Алексей Филиппенков

Воронка

Повесть

Выражаю особую благодарность Анне Куликовойза то, что она взялась помочь и нарисовала обложку и спасибо за выдержку при работе. Так же хочу поблагодарить своего друга, Папян Айказа проявленную креативность в дизайне обложке. Отдельная благодарность историкам, Ростиславу Алиевуи Камену Невенкину, а так же моему отцу, Михаилу Филиппенковуза их исторические поправки и замечания. Так же хочу сказать спасибо всем тем людям, кто поддерживал и просто был рядом.

Глава 1

Призрак ничейной земли

В ранний утренний час на узких улицах еще спавшего города появился туристический автобус. Пробыв всю ночь в пути, он остановился на центральной площади города. Выплюнув последний столб дыма из выхлопной трубы, автобус затих.

– Уважаемые дамы и господа, наш автобус сделал небольшую остановку в маленьком городе Биаш. Этот милый городок расположен в исторической области Франции, Пикардии. У вас в запасе всего около двух часов свободного времени, поэтому заранее определитесь с тем, куда вы пойдете, чтобы не потратить драгоценные часы впустую. Всех жду на улице.

Люди медленно начали покидать свои места и выходить из автобуса, образовав легкую тесноту в проходе. Экскурсовод, миссис Вайс, собрала всех возле величавого дерева, стоявшего на маленьком травянистом островке, врезанном в гранит площади и огороженного невысоким заграждением.

– Господа, подходите все ко мне, – начала Вайс. – Перед вами дерево, которое является символом города. Оно – немой свидетель далеких грозных дней, прокатившихся здесь давным-давно.

– А что здесь произошло? – спросила молодая девушка, записывая слова экскурсовода в блокнот.

– Город, в котором вы сейчас находитесь, расположен на берегу всемирно известной реки Соммы. Эта река и дала название грандиозной битве, произошедшей здесь много десятилетий назад. В июле 1916 года, к югу отсюда англо-французские войска предприняли крупномасштабное наступление на территорию, захваченную германской армией. Битва продолжалась несколько месяцев, и лишь в сентябре англо-французская коалиция все-таки сумела взять главные рубежи, чем поставила жирную точку в затянувшемся кровопролитии. Как подсчитали историки, на один квадратный метр поселка Биаш упало больше снарядов, чем во всей битве при Вердене. Хоть это и метафорическая ирония, но битва была действительно кровавой и беспощадной.

В первом ряду, возле миссис Вайс стоял мужчина лет тридцати пяти и внимательно вслушивался в ее слова, но, дослушав речь экскурсовода до конца, все же не сдержался и с досадой произнес:

– В итоге Германия проиграла.

– Гюнтер, нельзя сказать, что мы проиграли в битве на Сомме. Германские войска были истощены намного сильнее англо-французских, и это истощение обеих сторон и положило конец битве. Формально в битве победа осталась за Англией и Францией, а Германия была вынуждена смириться.

– Что-то типа исторического технического нокаута? – прозвучал голос из толпы.

– Можно и так сказать, – улыбнулась Вайс.

– А остались какие-нибудь следы того времени? – поинтересовался мальчишка лет двенадцати.

– Да, вокруг нас, за рекой, и с другой стороны города, на полях, сохранились окопы и воронки от снарядов. Их специально никто не закапывал, чтобы оставить память для будущих поколений.

– О-о-о, здо-о-рово, пойдем полазаем там, – словно получил электрический разряд мальчуган, и они с другом побежали уговаривать своих матерей пойти за город к, как они их назвали, «ямам».

– Дамы и господа, – привлекла внимание туристов Вайс, подняв одну руку вверх и щелкая пальцами, – у вас два часа, помните об этом. Те из вас, кто желают почтить память жертв первой мировой войны, могут пройти по дороге, которой мы сюда приехали. Она выведет к мемориальному кладбищу, расположенному в километре отсюда. Там покоятся французские солдаты, но вы можете положить цветы просто в память об ушедших. Так же в городе имеется сувенирный магазин, работающий круглосуточно, где вы сможете купить все вас интересующее на память о Биаше.

Дождавшись, пока Вайс освободится от раздачи указаний туристам, Гюнтер подошел к ней с личным вопросом:

– А здесь есть кладбище немецких солдат или мемориал, миссис Вайс, куда бы я смог положить цветы в честь наших павших?

– Ох, Гюнтер, мемориал во Флакуре, в трех километрах отсюда, а что ты хотел?

– Мой дед воевал здесь, я приехал почтить его память. Мой отец не смог приехать и попросил меня возложить цветы в память о моем деде и своем отце. Он также очень просил меня узнать – может быть, найдется какая-нибудь информация о нем. У нас сохранились его письма и документы того времени. Он принимал участие именно в битве на Сомме и погиб в этих местах, а ведь нам даже неизвестно, где он похоронен.

– Сотни тысяч людей до сих пор остаются пропавшими без вести, Гюнтер, и после битвы многих даже не удалось обнаружить – их затянула земля или разорвало снарядами. Боюсь, здесь ты не найдете ничего из того, что тебя интересует о погибших немцах, ведь это все-таки Франция. Но во Флакуре есть один мемориал. Однако тебе нужно поторопиться, а иначе не успеешь к отправлению. Видишь ту красную вышку вдалеке?

– Да.

– Это и есть Флакур. На дороге перед въездом в город ты увидишь мемориал.

– Как хоть этот мемориал выглядит? – спросил Гюнтер, заправляя рубашку и готовясь к забегу.

– Такое кирпичное строение метра два высотой, по форме напоминающее домик, с покатой крышей, а на фасаде надпись: «В ЧЕСТЬ СЫНОВ ГЕРМАНИИ, ПАВШИХ ЗА КАЙЗЕРА И РЕЙХ».

– Хорошо, спасибо, я побежал.

– Подожди, Гюнтер, как твоя фамилия, чтоб я записала тебя, если вдруг опоздаешь?

– Байер, Гюнтер Байер.

Туристы разбрелись по городу. Прекрасная погода приглашала всех. Солнце играло своими лучами, перистые облака проплывали по голубому небу. Чириканье птиц добавляло утреннему настроению бодрости и чувство прекрасной надежды. Из пригородных полей и лугов легкий ветерок приносил душистый запах недавно покошенной травы. Казалось, природа дарит людям всю заботу, что у нее есть и приглашает всех людей насладиться теплым воздухом.

На заднем сидении автобуса продолжал сидеть пожилой мужчина. Он, молча, смотрел в окно, видя, как миссис Вайс завернула за угол вместе с другими туристами, что-то им рассказывая.

– О чем ты думаешь? – нарушил тишину голос жены.

– Не верится, что я здесь. Всю жизнь мне казалось, что все произошедшее было страшным кошмаром. Но это место реально.

– Тебе тяжело находиться здесь, милый?

Старик пожал плечами:

– Я не знаю, как описать свои чувства. Я мало что помню с того времени, но это дерево мне припоминается. В то время это было единственное дерево, сохранившееся в черте города. Изменился лишь внешний вид.

– Ты хочешь выйти, или мы посидим здесь и дождемся отъезда?

Он тяжело вздохнул и ответил:

– Ты думаешь, я дал позволить тебе вытащить меня из теплого кресла ради сидения в автобусе? Нет, я должен туда выйти, дорогая. Там, на загородных полях осталась моя молодость.

– Это произошло именно в этом городе, милый? – она взяла его руки в свои, слегка растирая холодные ладони.

– Да, почти здесь. Я хочу выйти…

Они переглянулись.

– Один. – Добавил он.

– Я понимаю тебя. Иди к своей юности, а я прогуляюсь по городу и куплю нам что-нибудь перекусить в дальнейший путь. Ты не забыл, Вайс сказала, что у нас два часа.

– Если я не примру где-нибудь под деревом, то обязательно вернусь. – Старик улыбнулся.

