». Как известно, в этой игре может участвовать любое число игроков, и играют в неё кто как хочет, но на этот раз в ней, кроме мамы, участвовали пять детей, один магнитофон и один гардероб. А играли в неё так:

Один ребёнок (Ева) жалобно просил: «Мама! Мамочка! Выпусти меня. Они меня заперли!» Повторялись эти слова до тех пор, пока остальные дети не признали, что получается очень убедительно. Затем этот игрок — или «приманка» — испустил свой хорошо отработанный жалобный зов в микрофон и повторил его много-много раз. После того как все играющие прослушали запись и, хихикая, согласились, что получилась она замечательно, магнитофон был спрятан в шкаф. Шнур, который змеился к штепселю, они предусмотрительно завалили старыми журналами.

Тут последовала та часть игры, которая требует большой выдержки. Одни назвали её «Придёт ли она?», другие — «Да что же это она не идёт!», и все вместе — «Вот она!».

Магнитофон был мгновенно включён, дверца гардероба заперта на ключ, ключ убран под подушку игрока, по имени Питер, а Приманка нырнула под кровать.

«Мама! Мамочка! Выпусти меня. Они меня заперли!»— простонал голос в гардеробе.

— Что? Господи!.. Что вы ещё натворили? — воскликнула миссис Брейн, останавливаясь на пороге. — Кто это? Где?

«Мама! Мамочка! Выпусти меня… Они меня заперли!» — повторил голос Евы.

Миссис Брейн обвела ребят суровым взглядом.

— Да как вы могли? Она же задохнётся! Она и так уже еле говорит!

Подбежав к гардеробу, она дёрнула дверцу.

«Мама! Мамочка! Выпусти меня… Они меня заперли!»

— Ключ! — потребовала миссис Брейн. — Где ключ? Ну-ка, живей давайте его сюда! — И, повернувшись к гардеробу, добавила: — Ничего, Ева, ничего. Только успокойся.

Пока она говорила это, Питер, который совсем посинел от сдерживаемого хохота — он заткнул рот носовым платком и на глаза у него навернулись слёзы, — передал ключ под кровать. Ева тихонько выползла наружу, подошла к матери, тронула её за локоть и сказала:

— Вот ключ, мамочка!

— Давай его сюда! — воскликнула миссис Брейн, поворачиваясь к ней. — И тебе не стыдно, Ева? Запереть бедняжку… Еву… в гардеробе…

«Мама! Мамочка! Выпусти меня…» — стонал голос в гардеробе.

Миссис Брейн, открыв рот, посмотрела на Еву, потом на гардероб. Она обвела взглядом комнату и убедилась, что они все тут — и Руфь, чей голос был похож на Евин, и Морис, умевший хорошо подражать чужим голосам.

— Та-ак! — сказала она грозно.

— Это магнитофон! — ответил ей дружный вопль.

Так завершилась эта игра. Проиграла, как всегда, мама, но она только засмеялась.

Однако в среду игры кончились. То есть в парке-то они продолжались, но в комнате Питера всем забавам и дурачествам пришёл конец.

Вскоре после завтрака на двери комнаты было вывешено большое объявление, написанное красными и чёрными буквами — через одну.

ИСКАЛЬЦЫ

СТУДИЯ ЗВУКОЗАПИСИ

БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ

Под объявлением к дверной ручке был подвешен на лейкопластыре карманный фонарик. Обыкновенный карманный фонарик, отличавшийся от всех таких же фонариков только тем, что его лампочка была заклеена красной конфетной бумажкой. Под фонариком была прикреплена карточка, на которой уже не такими большими буквами было выведено:

КОГДА ВКЛЮЧЕН КРАСНЫЙ СВЕТ,

ИДЕТ ЗВУКОЗАПИСЬ

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ВХОДИТЕ

К полудню под этим объявлением после долгих споров добавилось ещё несколько карточек,

Первая гласила:

ЭНДРЮ МАКБЕТ

ДИРЕКТОР СТУДИИ

Вторая пузырящимися волнистыми буквами сообщала:

МОРИС ДЖОНС

ИНЖЕНЕР ПО ЗВУКОЗАПИСИ

Третья провозглашала:

ПИТЕР и ЕВА БРЕЙНЫ!!!

ЗНАМЕНИТЫЕ АРТИСТЫ

(Музыкальный номер этих знаменитостей и записывался на студии.)

Четвёртый плакатик содержал многочисленные поправки и изменения, которые свидетельствовали, что среди сотрудников студии идут ссоры и свары, и показывали, что и тут, как во многих подобных учреждениях, есть люди неуживчивые и стоящие у всех поперёк горла. После изменений и поправок плакатик приобрёл следующий вид:

Руфь Брейн

Заместитель инженера по звукозаписи

Заместитель директора студии

Заместитель..

БАЛДА!!!

Сначала они думали, что для записи трёхминутной песни одного дня им хватит с избытком. К полудню у них появились грызущие сомнения. А к обеду положение стало отчаянным.

Возникли всякие непредвиденные трудности.

Точно воробьи на хлебные крошки, эти трудности стайками набрасывались на директора студии, на инженера по звукозаписи и на знаменитых артистов. Пощадили они только заместителя, что, впрочем, было вполне естественно, ибо заместитель Руфь Брейн сама была одной из главных трудностей.

Ведь именно Руфь в качестве заместителя инженера по звукозаписи опрокинула микрофон в ту минуту, когда Питер и Ева записывали первый куплет «Русалки». Именно Руфь — на этот раз как заместитель директора студии — вдруг закричала: «Глядите, глядите, какое смешное облако! Настоящий мишка!», когда записывался третий куплет. И, наконец, именно Руфь — уже просто как заместитель и, по мнению остальных, из чистой злокозненности — смахнула книги с тумбочки Питера на пол в ту секунду, когда знаменитые артисты доканчивали последний куплет безупречно записанной песни.

Остальные трудности (формы, которые они принимали, и средства их преодоления) приведены в следующем списке:

Уильямсон (ловил лапами крутящиеся катушки. Средство преодоления: изгнан из комнаты).

Лимбо (начинал выть каждый раз, когда артисты доходили до слов: «И ураган задул…» Средство преодоления:.заперт в сарае).

Ева (иногда брала на флейте фальшивые ноты. Средство преодоления: строгий выговор со стороны директора студии; угрозы со стороны записывающего инженера; горячие мольбы со стороны второго знаменитого артиста; троекратное «Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!»).

Питер (иногда фальшивил. Средство преодоления: то же, что и в предыдущем случае).

Морис (репетировал свои жесты и смешил Питера, когда тот пел, а в результате магнитофон записал громкое фырканье и шипенье. Средство преодоления: нагоняй от директора студии и строжайшее запрещение подобных действий на будущее).

Прочие случайности (телефонный звонок в разгар записи — два раза. Средство преодоления: снятие трубки с рычага, что очень рассердило, потом удивило и, наконец, весьма развлекло неизвестную телефонистку местной подстанции).

Миссис Брейн (появление с пятью стаканами апельсинового сока в момент записи — один раз. Средство преодоления: вежливая просьба впредь руководствоваться объявлением на двери. Просьба высказана после того, как сок был с удовольствием выпит).

Однако к вечеру им наконец удалось записать всё как следует. Питер спел «Русалку» как птица, а точнее — как сильно взъерошенный чёрный дрозд (чёрные вихры на голове, блестящие глаза и нос клювом делали его похожим именно на дрозда). Спел без единой фальшивой ноты и с большим чувством. И— что было ещё важнее, так как Питер пел безупречно уже не в первый раз, — Ева проиграла весь аккомпанемент без единой ошибки.

— Вот оно! — завопил директор студии, когда записывание окончилось. — Лучше и невозможно!

— И никаких помех — ни кашля, ни стука, ни звонка, ни лая, ни мяуканья… Ух! — облегчённо вздохнул Морис, включая перемотку и падая на стул.

Энди, весь красный, неподвижно вытянулся с закрытыми глазами поперёк кровати. Рядом на полу валялись его куртка, галстук, свитер и башмаки. Всё это снималось постепенно на протяжении дня, по мере возникновения очередных трудностей. Ева немного осунулась, но держалась как обычно. Морис обводил комнату диким взглядом, а его одежда и весь пол вокруг пестрели обрывками картона — это были останки коробки, в которую полагалось убирать микрофон.

— Ты рвал эту коробку весь день! — заявила Руфь (из них только она одна была свежа и полна сил, как вначале). — Я видела, видела, ты нарочно мусорил! Вот я скажу маме!

— Он волновался, объяснил Питер. — И не замечал, что делает.

— А я всё равно…

— Да замолчи ты! — рявкнул директор студии и вскочил, поражённый ужасной мыслью. — А ты правильно включал запись, Морис?

— Конечно! Балда ты, за кого ты меня, балда, принимаешь… То есть, кажется, правильно… — докончил инженер по звукозаписи и тоже вскочил. — Ну, сейчас всё узнаем. А вдруг…

Морис начал вертеть рукоятки, переключая магнитофон на воспроизведение, и все затаили дыхание. В парке перекликались последние расходящиеся ребята. Из сарайчика донёсся глухой лай и царапанье. Зазвенела струя воды — это миссис Брейн наполняла чайник. Тихо щёлкнуло в снятой телефонной трубке. Но искальцы слышали только лёгкое гудев магнитофона и шорох перематываемой ленты.

— Ну вот, — сказал Морис. — Начинается где-то тут… во всяком случае, если записалось…

Несколько мучительных секунд они прослушивали последние метры предыдущей попытки. Потом наступила тишина. Раздалось покашливание. Потом шёпот: «Давай!», а потом:

Мы в пятницу утром отдали концы,

Но только берег исчез за кормой,

Красавицу в море увидели мы

С гребнём в руке над зелёной волной,

С гребнём в руке…

И так далее.

Нет, Морис включил всё правильно.

Да, запись получилась отличная.

И пока они слушали, их усталость, раздражения и тревоги исчезли без следа.

Энди вспрыгнул на стул и принялся отплясывать на нём, вскидывая ноги в такт мелодии. Ева дирижировала флейтой. Руфь хлопала в ладоши. Mopис вскочил и начал репетировать свои жесты. А Питер блаженно откинулся на подушки и улыбался с бесконечным облегчением.

— Можешь радоваться, старина! — объявил Энди, когда запись была прослушана до конца. — Первое место тебе обеспечено. Старик Уотсон с ума coйдёт от восторга. Он присудит тебе и первый, и второй, и третий приз — все вместе.

— Он присудит тебе футбольный кубок города, и майку победителя, и пояс чемпиона — ну всё, вот увидишь, — сказал Морис. — Нет такого приза, награды и знака отличия, которого он тебе не присудил бы.

— Если под эстрадой всё сойдёт гладко, — вдруг перебила Ева и с тревогой посмотрела на Энди, который по-прежнему плясал на стуле.

7. ПОД ЭСТРАДОЙ

Конкурс талантов открывался в павильоне в четверг, в половине третьего. Павильон был очень большой: кроме раздевалки, умывальной и душевых кабинок для спортсменов, в нём был ещё зал, где устраивались танцы и всякие вечера. Один конец зала занимала эстрада, и вот под эту-то эстраду в день конкурса прокрались в четверть второго три таинственные фигуры.

Одна фигура была рыжая, в очках, говорила с шотландскими интонациями и несла в руках пакет с бутербродами. Другая была пониже, поплотней, с тёмными волосами и тихим журчащим голосом. Она несла зелёный с золотом чемодан. Третья фигура была старше, выше и медлительнее остальных. Она говорила хриплым голосом и возглавляла процессию. Этой фигурой был Эрни, сын паркового сторожа и его помощник.

— Запомните одно, — сказал он, согнувшись в три погибели и освещая карманным фонариком пыльное убежище под эстрадой. — Это вы сами. То есть если вас изловят, то вы сами сюда забрались… То есть я про это знать не знаю… То есть я вас и не видел никогда… То есть меня выгонят из сторожей, если дознаются, что и как. Ясно?

Лицо у Эрни было бугристое, маленькие глазки были обведены тёмными кольцами, точно у шахтёра. В этой захламлённой деревянной пещере он, по-видимому, чувствовал себя как дома. Впрочем, судя по присутствию старого продавленного кресла, стопки детских американских журналов времён войны возле кресла и изобилию окурков повсюду, Эрни действительно был тут у себя дома.

— Нас не изловят, Эрни, — успокоил его Энди Макбет.

— Уж конечно. А если всё-таки, то уж мы не выдадим тебя, старина, не бойся, — прожурчал Морис, осторожно ставя магнитофон на деревянный ящик, носивший на себе многочисленные следы грязных подошв, — очевидно, сын и помощник паркового сторожа имел обыкновение класть на него ноги. — А где тут штепсель?

— Это ещё как сказать! — Эрни упрямо продолжал разговор на интересовавшую его тему. — Вас ведь изловили бы, если бы вы, то есть, не пришли пораньше. То есть если бы вы пришли в два, когда начнёт собираться народ. Как вы, то есть, думали. Вот вас и изловили бы. То есть кто-нибудь вас да увидел бы.

— Ну хорошо, хорошо, мы же пришли пораньше. А где тут штепсель? Ты же говорил… Или ты не говорил?

— Чего я не говорил? — спросил Эрни, подозрительно уставившись на Мориса маленькими глазками в тёмных кольцах.

— Да где тут штепсель? Я же только сказал, что ты говорил…

— Вот он, что ли? — перебил Энди, светивший по сторонам собственным фонариком.

— Что «что ли»? — осведомился Эрни, устремляя суровый взгляд на шотландца.

— Ну да, он, — сказал Энди, не отвечая на вопрос. Не то чтобы ему не хотелось поболтать с Эрни, но надо было торопиться. — Достанет? — спросил он, когда Морис начал разматывать шнур.

— Что достанет? — переспросил упрямый Эрни. — До чего?

— Только-только, — заметил Морис, вставляя вилку в штепсель. — Ну, главная задача решена, и теперь тебе осталось…

— Это, — сообщил Эрни, свирепо проследив всю длину шнура от магнитофона до стены. — Штепсель.

— Да, — сказал Энди, — спасибо… А теперь вам обоим лучше бы уйти. Верно?