– Дурак…

Уже на улице он снова взглянул на зеленое, ветвистое дерево, играющее своей массивной кроной с порывами легкого ветра. Из глубины сознания яркой вспышкой блеснули давние воспоминания оголенного древесного ствола, почерневшего от копоти и огня. Тогда это дерево не было таким зеленым, оно было мертвым. Окинув улочки равнодушным взглядом, старик пошел в другую от всех сторону. Местность за городскими кварталами еще хранила свежесть от недавно скошенной травы. Вдалеке старик завидел Гюнтера Байера, который изо всех сил бежал по дороге, к соседнему городу. Решительной походкой старик направился от площади к обширным полям; в ту же сторону побежали и ребята, услышавшие о сохранившихся окопах.

«Мама» – давно забытый голос начал повторять это слово, завлекая мысли в трущобы воспоминаний. Словно кинопленка, его память запечатлела лишь редкие кадры молодости и этих мест. Он забыл очень многое, но его память отчетливо сохранила слово «мама», и голос, голос из прошлого, который произнес его. Выйдя за городские кварталы, его глазам предстало непередаваемых красот поле – огромное и переменчивое, от зеленой и ровной поверхности лугов до неравномерных бугров. В одной части поля было еще одно мемориальное кладбище. Время от времени на нем можно было увидеть пожилых людей, бродивших в одиночестве, склонявшихся над могилами своих бывших сослуживцев, но с каждым годом их становилось все меньше и меньше. Он не останавливался, продолжая ступать по зеленой траве. Поле казалось бесконечным. Наконец, земля под ногами переставала быть ровной и каждый шаг оголял шрамы, нанесенные матери природе. Слева, поросший травой, показался маленький кратер. Справа почва так же была неровной – это был другой кратер, более глубокий. «Вряд ли она сохранилась», – думал он, обходя ямы.

Его руки были изрезаны морщинами, редкие седые волосы развивались на ветру. Он все шел, никуда не сворачивая, внимательно всматриваясь в каждый кратер, попадавшийся на пути, изучая каждый сантиметр. За множеством воронок, старик увидел длинную извилистую траншею, оплывшую землей и заросшую травой за долгое время. Змейкой траншея уходила куда-то в дальнюю лесополосу, откуда теряла свое продолжение. За лесополосой пролегала асфальтовая дорога на плато Типваль к главному мемориалу.

Он подошел ближе и наконец спустился в саму траншею. По внешнему виду было заметно, что за этим эхом войны ухаживают, время от времени подкапывают, чтобы земля не затянула все окончательно. Там, где раньше располагался блиндаж командира батальона, теперь пролегает асфальтовая дорога к мемориалу. А бетонные бункеры, в которых солдаты пережидали артобстрелы, давно были разобраны и засыпаны землей. В десятках метрах вокруг все поле было изуродовано одинаковыми воронками, которые оставила здесь далекая война. Нынче война, прокатившаяся здесь, отзывалась только приглушенным эхом далеких сражений, звук которых остался лишь в памяти когда-то сражавшихся тут солдат.

Он решительными шагами прошел по траншее, сел на пологий скат и стал смотреть через разрыв густой листвы в сторону Соммы. События, произошедшие здесь шестьдесят два года назад, постепенно возвращались в его память. Где-то за углом поросшего травой поворота послышались приглушенные голоса: «Хей, Карл, как ты думаешь, сегодня англичане пойдут в наступление?», с другого конца слышалось: «Я не хочу умирать, боже, пощадите», третий голос добавил: «У тебя еще вся жизнь впереди, чтобы закопать сделанные тобой воронки», и опять он услышал это слово – «мама». Это была страшная реальность прошлого, которая возвращалась сюда вновь. Он не видел ее много лет, не хотел возвращаться в нее, но постепенно она стала заполнять его сознание. Память возвращалась. Он прошел еще немного по траншее, ведя пальцами по брустверу. Возле небольшого выступа из окопа, где когда-то располагалась позиция для пулемета, старик остановился.

В сотне метрах отсюда трудились рабочие: они сносили какой-то заборчик в близлежащем селении, возле потрепанного серого домика на краю поселка. Домик был огорожен лентой, бригадиры ходили вокруг и махали руками, что-то пытаясь донести до своих подопечных. Старику было знакомо это здание, которое он видел на этом же месте много лет назад. Глядя на строителей, он видел издалека улыбки на их лицах, молодость, радость в глазах. Откуда-то из лесополосы послышалось чирикание птичек. Солнце в это утро светило ярко, озаряя сотни гектаров земли.

– Эх, – вздохнул старик, – никогда бы не подумал, что поля на Сомме способны быть такими красивыми.

Вдруг в поселке заработал отбойный молоток. Он привлек все внимание старика, напоминая ему звук пулеметной очереди. Воображение взыграло в разуме. Стена времени истончалась, и, смотря через бруствер, старик переносился в прошлое, год за годом, и словно ощущал всем телом, как оно молодеет. Морщинистые руки разглаживались и становились вновь молодыми и сильными. Пальцы чувствовали приклад винтовки. Шелковая рубашка стала превращаться в грязную солдатскую форму, швы на которой начинали расползаться. Седая голова обновлялась темными, каштановыми волосами, специально побритыми по уставу. Голову покрыла новенькая каска модели M16, которую неделю назад всему батальону выдали на складе. Он так долго старался не вспоминать увиденное здесь. Где бы он ни был, он старался убежать от своих кошмаров, но эта борьба с самим собой оказалась непосильной. Что-то неизвестное затягивало его в неумолимое, когда-то пережитое им прошлое. Воспоминания приобретали мрачные оттенки и застилали собой всю настоящую и яркую реальность, высвобождая чудовище войны из минувших лет. Словно по чьему-то волшебству, из сумеречного тумана прошлого в окопе стали появляться люди, одетые в одинаковую с ним форму.

1965

1945

1918

Душистая растительная поверхность сменилась грязным месивом, а поросший окоп стал углубляться в землю и принимать свои изначальные формы. Протоптанное туристами дно траншеи покрылось грязными досками, а тишина, живущая здесь уже многие годы, начала нарушаться криками и выстрелами.

1917…

– Приготовиться…

– Примкнуть штыки-и-и…

И вот он, восемнадцатилетний мальчишка, стоит в этом же окопе, ничего еще не ведающий о своем будущем. Шел 1916 год. Небо окончательно сменило свой голубоватый оттенок. Теперь его затмевало громадное черное облако после пожарищ. Свежий аромат скошенной травы 1985 года сменился смрадом от разлагавшихся тел вперемешку с запахом пороха. Он смотрел на вздымающиеся фонтаны земли перед траншеей и пребывал в парализующей все тело и разум прострации. Пробегавший вдоль траншеи офицер задел нашего героя плечом и вернул его в чувство.

Мальчишка пораженческим взглядом оглянулся вокруг. Рота готовилась к атаке. Командир, стоявший перед шеренгой, всем своим видом показывал, что атака начнется через считанные секунды. Каждый солдат косился на старшего по званию, и когда офицер чуть поднялся по лестнице, ведущей на поле боя, бойцов охватил мгновенный приступ паники и страха.

– Ненавижу ждать. Быстрее же. – Раздался чей-то голос.

От первой атаки нашего юного героя отделяли несколько секунд. От томительного и нервного ожидания, таящего неизвестность, кровь стыла в жилах. У одного из бойцов в этот момент слезились от страха глаза. Секунды, когда все эмоции одновременно овладевают человеком. Губы то предельно сжаты, то рот, напротив, открывается для более свободного дыхания. Скулы напряжены. У кого-то из солдат выдох сопровождается протяжным стоном. Взгляд то стеклянный, то бегает из стороны в сторону. Страх повсюду. В душе живет боязнь идти в свою первую атаку, но вместе с тем желание поскорее сдвинуться с места и со всем криком пуститься вперед, лишь бы настал конец этому невыносимому ожиданию.

– Пресвятая дева. – Чей-то истерический крик пронесся по всей траншее.