— Помни только одно: тебе ничего не надо трогать, — начал Морис. — Ну конечно, кроме клавиши включения. Потому что он налажен совсем точно, проверен и перепроверен; лента поставлена на самое начало песни, и громкость в самый раз, я и её проверял. И ничего не касайся, ничего не меняй. Если тебе покажется, что слишком громко, неважно: ведь наверху должно быть слышно так, словно это мы с Евой поём и играем. И не пропусти сигнала. Когда я буду готов, то стукну два раза каблуком, вот так. — И он умолк, чтобы перевести дух.

— Есть у меня на примете одна настольная лампочка, — сообщил Эрни. — Я как-нибудь притащу её сюда и подключу. То есть к этому вот штепселю.

— Энди, ты всё запомнил? — с тревогой спросил Морис. — Ничего не касайся, кроме клавиши включения. Всё налажено. Понятно?

— То есть, — бубнил своё Эрни, — это вредно для глаз. Читать вот эти журналы, то есть, при фонарике. Вот я и поставлю сюда настольную лампу. А может, раздобуду и электрический чайник. И буду его включать. Чтобы не ходить пить чай домой. Я, то есть, всё обдумал…

— И верно, — отозвался Энди, глядя на часы,—

Прекрасная мысль. Это ты здорово придумал, Эрни. Но только время-то уже полвторого, и лучше бы вам уйти, а? Пока народ не собрался. Ну, и твой папаша…

— А то, может, электрическую плитку заведу, — сказал Эрни. — Тоже сгодится. То есть вместо чайника… Папаша? Это где же он? — вдруг испуганно встрепенулся помощник сторожа.

— Да нигде, — ответил Морис. Ну, а вдруг? Энди прав — лучше уйти, пока он не пришёл, не то он услышит нас или увидит, как мы выбираемся отсюда… Ты запомнил, Энди? Я топаю два раза, и ты нажимаешь клавишу включателя. А больше ничего-ничего не трогай.

— Будь спокоен, — ответил Энди, усаживаясь в кресло и разворачивая бутерброды. — Под эстрадой никакой промашки не будет!

— Они вышли? — спрашивала Ева. — А вдруг они не успеют всё сделать? Вдруг их увидят? Вышли они или нет?

— Пока нет, — ответил Питер, наклоняясь и не сводя глаз с угла павильона.

Ну чего они возятся столько времени! — простонала Ева. — А вдруг их поймали? Вдруг отец Эрни увидел их?

Питер улыбнулся. Каждый день ровно в половине первого сторож покидал павильон и шёл через парк к своему дому, а может быть, как подозревал Питер, к трактиру «Эстонберийский Герб». Он был так точен и постоянен в своих привычках, что Питер проверял по нему часы. Иногда, оторвавшись от увлекательной книжки или очнувшись от задумчивости, Питер вдруг видел, как отец Эрни в форменной куртке и фуражке идёт через парк, и тотчас соображал. который час. Если сторож шёл от павильона влево — значит, была половина первого. А если вправо, назад к павильону, и чуть медленнее — значит, половина второго, конец его обеденного перерыва.

— Да нет! — успокоил Питер сестру. — Он вернётся не раньше чем… Ой!

Он собирался сказать: «Не раньше чем через десять минут», потому что его часы показывали только двадцать минут второго, как вдруг его взору предстало ужасное зрелище: отец Эрни шёл слева направо. к павильону, и куда быстрее обычного!

— Ой! — вскрикнул Питер. — Вот он! Наверное, решил сегодня вернуться пораньше, чтобы проверить всё перед конкурсом. Эрни, Морис, да где же вы?!

— Если бы у нас уже был этот радиотелефон! — пробормотала Ева.

— Что с ними могло случиться? Чего они там застряли. идиоты? Сейчас он войдёт и схватит их!

— Я попробую… нет, раньше его мне туда не успеть! — Ева чуть не плакала.

Питер тяжело откинулся на подушки. Он крутил и мял одеяло, стараясь послать мысленный сигнал друзьям. Ещё пять-шесть шагов — и сторож дойдёт до угла павильона. Ну вот. Да где же они?! Что могло…

— Смотри-смотри! — вскрикнула Ева и пролезла между кроватью и окном. — Кажется… Да, это они!

Питер молчал. Лоб у него стал совсем мокрым от пота, руки тряслись. Но тут он увидел, что Эрни и Морис (без магнитофона!) о чём-то мирно разговаривают со сторожем, и засмеялся от облегчения.

Как он переволновался! Да если бы он был здоров и собирался выступить на конкурсе, ему и то было бы легче.

— А ты уверена, что сумеешь ставить пальцы на нужные клапаны, Ева? — спросил он, стараясь взять себя в руки. — Не забудешь, что играть будет магнитофон, а тебе придётся только делать вид, будто ты играешь? Ты думаешь, у тебя это получится?

— Обо мне не беспокойся, — ответила Ева и отошла от окна. Вдруг она тревожно нахмурилась, точно так же, как накануне, и произнесла те же самые тревожные слова: — Если под эстрадой всё сойдёт гладко.

Под эстрадой в эту самую минуту Энди Макбет приступал к своему последнему бутерброду.

Он недавно обедал, но, зная, что ему предстоит час скучного ожидания, принял некоторые меры для того, чтобы скоротать это время наиболее приятным образом. Некоторые мальчики захватили бы с собой юмористические журналы, другие — головоломку, третьи — карманные шахматы, чтобы сыграть матч между правой рукой и левой. Но у Энди Макбета было своё верное лекарство от скуки — еда. Потому-то он и притащил под эстраду изрядный запас бутербродов, которые тайком намазал своим любимым паштетом из крабов.

К несчастью, Энди не учёл двух вещей. Быстроты, с которой он был способен поглощать вкусную пищу, и своей привычки: раз начав, не останавливаться, пока не будет съедена последняя крошка. Если бы он сделал бутерброды с финиковым мармеладом, который ему не очень нравился, то, пожалуй, сумел бы растянуть свой запас на полчаса. Сыр, возможно, продержался бы двадцать минут. Даже холодный цыплёнок обеспечил бы ему приятное занятие на десять — пятнадцать минут. Но паштет из крабов…

Энди свернул бумагу фунтиком и стряхнул в рот крошки. Затем смял её в комок, тяжело вздохнул, посветил фонариком на часы и сказал:

— Да-а-а…

Он взял один из журналов Эрни и начал его листать.

Но он не очень любил американские детские журналы, а особенно военных лет. И уж совсем его не интересовали подвиги героического Снейда, сержанта американской морской пехоты, который вдребезги разнёс три гитлеровские танковые дивизии при помощи старого шестизарядного револьвера и преданного слуги-негра. Да и вообще сейчас Энди читать не хотелось — он никак не мог сосредоточиться. Он снова поглядел на часы. Было всего без двадцати два.

Тут он вспомнил, что захватил с собой трубочку лимонных леденцов. Он вытащил её из кармана, распечатал и сунул в рот три леденца. Леденцы он всегда ел по три зараз и не видел причин менять сейчас эту привычку. Ведь трубочка была полна.

— Хватит на несколько часов! — пробормотал он, засовывая в рот следующие три леденца. — На мново шашов, — докончил он сквозь громкий хруст.

Ровно без десяти два он проглотил последний кусочек последнего леденца из последней тройки. «Наверное, часы отстают, — подумал Энди. — Все механизмы всегда портятся… А ведь если на то пошло, Морис мог что-нибудь напутать. — Он посветил фонариком на магнитофон. — А вдруг лента стоит не на том месте? Конечно, Морис говорил, что всё проверено, но ведь с механизмами всякое может быть. А что, если…»

Энди прислушался.

Над его головой было по-прежнему тихо. Далёкий стук молотка объяснил ему, что сторож вернулся, но чинит что-то в раздевалке.

— А может, всё-таки попробовать… на всякий случай, — сказал он себе. — Совсем-совсем тихо…

Рука Энди потянулась к регулятору громкости.

— Мы в пятницу утром отдали концы, — пел Питер у себя в комнате. — Но только берег исчез за кормой, красавицу — ха-ха-ха! — в море увидели мы с гре… ха-ха-ха!..

— Ну, если ты будешь надо мной смеяться, — обиделся Морис, — то я пойду репетировать куда-нибудь ещё! Нет, правда, старина, возьми себя в руки, олух, ведь уже два часа, а я хочу отработать всё как следует.

— Извини, — сказал Питер. — Только у тебя — ха-ха-ха! — только у тебя получается ужасно смешно.

— Ну так закрой глаза, — сердито приказала Ева и нервно поглядела в окно. — Закрой глаза и пой!

— Да, да, только побыстрее, — скомандовал Морис, раздвигая воображаемую подзорную трубу. — Ну, ты готов?

На этот раз Питер умудрился даже не хихикнуть, хотя Морис старался вовсю: глядел в трубу, причёсывался, прихорашивался, качался на бурных волнах, шатался под ударами урагана, карабкался на мачты, лежал пластом на койке в каюте, становился на цыпочки и расправлял плечи, как капитан, съёживался, как юнга, лил слёзы, как мать юнги, и, трижды повернувшись, медленно тонул вместе с гордым, гордым кораблём.

— Очень хорошо! — сказала Ева.

— Правда? Ты не шутишь? А мне показалось что я слишком уж пригнулся, когда показывал юнгу и вышел какой-то карлик…

— Ничего подобного. Получилось очень хорошо, Теперь только бы всё прошло гладко…

— …под эстрадой, — смеясь, договорил Питер.

— Смейся, смейся! — обиженно сказала Ева.—

Ты ведь знаешь Энди. А что, если он заснёт?

Ну, этого она могла не опасаться.

Энди Макбету было не до сна.

Напряжённо хмурясь, он пригибался к самому магнитофону и слушал запись песни Питера, которую проигрывал как мог тише. Во всём Эстонбери не отыскалось бы более надёжного человека: ведь он находился при исполнении своих обязанностей, ведь он ничего не оставлял на волю случая, ведь свою дотошность и добросовестность он унаследовал от трёх поколений инженеров-шотландцев! Чтобы Энди — и заснул на работе? Смехотворное опасение! Да если бы все люди были столь же добросовестны и надёжны, как он (так в эту минуту думал Энди), дела в мире шли бы куда…

— Э-эй! — вдруг негромко воскликнул он и, нажав на клавишу остановки, настороженно прислушался.

Голоса…

Где-то наверху…

И шаги…

Всё ближе…

— …и последите, мистер Перкинс, чтобы никто не садился на места для жюри.

— Хорошо, сэр. Уж положитесь на меня.

Папаша Эрни…

— Прекрасно! Помогите мне разложить программки. По одной на каждый стул…

Энди тихо-тихо включил перемотку и отпустил клавишу остановки. Катушки завертелись в обратном направлении. Прикрывая фонарик ладонью, Энди светил на мелькающие цифры, которые показывали, сколько ленты перемотано. Снова проиграть ленту, даже совсем тихо, он уже не мог — ведь рядом были люди. Но Энди был предусмотрительным человеком. Энди помнил, что песня Питера начинается на цифре 736. Он следил за цифрами, бежавшими в обратном порядке: 793… 792… 791…

Энди Макбет был не из тех, кто попадает впросак. Девять человек из десяти и не подумали бы заметить цифру, на которой начиналась песня. Да нет, какие девять — девяносто девять из ста не заметили бы! А вот он заметил: 736…

Или…

И, продолжая следить за сменяющимися цифрами, Энди вдруг нахмурился:

«Или 637?»

Питер один в своей комнате смотрел, как в дверях павильона исчезают дети. Они шли со всех сторон. Мальчики и девочки, постарше, помладше и такие, которые, наверное, ещё не учились в школе, — они подходили по двое, по трое, большими компаниями.

А вот эти, конечно, будут выступать. Две девочки — или одна из них мальчик? — одеты, как клоуны. Нет, они обе девочки. И вон тот дылда с большой куклой под мышкой. Наверное, чревовещатель. И эти четверо ребят в чёрных париках и с гитарами. И эта девочка в платье с оборками, которая несёт скрипку.

Сколько их тут ещё со всякими таинственными свёртками и футлярами — фокусники, шпагоглотатели, канатоходцы…

А вот и Ева. Идёт, размахивая футляром с флейтой… И Морис, белый как мел. Зато волосы у него блестят словно зеркало. Наверное, извёл на них целую баночку лучшей помады своего отца… И Руфь— тащит ноты.

Ева, Морис и Руфь остановились у дверей павильона. Они были почти самыми последними. Они оглянулись на его окно. Ева взмахнула флейтой. Морис показал большой палец. Питер помахал им в ответ.

Но когда кто-то из распорядителей поторопил их и они, повернувшись, вбежали в дверь, Питер судорожно вздохнул и облизал губы.

Эх, если бы у них уже был радиотелефон! Тогда ему не пришлось бы мучиться неизвестностью и уныло глядеть на угол павильона. Энди взял бы передатчик с собой под эстраду и рассказывал бы ему шёпотом, как идут дела.

Но если бы Питер мог в эту минуту увидеть своего приятеля, он понял бы, что у Энди хватает хлопот и без радиотелефона. По его лицу струился пот, и он в отчаянии смотрел на мелькающие цифры. 637?

Или всё-таки 736?

Нет, конечно, 637…

В зале стало шумно: шаркали подошвы, скрипели стулья, на которых рассаживались зрители, слышалась весёлая болтовня.

Энди решил прокрутить ленту до 637, а потом всё-таки рискнуть и попробовать потихоньку. Он вытер лоб, а цифры всё мелькали и мелькали в обратном порядке: 729… 728… 727… Он поглядел на часы. Почти половина третьего! Но шум такой, что, наверное, начнут ещё не сейчас… 716… 715… 714… Цифры мчались от 736 к 637, а в душе Энди росла неприятная уверенность, что песня начиналась всё-таки на 736.

«Ну ничего, — утешил он себя, — сейчас узнаем».

694.. 693… 692…

Наверху дружно захлопали.

Энди нахмурился: «Неужели уже начинают?»

Но никто ничего не объявлял.

— Ну скорей же, скорей! — бормотал он, сердито подгоняя медленные катушки и медленные цифры.

664.. 663… 662…

Наверху по-прежнему громко хлопали. Энди услышал приближающиеся голоса взрослых. Где-то рядом с эстрадой заскрипели стулья. Члены жюри? Они уже здесь?

— А, чтоб вас!.. — выдохнул он, глядя на цифры. — Да живее же!

Наконец счётчик показал 637. Энди повернул рукоятку, и катушки перестали вертеться. Наверху по-прежнему хлопали и разговаривали.

Энди положил палец на клавишу воспроизведения. Он намеревался включить магнитофон на самой низкой громкости, почти на нуле, только чтобы убедиться, правильное ли это место.

И вдруг хлопки разом смолкли.

Кто-то вспрыгнул на эстраду прямо над его мокрой от пота головой.

— Благодарю вас, — раздался голос одного из распорядителей. — А теперь слушайте внимательно, я расскажу вам об условиях конкурса…

Энди снял руку с клавиши воспроизведения и прижал её к виску. Потом прижал другую руку к другому виску. Потом, не отнимая рук от головы, упёрся локтями в колени.

И остался сидеть так — воплощение растерянности и отчаяния. В зале стояла теперь такая тишина, что воспроизведение нельзя было включить даже на самой низкой громкости. Ему оставалось только сидеть и надеяться, что правильная цифра всё-таки 637, а не 736.

Но в душу ему закрадывалось жуткое подозрение, что обе эти цифры неверны, а правильна 376.

8. НА ЭСТРАДЕ

— …Итак, не забудьте: чем больше понравится вам номер, тем громче вы должны хлопать. Члены жюри, конечно, составят собственное мнение. Но если у них будут какие-нибудь колебания, ваши аплодисменты помогут им. Всё понятно? Договорились?

Распорядитель улыбнулся переполненному залу и подмигнул четырём членам жюри, которые сидели в первом ряду.

— Ну-ка, послушаем, на что вы способны. Для начала похлопаем членам жюри за то, что они пришли к нам сегодня.

В зале поднялся невообразимый шум. Кто свистел, кто топал ногами, кто хлопал, кто кричал «бис!», а большинство и топало, и кричало, и хлопало — всё. вместе. Только члены жюри безмолвствовали и улыбались с некоторым смущением, поглядывая по сторонам, — члены жюри и ребята во втором ряду. Этот ряд был отведен для участников конкурса, и там, в самой середине, прямо позади председателя жюри каноника Уотсона и леди Коффин, большой его приятельницы, сидели Ева и Морис — бледные и взволнованные.

— А где Руфь? — шепнула Ева под рёв зала.

— У главного входа, наверное, то есть я её там оставил, чтобы она выбежала подать Питеру сигнал. Разве её там нет? Вон же…

Руфь вместе с остальными зрителями приветствовала жюри — она хлопала и пронзительно визжала. Из дверей позади неё в зал с испугом и любопытством заглядывали те участники конкурса, которые перед выступлением должны были облачиться в театральные костюмы в раздевалках у выхода.

— Отлично! — сказала Ева. — Ну, будем надеяться, что и Энди на месте!

Распорядитель свистнул в свисток, поднял правую руку и заглянул в список, который держал в левой. Шум сразу улёгся. Зрители все были готовы смотреть, смеяться, поддерживать своих друзей, а в случае необходимости и строить рожи соперникам своих друзей, чтобы сбить их.

Морису, который как раз читал роман об Испании, они вдруг показались кровожадными любителями боя быков. И тут, словно в ответ на его мысли, тишину нарушил протяжный, тоскливый стон.

Распорядитель слегка нахмурился. У него было впечатление, что стон донёсся прямо из-под его ног. Он покосился на каноника Уотсона и остальных членов жюри, заподозрив, что кому-то из них уже стало невыносимо скучно и он не сумел сдержаться. Однако каноник неторопливо протирал очки, а на его толстом розовом лице сияла добродушная одобрительная улыбка. Леди Коффин и остальные двое тоже, по-видимому, ещё не успели соскучиться.

«Странно! — подумал распорядитель. — Могу по клясться, что стонал кто-то внизу, возле самой эстрады. Может быть, застонал этот бледный понурый мальчик позади каноника? Вот он шепчет что-то девочке с флейтой, а она вдруг стала вся красная… Ну, наверное, нервы не выдержали. Не стоит обращать внимания».

Он поглядел в список и откашлялся.

— Первым, — объявил он, — перед нами выступит Кевин О’Лири. Аккордеон! Спасибо, Кевин.

Под ободряющие хлопки своих приятелей на эстраду поднялся первый участник конкурса. Он широко улыбался, и эта улыбка походила на клавиатуру его инструмента — столько в ней было чёрных просветов. К его свитеру был приколот большой пучок клевера (национальная эмблема Ирландии), и леди Коффин, которая в юности была мисс Китти Донован и родилась в Ирландии, в графстве Корк, оживилась и приготовилась слушать. Боясь пропустить хотя бы одну ноту, она обернулась и строго сказала «ш-ш-ш!» сидевшей позади неё девочке, которая что-то шептала на ухо своему соседу про какого-то Энди, удивляясь, с какой стати ему вздумалось стонать…

Для Питера следующие двадцать минут прошли как во сне: он лежал вот тут, в постели, и одновременно готовился выступить на конкурсе в павильоне!

Но дело было не только в этом. Точно во сне, перед ним возникала чёткая картина зала, эстрады, он видел исполнителей и хлопал им вместе с остальными ребятами. А потом вдруг всё исчезало, и он вновь оказывался в своей спальне один и глядел в окно на пустынный парк — на деревья, траву и угол павильона.

Ведь туда его переносил только слух. Когда зрители кричали и хлопали, он слышал их и мог представить себе то, что видели и слышали они. Когда участник конкурса играл на каком-нибудь инструменте, до Питера доносились звуки музыки и его воображение дорисовывало остальное. Задорный ирландский танец, исполняемый на аккордеоне, поведал ему очень многое. Питер был хорошо знаком с Кевином О’Лири. Как-то раз, ещё до болезни, он был на дне рождения у приятеля, и Кевин играл там. Поэтому теперь Питер как будто опять видел его перед собой: пучок клевера, редкозубую улыбку, голову, как-то по-особенному наклонённую набок — ну, словом, всё.

Точно так же он мог представить себе и девочку со скрипкой, и мальчика, который играл на хрипловатом кларнете, и двух маленьких сестёр в дикарских костюмах, которые танцевали с обручами под граммофон. Ему было достаточно, если в его открытое окно доносились хотя бы два-три такта мелодии.

Но эти выступления и взрывы аплодисментов перемежались минутами полной тишины. И Питер терялся в догадках. Выступает ли мальчик-фокусник? Или девочки-акробатки? А может быть, какая-нибудь малышка декламирует стихи про цветы и про фей? Но его воображение не рисовало никаких картин. И ему начинали мерещиться всякие нелепости: чинная школьница объявляет свой номер — «Художественный писк. Больная мышь»; десятилетний гипнотизёр усыпляет весь зал — и своих соперников, и зрителей, и каноника Уотсона.

Когда наступали эти немые промежутки, Питер слышал только, как хлопочет в кухне мать, как где-то вдали гудит электровоз, как на вязах под окном шелестят крылышки прошлогодних семян.

Но вот после особенно громкого взрыва одобрительных криков и хлопков наступила минута, когда Питеру уже незачем было полагаться на свой слух. Теперь ему на помощь пришло и зрение: вдоль стены павильона пробежала маленькая девочка, разма хивая белым носовым платком, остановилась возле угла и продолжала изо всех сил махать, повернувшись к его окну. Питер вцепился в одеяло.

Это была Руфь. Она подавала ему условленный сигнал.

Следующим номером будет выступление Евы, Мориса и его, Питера.

Не говоря уж об Энди…

Как только распорядитель объявил, что мальчик и девочка, которые с таким испуганным видом поднялись на эстраду, исполнят «Русалку», каноник Уотсон устроился в кресле поудобнее. Будем откровенны — все предыдущие выступления не доставили старику особого удовольствия.

В отличие от своей приятельницы леди Коффин, он не любил ирландских танцев, а аккордеонов и вовсе терпеть не мог. Кларнеты ему, скорее, нравились — при условии, что играют на них хорошо, и притом приятную мелодию. Однако этот кларнет был надтреснут и хрипел, а «Тюремный блюз» не принадлежал к числу его любимых произведений. Правда, юная скрипачка выбрала «Венские воспоминания», напомнив ему о днях его студенческой молодости и о чудесном путешествии вверх по Дунаю, но, право же. прежде чем выступать перед публикой, девочке ещё не мешало бы поучиться играть как следует. Против карточных фокусов он ничего не имел, когда их показывают умело. И даже подражание птичьим голосам могло бы быть приятным, если бы только каждый из этих голосов — и соловья, и малиновки, и канарейки — не смахивал на свист дрозда…

И пока карточка, на которой каноник Уотсон должен был выставлять отметки исполнителям (от 0 до 10), пестрела заслуженными тройками и четвёрками. Был на ней и один сердитый нуль, и несколько снисходительных пятёрок. Каноник даже подумал, не становится ли он на старости лет чересчур придирчивым и раздражительным. Но когда объявили «Русалку», он сразу повеселел.

Старинная бодрая матросская баллада — что может быть лучше? Под её звуки он вновь переживал самые счастливые годы своей жизни — даже более счастливые, чем студенческие: те годы, когда он служил во флоте и плавал по Средиземному морю. А из матросских баллад ему особенно нравилась «Русалка». Как прекрасно спел её год назад на школьном вечере какой-то мальчик! Его, кажется, звали Питер… Браун?… Брин?.. Бейн?..

Старичок внимательно посмотрел на эстраду. Мальчик нервно облизывал губы, ожидая, когда стихнут хлопки. Нет, это другой мальчик. Как странно! Девочка с флейтой, которая будет ему аккомпанировать, куда больше похожа на этого Питера… Питера Блейна? Но мальчик совсем на него не похож, в этом каноник был твёрдо уверен. А почему Питер — Питер Лейн? — не захотел выступить на конкурсе с этой песней? Наверное, его родители куда-нибудь переехали.

Аплодисменты замерли. Зал приготовился слушать. Морис поглядел на Еву. Она кивнула. Морис набрал побольше воздуха в грудь и, как было условлено, дважды громко притопнул: бум! бум!

Каноник заморгал. Ну что же. если мальчик будет не только петь, а ещё и танцевать матросскую джигу, это тоже неплохо. Прекрасная старинная пляска, которую всегда приятно посмотреть. Но хотелось бы надеяться, что мальчик рассчитал свои силы, и такая задача ему по плечу. Джига, разумеется, вещь недурная, однако будет очень жаль, если певец, увлёкшись танцем, исполнит чудесную старинную балладу небрежно, без должной сосредоточенности.

Впрочем, обвинить мальчика на эстраде в отсутствии сосредоточенности было никак нельзя. В эту минуту его лицо было воплощением сосредоточенности. Можно даже сказать, мучительной сосредоточенности — так велико было его душевное напряжение, так старался он забыть обо всём, кроме того, что ему предстояло.

Мальчик снова топнул.

Бум! Бум!

И опять ничего не произошло. Девочка рядом с ним не заиграла па флейте. Он не начал петь. Наоборот, оба они, закрыв глаза, казалось, в томительном ожидании к чему-то прислушивались.

Бум! Бум!..

По залу прошло нетерпеливое движение. Когда и после нового топанья опять ничего не последовало, зрители недовольно загудели. Кто-то из поклонников Кевина О’Лири даже позволил себе ехидный выкрик.

— Может быть, у бедного мальчика в ноге судорога? — шепнул каноник леди Коффин.

— По-моему, помер объявили неправильно, — ответила она. — Наверное, они должны танцевать испанский танец. Но тогда почему у этой милой девочки в руках флейта, а не кастаньеты?

Бум! Бум!!

Шум смолк. Ехидные выкрики замерли на губах приятелей О’Лири, ибо на этот раз Морис в отчаянии не просто топнул, а высоко подпрыгнул.

Это было очень выразительно. Казалось, его ноги заговорили — громко и сурово. Первое «Бум!» ясно означало: «В последний раз!..» А второе «Бум!!» спрашивало: «Готов ты или нет?!» Привыкший журчать язык Мориса никогда не выражал его мыслей так кратко и чётко, как выразили их в эту минуту его приплясывающие ноги.

Под их влиянием даже пол эстрады, казалось, обрёл дар речи. Сначала доски помоста испустили стон, тот же протяжный, тоскливый стон, что и прежде. Впрочем, в этом ещё не было ничего особенного — ведь доски умеют стонать, особенно когда по ним топают. Но потом многие зрители в зале обменялись недоуменными взглядами — доски вдруг заговорили глухим, заунывным голосом.

«Ну ладно, — сказали они. — Только потом меня не ругайте!»

Возможно, кое-кто из зрителей решил, что на эти доски пошла шотландская сосна — судя по их манере произносить слова. Но долго зрителям на эту тему размышлять не пришлось: едва последнее слово — «ругайте» — замерло в воздухе, как что-то щёлкнуло, и по залу пронёсся жуткий, душераздирающий вой…

Одни зрители побледнели. Другие боязливо захихикали. Три маленькие девочки и один нервный мальчик расплакались.

Под воздействием этого потустороннего воя все повели себя по-разному, но испугались все без исключения.

Даже Морис, которому вой Лимбо был хорошо знаком, — даже Морис, услышав этот вой, поддался панике. Идущий ко дну человек, ища спасения, в ужасе хватается за что угодно, даже за соломинку. И Морис, расслышав за воем слова той песни, которая вызвала этот вой, уцепился за эту хриплую соломинку. Он толкнул Еву локтем, закрыл глаза и начал изображать то, что слышал: лез на мачты с матросами и дрожал на койке с сухопутными крысами.

Но, увы, когда вой смолк и песня полилась звонко и мелодично, это длилось недолго. Пение оборвалось, и кто-то сказал: «Ну, опять всё испорчено! Выставьте это чёрное чучело за дверь и попробуем снова!» Затем раздался новый стон, новый щелчок, и Морису оставалось только либо окаменеть, либо подкрепить мимической игрой визгливые вопли маленькой обиженной девочки:

«Не дразнитесь! Я маме скажу!»

Морис зажмурился и мужественно продолжал пантомиму.

В зале поднялся невообразимый шум.

Половина зрителей покатывалась от хохота, решив, что перед ними чревовещатели, придумавшие оригинальный номер. Другая половина — друзья остальных участников конкурса — разразилась возмущёнными криками и насмешками. Сторонники Кевина О’Лири дружным хором выводили нараспев:

«С поля! С поля!», точно болельщики на футбольном матче.