Никого это воззвание даже не заставило повернуться. Каждый в эти секунды находился наедине с собой. Кто-то вспоминал клумбу пышных роз возле дома, возле которой часто играл с детьми. Другие с мыслями отправлялись в родительский дом, окунаясь в годы своего детства. Были и те, кто, боясь смерти, просил у бога прощения за все грехи, за плевки в близких, за совершенные по отношению к родным и любимым предательства. Одного из солдат со страха вырвало прямо на свои сапоги. Все они понимают, что покинув этот окоп, им придется встретиться лицом к лицу с собственным жизненным опытом. Он скажется в момент рукопашной схватки, когда враги останутся наедине друг с другом, глаза в глаза. Победа будет зависеть от смекалки, скорости и хитрости. Бок о бок они готовы защищать друг друга. Здесь нет ни бедных, ни богатых. На время наш герой закрыл глаза и увидел маму, которая улыбнулась ему, чуть склонив голову вправо, и это видение словно затмило основной фон боевых действий. Звуки разрывных снарядов поблекли в воображаемых глазах матери, и вся окружающая война стала одной большой иллюзией.

– Мама. – Еле слышно произнес мальчишка. Видение было настолько реальным, что ему хотелось протянуть руку, чтобы дотронуться ладонью до ее румяного лица.

Последние мысли о родных нарушил свисток командира, и рота поднялась в атаку – с криками и воплями, озлобленностью и ругательствами в задымленную пустоту. Чем сильнее боязнь овладевала, тем громче становился крик. Один за другим они поднимались по самодельной лесенке, навстречу собственным страхам и смерти. Вся рота пошла вперед; командир, постоянно дуя в свисток, подбодрял солдат. Выбежав на нейтральную территорию, пехотинцы приближались к вражеской линии обороны, где пулеметы уже были готовы открыть огонь. Прошедший ночью дождь затруднял продвижение бойцов, на дне почти каждой ямки скопилась вода. В больших воронках лежали полуразложившиеся тела убитых, из их распухших тел выглядывали испуганные крысы. Бежавшие скользили по вязкой грязи, падали, но снова поднимались и бежали вслед за остальными. До вражеских окопов было около двухсот метров. Двести метров отделяло одних бойцов от других. От этих двухсот метров зависело, сколько матерей не дождутся своих детей, сколько жен останутся вдовами.

Атака в своей зрелищности приближалась к своему апогею! Поравнявшись в единую линию, первые бежавшие пытались стрелять на бегу в сторону вражеских позиций. В бежавшей толпе слышались имена матерей, проклятия и самая отборная матерщина, которую не услышать даже в самом захолустном баре. Внутренний страх ожидания растворился в море адреналина и захлебывался в неизвестно откуда взятой энергии, способной донести человека до небес. Намерение и желание остаться в живых после боя поселяется в душе у всех. Каждый из этих мальчишек надеется, что пуля не попадет в него, каждый… Здесь, на огненной полосе они пытаются утешить себя знаниями, полученными на тренировках, когда пронзали мешки, набитые соломой. Но здесь не учебный лагерь и не теория, это не драка с ребятами из соседнего двора – здесь убивают.

– Впере-е-д! – кричал офицер.

Внезапно тяжелый и раскаленный воздух сотрясся от раздавшейся пулеметной очереди. За ней бегло послышалась винтовочная стрельба. Первый бегущий в шеренге падает замертво, за ним – второй, третий… десятый.

Наш юный и уже изрядно напуганный герой бежал не в первой шеренге, что и успокаивало, но животное опасение за свою жизнь начинало пересиливать все остальное. Он не сделал еще ни одного выстрела, не пробежал и сотни метров, а ужас войны уже сковал все тело. Пули пролетали мимо, и он отчетливо слышал их свист. Командир роты, бежавший впереди, кричал:

– Выполняйте свой долг, а страх оставьте врагу, он тоже боится. – Он продолжал держать во рту свисток, а в руке пистолет. Через секунду он рухнул на землю, и сердце его перестало биться.

Солдату, бежавшему слева от нашего мальчугана, пуля попала в ухо, и тот, резко закрыв его рукой, упал с диким криком, будто его резали на операционном столе без анестезии. Почва то справа, то слева вздымалась вверх от попадания пуль, и шальной камень из земли выбил солдату глаз. Не успев даже закрыть глаз рукой, солдат получил несколько пуль в грудь и неуклюже упал в глубокую воронку, наполненную водой. Наш герой метался из стороны в сторону.

«Вправо или влево. Боже, убьют, прямо сейчас. Нет, я добегу». – Подсознание безумствовало и издевалось над его разумом. Его глаза успевали за долю секунды сохранять в памяти самую страшную картину человеческого бытия – смерть. Пули продолжали пугать своим свистом. Казалось, что сделав один неверный шаг не в ту сторону, она обязательно пронзит тело. В одну секунду нужно принять решение: свернуть ли, бежать ли вперед или залечь. От этих молниеносных решений зависит вся жизнь, а ведь тебе всего восемнадцать лет. Какой-то рядовой в нескольких метрах левее делает этот самый неверный шаг и нарывается на вражью пулю. Спустя еще мгновение пуля попадает в голову впереди бегущему солдату, и он, теряя равновесие, на скорости падает к земле, всем телом проехав по грязевому месиву. В ту же секунду мальчишка бросается в глубокую воронку справа – она была единственным спасением в этой жестокой схватке. Вероятно, она осталась от очень крупного снаряда и в глубину достигала почти трех метров, а в диаметре не меньше пяти. Вжавшись в скат воронки, он кричал, истерично ртом врезался в бруствер, зубами раздирая земляной покров. Страх переполнял его. Состояние, в котором он пребывал, трудно назвать даже страхом, это было озверение, в котором он потерял всю связь с окружающей его действительностью. Никто из атакующих сослуживцев, находясь под плотным пулеметным огнем, не заметил, как он прячется здесь. Десятки людей пробегали мимо, падали замертво, но продолжали двигаться вперед. В пылу сражения раздался крик одного из офицеров. Это означало провал атаки и отступление. Немцы начали пятиться обратно к своим траншеям, и возле воронки, в обратную сторону бежали сослуживцы, вдогонку которым велся пулеметный и ружейный огонь.

Чуть высунувшись, мальчишка беспомощно наблюдал за демоническими игрищами смерти. Его дикий взгляд бегал из стороны в сторону. Он не мог поверить, что такое вообще возможно в жизни. Неужели это она – война, разве она такая? Он не так себе ее представлял, учась в университете и читая в книгах.

«Нет… – кричал его внутренний голос. – Это слишком жестоко, это бесчеловечно. Хватит. Прекратите. Почему? Почему мы убиваем друг друга? Я не хочу. Нет, не хочу умирать». – В подсознании юноши шел не меньший бой его «Я» с окружающей действительностью. Ему захотелось домой, в родную комнату, где в письменном столе в данный момент лежит его любимая книга. Грудь пронзила щемящая боль от невозможности очутиться сейчас в теплом и уютном кресле гостиной. Мерзкая и страшащая реальность окутала все уголки окружающего мира, и в эту самую секунду пришло ужасное осознание неотвратимости скорой смерти. Он с ужасом наблюдал за тем, что происходило на поле боя. Люди с воплями падали на землю, и это были их последние секунды. Одного солдата разорвало взрывом на мелкие части. Другому перебило ноги, и пока он полз в укрытие, пулеметная очередь пронзила его тело. Третьему оторвало руку, и в состоянии шока он старался найти ее среди изувеченных тел. Через секунду он был убит. Один бедняга в конвульсиях бился на земле, схватившись за горло. Кровь обильно фонтанировала, но спустя пару минут парень уже не шевелился. Оставшиеся в живых возвращались на свои позиции, стараясь захватить с собой кого-то из раненных, но и их убивали. Мальчишке хотелось выскочить из воронки и побежать вслед за остальными, невзирая на шквальный огонь, но ноги будто парализовало и словно что-то невидимое схватило и не отпускало, чтобы он не смог убежать отсюда. Он был не в состоянии даже пошевелить ногой и продолжал участвовать в битве только взглядом.

В это время со стороны французских позиций послышались ответные призывы к контратаке. Из окопов показались солдаты в голубых мундирах и их количество ужасало. Это была не просто контратака. На немецкие траншеи обрушилось целое наступление. Французские батальоны ужасающей лавиной устремились окопам врага. Немецкая пехота продолжала возвращаться в свои окопы, и как только последняя группа пересекла рубеж, раздался крик: «Feuer!» [1]– и свинцовая лавина обрушалась на французов.