Вначале распорядитель был, по-видимому, склонен пропустить это требование мимо ушей. Он неуверенно улыбался, почти веря, что перед ним комики-чревовещатели. Но когда у него под ногами раздался жалобный зов: «Мама! Мамочка! Выпусти меня… Они меня заперли!», сомнения в его душе взяли верх.

Он пробормотал какое-то извинение в сторону каноника Уотсона и быстро прошёл к двери сбоку от эстрады. Губы его были грозно сжаты.

9. РАССЛЕДОВАНИЕ

— В жизни мне не было так стыдно и неприятно! — с горечью сказала Ева.

— А я смеялась! По-моему, было очень смешно, — заспорила Руфь. — Лучше, чем по телевизору!

— Я сквозь землю готов был провалиться. Балда ты! Я же тебе сказал, я же тебе ясно сказал, дурак ты эдакий, чтобы ты ничего не трогал, ни одной клавиши! — бушевал Морис.

— Ну, а я просто не знал, что и подумать, — говорил Питер. — Я ведь знал, что выступаете вы. Руфь мне помахала, и я ждал, что вот-вот услышу свой голос…

— И мы тоже этого ждали, — сердито вставила Ева.

— Но слышал только какой-то рёв, крики, смех.

— А я смеялась. По-моему, было очень смешно!

— Чего от тебя и ждать!

— Вовсе это не было смешно. Попробовал бы ты стоять на эстраде, набивать мозоли на пятках и ломать голову, что случилось, а старик Уотсон глаз с нас не спускает, а шайка О’Лири измывается как может, и неизвестно, что там дальше на ленте записано. Балда ты! — объявил Морис, испепеляя яростным взглядом склонённую рыжую голову.

По комнате Питера пронёсся тот же протяжный, тоскливый стон, который недавно вызвал растерянность в зрительном зале.

— Ладно уж… — пробормотал совсем присмиревший Энди. — Ну говори, говори! Валяй, пока не надоест. Как будто распорядитель мало поговорил!

— Жалко, что тебя не исключили из состязаний, — сказала Ева, всё ещё красная после пережитого позора. — Да, жалко! И зачем только каноник.

Уотсон заступился за тебя, когда ты объяснил им всё! А виновата леди Коффин! Вдруг начала хихикать…

— А я смеялась…

— Нет, надо было тебя исключить, — твердила Ева. — Обязательно!

Энди поднял голову и укоризненно замигал.

— Ах так? — сказал он. — Ну, а если бы меня исключили, в среду на состязании любителей мороженого выступила бы ты? Так, что ли? И, уж конечно, заняла бы первое место! Ха-ха! — Энди заметно воспрянул духом. — Ты бы заняла первое место с конца! — продолжал он. — Да ты и третьей порции желе не доела на дне рождения у Мориса. Помнишь, Питер? У Мориса на дне рож… Э-эй! Куда он девался?

Питер исчез. На секунду им показалось, что он выпорхнул в окно. Затем они увидели под одеялом бугор, который трясся мелкой дрожью и испускал глухие рыдания.

— Вот видишь, — зашипел Морис, — видишь, что ты наделал?! У него нервный припадок. И всё из-за тебя!

— Бедненький Питер, — пискнула Руфь, кидаясь к постели и обнимая бугор. — Не плачь! Я нечаянно смеялась! Я больше, не буду!

— Он ведь очень самолюбивый, — сказала Ева, сурово поджав губы и бросая на Энди уничтожающий взгляд. — А оттого, что он неё время лежит, у него нервы не в порядке.

— Да… ладно уж… — пробормотал Энди, виновато глядя на дрожащий бугор. — Я же не нарочно!

— Не плачь, Питер, не плачь! — ворковала Руфь.

Внезапно одеяло откинулось, и из-под него возникла красная физиономия Питера. Волосы у него вздыбились, глаза блестели, по щекам катились слёзы.

— Да не плачу я вовсе! Я… кха-кха-кха! О-ох!.. Я… я смеюсь… Ох-хо-хо!.. Да я не знаю, что отдал бы, лишь бы п-п-по-о-осмотреть… ха-ха-ха!., на Мориса… ах-ха-ха!.. когда он… — Питер вновь нырнул под одеяло, но тотчас вновь возник на поверхности и указал дрожащим пальцем на Еву. — И на неё!

И они не устояли. Сначала Морис, а потом Ева покатились со смеху. Даже Энди, которому под эстрадой пришлось ой-ой-ой как не сладко, можете ему поверить, — даже Энди выдавил из себя бледную улыбку.

— Ну что же, хорошо, — сказал он, — раз вы довольны… А теперь, — с обычной бодростью воскликнул он, вскакивая и хлопая в ладоши, — а теперь давайте решать, что делать дальше. Пошутили — и будет. Нам нужно о многом поговорить… Во-первых, состязание любителей мороженого. Надо решить, как и что. И поиски клада. Может, кто-нибудь узнал что-нибудь интересное? А выставка четвероногих друзей? Вы решили, кого выставлять? Старого усатого-полосатого или… или…

Но у Энди недостало душевных сил назвать животное, чей вой возвестил начало худших десяти минут во всей его жизни.

— Ну, так что же? — сказал он. — Ведь до выставки четвероногих друзей остались считанные дни. Кого вы решили выставлять? Кота или… это другое животное?

Может быть, причиной был общий смех, а может быть, непрерывное сотрясение кровати, а может быть, Уильямсон понимал человеческую речь, даже когда говорил шотландец, и был наделен кошачьим умением заглядывать в будущее, но как бы то ни было, именно в эту минуту Уильямсон встал, потянулся, мягко выпрыгнул из своего уютного тёплого гнёздышка в ногах постели и благоразумно ускользнул за дверь.

10. ПЛАСТЫРЬ, ПУДРА И ПЛОМБИР

Выставка четвероногих друзей сошла для искальцев удачнее, чем конкурс талантов. И всё же в некоторых отношениях это была болезненная, очень болезненная процедура.

Энди утверждал, что во всём виновата книга про кошек, которую они взяли в библиотеке.

— Почему там не было предупреждения? — возмущённо спрашивал он. — С самого начала они должны были предупредить, что описывают подготовку всяких там изнеженных кисок, которые так и кочуют с выставки на выставку, а не диких боевых тварей вроде Уильямсона, — докончил он и подёргал одну из бесчисленных полосок пластыря, украшавших обе его руки до локтей.

— Уильямсон вовсе не дикая боевая тварь, — возмущённо сказала Руфь, подходя к предмету разговора, который мирно дремал, по-домашнему свернувшись клубочком в ногах у Питера. Она нежно прижалась щекой к его усатой морде, и кот приоткрыл оранжевую щёлку глаза.

— Тебе-то хорошо говорить! — заметила Ева. — Ты ведь его не тащила.

— И даже не ловила, куда там, когда он вырвался и накинулся на этих белых мышей, канареек и пуделя Мэрилин Баттерфилд. Нет, ты просто стояла и визжала, — сердито ворчал Морис, хотя ему сильно мешала полоска пластыря, приклеенная к верхней губе.

Он нервно подёргал за неё, точно за кончик щегольских розовых усиков.

— И ты его не прихорашивала, — добавил Питер.

Да, одна только Руфь осталась целой и невредимой после того, как они приняли участие в выставке четвероногих друзей.

Все остальные были исполосованы рубцами и шрамами. Особенно богатым был набор царапин на носу и щеках Питера — «настоящая новозеландская татуировка», по выражению Энди. Питер втайне так гордился своими ранами, что даже не стал заклеивать их пластырем.

И их огненно-багровая сетка всё ещё выглядела достаточно устрашающе, когда в конце недели, в день состязания любителей мороженого, его навестил доктор Да Сильва.

— Это ещё что такое?! — ахнул доктор, остановившись на пороге как вкопанный. — Что тут произошло? У тебя такой вид, словно ты лазал по малиннику в самых густых зарослях за четырьмя рядами колючей проволоки. Как это ты ухитрился?

Питер улыбнулся.

— Не я, а Уильямсон, — объяснил он. — Он не хотел стоять смирно, пока я его прихорашивал.

— Ещё бы! Бедный кот, — сказала миссис Брейн. — Да и мне пришлось не легче. Если бы ты, мой милый, был здоров, одними царапинами дело не обошлось бы! — Она повернулась к врачу. — Вы уж извините, что одеяло всё в пудре, доктор. Я его выбивала-выбивала, и всё равно толку никакого. Наверное, пудра пропитала вату и теперь потихоньку вытрясается. Знаете, как-то вхожу я сюда, а тут настоящая пылевая буря. Посредине Уильямсон вертится волчком и шипит на них, а они-то все белые с головы до ног, точно привидения!

— Пудра?

Уголки рта доктора Да Сильвы дёргались, но на лице было написано недоумение.

Питер рассказал ему о выставке четвероногих друзей и об искальцах. Да Сильва улыбался и кивал. Вид у него был очень довольный.

— Чудесно! — сказал он. — А Уильямсон получил первый приз?

— Ну, не совсем… Он бы- получил, если бы умел вести себя прилично. Правда, он не очень виноват. Нам следовало бы сделать его ящик покрепче. Решётка была хорошая — мы взяли её от старой птичьей клетки, — но остальные стенки следовало бы, наверное, сделать не из картона, а из дерева.

— Значит, он сбежал? Прямо на выставке?

— Да. Как раз когда его осматривало жюри. Леди Коффин сказала, что мех у него прелестный, и Ева начала объяснять, сколько времени я за ним ухаживал, как вдруг… тррр! хрусть! Наверное, он увидел этих белых мышей!

Глаза Питера блестели так, словно он всё это видел сам. Доктор Да Сильва улыбнулся ещё шире.

— Ну, и…

— Они его изловили. А мышей успели закрыть. И канарейке повезло. Но всё-таки он успел выдрать клок шерсти у какого-то пуделя. Ну, и ему присудили только третий приз… Понимаете?

— Понимаю! — сказал доктор Да Сильва. — Прекрасно! Приношу свои поздравления!

Было не совсем ясно, кого он поздравляет: Уильямсона, Питера или миссис Брейн. Улыбка его стала теперь такой широкой, что её сияние озаряло всю комнату.

— Ну, а в чём теперь примут участие искальцы… вы все?

— В состязании любителей мороженого, — ответил Питер и, вдруг став серьёзным, взглянул на часы. — То есть я в них прямо не участвую. Только Энди. А я — его старший тренер. Состязание скоро начнётся, в том конце парка. — Он снова взглянул на часы. — Но это неважно… что мне ничего не видно. Морис будет комментировать из телефонной будки.

Раздался телефонный звонок.

— Это, наверное, он.

— Ну, так скажи ему, что у тебя доктор, и…

— Нет-нет! — Доктор Да Сильва присел на край кровати. — Пожалуйста, говори с ним сколько хочешь.

Питер снял трубку.

— Алло! Это…

— Питер?

— Да.

— Вот и хорошо, хотя бы это не сорвалось, потому что… Да ты слушаешь?.. Ну, так знаешь, что сделал этот олух? А? Нет, ты не поверишь, ведь ты его столько раз предупреждал, а он взял и выбрал пломбир… да-да, пломбир! Не устоял, обжора. Пломбир!!

— Пломбир?

— Да. Им предложили выбирать, а он, олух такой… Всё равно что боксировать, привязав правую руку за спиной. Он проиграл, даже не начав как следует!

11. ВЕЛИКОЕ СРАЖЕНИЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ МОРОЖЕНОГО

Состязание любителей мороженого происходило на открытом воздухе. По слухам, на этом настоял отец Эрни, не желавший устраивать перестановку в павильоне «из-за всяких там глупостей». Кое-кто даже утверждал, что в случае плохой погоды состязание вообще отменят. И всё из-за того, что у Эрни такой упрямый отец. Но остальные полагали, что решать будут распорядители, и если они сочтут нужным устроить состязание в павильоне, отцу Эрни придётся всё-таки вытащить из зала половину стульев и расставить там столы.

Впрочем, день выдался по-весеннему солнечный и тёплый, и всё устроилось само собой. На траве были расставлены длинные дощатые столы на козлах и стулья, а на столах красовались блюдечки и ложечки по числу состязающихся. Но и не говоря о солнце и свежем воздухе, выбранное место особенно подходи до для подобного сражения. Это был небольшой пологий пригорок, похожий на перевёрнутое блюдце, вокруг которого могла удобно расположиться толпа болельщиков. На этом пригорке за качелями, за теннисным кортом и крокетной площадкой обычно играл городской оркестр. Пригорок был открыт со всех сторон, и головы зрителей ничуть не закрывали столы от Мориса, который разговаривал с Питером из телефонной будки у входа. Он даже без труда различал состязающихся, чьи склонённые над блюдечками головы ритмично подпрыгивали. Иногда их заслонял распорядитель в белом переднике, который спешил к столу с новой порцией, взятой из мороженицы, очень похожей на стиральную машину с двумя баками. Но он тотчас отходил, и Морис не пропускал почти ни единого движения рыжей головы Энди Макбета, который сидел третьим справа. Шло состязание любителей мороженого от двенадцати до пятнадцати лет.

— Он уже начал? — спросил в трубке голос Питера в ту минуту, когда Морис обеспокоенно оглянулся, проверяя, стоит ли его связная Руфь возле будки, как ей было велено. Он заметил, что она всё чаще бросает тоскливые взгляды в сторону тележки мороженщика, который вёл возле пригорка бойкую торговлю, ибо многие зрители были не прочь неофициально померяться силами с состязающимися.

— Да, — ответил Морис, с радостью убедившись, что Руфь его ещё не покинула. — Он начал третий… то есть третий шарик. Мороженое им дают в шариках, чтобы порции были одинаковыми. Да, третий…

— Четвёртый! — поправила Руфь, внимательно глядевшая на столы.

— А? Ох, верно. Прошу прощения — четвёртый, ему только что положили ещё шарик.

— Но он не может переменить? — спросил Питер. — Передай ему, чтобы он попросил ванильного, как мы условились. Немедленно. Тут же. Сразу!