Как можно сильнее он вжимался в землю, чтобы пробегавшие мимо французы не заметили его. Он боялся их – злых, взрослых мужчин, убивающих без расспросов. Враги так же падали замертво от застигших их пуль. Оглушительный взрыв свалил в воронку солдата – может, мертвого, а возможно, просто контуженного разрывом снаряда. Атака французов оказалась яростной и была массовым прорывом, но немецкая линия обороны не поддалась. В этот день погибла не одна тысяча солдат, отдавших свою жизнь за родину.

Французская пехота добралась до заграждений из колючей проволоки перед немецкими траншеями, но всему положил конец приказ об отступлении. Стреляя вдогонку отступающим, немецкая траншея вздохнула спокойно. Солдаты, возбужденные после атаки, принялись выкрикивать имена друзей, ища их в окопе, проверять, все ли цело, благодарить Господа за спасение и за сохранение жизни. Другие успели сорвать с убитых фляжки, так как почти вся армия мучилась от жажды, без смены, без подкреплений и без припасов. В битве, происходившей на реке, солдаты изнемогали от нехватки воды. Один рядовой заметил свое ранение только когда вернулся в траншею, а до этого, в пылу сражения он даже не почувствовал что потерял фалангу большого пальца. Солдаты садились на корточки и отдыхали; кто-то плакал от бессилия и одновременно от радости за то, что жив, кто-то проваливался в сон, используя эти драгоценные минуты спокойствия.

С обеих сторон цели атаки не были достигнуты, и на время поле битвы погрузилось в тишину и безмолвие. Французы прекратили обстреливать позиции немцев, и наступала самая драматическая часть. Раненые, оставшиеся лежать на ничейной полосе, вопили, стонали и взывали о помощи. Первые минуты после боя все вокруг напоминало операционную, где стоял душераздирающий визг. Одиночная стрельба все еще продолжала сотрясать воздух.

Внезапно тучи стали сгущаться, и землю окропил плотный дождь, закончившийся так же быстро, как и начался. Вода скапливалась в малые, а после и в большие лужи и, проделывая себе путь, стекала в окопы и воронки. Размокший бруствер порой обваливался, если его не закрепляли досками, и вся эта земляная каша втекала в траншею. Солдаты были вынуждены по щиколотку, а кое-где и по колено идти в грязи. Ночевать в таких условиях представляется попросту невыносимо. Но, пехоте не привыкать. Находились и такие смельчаки, кто использовал дождь в качестве душа. На этот раз после полуденного дождя землю окутал непроглядный туман, словно вся округа провалилась глубоко в преисподнюю, а темные силы пришли забирать тех, кого смерть настигла сегодня утром.

* * *

Где-то, в сумраке тумана, среди сотен убитых нашла свое пристанище одна воронка, на глубине которой до сих пор боролся за свою жизнь один испуганный мальчишка. Он остался один на ничейной территории, между двумя линиями обороны, словно на границе двух миров. Адова атмосфера вокруг заставляла его постоянно находиться в нервозном напряжении. Он никак не мог сосредоточиться и собраться с мыслями. Вместо единого решения в сознании металась сотня мыслей, хаотично сменяя одна другую. Он перемещался по скату воронки, стараясь высунуть голову наверх и осмотреться. Непроглядный густой туман, смешанный с дымом, скрывал его от метких глаз вражеских снайперов.

– Боже, что делать… нет. – Говорил он вслух и метался по верху воронки.

Наконец, он пересилил себя и крикнул во все горло:

– Есть кто-нибудь живой?

В ответ возле него дорожкой вздыбилась земля. Французский пулеметчик стрелял на звук немецкой речи, но не попал.

Паренек скатился вниз, на самое дно, после чего решил снова подняться.

– Должен же был кто-то остаться. – Говорил он, но тихую речь со стороны врага не было слышно. Вокруг были лишь мертвецы.

– Нет-нет, я не могу остаться один.

Вдруг в нескольких метрах от воронки послышался чей-то тихий протяжный стон. Паренек выглянул из своего убежища и увидел как в плотном тумане что-то медленно движется. Очертания расплывались в густоте тумана, и невозможно было различить что-то. Но с каждой секундой призрачная фигура стала все сильнее приобретать очертания человеческого силуэта. Это была не иллюзия, к нему действительно приближался человек. Неизвестный старался ползти на боку, помогая себе обеими руками. Не по размеру надетая рогатая каска сразу выдавала в нем немца. Отчаянно впиваясь пальцами в землю, он из последних сил подтягивал тело. Вслед ему тянулась алая полоса крови.

– Помогите. – Простонал солдат жалобным и совсем еще юным голоском.

– Ползи сюда. – В страхе ответил наш герой из воронки, боясь вылезать из-под ее опеки. В этой холодной яме он видел единственную надежду на жизнь. До раненого было чуть больше пары метров, но в эту секунду они казались целой пропастью.

– Сил моих больше нет. – Солдат прополз еще немного, но остановился и дал себе передышку. Отчетливо слышалось его тяжелое дыхание. Он взглянул в сторону воронки и увидел выглядывающее лицо, глядящее на него потрясенным взглядом. Их глаза встретились, и солдат, царапая землю, снова продолжил движение. Через несколько минут, показавшихся бесконечностью, он уже лежал в воронке.

– Я умру, да? – произнес раненый.

– Я… я не знаю. – Ответил наш герой в растерянности.

– Вот угораздило меня нарваться на пулю. – Он говорил прерывисто, набирая много воздуха перед каждым предложением. – Как же больно. Я видел, видел эту пулеметную очередь. Сначала срезало впереди бежавшего, а следом и меня.

Он был таким же желторотым новобранцем последнего призыва. В его глазах жила та же неопытность и страх, но осознание столь тяжкого ранения заставило его переосмысливать многое в жизни. Он крепко зажал руками кровоточащий живот.

– Воды.

Мальчишка потянулся за своей флягой и протянул ее раненому. Неожиданно тишину разрезал грубый голос сзади:

– Не смей давать ему воду. – Это был ввалившийся в воронку боец. С левой стороны его лба по щеке сочилась кровь. Сам лоб украшала черная челка, которая рассекалась по центру и свисала по краям. На его форме не было живого места, она вся была перепачкана, словно он весь искупался в кроваво-грязевой ванне.

– Пи-и-ить, – протяжно простонал раненый. За считанные секунды его состояние заметно изменилось в худшую сторону.

– Почему нельзя? – переспросил немец, держа фляжку в руках.

Солдат, сидящий напротив, вновь ответил, грассируя букву «р», и в его голосе явно слышался небольшой акцент:

– Потому что твой друг получил ранение в живот. Нельзя пить, можно только смочить губы водой. Нужно наложить повязку.

– Почему Вы говорите с акцентом?

– Займись лучше своим товарищем, он умирает.

Наш герой прильнул к товарищу, глаза которого были чуть прикрыты, и смочил ему губы водой, последовав совету неизвестного. Раненый лежал, не имея сил даже подтянуться к фляге с водой. Его рвало чем-то темным, похожим на кофейную гущу.

– Что нужно делать, чтобы помочь ему?

– Проникающее ранение. Пощупай его живот, он мягкий или твердый?

– Твердый.

– Согни ему немного ноги в коленях, подложи какую-нибудь опору. Следи за моментами, если его будет рвать, и поворачивай голову в сторону, чтобы не захлебнулся. Найди бинты и перевяжи его, из бинта сделай прокладку, прислони ее к ране и замотай бинтом, пусть кровь в нее впитывается.

Раненый начал истошно кричать, как только до его живота дотронулись. Руки были ослабшими, и через них обильно сочилась кровь, кисти чуть тряслись, закрывая брюшную полость, дыхание ослабевало. Он лежал, от бессилия смирившись со своими муками, и смотрел вокруг, осознавая, что осталось жить считанные минуты. Оказывающий ему помощь сослуживец убрал руки мученика с живота, чтобы приступить к перевязке. Солдат с другого конца воронки переместился ближе к двум немцам и стал участвовать в оказании помощи. Окружающая обстановка успокаивалась с каждой минутой, в округе и за горизонтом стоял приглушенный гул, а на месте недавнего боя все стало утихать. Были слышны лишь отдельные выстрелы, которыми стороны периодически обменивались.