— Нельзя. Я ведь уже сказал ему, чтобы он просил ванильного. Сразу сказал, как только увидел. То есть я сказал Руфи, чтобы она сказала Еве, чтобы она сказала ему. Но ничего не вышло. Видишь ли, главный судья, то есть старший распорядитель, сказал, что менять ничего нельзя…

— Ох! — простонал Питер.

— Да, конечно, ох. Я так и сказал. Ты же знаешь, как он обожает пломбир — малиновый или клубничный, значения не имеет. Просто голову теряет!

— Шестой! — объявила Руфь, с завистью посасывая большой палец.

— Ой! — возопил Морис. — Ну вот! Ты слышал, Питер? Уже шестой. Слишком быстро, чересчур быстро, он скоро отвалится…

— Беда не только в том, что он его любит. Пломбир такой тяжёлый, что…

— Седьмой! — вздохнула Руфь.

— Как? — ахнул Морис.

Питер услышал его вопль и понял, что он означает.

— Скажи ему, чтобы он притормозил, Морис. Пусть считает до пяти перед каждым глотком и берёт мороженое на самый кончик ложечки. Это же ведь не соревнование, кто быстрее! Так ему и скажи.

Морис передал инструкцию дальше. Руфь со всех ног кинулась к пригорку. Ева встретила её на пол-пути. Руфь, запыхавшись, повторила то, что было ей поручено. Ева кивнула, протолкалась сквозь толпу и поднялась к столу. Рыжая голова перестала подпрыгивать. Потом она закивала. Солнце заиграло на очках Энди — он повернулся в сторону телефонной будки и бодро помахал рукой. Потом вновь наклонился над блюдечком, и Морис облегчённо перевёл дух — рыжая голова подпрыгивала уже гораздо реже.

— Ну. это он как будто усвоил, — сообщил Морис Питеру. — И я, пожалуй, могу начать настоящую передачу со стадиона Эстонберийского парка… В Эстонберийском парке, дорогие радиослушатели, погода сегодня прекрасная и вокруг ринга собралась огромная толпа, аншлаговая толпа, следовало бы мне сказать. А за столом в один ряд, мелькая ложками, которые сверкают в лучах великолепного весеннего солнца, сидят… как их там, игроки, что ли?., эти… эти… ну, состязатели. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять состязателей… Нет, девять! Один встал, он удаляется от стола, прижимая руку к животу. Вот он проходит через расступившуюся толпу зрителей…

— А? Кто это? Энди?!

— Вот он направляется к медпункту за теннисным кортом в сопровождении своего секунданта…

— Энди!

— Да нет же. Жирняга Питерсон. Он…

— А-а-а… Ну, а Энди?

— Энди держится прекрасно. Он точно следует указаниям тренера, выматывает противников, размеренно и неторопливо, хотя, быть может… Вот ещё один состязатель покидает ринг, весь бледный, прижимая носовой платок к щеке… Это Кевин О’Лири, с его-то зубами… Э-эй! Энди остановился. Он оглядывается. Он что-то говорит подающим…

— Что? Что он говорит?

— Мне же не…

— Ну так узнай! Пошли…

— Уже послал. Я уже послал Руфь. К ней подходит Ева. Она качает головой… А? И подающий тоже качает головой, а Энди пожимает плечами. Он не побледнел и вообще выглядит нормально… Вот бежит Руфь…

Морис распахнул дверцу будки, придержал её ногой и наклонился к девочке. Руфь, задыхаясь, доложила:

— Она говорит… Ева… она говорит, что он… что он спрашивал шоколадный соус… к мороженому… так вкуснее…

Испуганно вытаращив глаза, Морис передал это известие Питеру, а потом добавил:

— Но подающий так замотал головой, что соуса им, наверное, не полагается.

— Ещё бы!

— И я так думаю… Ого! Здорово! Ещё двое встают. Соседи Энди слева и справа. Джонни Лейн и какой-то худой верзила, я его не знаю. Неужели… Да! Энди трясётся от смеха, тычет в них пальцем и что-то говорит Еве. Она тоже начинает смеяться и отходит от стола… Руфь, сбегай узнай, что ей нужно. Так-так-так, интересно бы узнать, что там случилось…

Ждать ответа на этот вопрос Морису пришлось недолго.

К будке бегом вернулась Руфь и, выслушав её, Морис с хохотом сообщил Питеру:

— Так я и думал… Ха-ха-ха! Это на него похоже) Тактический расчёт. Он попросил шоколадного соуса нарочно, чтобы они его услышали — Джонни Лейн и верзила. Они замедляли темп, и Энди решил совсем их сбить… Теперь их осталось только шесть. Энди и… Нет, погодите-ка… Ещё двое сдались, разлетаются, как мухи, и осталось только четверо. А Энди смеётся и работает ложкой, как заведённый, чувствует, что финиш близко… Вверх — в рот — черпает; вверх — в рот — черпает… По-настоящему вошёл в темп…

— Скажи ему, чтобы он тянул время, — распорядился Питер. — Если он не будет торопиться и убыстрять темп, то выиграет наверняка. Скажи, чтобы он тянул время.

Морис кивнул и поманил Руфь к будке.

Руфи надоело быть связной. Она устала бегать взад и вперёд. А кроме того, ей нестерпимо хотелось есть — есть мороженое. Каково ей было смотреть, как все эти белые, розовые, шоколадные шарики исчезают в чужих ртах!

Поэтому она сильно сократила распоряжение Питера, когда передавала его Еве.

— Скажи ему время, — объявила она. — А я хочу мороженого.

— Что? Что надо ему сказать?

— Скажи ему время.

— Время? Но при чём тут время?

— Так сказал Морис. Кажется. Можно, я пойду куплю мороженого?

Ева поглядела в сторону телефонной будки. Морис отчаянно махал рукой, торопя её.

— Я куплю две штуки. Ладно? — говорила Руфь. — Одну мне, другую тебе.

Морис продолжал махать. Ева была совсем сбита с толку.

— А?.. Две?.. Хорошо, — пробормотала она. — Сказать ему время? Руфь, наверное, перепутала… Руфь!

Но Руфи и след простыл. Ева хотела было добежать до будки и спросить сама, но Морис махал так, что казалось, у него вот-вот оторвётся рука.

— Две… Чего две? — недоумевала Ева. — Две… Ага! Две одновременно! Наверное, так.

Она пробралась через толпу к Энди.

— Он говорит — две одновременно!

Энди заморгал. Вид у него был блаженный, хотя и несколько осоловелый, губы перемазаны мороженым, но он не обращал на это никакого внимания.

— Как — две? Нам же дали только по одной ложке.

— Так он говорит.

— Наверное, две порции сразу, — догадался Энди, соскрёб с блюдечка остатки не то одиннадцатого, не то двенадцатого шарика и помахал, чтобы ему дали ещё.

К нему подошёл подающий.

— Два шарика, пожалуйста, — сказал Энди.

— К сожалению, по правилам больше одного шарика не полагается. Иначе мы собьёмся со счёта.

Ева нахмурилась.

— Наверное, — сказала она, — Питер имел в виду, чтобы ты начал есть быстрее.

Энди просиял. Нагибаясь к своему вновь наполненному блюдечку, он сказал:

— Вот это дело! Такой команды я давно жду. Теперь-то я уж отведу душу!

И, поправив пальцем розовую горку на ложке, он принялся отводить душу.

В телефонной будке Морис чуть не укусил трубку.

— Да что он — с ума сошёл, что ли? Он убыстряет темп!

— Как? — ахнул Питер, который уже успел сообщить матери и доктору Да Сильве, что Энди наверняка займёт первое место. — А ты передал ему то, что я сказал?

— Конечно! Ева только что отошла от него, я следил за ними и… Ай! Он уже требует новую порцию! Подающий положил ему шарик, а Энди… Энди прямо с блюдца опрокинул его в рот, подпихнул ложкой и просит новую порцию!

— Останови его! Что ты тратишь время на болтовню? Останови его!

— Не могу! Руфь куда-то девалась, она… Руфь! Руфь!.. Она покупает мороженое, а он… ой-ой-ой… он опять проглотил шарик целиком и… Ай!

— Что? Что случилось?

— Всё!

— ЧТО???

— Он отодвинул блюдце, встал, он шатается, схватился за живот… Всё кончено. А ведь он чуть было не победил!

12. ШЕСТЬ ПОДСКАЗОК

— Ну, во всяком случае, остаются ещё поиски клада. А они важнее всего остального.

Это сказал бледный, осунувшийся Энди. Хотя с тех пор, как он бесславно объелся мороженым, прошёл уже целый день, его лицо всё ещё было таким белым, что веснушки на нём выделялись, точно крошки печенья на ванильном пломбире.

— Нет, вы только подумайте, как будет интересно, когда мы обзаведёмся портативным радиотелефоном! — продолжал он, стараясь воодушевить остальных искальцев картиной радужного будущего и отвлечь их от позорного прошлого.

Но это ему не удалось.

— Да, конечно, — проворчал Питер, — радиотелефон — вещь хорошая. Будь он у нас, я мог бы давать распоряжения прямо Энди. — И он с горькой укоризной поглядел на Мориса.

— Послушай, нечего валить всё на меня, — запротестовал тот. — Я всё передавал точно, и я не виноват, если кому-то захотелось моро…

— Не надо… — застонал Энди. — Не произносите этого слова. Я его слышать не могу.

— И я не виновата, — заявила Ева. — Я ведь передала только то, что мне сказали.

— И я тоже, — сказала Руфь.

Надо отдать ей справедливость, она сказала это шёпотом, не поднимая взгляда от ушей Лимбо, которого гладила по голове.

И всё-таки остальные не стерпели.

— ТЫ!!! — возопили они хором с таким негодованием, что Лимбо метнулся за дверь, а Уильямсов прижал уши, зашипел и спрыгнул с кровати прямо как спал — клубочком.

— Ты-то уж помолчала бы! — сказал Питер.

— И вообще ты исключена! рявкнул Энди. — Из искальцев. Раз и навсегда. С этой самой минуты.

— Нет, не исключена! — огрызнулась Руфь.

— Исключена!

— Не-е-ет!

— И не визжи так, пожалуйста, — сказала Ева. — Сколько раз тебе мама говорила, что нельзя визжать!

— Нет, можно, мо-ожно, мо-о-ожно!!!

В этих «мо-о-ожно!» Энди почудилось неприятное сходство с ненавистным «мороженое», и на лбу у него выступил холодный пот.

— Ох, да замолчи же! — сдался он. — Мы оставим тебя условно, до нового нарушения.

— Попробуй только не оставить! — заявила Руфь, всегда умевшая распознать слабое место врага. — Не то я…

— Ну ладно, ладно!

Наступило долгое угрюмое молчание.

Наконец его нарушил Питер.

— Во всяком случае, Энди прав — поиски клада важнее всего, — сказал он. — И похоже, что кое-кто уже идёт по следу.

Он указал в сторону окна. Там в парке, как обычно, ребята играли в футбол и бейсбол, соревновались в прыжках на батуте, но теперь повсюду можно было заметить фигуры, как будто бесцельно бродящие между деревьев. Однако стоило к ним присмотреться, и становилось ясно, что все они заняты какими-то поисками.

Некоторые искали в одиночку, другие парами или небольшими компаниями. Одни то и дело поглядывали на зажатые в руке листы бумаги. Другие тыкали ложками в дёрн — старыми, погнутыми ложками. Однако Питер с облегчением убедился, что никто из них, по-видимому, не знает, куда, собственно, идти и где ковырять дёрн.

Он оглянулся на Мориса.

Дай-ка я ещё раз прочту эти подсказки.

Морис, который, сосредоточенно сдвинув брови, наклонялся над листком, передал его Питеру, но продолжал морщить лоб. Хотя с тех пор, как распорядители начали раздавать эти листки, не прошло и получаса, листок, который взял Питер, был потрёпан и захватан пальцами, точно юмористический журнал месячной давности, который много раз переходил из рук в руки.

Питер в четвёртый раз принялся перечитывать бледные, отпечатанные на стеклографе строки:

Каникулярные игры в Эстонберийском парке.

ПОИСКИ КЛАДА.

Подсказок всего шесть.

(«Всего!» — пробормотал Питер.)

В некоторых разобраться легко, другие окажутся потруднее.

(«Что правда, то правда!»)

Каждая подсказка поможет вам найти место, где спрятано одно слово из сообщения в шесть слов. Разыскивать эти слова можно в любом порядке. Когда все шесть будут найдены, и надо расположить так, чтобы можно было прочесть сообщение. Первый, кто представит жюри правильное сообщение, получит главный приз. Искать можно в одиночку и группами детям не старше пятнадцати лет. Вот подсказки:

Кипятили чай на нас,

Дули так, что мы краснели.

А теперь все разошлись,

И совсем мы поседели.

— А! — воскликнул Питер, которого внезапно осенила какая-то мысль.

— Что? — спросил Морис.

— Потом, потом, — ответил Питер и прочёл вторую подсказку:

С юга кажется ужасным,

Ну, а с севера — прекрасным.

Питер покачал головой и перешёл к следующей подсказке, которая представляла собой рисунок:

Под ним была подпись:

Вычти из меня четыре — и я тебе всё позволю.

«Птицы? — недоумевал Питер. — Два птенца в прямоугольном гнезде? И что вычитать?» Он пожал плечами и продолжал читать.

Меня ты узнаешь

По белой разметке,

По сеткам вокруг

И по внутренней сетке.

Шагай-ка от вышки

Вперёд и направо,

На пятом шагу

Всё откроет канава.

«И они считают, что я способен разгадать вот это?» — подумал Питер. Он поглядел на следующий стишок:

Вверх-вниз, вверх-вниз!

Все, дивясь, подходят ближе.

Вверх-вниз, вверх-вниз!

Но меня найдёшь ты ниже

— Понятно, почему у всех тех, кто сейчас ищет в парке, такой растерянный вид, — пробурчал Питер и поглядел последнюю подсказку:

Входят очень длинными в меня,

Из меня короткими идут.

Слово у меня на голове.

«Porte» меня во Франции зовут.

— Ну, это-то нетрудно, — сказал он. — Французское слово «порте»…

— Значит «дверь», само собой! Я это уже полчаса назад сказал, старина, только произносить надо не «порте», а «порт». Ведь моя мама француженка, и она точно знает. Да что толку? Какая дверь, тут ведь не сказано, а в этом-то и вся загвоздка.

— Ну, во всяком случае, эта дверь где-то в парке, — заметила Ева. — Ведь в правилах говорится, что всё нужно искать только в парке.

— А парк очень большой! — вздохнул Энди.

Питер пробежал глазами правила поисков: слова либо напечатаны на картонных карточках, либо написаны мелом в потайных местах; некоторые карточки закопаны, а некоторые просто спрятаны; закапывались карточки совсем неглубоко, так что ни лопатами, ни тем более кирками пользоваться не разрешается — копать можно только старыми ложками; найденную карточку следует оставить на прежнем месте, а к составленной фразе необходимо для проверки приложить список всех мест, где были найдены слова.

— В парке, наверное, много дверей: и тут, и там, и направо, и налево, — предположил Морис. — Десятки и сотни. В павильоне, и в садовых сараях, и в раздевалке при теннисном корте, и… Просто непонятно, с чего начать.

— «Входят очень длинными в меня, из меня короткими идут», — пробормотал Питер. — Скажем, если это столярная мастерская, в неё вносят длинные доски, и… Нет, не подходит.

— А почему ты сказал «а», когда начал читать подсказки? — спросил Морис. — Ты что-то отгадал?

Питер снова пробежал глазами список.

— В первой было что-то… да-да! — перебил он сам себя. — Ну конечно! Костёр! То есть я сразу понял, что речь идёт о костре, но не догадался о каком. А теперь я знаю.

Он с беспокойством взглянул на деревья у ограды парка. Около того места, о. котором он подумал, уже расхаживали какие-то ребята — отгибали пучки пожухлой травы, перечитывали подсказки.

— Слушайте! — таинственным шёпотом сказал Питер, словно опасаясь, что соперники за окном могут его услышать.

Остальные искальцы наклонились к нему.

13. ПЕРВЫЕ ТРИ СЛОВА

— Мы знаем, что речь идёт о костре… На угли дуют, чтобы они разгорелись, — начал Питер. — А теперь они поседели…

— Покрылись пеплом, — сказал Энди. — Верно, но…

…но какой это костёр? В том-то и штука, — продолжал Питер. — Ведь в парке всегда жгут костры, когда убирают мусор и рубят засохшие деревья. Я чуть ли не каждый день вижу дым костров. Но ведь на них не стряпают, не кипятят чай…

— Верно! Туристский костёр, пикник, палатка, вон там, я понял, про что ты, старина, ну конечно, и как это мы сразу не догадались? — взволнованно тараторил Морис, и слова бурлили у него во рту, точно вода в котелке над костром.

Энди уже бросился к двери.

— Так чего же мы ждём? — крикнул он, и впервые за этот день краска вернулась на его щёки.

— Постой!. — скомандовал Питер, нахмурившись. — Не мчись очертя голову. Ты разве забыл, сколько народу ищет эти слова? — Он махнул рукой в сторону деревьев, где по-прежнему бродили искатели клада. — Придумайте что-нибудь.

— Можешь на нас положиться! — засмеялся Энди. — Уж это мы сделаем так, что комар носа не подточит!..

И комар действительно не подточил носа, как вскоре признал Питер, тревожно следивший за действиями искальцев. Едва выйдя в парк, они сделала вид, что играют в салки. Они гонялись друг за другом среди деревьев: очки Энди сверкали, Морис журчал, Ева что-то тихо говорила, Руфь визжала. Так они и бежали по траве между деревьями, между ребятами, занятыми поисками клада. Один раз Энди, которого догоняла Ева, даже укрылся за одним мальчиком и ухватился за его куртку, чтобы не упасть.

Искальцы вели себя очень естественно, и Питер решил было, что они вообще позабыли, зачем вышли в парк, и увлеклись игрой. Но тут же он заметил, что, догоняя, ускользая, саля, увёртываясь, они неуклонно приближаются к туристскому лагерю. Где же кострище? Питер смотрел во все глаза, но трава заслоняла от него это место.

И, словно отвечая ему, Энди, который в эту минуту водил, кинулся на Мориса, а тот, делая вид, что увёртывается, споткнулся и упал. Над ними поднялось облако серой пыли.

— А! — прошептал Питер. — Вот где!

Энди и Морис катались по земле, боролись, поднимая всё новые и новые клубы пыли. Свитер Энди был весь в золе, а лицо Мориса совсем почернело. Ева и Руфь стояли над ними и что-то кричали. Никто вокруг не обращал на дерущихся никакого внимания. Тех, кто искал клад, эта глупая возня нисколько не интересовала.

Вот Энди уселся Морису на спину и, видимо, спрашивал, сдаётся ли он. Но Питер, потянувшись к окну, разглядел, что руки Мориса быстро и ритмично движутся — он, несомненно, разгребал золу. Потом Морис внезапно замер, Энди пригнулся к самой его голове, Руфь бросилась к ним, и Ева едва успела её перехватить. Когда несколько секунд спустя Морис и Энди вскочили с земли и, задыхаясь, принялись отряхиваться, Питер по их лицам сразу понял, что первое слово они нашли.

— «Приз»! — возопил Энди, врываясь в комнату.

— А вы не могли ошибиться? — спросил Питер, беря записную книжку и карандаш.

— Ну уж нет!

— Проверено и перепроверено, старина, только, зачем этот олух тыкал меня носом в золу так, что я все глаза засорил? Дурак!

Питер записал найденное слово.

— Здорово! — сказал он. — Однако не рассиживайтесь тут! Вам придётся тотчас отправиться за вторым словом. И за третьим. — Он взял лист с подсказками. — К двери и к прекрасному-ужасному.

Все раскрыли рты.

— Ты… ты отгадал их? — спросил Энди, удивлённо моргая.

— Так уж у меня голова устроена, — объяснил Питер. — Раскачиваюсь я медленно, но уж если пошло, то — вззз!

Ева презрительно сморщила нос.

— Питер Брейн! — объявила она. — Ты самый главный воображала. Давай спорить, что ты что-нибудь да напутал.

— Нет, пусть он скажет, — перебил её Энди. — Тут ведь всё дело в отдыхе. Если бы я весь день напролёт лежал в постели, то уж наверное давно бы всё отгадал.

— Вношу поправку, — сухо сказала Ева. — Ты самый главный воображала после Энди Макбета.

— Так что же ты хотел сказать про дверь? — спросил Морис. — Ну говори же! Какая дверь?

— Либо…

— Ну, что? — торжествующе вскричала Ева. — «Либо»! Я же сказала, что он ничего толком не отгадал.

— Либо дверь павильона, — продолжал Питер, не обращая внимания на сестру, — либо дверь одной из раздевалок. Слово, наверное, написано мелом по её верху. Вам придётся подтянуться на ней или захватить с собой стул.

— Ага! — воскликнул Энди, стараясь придать себе многозначительный вид, точно он всё знал заранее и только проверял Питера. — Но почему именно эта дверь?

Питер указал карандашом в окно — на этот раз на ватагу мальчишек, которые гоняли мяч по футбольному полю.

— «Входят очень длинными в меня», — процитировал он. — «Из меня короткими идут». Если бы вы сидели тут целыми днями, как я, и смотрели бы на них, когда они входят в павильон и выходят из него, вы сразу бы всё поняли.

— Это ты про гномов? — ошеломлённо спросила Руфь. — Про волшебников? Входят великаны, а выходят карлики?

Остальные зашипели на неё, а Питер объяснил:

— Длинные брюки… Короткие трусы… Футболисты. Они же там переодеваются!

— Правильно! — всё так же многозначительно сказал Энди.

Ева промолчала.

Морис кивнул.

— Похоже, ты прав, старина, похоже, ты прав, только это жульническая подсказка, если хорошенько подумать. Ведь после игры они входят короткими, а выходят длинными. А потому…

— За подсказки я не отвечаю, не я их придумывал! — обиженно огрызнулся Питер, чувствуя, что его догадливость не была оценена по достоинству. — Ну, это про дверь. А вторую я решил сразу, едва поглядел на футбольное поле. Меня тут же осенило.

— Что? Ужасное-прекрасное? — ахнул Энди, который был настолько поражён, что на этот раз даже не подумал притворяться, будто отгадал всё раньше Питера. — При чём тут футбол?

А вот при чём. С юга, — Питер указал в окне налево, — это место может казаться ужасным. А севера— прекрасным. Совершенно верно! Вот сам поглядите.

Все столпились у кровати, глядя в окно.

— Где?

— Я не вижу никакого места… ну ничегошеньки.

— Он просто выдумывает!

— Дайте я посмотрю!

Питер обвёл их всех торжествующим взглядом.

— Вон там, на футбольном поле. Прямо у вас под носом. Перед воротами слева. Точнее говоря, в одиннадцати метрах перед ними.

— Аа-а! — вскричал Энди. — Так ты про это… это самое… как же оно называется? Ну, да ты понимаешь.

— Отметка для штрафного одиннадцатиметрового удара без защиты, — улыбаясь, сказал Питер.—

Когда на неё кладут мяч, она кажется ужасной с юга вратарю и прекрасной с севера — команде, которая будет бить одиннадцатиметровый.

Вот так в первый день поисков искальцы нашли три из шести слов: «ПРИЗ» в золе костра, «ПЕРВЫЙ» в павильоне (правильным оказалось первое предположение Питера — слово было написано мелом по верху входной двери) и «ВЫИГРАН» под дёрном у отметки для одиннадцатиметрового удара.

Однако на следующее утро, когда искалъцы вновь сошлись в комнате Питера, зловещие слухи о том, что несколько человек нашли уже четыре слова, а один мальчик так даже целых пять, скоро согнали самодовольную ухмылку с его физиономии.

14. ПОДСКАЗКА, КОТОРАЯ ВСЁ ПОЗВОЛЯЛА

— Жирняга Питерсон? Пять слов? Кто это сказал?

Улыбка Питера стала кривой от чёрной зависти.

— Его сестра Ширли, — ответила Ева.

— Собственная сестра чего не скажет! Что-то не верится, — заметил Питер.

— А вдруг это правда? — буркнул Энди.

— Конечно, — отозвался Морис, которому было не до журчания.

— Значит, надо быстрее браться за дело, — сказал Энди. — Ну-ка пусть твоя хвалёная голова как следует потрудится!

Если бы он сказал «закружится», то был бы ближе к истине: голова у Питера шла кругом, но ему никак не удавалось найти в остающихся трёх подсказках никакого смысла.

Он потребовал полной тишины и получил её, но и полная тишина ему не помогла. Он попросил три стакана смородинного сока и выпил их, но и три стакана смородинного сока ему не помогли. Он закрывал глаза. Он читал подсказки слева направо и справа налево. Он приказал, чтобы включили радио. Он послал за Уильямсоном, надеясь, что эти мудрые жёлтые глаза пробудят в нём какую-нибудь мысль. Но всё оказалось тщетно.

— Вот что! Давайте сосредоточимся на чём-то одном, только на одном, а про остальное забудем, — предложил наконец Морис. — Если думать изо всех сил только об одном, то внутренний голос шепнёт разгадку. Я читал об этом в научной фантастике. Попробуем?

Питер и все остальные пришли уже в такое отчаяние, что готовы были попробовать что угодно.

— Положи рисунок на одеяло так, чтобы мы все могли его видеть… А теперь встаньте в круг и беритесь за руки… Питер, Ева… А ты становись возле Энди.

И, взявшись за руки, искальцы образовали круг: Питер сидел, а остальные прислонились к кровати.

— А теперь смотрите на рисунок, и старайтесь не моргать, и слушайте, не шепнёт ли внутренний голос…

— Ой! — пискнула Руфь. — Я боюсь! — И она вырвалась из круга.

— Ну чего ты испугалась? Ничего тебе внутренний голос не сделает. Скажи ей, Ева!

— Не хочу! — отрезала Руфь. — Я буду на вас смотреть.

— Ну так замолчи! — сердито распорядился Питер.

Все, кроме Руфи, вновь взялись за руки и уставились на рисунок. И старались не моргать. И слушали.

Питер видел рисунок так, как он был напечатан в программке: 8

Энди и Морис видели его сбоку: ∞

Ева и вдруг заинтересовавшийся Уильямсон видели его так, как Питер, только вверх ногами: ∞

Они смотрели и смотрели, и вдруг рисунок поплыл куда-то, а с ним и одеяло, круги, прямоугольники и кресты. Потом Энди обнаружил, что круги начали вертеться, и его прошиб холодный пот: он вспомнил минуты, пережитые им под эстрадой.

— А это… это не чертёж магнитофона?

— Заткнись, олух, да заткнись же, мне как раз начал вещать внутренний голос! — прожурчал Морис. — Ну ладно, голос, продолжай, он заткнулся, ты слышишь меня, голос? Эй, голос!

Руфь захныкала.

— Так ничего не получится! — крикнул Морис. — Ты отпугиваешь внутренний голос! Чтоб тебя…

— Да! — сказал Энди. — Если ты струсила, так уходи.

— Не уйду! — крикнула Руфь.

— В таком случае ты исключаешься. Нарушение дисциплины. Неповиновение приказу. Удались!

— Не удалюсь!

— Да перестань же визжать! — взмолилась Ева.

— Буду визжать, если хочу! Это вам нельзя визжать, а мне можно визжать! Можно, мо-о-ожно, мо-о-о-о-ожно! — продолжала она, вспомнив, как подействовало это слово на Энди накануне. — Мо-о-о-ожно!..

Последний вопль адресовался уже Питеру. Он смеялся, а Руфь, даже ещё больше, чем Уильямсон, не любила, чтобы над ней смеялись, — Внутренний голос сказал мне, что нужно, — сообщил Питер сквозь смех. — А вернее, провизжал. Вычел из «мороженого» четыре буквы и всё себе позволил.

— Что? — хором спросили Энди и Морис.

Даже Руфь перестала визжать и подозрительно, но с интересом уставилась на брата.

— Ты думаешь… — спросила Ева, протягивая руку к рисунку.

— Я думаю вот что. — И, опередив её, Питер указал карандашом на подпись под рисунком. — Если выбросить из слова «мороженое» «ро» и два «е», остаётся «можно». Верно?

— Да, — ответил Энди бледнея. — Ну и что?

— Вот тут и надо искать четвёртое слово.

— Где?

Питер повернулся к Морису:

— Любителям мороженого давали два сорта, так?