– Я все сделаю. А ты старайся с ним разговаривать, но так, чтобы он отвечал односложно, иначе его живот будет слишком напрягаться. Он не должен потерять сознание. – Сказал неизвестный, подкладывая под ноги раненого шинель из солдатского снаряжения, которая валялась неподалеку среди всякого хлама.

– К-к-как тебя зовут? – заикаясь, спросил мальчишка у раненого товарища.

– Руди, Руди Байер.

– Откуда ты, Руди Байер?

– Из Германии, – шуткой ответил Руди. По одной улыбке этого парня можно было сказать о его добродушии и житейской простоте.

– А из какого города?

– Из Оффенбаха.

– А семья, у тебя есть семья? Они ждут тебя?

– Сын, у меня недавно родился сын. – Ответил Руди.

Неожиданно он вскрикнул, когда незнакомец прижал бинт к его животу и стал оборачивать вокруг тела. Постанывая, он все равно продолжал слегка улыбаться. Маленькая искра надежды обрела жизнь в его измотанных глазах. Надежда на то, что возможно он останется жить.

– Все, повязка готова, кровь будет впитываться в нее. Мы здесь надолго застряли. Твоему другу срочно нужно в госпиталь, иначе он умрет, – сказал незнакомец и отполз на другой конец воронки, чтобы обработать раненное плечо.

Шли минуты!

Неожиданно раненый запаниковал и стал стонать, выпучив глаза на солдата. Сидевший тут же немец, в непонимании стал расспрашивать о его беспокойстве, и тот, еле подняв руку, указал пальцем на незнакомца, еще сильнее выкатив глаза. На полностью вымазанной грязью форме был маленький участок голубого цвета. Таинственный солдат, грассирующий «р» в этот момент обрабатывал свое плечо и отвернулся.

– Француз, француз, – шепотом проговорил Руди. Оба в страхе переглянулись и перевели глаза на третьего. Услышав шептание тот повернулся и понял причину их боязни, но даже не подал виду. Перед ним были двое мальчишек, которых он мог в один миг отправить на тот свет, но по своим личным причинам он этого не сделал, а просто сидел и смотрел с абсолютно безучастным взглядом.

Французская форма времен первой мировой войны сильно бросалась в глаза противнику на поле боя – от всех других униформ ее отличал сине-голубой цвет, который сразу выдавал в солдатах бойцов французской армии. Двое молоденьких немцев поначалу и не узнали в сидящем рядом с ними солдате врага. Находясь первый день на фронте, они лишь в теории представляли себе французскую униформу, а все разговоры в учебке о «голубых мундирах» вылетели из головы. Неожиданно француз произнес:

– Да, я французский сержант и в данной ситуации считаю бессмысленным лить кровь друг друга. Мы сегодня уже изрядно повоевали, хватит. Убив друг друга, мы ничего не добьемся этим. От вашей или моей смерти не зависит исход войны.

– Д-да, – опять заикаясь от страха, пролепетал наш герой.

– Все мы когда-то умрем, это только вопрос времени, – слабо протянул Руди.

– А ты молчи лучше, не разговаривай, а то живот напрягаешь. Возможности отправить тебя в госпиталь нету, поэтому лучше не усугубляй свое положение лишний раз. – Приказал француз и продолжил залечивать плечо.

– Сколько я протяну? – спросил Руди.

Беседу прервала пулеметная очередь со стороны немецких окопов. Туман к этому времени постепенно рассеивался. На другом конце поля разыгралась целая драма. Французский солдат, во время атаки прыгнувший в одну из сотен воронок, пытался вернуться на свои позиции. Со стороны французской линии обороны ему кричали, подбадривая возгласами, и время от времени прикрывали винтовочным огнем, прицельно стреляя в щиток пулемета. Каждый такой прикрывающий выстрел давал возможность бойцу перебежать из одной воронки в другую, но очередная пуля настигла его.

– Отсюда невозможно выбраться, – проговорил француз, – следят за каждым движением.

Прошло около получаса. Состояние Руди заметно ухудшилось. Он смотрел перед собой неподвижно. Со лба стекал холодный пот. Он желал что-то сказать, но губы только искривлялись от бессилия.

– Что с ним?

– Умирает. – Ответил француз.

Глаза Руди были уже неживыми. Они закатились кверху и вместо зрачков были видны только пугающие глазные белки. Он глубоко дышал, жадно вбирая воздух широко раскрытым ртом, губы дрожали. Каждая мышца в его теле была полностью расслаблена.

– Он уже мертв. – Цинично произнес француз.

– Но он же еще дышит. Сделайте что-нибудь.

– Это предсмертная минута. Ему уже ничем не поможешь. Дай ему спокойно уйти.

– Руди, семья, слышишь? Вспомни, у тебя родился сын. – Вымолвил мальчишка, склонившись над умирающим. Шепча ему на ухо слова о родных, он старался вернуть того в сознание.

– Он тебя уже не слышит.

Руди действительно уже не реагировал ни на прикосновения, ни на слова. Было ясно видно, как смерть медленно забирает его. Дыхание замедлилось. Глаза вернулись в исходное положение. Вновь можно было видеть его взгляд, в котором уже ничего нельзя было прочесть. Через мгновение его зрачки резко расширились, он перестал дышать. Это был конец.

– Господи. – Прерывисто произнес мальчишка. От увиденного глаза наполнились слезами. К горлу стала подступать тошнота, и его вырвало тут же.

– Первый бой, да? – спросил француз.

– Что? Да… – испуганно пробормотал наш герой.

– Промочи горло. Как тебя зовут, солдат? – француз улыбнулся и протянул флягу с водой.

– Гольц, рядовой Гольц.

– А имя?

– Вернер, Вернер Гольц. А вас как зовут? – переспросил Вернер, пытаясь нащупать контакт.

– Сержант Франсуа Дюфур, – расстегивая верхнюю пуговицу кителя, ответил француз.

– Наш взвод прибыл сюда только ночью.

– И с утра сразу в атаку? Ты же совсем еще ребенок.

– Мне 18, мсье, – ответил Вернер, вспомнив книгу «Три мушкетера» и как надо обращаться к французам.

– Понятно, что не 40. Много я насмотрелся на молодых новобранцев, как ты, пули их очень любят.

– А почему вы так хорошо знаете немецкий язык?

– Знаю и все. Значит, были на то причины, чтобы выучить его, – ответил француз с абсолютным спокойствием. Его состояние можно было описать только так – будто он сидел с другом у себя на заднем дворе. Его не волновало, что с минуту назад перед ним умер человек, что он находится в воронке, и выхода отсюда нет. Вернера пугало это, и он не понимал подобного поведения. Он не знал, что делать.

– У твоего друга должна быть в рюкзаке еда или вода, достань, – попросил Франсуа.

– Но ведь это его рюкзак, нельзя брать чужое.

– Эй, парень, ты не в суде, ты на войне, и нужно к этому привыкнуть. С таким настроем ты здесь подохнешь завтра же с голоду. Давай снимем его рюкзак, пока окоченение не наступило.

Они вдвоем перевернули мертвого Руди и сняли с него ранец, после чего оставили его лежать в том самом положении, в котором он умер. Его глаза были по-прежнему открыты и, казалось, что он еще живой и продолжает смотреть перед собой. Франсуа провел ладонью по умершему лицу и глаза Руди закрылись.

– Нам повезет, если мы тут пробудем всего ночь, а иначе, через некоторое время твой друг и остальные начнут гнить и вонять, – снова цинично сказал француз.

Вернер смотрел на Франсуа и не находил слов, чтобы сказать что-то. Он никогда не был в такой ситуации и даже не мог представить себе, как ведут себя люди в подобной обстановке. Его психика не могла переварить все случившееся. Вернер перетасовывал в голове десятки фраз и словесных связок, которые он мог сказать, чтобы не вызвать гнев противника.

– Как мы отсюда будем выбираться? – спросил он с небольшой дрожью в голосе.