— Да, но…

— И ты говорил, что мороженое раздатчики брали из большой белой штуки, похожей на стиральную машину с двумя баками?

— Да, но… А! Понял!

— Этот рисунок — схема мороженицы. А то, что я принял за птичьи клювы, — это крест прямо посредине!

— Но ведь мороженицу увезли! — вмешалась Ева. — Сразу, как только кончилось состязание.

— Конечно. Но она такая тяжёлая, что на земле обязательно должен был остаться след. И точно посредине вы найдёте четвёртое слово… Погодите! — добавил Питер, увидев, что Энди и Морис бросились к двери. — Подождите немного… До того как завизжал внутренний голос, я смотрел на рисунок, а думал только о сетках. Я даже разозлился, потому что хотел сначала разобраться с рисунком. Но всё равно у меня прямо в ушах звенело: «белые разметки, внутренние сетки…» И вот теперь и это стало ясно. Что я вам говорил? Уж если голова у меня заработает, то долго не остановится.

— Как и язык, — вставила Ева.

— Ну говори же, старина, не трать времени попусту. Если догадался, так выкладывай. Не забудь, Жирняге Питерсону осталось только одно слово.

Питер перевёл дух.

— Ну вот: белая разметка… Я начал с этого. Белая разметка…

— Белая? — Почему-то Энди представились громоздящиеся друг на друга белые шарики, о которых ему не хотелось вспоминать.

— Да, на теннисном корте. Сетки по сторонам. Сетка внутри и судейская вышка.

— Ну конечно, он отгадал всё верно! — воскликнул Морис. — Пошли! Не то Жирняга…

— Да постой ты! Куда пошли? — спросил Энди. — Корт большой.

— Да, «шагай-ка вперёд» — это не совсем ясно, — признался Питер. — Но, наверное, надо идти от корта, от судейской вышки. Сначала вперёд, а потом пять шагов направо… Э-эй!

Но все, включая и Руфь, уже мчались вниз по лестнице. Через пять шагов нужно было поискать в канаве — об этом они и сами догадались.

15. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

— Отыскали, отыскали, отыскали! — хором распевали искальцы, торжественно входя в комнату Питера через полчаса. — Отыскали, отыскали, отыскали ещё два!

— Ну-ка, покажите, — сказал Питер, выхватывая из рук Энди грязный клочок бумаги и развёртывая его. Гм!..

Первое слово было «хорошо».

Именно так, с точкой, — пояснил Энди, сопя у него над самым ухом.

А второе было «тобой».

— С запятой, — сказал Энди. — Я списал точно. Всё может пригодиться.

— Верно, — согласился Питер. — Так будет легче правильно составить сообщение. Ну, а теперь посмотрим, что у нас уже есть.

Он записал два последних слова под первыми тремя:

Приз первый выигран хорошо, Тобой.

— Теперь мы можем отгадать последнее слово, — заметил Энди. — Наверное, это «что». — Он завёл глаза вверх и объявил: — «Хорошо, что первый приз выигран тобой».

— А может: «Что первый приз выигран тобой — хорошо».

— Нет, тут, наверное, не «что», а «очень». «Первый приз выигран тобой. Очень хорошо».

— Нет, лучше: «Ну хорошо, первый приз выигран тобой». Верно?

Питер презрительно покачал головой.

— Вы все позабыли про знаки препинания, — сказал он. — После «хорошо» стоит точка. Значит, это последнее слово в сообщении. И надо как-то оправдать запятую после «тобой». А главное, даже если вы и отгадаете, вы всё равно не выиграете, если не сможете указать, где нашли последнее слово. Так что возьмёмся за последнюю подсказку. «Вверх-вниз, вверх-вниз»… Ну думайте же!..

И они принялись думать.

Они вздыхали, пыхтели, покашливали, причмокивали, мычали, морщили лбы, покусывали губы, чесали носы, грызли ногти — и думали.

— Я всё думаю про грусениц, которые ползают по спичечной коробке, — объявила наконец Руфь, — то есть про гусениц…

— А я вижу ступеньки, — журчал Морис. — Только вот какие ступеньки? И что это за «все», которые, «дивясь, подходят ближе»? Какие это «все»? И где будет «ниже»?

Энди насупился.

— По-моему, это эстрада в павильоне, — проворчал он. — Ведь люди поднимаются на эстраду вверх и спускаются вниз… И, — добавил он со вздохом, — бывает, что некоторые сидят ещё ниже…

— Да, и все глядят и дивятся, особенно когда какой-нибудь олух внизу всё перепутает, — сердито сказал Морис.

— А как насчёт «подходят ближе»? — спросил Питер. — Ведь во время представления никто по залу не ходит. Все сидят.

— А!

Все оглянулись на Еву. Она стояла у окна и глядела на что-то в парке.

— Ну?

— Ха-ха!

— Что это с ней?

— Ну и ну! — фыркнула Ева. — Не могли сразу догадаться. А ведь какие у них головы!

Питер отвернулся.

— Да не обращайте на неё внимания, — буркнул он. — Она просто выдумывает.

— А вот и нет! Поглядите-ка сами. «Вверх»! — видите, как он взлетел вверх. И «вниз»! Ну вот же: он летает вверх-вниз, вверх-вниз, а вокруг все стоят, смотрят и стараются подойти поближе.

— О чём это она?

— Ничего не вижу… Вот-вот! Молодец, Ева, старина! Да это же батут! Значит, слово зарыто под ним.

Теперь они уже все смотрели на окружённый зрителями батут у павильона.

— Нет, — сказал Питер, быстро соображая. — Оно не зарыто… Нет. Послушайте… я сопоставлял… Каждый раз они делают по-новому. Но я скажу вам, где надо искать слово. Оно…

— Написано снизу! — крикнул Энди. — С изнанки. Вот почему оно ниже. Может, написано краской… а может, мелом. Но всё равно пошли!

— Только бы их не опередили! — бормотал Питер, теребя одеяло и глядя на искальцев, которые бежали через футбольное поле.

Ведь вон там, за деревьями… кто это? Неужели Жирняга Питерсон? Он самый. Вот он оглянулся, смотрит на них и… да, он бежит за ними, мельтешит толстыми ногами, а его круглая физиономия совсем побагровела!

— Наверное, он услышал, как они говорили про это, когда бежали мимо него, олухи! — простонал Питер. — Да быстрее вы, олухи! Быстрее!..

16. МОРИС НА БАТУТЕ

— Стой где стоишь!

Распорядитель у батута был чрезвычайно свиреп. Он преподавал физкультуру в местной начальной школе. А раньше он преподавал физкультуру морским пехотинцам, и это сразу бросалось в глаза. Его лицо и по форме и по цвету больше всего было похоже на старый крокетный молоток. Его шевелюра напоминала обрывки той кожи, которой иногда обтягивают крокетные молотки, и искальцы ничуть не удивились бы, если бы узнали, что она приколочена к его голове обойными гвоздями.

— Ну-ка, вернись за канат! — рявкнул он.

Батут был огорожен по сторонам канатом, и распорядитель строго следил за тем, чтобы никто не проникал в это узкое пространство. То есть никто, кроме него самого, двух мальчиков постарше, страховавших прыгуна, и, конечно, самого прыгуна.

И всё же этот властный окрик не остановил Энди. Ведь распорядитель, как один из организаторов игр, должен был знать про подсказку. Поэтому Энди, готовясь второй раз нырнуть под канаты, взмахнул листком с подсказками и заговорщицки подмигнул распорядителю.

Крокетные молотки не имеют обыкновения багроветь. Но этот молоток побагровел до синевы.

— Я же велел: тебе стоять, где стоишь! — загремел он.

Энди выпрямился и сдвинул брови. Может быть, другие распорядители ничего не сказали молотку про подсказку. А может быть, он считает, что это всё чепуха. Энди, который одно время поливал цветы в учительской, знал, что учителя не всегда бывают во всём согласны.

Как бы то ни было, решил он, ясно одно: крокетный молоток не впустит за канат никого, кроме тех, кто хочет поупражняться на батуте.

Он глубоко вздохнул и повернулся к остальным.

— А… э… кому-то из нас нужно пойти прыгать. Когда этот кончит, — Он погладил Еву по плечу. — Это ведь ты, Ева, разгадала подсказку, верно? И…

— Спокойней! — взревел распорядитель, обращаясь к прыгуну, — Так недолго и ногу сломать!

— …лучше всего, Ева, тебе же и довершить дело. Так? И мы назовём это слово твоим именем.

Ева тихо ойкнула. Её взгляд последовал за прыгуном всё выше, выше, выше…

— Я… — сказала она. — Да… — Но внезапно её лицо прояснилось, и она указала на свою юбку: — Я же не в брюках. А в юбке я прыгать не могу.

— И я не могу, — поспешно заявила Руфь. — И вообще я ещё маленькая.

Впервые в жизни у неё вырвалось подобное признание. Если бы Земля вдруг перестала вращаться, если бы прыгун взмыл в небо и не вернулся, даже и это не было бы столь неожиданно.

Но остальные искальцы были слишком заняты другим и даже не заметили её оплошности.

— Ты же у нас главный, — пробормотал Морис, глядя на Энди.

— Да, конечно, верно, — Энди отчаянно заморгал, — Но ведь я в очках, понимаешь?

— А он тоже в очках, — сказала Руфь, указывая на прыгуна.

Энди пропустил её слова мимо ушей.

Ну и… по правде говоря… последнее время я чувствую себя не очень-то хорошо. Живот побаливает. Мороженое, понимаешь… — Внезапно Энди ободрился: — Я уже своё отработал, В тот раз. — Он свирепо поглядел на Мориса. — Не пора ли и тебе…

— Ну послушай, старина, не гляди на меня так, ты же знаешь, что у меня с физкультурой дела плохи, с тех пор как я болел корью. Я…

— Смотрите! — вдруг перебила его Ева. — Вон там. Видите, кто сюда явился?

Они посмотрели через вздрагивающий, гремящий, провисающий и вновь натягивающийся батут на зрителей по ту его сторону. Там впереди всех с очень очень задумчивым видом, глядя не на прыгуна, а на землю под батутом, стоял Жирняга Питерсон.

И тут они увидели…

Увидели, как в его голове зарождается хитрый план.

Увидели, как блеснули глаза Жирняги, как он поглядел на распорядителя, как пожевал нижнюю губу… А потом увидели, как он вынул из кармана мячик и тихонько закатил его под батут.

— Сэр, я уронил мячик! — вежливо сказал Жирняга, ныряя под канат.

— Назад! — рявкнул распорядитель, и мальчишка окаменел: ни дать ни взять — толстый кролик.

— Я мячик уронил, сэр. Он покатился вон туда. Можно, я его…

— Нет, нельзя! Подожди, пока мы кончим. Достанешь в перерыве.

Что-то бормоча, Жирняга смешался с толпой зрителей. Но далеко от каната отходить не стал.

— Морис, — сказал Энди, — другого выхода нет. А если у тебя с физкультурой не всё ладно, тем лучше. Когда кончишь прыгать, сделаешь вид, будто у тебя закружилась голова, зашатаешься… Ну, ты упадёшь на бок и быстренько заглянешь под батут.

— Но…

— Следующий! — рявкнул распорядитель, помогая прыгуну слезть с батута.

— Вот он, сэр, — почтительно выкрикнул Эндрю подняв одну руку, другой ловко вытолкнул вперед растерявшегося Мориса.

— Ну так иди— скомандовал распорядитель.

Его огромная лапа опустилась на трепещущее плечо Мориса и подсунула его под канат. Другая огромная лапа подвела его к батуту:

— Садись на край, закинь ноги, повернись и присядь в самом центре. Я сейчас скажу тебе, что делать.

И полминуты спустя что-то отчаянно журчащий Морис Джонс был запущен и, выпуча глаза, вышел на орбиту.

— Вверх-вниз, вверх-вниз, держись центра, вот так, вверх-вниз, вверх-вниз, — командовал распорядитель. — Вверх-вниз, распрями колени, вот так, вверх-вниз…

— Нет, я не могу, правда, ой, Энди, ай, нет, пожалуйста, я же освобождённый, как… помогите, как остановиться, ах ты, олух, то есть сэр, пожалуйста, ой…

Слова стремительно вырывались изо рта Мориса, летавшего вверх и вниз, вверх и вниз. Обычно он журчал, как ручей, но теперь это был фонтан, гейзер, клокочущий водопад. Ни одна нефтяная скважина никогда ещё не посылала к небу такой мощной струи, как та струя слов, которая била изо рта Мориса в эту минуту, взмётываясь вместе с ним и рассыпаясь над толпой удивлённых, хохочущих, вопящих зрителей внизу.

У себя в комнате Питер Брейн, не веря своим глазам, сощурил их в крохотные щёлочки.

— Да неужто это Морис? — бормотал он. И вдруг громко застонал: — Дураки! Тратят время на игры! Забыли они, что ли, что Жирняга там?

И правда, в эту минуту остальные искальцы совсем забыли про этот неприятный факт — так заворожил их полёт Мориса.

— Ах! — вскрикивала Ева.

— Ой-ой! — визжала Руфь.

— Фью-у-у! — присвистывал Энди.

И тут зрители подхватили припев крокетного молотка.

— Вверх… вверх… вверх… — выкрикивали они вслед за ухмыляющимся Жирнягой Питерсоном.—

Вверх… вверх… вверх… — распевала толпа, а Жирняга при каждом «вверх» вскидывал руки над головой, а крокетный молоток багровел всё больше и больше, а Морис взлетал всё выше и выше над их головами; но теперь он не только сыпал словами, он ещё и смеялся— весело смеялся!

Внезапно Энди посмотрел на Жирнягу, и его ухмылка ему очень не понравилась. Затеял ли он всё это для того, чтобы сквитаться с распорядителем — вон как того злят их крики, — или…

Энди, задрав голову, посмотрел на Мориса, увидел, что Морис смеётся, увидел, что ужас па его лиде сменился восторгом, и понял, почему ухмыляется Жирняга.

— Бестолочь! — закричал он, бросая на Мориса испепеляющий взгляд. — Нет, вы посмотрите на него! Он вошёл во вкус! Он тянет время. А потом у него всерьёз закружится голова, и он забудет, что ему надо делать, когда сойдёт с батута… Эй, ты! Хватит!!

Но вопли зрителей заглушили голос Энди, а его гневное лицо и сердито машущие руки сливались в глазах летающего Мориса в одно неясное пятно.