– Есть только два варианта, наиболее правильные. Когда будет немецкая атака, я притворяюсь мертвым, а ты вливаешься в свою толпу и атакуешь с ними, а дальше все в твоих руках. После чего во время нашей атаки я сделаю то же самое. Или наоборот, в зависимости от того, чья атака будет первой, – быстро и чуть задыхаясь сказал Франсуа, заряжая винтовку. – Или второй вариант, – шмыгая носом, добавил он, – когда будет перемирие, чтобы убрать трупы, и обе стороны выйдут из окопов, стрельбы не будет, и мы сможем встать и разойтись, каждый в свою сторону. Посмотрим, какой из этих вариантов случится быстрее.

– А… а если ни один из этих вариантов не наступит?

– Тогда твоя мама получит повестку о том, что ее сын пал смертью храбрых.

– Разве здесь бывают перемирия?

– Даже война имеет свои маленькие прелести.

Глаза Вернера погрустнели. Он взглянул на бездыханное тело Руди Байера, прокручивая в памяти момент, когда их глаза впервые встретились около часа назад. Пытаясь сопоставить былую картинку еще живого и улыбающегося товарища с тем, что теперь лежало рядом, юношу переполняли глубокие мыслительные процессы о ничтожности человеческого бытия. И лишь узрев в глаза чужую смерть, задумываешься о мизерности собственной жизни. Какова твоя сущность на самом деле. Она ничем не отличается от миллионов других людей – в этом ее прелесть и изъян.

Вернер склонил вниз голову, осознавая всю трагичность ситуации, в которую он попал. Он совершенно не знал, что ему делать и эта безысходность холодным трепетом проникала в каждую клеточку его тела.

Глава 2

Под сенью мира

Кажется, что университетская жизнь билась в сердце еще только вчера. Он до сих пор отчетливо помнит запах свежей краски в отремонтированном крыле экономического факультета. Как наяву перед глазами до сих пор всплывают яркие краски мирной жизни и свежесть весеннего дождя. А ведь прошло уже два долгих месяца с тех пор, как Вернер Гольц покинул родной город и отправился навстречу своей судьбе.

Но совсем еще недавно Вернер был таким же студентом, как и многие миллионы тех, кому страна напомнила о своем патриотическом долге. Он учился в университете в Йене, маленьком городишке, который нашел свое прибежище на реке Зала в Германии. Жизнь Вернера протекала с отцом и матерью в тесной квартире недалеко от центра города. Мать Вернера преподавала в частной школе, а отец работал в автомастерской и не редко после работы задерживался с друзьями в случайном кабаке, отмечая успешный ремонт машины высокого класса, за которую водитель выкладывал немалую сумму. Однако работа в мастерской не приносила постоянного дохода. Бывали времена, когда мастерская пустела, и семье приходилось потуже затягивать пояса.

Учеба Вернера в университете скорее была для него тяжким бременем, чем билетом в счастливое будущее. Молодой человек не видел себя экономистом и не представлял, как ему придется всю жизнь просиживать мягкое кресло в банке и считать чужие деньги. Хотя никаких иных альтернатив своего будущего он не видел, да и не хотел видеть. Помимо учебы его разум заполняли только мечты и туманные представления о великом будущем. Практически каждый день юноша предавался своим мечтаниям, в которых сладкая иллюзия вытеснила всякое представление реального мира. До нервных вздрагиваний он хотел стать великим, богатым, покорить всевозможные мировые вершины. День и ночь он воображал как взбирается на Эверест, выступает на мировой сцене, принимая истерические овации от публики, проектирует здания, сравнимые с чудесами света, командует армиями, выигрывая каждое сражение, ласкает самых красивых женщин в мире. Каждую из этих фантазий он смаковал особенно тщательно. Когда у семьи Гольцов была ферма за городом, отец учил Вернера кататься на лошади и Вернер обожал галопом выводить лошадь в бескрайние поля. Выезжая на широкую равнину, фантазия Вернера разыгрывала целое сражение времен 19 века. Восседая на бравом коне, юноша видел себя бесстрашным кавалеристом, которому предстоит сразиться с противником. На другом конце пустого поля воображение рисовало пехотные полки врага, приближавшиеся с каждой секундой. Буйство выдуманных событий не мешало Вернеру по-настоящему ощущать напускной адреналин, от которого внутри все сжималось и разлеталось на тысячи осколков. Словно наркотик, призрачные грезы приносили моральное удовлетворение на короткий срок. Надуманное чувство достижения успокаивало мальчишку и помогало ему уйти из той никчемной действительности, в которой он пребывал на самом деле. Будучи королем в собственном воздушном замке, Вернер медленно начинал негативно относиться к себе и своей жизни. Он впадал в отчаяние, понимая, что настоящая жизнь противоречит его мечтаниям. Это злило его. Сам того не замечая, молодой человек превратился в отъявленного пессимиста, каких свет не видывал. Возможно, читатель уже представил себе этого запертого в своих стереотипах и мечтах молодого человека, но все же набросаем его портрет.

Внешность Вернера Гольца была с виду очень проста и непримечательна. С первого взгляда ему сложно дать на вид восемнадцать лет. Если бы вы увидели его, перед вами бы стоял совсем юный подросток лет пятнадцати. В походке, движениях и жестикуляции проглядывала вечная замкнутость, которая приводила его в замешательство при общении с людьми. Но особенно Вернер замыкался при виде девушек, не зная, как перед ними ходить, как общаться и вовсе терялся, отчего всегда в итоге выглядел полным идиотом. По его лицу можно было сказать, что он нерешительный и растерянный; уголки тонких острых губ устремлялись вниз, придавая лицу загримированную театральную грусть. Но основной характеристикой Вернера Гольца были его глаза, которые всегда дышали тоской и отображали потерянность в этом бренном мире. Даже когда он улыбался и надевал веселую, смеющуюся маску, его глаза вот-вот готовы были заплакать. Улыбка Вернера вызывала у окружающих добрую и заботливую жалость к нему, хоть и улыбался он очень редко. У однокурсников же он вызывал только насмешки, а у некоторых даже раздражение.

В институте Вернер был, можно сказать, изгоем, которого многие дразнили «микробом» из-за его маленького роста и хилого телосложения. Это прозвище к нему прицепилось после одного эпизода в коридоре в прошлом году.

– Эй, смотрите, микроб идет. – Крикнул как-то один из студентов старших курсов. Он оттеснил руками толпу от Вернера, будто уводя зевак с места происшествия, и устроил из шутки грандиозное шоу. – Осторожно, не раздавите нашего микроба. Граждане студенты, проходим по краю коридора. Просим прощения за предоставленные вам неудобства, но Флора и Фауна нашего университета должны оберегаться нами самими. – Студент кричал это на весь коридор, вызывая у прохожих смех и поддержку. В эту секунду мысли Вернера наполнялись желанием получить право на заслуженную месть. Где-то глубоко на дне подсознания Вернер желал растерзать каждого, кто улыбнулся и бросил в него презрительный взгляд. Он воображал, как будет расправляться с ними, с каждым по отдельности. Но его трусливый дух был способен ответить обидчикам, лишь глядя в зеркало на самого себя, угрожая своему отражению, представляя, что он говорит это своим недоброжелателям, но прекрасно осознавал, что зеркало не даст сдачи.

Часто Вернер беседовал с матерью на эти темы и искал у нее совета. Мать, в свою очередь, всегда старалась, чтобы всякий конфликт заканчивался мирно. Пока можно договориться с кем-то, кулаки необязательны.

– Ты – мужчина, а мужчины не обращают внимания на невоспитанных людей. Будь выше тех, кто бросает в тебя камни и прощай их за содеянное, ведь они не ведают, что творят. – Говорила Вернеру его мать.

– Да-да, – сын лишь качал головой, – я помню историю Христа. И чаще всего я задумываюсь над тем, что не он один покорно шел к собственному распятию. Сегодня мы ходим в церковь, молимся его именем, но тысячи лет назад подобные нам казнили его. Живущие сегодня проповедники, художники, политики и артисты тоже вынуждены укрываться от камней тех, кто после будет любить их самой преданной любовью. Не является ли это лицемерием?

– Люди – это самые противоречивые существа, милый. – Отвечала мать. – Сегодня они боготворят, а завтра пустят кровь. Те, кого ты любишь, способны принести самую гнетущую боль. Те, кому доверяешь – предают и не чувствуют никакой вины. Вернер, никогда не пытайся найти ответы на вопросы, связанные с человеческими отношениями друг к другу. На них никто и никогда тебе не ответит.