— Вверх… вверх… вверх… — распевала толпа. — Вверх… вверх… вверх…

— И стоп! — скомандовал распорядитель.

Но его голос вопли толпы заглушить не могли.

— И стоп! — заревел он снова, и толпа смолкла. — Да… я не могу… я не знаю, как…

— Согни колени, малый, а то будешь прыгать до старости! — рявкнул распорядитель. — Согни колени!..

С большой неохотой (по-видимому, мысль о том, что он будет прыгать до старости, вовсе его не испугала) Морис согнул колени и тотчас перестал взмывать вверх.

— Не разгибай! — командовал распорядитель.—

А теперь садись…

Под разочарованный вздох толпы Морис окончательно приземлился.

Энди впился в него глазами.

Обычно бледное лицо Мориса порозовело. По-видимому, голова у него не кружилась.

Но он закрыл глаза.

Может, она у него всё-таки закружилась?

— Помоги-ка ему сойти, — скомандовал распорядитель своему помощнику.

Тот, ухмыляясь во весь рот, мягко взял Мориса за плечо.

— Безупречное приземление! — сказал он. — Ну, как там, в космосе?

Морис замигал и ухмыльнулся в ответ. Потом спустил ноги с батута, встал, пошатнулся и начал хихикать.

— Ой! У меня… хи-хи!.. ноги… хи-хи-хи!.. совсем ватные, — зажурчал он.

— Морис! — прошипел Энди. — Слово! Снизу! Загляни под низ!

— Ну иди, иди, — рявкал распорядитель, который, по-видимому, был уже сыт Морисом по горло. — Лезь под канат и освободи место для следующего!

— Ла…ик!.. дно…ик!.. сэр, — ответил Морис, который вдруг начал икать. — Я… ик!..

— Морис! Да опомнись же! — бесновался Энди, — Брось дурить! СЛОВО!

— С-с-слово… ик!.. — Морис замигал;— Какое ещё… ик!.. слово?

Вдруг он умолк.

— Ик!.. Сейчас! — Он стряхнул с плеча руку помощника и наклонился, словно поправляя носки.

— За канат! — рявкнул распорядитель.

— Давай-давай, Джонс, освобождай место! — подхватил Жирняга.

Распорядитель решил, что Жирняге самому не терпится испробовать свои силы на батуте, и ухватил его могучей лапищей.

— Ну, давай! — сказал он, протаскивая Жирнягу под канатом. — Можешь пока занять позицию.

И бедный, протестующий Жирняга был вынужден занять позицию, а Морис выскочил из-под батута таким великолепным прыжком, будто ещё продолжал свои упражнения.

— Оно там, старина, написано мелом, я точно прочёл. Шестое слово — это… байбай!

Ну конечно, прочёл он вовсе не «байбай». Но именно в «байбай» превратилось шестое слово «выбирай», когда ладонь Энди зажала Морису рот. Правда, на ближайшие пять — десять минут Жирняга Питерсон был, по-видимому, обезврежен, но искальцы не собирались рисковать.

Они не хотели лишиться драгоценного приза, да ещё в последнюю минуту.

17. НЕОЖИДАННЫЙ УДАР

— Итак, сообщение… э… да: «Первый приз выигран тобой, выбирай хорошо». Верно-верно.

Обстановка была самая торжественная.

Никогда ещё в комнате Питера Брейна не собиралось столько народу и не воцарялась подобная тишина. Пахло крахмальным бельём и помадой для волос. На Питере была новенькая щегольская пижама, обшитая шнуром. Из кармашка торчал шёлковый пунцовый платок. На стульях, расставленных попарно справа и слева от него, чинно восседали Ева с Руфью и Энди с Морисом — нарядные и застывшие. Даже Уильямсон, по обыкновению свернувшийся клубком в ногах у Питера, и Лимбо, сидевший возле него так же чинно, как все искальцы, — даже они выглядели приглаженными и напомаженными.

Ибо наступала знаменательнейшая минута. Начиналась церемония вручения приза. А если искальцы считали главным получение приза, то миссис Брейн придавала не меньшую важность и самой церемонии. Нервно улыбаясь, она смотрела, как директор завода «Юго-Восточной электронной компании» перечитывает сообщение, дающее право на первый приз.

— Да… и… э… список с указанием мест был проверен? Слова все были найдены, а не отгаданы, так? — спросил он, топорща усы и с улыбкой подмигнул главному организатору игр.

— О нет, никаких сомнений, — ответил тот. — И к тому же очень быстро. Прекрасные результаты.

— Особенно учитывая, что один из членов команды не встаёт с постели, — вставил доктор Да Сильва, который тоже был тут и блестел задним золотым зубом, такой довольный, точно он сам принадлежал к искальцам.

— Итак, вам остаётся только выбрать приз, — объявил директор. — И выбрать… э… хорошо. Э? Ха-ха-ха! Вы уже выбрали? Какой-то образчик нашей весьма разнообразной продукции. Какой угодно. Нуте-с?

Пять голов утвердительно закивали.

— Да, сэр, — ответил за всех Питер. — Мы выбрали.

— Отлично! Прекрасно! Превосходно! Ну так что же вы выбрали? Э?

— Портативный радиотелефон, сэр.

— Превосхо… Что?!

Улыбка исчезла с лица директора. Его усы стали торчком.

— Но… радиотелефон… ведь…

Всех в комнате охватила тревога.

— Вы же производите их, сэр? — спросил Энди.

— Да, но… Да, но… э… Послушайте, может быть, набор аккумуляторных фонариков — по штуке каждому, э? Или транзистор? Или электрическую железную дорогу из нашего отдела игрушек? Или… но послушайте… ведь…

Питер собрался с духом. Он укоризненно поглядел на Энди и сказал:

— Мы думали, сэр, что можем выбрать любой образчик того, что вы производите, и…

— Да, конечно… но портативный радиотелефон… это…

— Но ведь вы их производите, сэр? — сердито спросил Энди.

— Да, безусловно. Не стану отрицать. Собственно говоря, мы готовим к серийному выпуску новую модель — карманную. Не такую громоздкую, как прежняя. Но не для открытой продажи! Только для полиции. Ну и ещё для некоторых промышленных нужд. Боюсь, что… Боже мой! И дело не только в цене… хотя он стоит бешеных денег… но вам просто не дадут разрешения на пользование им.

Наступило мёртвое, тоскливое безмолвие, которое на мгновение нарушил Лимбо, растянувшись на коврике с горестным вздохом. Это безмолвие было насыщено таким мощным зарядом отчаянного разочарования, что просто чудо, как шерсть Уильямсона не встала дыбом. Все последние дни искальцы и Питер думали, мечтали и говорили только о том, что они будут делать, когда обзаведутся портативным радиотелефоном.

Ева предлагала использовать его для проигрывания пластинок.

— У магазинов, — пояснила она. — Шесть пенсов за пластинку. Мы будем спрашивать прохожих, какую пластинку они хотели бы послушать за шесть пенсов. Кто-нибудь из нас будет сидеть дома возле проигрывателя — это можно поручить Питеру. И когда они выберут пластинку…

…и заплатят шесть пенсов… — вставил Энди, одобрительно кивнув. — Продолжай, Ева. Это неплохая мысль.

— Тогда мы сообщим Питеру, и он поставит нужную пластинку. К нам очередь выстроится до самой лавки мясника.

Морис обдумывал план чтения мыслей на расстоянии.

— Я ещё не всё себе представляю, что и как, то есть без подробностей, ведь надо будет как-то замаскировать аппарат на спине, но главное-то уже ясно, раз мы сможем разговаривать на большом расстоянии. Ну, например, ты оденешься Дедом-Морозом… вот-вот, именно Дедом-Морозом, потому что аппарат можно спрятать в мешке, а микрофон в бороде. Отлично, специально для встречи Нового года! Помощник будет стоять где-нибудь в глубине зала, и ему будут давать записочки, чтобы Дед-Мороз отгадал, а помощник будет передавать их по радиотелефону, только и ему надо будет кем-нибудь одеться, чтобы спрятать свой аппарат и свой микрофон…

— Это ты здорово придумал! Два Деда-Мороза! — съязвил Энди. — И мы сядем в лужу похлеще, чем на конкурсе талантов.

— Ну ладно тебе! — сердито отозвался Морис. — Конечно, сначала надо всё обдумать хорошенько, так сказать, отработать, срепетироваться, но сделать-то это можно…

И всего минуту назад, когда директор сказал, что они приступили к выпуску карманных аппаратов, Морис вознёсся на седьмое небо только для того, чтобы следующие слова директора ввергли его в пучину отчаяния.

А план Энди был очень прост, очень деловит, очень практичен и не зависел от размеров радиотелефона.

— Мы сможем одалживать его учителям, — объяснил он. — Для облегчения дежурства во дворе.

— Дежурства во дворе?

— Ну да. Когда я заведовал поливкой цветов в учительской, я наслушался, как они ворчат из-за этого дежурства. Особенно старик Добсон. «Опять дежурить во дворе! — стонал он. — А я-то хотел дать ногам полный отдых!» Тут-то ему и пригодится радиотелефон. Дежурный староста во дворе будет докладывать ему всё по телефону, а он тем временем может отдыхать себе в учительской и решать кроссворды. Если никаких чрезвычайных происшествий не произойдёт, ему незачем будет вставать с места.

Даже Руфь придумала собственное употребление для радиотелефона. Она сразу сообразила, какие небывалые возможности он перед ней открывает.

— Если мне надо будет остаться дома, потому что заболеет кукла, — объяснила она со зловещим блеском в глазах, — а вы отправитесь устраивать пикник, я тогда смогу разговаривать с вами по этому гуляйтелефону. И буду говорить, когда пора будет есть бутерброды. И в какие игры чтоб вы играли. И пожалуюсь маме, если вы начнёте ругаться. И буду визжать, если мне захочется. Вот!

Но самым горьким, пожалуй, было разочарование Питера. В отличие от остальных, он не придумал никакого особого плана, как использовать радиотелефон. Ему подходил любой план, при условии, что он сможет принять участие в его исполнении и держать связь с искальцами, когда они будут отправляться на поиски приключений.

Он опустил голову, уронил руку на сгорбленную спину Лимбо и принялся печально её поглаживать. Он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его огорчение. Ведь директор ни в чём не виноват. А если подумать хорошенько, просить такой дорогой приз просто неудобно.

— А… — Энди наконец нарушил общее молчание. — А сколько он стоит, сэр?

— Что? Ах, новая модель! — Директор тоже был как будто расстроен. — Очень дорого. Мы ещё не установили цену, но она будет не меньше пятидесяти фунтов, а возможно, и намного больше… Впрочем, это не имеет значения! Ведь вам не дадут разрешения им пользоваться. Я хотел сказать… что если бы дело было только в цене… то, я думаю, члены правления… э… учли бы особые обстоятельства. Но при таком положении вещей… э…

Снова комнату серым, осенним туманом окутала тишина.

Вдруг доктор Да Сильва негромко кашлянул. Все повернулись к нему. Он уже не улыбался, но глаза у него весело блестели.

— Может быть, я могу кое-что предложить?

— Ну разумеется! — кивнул директор.

Вы сказали, что ещё только разрабатываете эту новую карманную модель.

— Да… э… это так.

— И, конечно, она сейчас проходит испытания. Верно?

— Конечно.

— Гм! — Доктор Да Сильва почесал нос. Питер был давно знаком с этим жестом и затаил дыхание. — Вероятно, этот радиотелефон может оказаться полезным и докторам? Практикующим врачам вроде меня.

— Ну разумеется! Да! А вас он интересует?

— Да, пожалуй… очень интересует. И я подумал: нельзя ли провести проверку, действительно ли он может нам пригодиться?

— Это вполне возможно.

— Нельзя ли дать мне модель… на месяц-другой так сказать, для полевых испытаний?

— Э… гм… да… Это можно устроить.

— А если я… (улыбка доктора Да Сильвы внезапно озарила угрюмую комнату, как взошедшее солнце озаряет тёмный лес) если я попрошу кое-каких моих юных друзей — очень разумных, очень надёжных юных друзей (тут улыбка на мгновение исчезла с его лица) — помогать мне при её испытаниях?

Директор высоко поднял брови и начал поглаживать усы.

— Ну…

— Вместо приза, сэр! — взволнованно сказал один голос.

— Мы будем очень осторожны, так осторожны как будто модель наша собственная, будьте спокойны, сэр, — прожурчал второй голос.

— Ну, и памятный подарок — скажем, по фонарику каждому— добавил третий голос с несомненной шотландской интонацией.

Усы директора задёргались. Он возвёл глаза к потолку, словно жалуясь богам науки и торговли что у него нет сил противостоять таким разбойникам.

Он кивнул.

— Хорошо, доктор. Если вы зайдёте на завод, мы всё устроим.

Миссис Брейн пошла проводить почётных гостей, а в комнате за её спиной пять пар глаз засияли от радости и пять языков принялись работать без устали.

Теперь, когда им был обещан — твёрдо обещан! — карманный радиотелефон, Питеру и искальцам надо было многое обсудить.

Примечания

1

С очень большим удовольствием я…

2

Я всегда от души желал…

3

Мне хорошо известно, что мамы, которые работают…

4

Чрезвычайно удачный план…

Content

Питер Брейн и его друзья

1. ПИТЕР БРЕЙН

2. ДВУНОГАЯ МУСОРНАЯ СВАЛКА

3. ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛАН

4. ИСКАТЕЛИ-ИСКАЛЬЦЫ

5. МАГНИТОФОН

6. СТУДИЯ ЗВУКОЗАПИСИ

7. ПОД ЭСТРАДОЙ

8. НА ЭСТРАДЕ

9. РАССЛЕДОВАНИЕ

10. ПЛАСТЫРЬ, ПУДРА И ПЛОМБИР

11. ВЕЛИКОЕ СРАЖЕНИЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ МОРОЖЕНОГО

12. ШЕСТЬ ПОДСКАЗОК

13. ПЕРВЫЕ ТРИ СЛОВА

14. ПОДСКАЗКА, КОТОРАЯ ВСЁ ПОЗВОЛЯЛА

15. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

16. МОРИС НА БАТУТЕ

17. НЕОЖИДАННЫЙ УДАР

Примечания