– Но ведь ответы всегда есть.

– Есть, Вернер. Возможно, ты найдешь их через много лет, когда вновь встретишься со своими обидчиками. Жизнь расставит все на свои места. И те, кто сегодня учат, завтра окажутся учениками, и вытаскивать их из проблем будут все, кого они когда-то поучали.

– Это все общая философия, мам. Нас всегда учат быть терпеливыми, добрыми и отзывчивыми, но лишь агрессия, жестокость и циничная подлость помогают добиться успеха.

Любовь! Как и у любого молодого человека этого возраста, у Вернера тоже была дама сердца, его возлюбленная. Только она об этом ничего не знала. Ее звали Агнет. На весь университет она славилась своей красотой, отзывчивостью в характере, а особенно поражала всех своими энциклопедическими знаниями в литературе. Она очень любила читать и часто оставалась в учебной библиотеке за очередной книгой. Вернер нередко проходил мимо, видя, как она одиноко сидит над книгой и внимательно вчитывается в каждую страницу. Ему так хотелось всегда войти в читальный зал и сесть неподалеку, чтобы наблюдать за ней.

Однажды Вернер встретил Агнет в коридоре после окончания занятий. Он как раз забирал вещи из своего шкафчика, как вдруг увидел ее, идущую со своими подругами, с которыми практически никогда не расставалась. Девушки остановились возле своих шкафчиков и бурно, смеясь, что-то обсуждали, собираясь домой. Услышав смех Агнет, Вернер позабыл о существовании всего мира и растворился в этой девушке, которая находилась в нескольких метрах от него, но совсем его не замечала.

– Нет, друг, лбом расшибешься, но она с тобой даже не заговорит никогда. – Сказал Герхард, друг Вернера.

– Да что ты понимаешь во всем этом. Подойду и спрошу что-нибудь, она и заговорит.

– Струхнешь, старик.

– Нет, не струхну.

– Тогда возьми на себя ответственность мужчины и подойди к ней прямо сейчас. Пересиль свой страх. В данный момент у тебя есть отличная возможность заявить о себе.

– Ты с ума сошел, она же с подругами, а подходить к девушке при ее подругах, это все равно, что прилюдно снять штаны в палате лордов.

– Да, от правды не уйдешь. – Качая головой и улыбаясь, подытожил Герхард.

– В другой раз, когда буду с ней наедине.

– Ха, все там будем…

– Да пошел ты.

Пока Вернер колебался, к девушкам, а именно к Агнет подбежал Хайнц, статный красавец со старших курсов. Он совсем легко обнял ее и что-то спросил, парадно улыбаясь. Веселый и задорный смех компании продолжался с минуту, после чего подруги Агнет ушли в одну сторону, а Хайнц и воображаемая пассия Вернера направились в другую, к выходу. Сам Хайнц взял у Агнет сумку и пытался ее приобнять.

– Вернер? – произнес Герхард, не сводя глаз с удалявшейся пары.

– Что?

– Помнишь, я говорил, что у тебя есть замечательная возможность?

– Не начинай, пока я не разозлился.

– Как скажешь… но все равно забудь про то, что я тебе говорил.

– Я не понимаю, что есть в нем, чего нет во мне.

– Она всего лишь пошла с ним, может они брат и сестра.

– Герхард, ты прекрасно знаешь, что это не так.

– А что, ей нужно было пригрозить ему обходить ее за километр? Может, они просто друзья.

– Но она ушла с ним, понимаешь? Вряд ли она пошла бы со мной так, да еще позволив обнять себя.

– Они знакомы, Верн, а про тебя она знать не знает. Познакомься с ней, и увидишь, что она тоже начнет с тобой здороваться при встрече, а при удобных случаях общаться.

– Ты прав, я должен попробовать с ней заговорить.

– И не думай о Хайнце. Он не должен быть для тебя преградой.

Но Вернер не мог не думать о главном противнике в его любви. Хайнц был знаменитостью университета. Его имя было самым громким из всех в этом месте. Самый мужественный, самый храбрый, бесстрашный мужчина – так думали практически все. Он был родом из уважаемой семьи. Высокий блондин, с красивыми и выразительными глазами зеленого цвета, с развитой мускулатурой, так как занимался спортом, он всегда носил красивые, модные рубашки с короткими рукавами. Аккуратно выбритый и каждый день одетый как с иголочки, Хайнц всегда умел привлечь к себе внимание и быть душой компании. Особенным вниманием он пользовался у девушек. Хайнц был знаменит и привлекателен не своим умом, талантами и интеллектом, а тем, что мог в любой момент сорвать лекцию, посмеяться над преподавателем, пошуметь и был отъявленным хулиганом. Вернер всегда хотел походить на него, старался перенимать с него привычки, жесты, но все это превращалось в слабо подготовленную пантомиму, чем на поведение мужчины. Хайнц часто здоровался с незнакомыми студентами, но Вернера он всегда обходил стороной, совершенно не замечая. Любовные похождения были не единственными заслугами Хайнца. Помимо всего он был главным спортсменом в университете и представлял его во всех возможных соревнованиях, в которых чаще приносил команде победу, чем поражение. Прирожденный лидер, он всегда мог сплотить вокруг себя сильную команду в любой ситуации.

Восемнадцать лет жизни Вернера пронеслись в одном потоке запутанных чувств. В них было все: безответная любовь, унижения, страсть, приобретения и разочарования. Но сам Вернер в будущем скажет, что его жизнь началась зимой 1916 года, когда вся Германия замерла в ожидании новостей из Вердена.

* * *

Вся эта история, полная драматических событий и серьезных решений началась в феврале 1916 года.

Очередное зимнее утро застало Вернера в хорошем настроении. Он с трудом проснулся и первое, что он увидел за окном, был снег, в изобилии падающий с неба. Утренний оттенок багрового заката дополнял прекрасную картину. Красота природы вызвала у Вернера широкую улыбку и он вдруг почувствовал себя бодрым. Недосыпание куда-то испарилось вместе с хворью, которую он ощущал последние дни. Радуясь встретившему его утру, он и не знал, что произойдет в сегодняшний день. Он вышел из своей комнаты и направился в кухню. Квартира пребывала в тишине и покое, а это означало, что дома кроме него никого нету. Родители ушли еще рано утром. Это утро было началом очередного учебного дня, и Вернер на скорую руку позавтракал ломтем ржаного хлеба с кусочком колбасы. По-быстрому собравшись, он надел зимнее пальто, которое они с матерью купили когда-то на распродаже в Лейпциге и стремглав выбежал на улицу.

Тихими и заснеженными улицами Йены Вернер шел в сторону университета, разметая ногами лежавший снег. Погода в этот день действительно была прекрасной. Несмотря на минусовую температуру, солнце светило ярко и немного согревало. Люди наводнили проспекты и бульвары, спеша по своим делам. Витрины магазинов встречали прохожих пестрой рекламой. На улице, возле перекрестка стоял мальчик лет двенадцати. Он видимо только что подошел сюда и начал вытаскивать из пузатой сумки кипу газет. Спустя минуту мальчишка превратился в человека-рекламу. Он продел себе через шею картон так, что оказался между двумя ломтиками этого картона. Спереди и сзади все было исписано последними новостями, в большинстве своем о войне, чуть меньше о промышленности и экономике. Но главная новость на сегодня ожидала горожан спустя секунду. Мальчишка поднял газету вверх и громко закричал: «Немецкая армия разгромила Францию под Верденом». Вдруг к нему подошел один покупатель, потом второй, потом мальчонку окружила оживленная группа людей, желавших узнать последние новости с фронта. Вокруг мальчика начался целый ажиотаж. Не замечая друг друга, люди тянулись руками, зажав монетку и стремились вырвать газету быстрее остальных.

Вернер же прошел мимо этой газетной лихорадки и не придал никакого значения услышанной сенсации. Ему были чужды реалии войны, ее психологическая сторона, ломающая личности даже самых сильных людей. Он понять и не имел, что происходило под Верденом, а тем более кто куда наступал. Его не волновало, что события, разворачивавшиеся вокруг него, являлись началом новой эры человечества.

Начавшаяся первая мировая война встретила радужные выкрики во всех уголках Европы. Молодежь в патриотическом порыве устремилась в армию, в желании стать свидетелями новой эпохи, доселе не виданной человеком – эпохи промышленности и тотальной военной модернизации. Каждый хотел стать частью этого нового мира, внести свой вклад в его создание. Никто и не подозревал, чем обернется приключенческое видение войны. Когда отгремели сражения во Фландрии, они унесли жизни десятков тысяч тех, кто еще недавно видел в войне легкую прогулку. Война протянула свои костяные руки до Африки, где смерть пахла так же омерзительно, как в Европе. По прошествии двух лет с начала войны, на улицах всех городов Европы уже нет того возбуждения, что царило ранее. Короткая и победоносная война превратилась в жестокую окопную бойню, изуверство и мерзость которой не могли описать даже те, кто возвращался домой. Вернер впервые увидел последствия войны, когда по городу разнесся слух, что прибывший поезд выгрузил в Йене две сотни раненных. Наблюдать за выгрузкой прибегали многие. Это был самый настоящий цирк уродов. Оторванные ноги, изувеченные лица и вырванные осколками куски плоти были далеко не самым страшным, что могли наблюдать зеваки. Контузия, когда человека сотрясал тремор, пугала намного сильнее. От одного вида контуженного кровь стыла в жилах.

Последних раненых привезли из Вердена, где творился сущий ад. Из газет можно было узнать только основную информацию, наполненную политическим пафосом и обещаниями от кайзера. По городу ползли различные слухи – то об успехах, то о полной победе, но они развенчивались, если в эти дискуссии вступали солдаты в увольнительных. Из разговоров с ними население узнавало подробности «Верденской мясорубки», когда немецкая армия с трудом захватила один из укрепленных фортов. В газетах много писалось о неприступном форте Дюомон, о его поверженных защитниках и героических сынах кайзера, выполнивших свой долг во имя великой победы. Но пресса умолчала о цене, которую заплатили солдаты обеих сторон, сражаясь за форт. От солдат в городах узнавали, что победа не так уж близка, как о ней величают газеты и правительство, и прислушиваться к пропаганде следует очень осторожно.

Именно такая информация гуляла вместе с ветром и снегом по улицам Йены в эти февральские дни. Но самое страшное, что Верден был не последним из ужасов этой войны.

– Вернер, Вернер Гольц! – послышался голос сзади.

Вернер обернулся и увидел Герхарда. Они жили в одном дворе, в домах по соседству. Герхард запыхался, но из последних сил догнал Вернера.

– Ты чего опаздываешь? – спросил Вернер. – Я ждал тебя дома, как и договаривались вчера, но ты так и не зашел.

– У меня были неотложные дела, дружище. Смотри, я купил газету, еле пробился через толпу. Ты в курсе последних новостей с фронта?

– Да, конечно, уже весь город знает.

– Германия наконец-то наступает. Возможно, конец войны уже совсем близок и отец скоро вернется домой.

– Когда война закончится, тогда и будешь радоваться. – Ворчливо отрезал Вернер.

– Смотри, тут написано, что одной из армий командует сам Фридрих Вильгельм.

Вернер взглянул на Герхарда, и в его глазах отображалось полное непонимание.

– Ты хоть знаешь кто это такой?

– Нет. – Ответил Вернер.

– Сын самого императора.

– И что с того, что он командует армией? Он ведь в одиночку не сможет закончить войну.

– Один – нет, но с ним целая армия. Он возьмет Верден, вот увидишь. Артиллерия у нас сильнее, чем у французов.

– Какие вести от твоего отца? – перевел тему Вернер.

– Последнее письмо он прислал неделю назад. Мать каждый день ждет от него новостей, а ведь письмам еще надо пройти через линию фронта. Это занимает так много времени. Я ее поддерживаю, как могу, но все же это расстояние с отцом для нас как на иголках. При каждом звонке в дверь мать вздрагивает, опасаясь почтальона с похоронкой.

Отец Герхарда Эбеля уже два года служил в Бельгии. Письма и посылки от него приходили настолько часто, насколько это было возможно. Война и тяжесть окопной жизни не позволяли делать это каждый день. В последнем письмо он сообщал об успешном продвижении немецких войск и написал о возможном скором возвращении.

Агата Эбель, мать Герхарда, держалась изо всех сил. Трудно передать те эмоции, когда она получала письмо. Глубоко вздохнув от счастья принесшего в дом надежду, она удалялась в свою комнату. Она садилась на диван, вскрывала полевой конверт и внимательно вчитывалась в каждое слово. Ей хотелось сохранить в памяти каждую букву. Прочитав все до конца, она начинала сначала. Она чувствовала и понимала, что пока она читает эти строки, сердце ее мужчины бьется, а значит, он жив.

– Он вернется. – Говорила мать Герхарду. – Вот увидишь. Он очень сильно нас любит и не позволит, чтобы с ним что-то случилось.

После этих слов, пожелав сыну спокойной ночи, миссис Эбель удалялась в свою комнату, садилась за рабочий стол мужа и писала ответное письмо в Бельгию. Она исписывала десяток страниц, рассказывая мужу обо всем, что сумела увидеть, услышать и понять за тот период, пока ждала письмо. Они прожили в браке почти двадцать лет, но пора юношеской романтики между ними все еще жива. Миссис Эбель с нежностью задавала мужу вопросы в письмах, на которые через две недели, а порой и дольше получала столь же ласковый и полный внимания ответ. Но порой от мужа приходили письма полные грусти, тоски и опустошенности. В последнем своем письме миссис Эбель вложила в конверт их с сыном фотокарточку. Так она делала каждые пару месяцев, чтобы муж мог видеть их и мысли о доме и семье грели его в холодных окопах.

– Мама последнее время стала слишком сильно нервничать. – Сказал Герхард.

– Из-за папы?

– Да! Она слишком сильно его любит, чтобы потерять вот так.

– Ведь и он вас любит не меньше. И эта духовная связь поможет ему вернуться. Помнишь, твой отец рассказывал, как долго он добивался твою мать?

– Да. Он добивался ее больше года. А ведь сначала она его даже возненавидела за чрезмерное внимание, от которого у мамы началось раздражение.

– И что же заставило ее сделать свой выбор?

– Когда отец ушел на войну, мама рассказывала мне о начале их отношений. Он был чересчур настойчив. Каждый день дарил цветы, делал всевозможные комплименты, писал прекрасные стихи о любви. И, в конце концов, этого внимания оказалось настолько много, что от него стало тошнить. Внимание отца превратилось в непрерывное навязывание себя. Мама никогда не давала отцу надежду, а всегда говорила, что они друзья и ничего большего она дать ему не сможет. Но он не сдавался и по-прежнему продолжал осыпать ее лаской, надеясь, что в скором времени это сломает ее. Однажды ей пришлось на него накричать, дабы он прекратил ее преследовать. В грубой форме она высказала ему все, что накопилось. Начиная от того, что он ей не подходит, заканчивая тем, что он слишком молодой и глупый для нее и нисколько не привлекает.

– Ха. Интересный сюжет у любви твоих родителей. Глядя на них вместе и не скажешь, что любовь началась с легкой войны. И как же он поступил?

– Ты слушай. Она говорила, что в тот момент, когда она резко ему все высказала, он продолжал глядеть на нее влюбленными глазами. «Ты упертый и непослушный», – сказала она ему. После этой встречи они не общались очень долго, потому что мать попросила избавить ее от настойчивости, а иначе она сообщит своим родителям. Отец послушался и держа в душе обиду, ушел. Он перестал писать, перестал ждать ее после учебы и вовсе исчез из ее жизни. Страдал он без нее очень сильно – сам мне рассказывал.

– Жалко твоего отца. Он ведь старался для нее, хотел принести счастье, но сказка обернулась разочарованием.

– Ты попал в точку, Верн. Мама сильно задумалась о сказанных ею словах. Все последующие недели она переживала тот разговор в кафе, вспоминала каждое брошенное в отца обвинение, грубость и насмешку. Она хотела встретиться с ним, поговорить и попросить прощение, но отец оказался хитрым и игнорировал ее несколько недель.

– Ха-ха, накладывал на нее чувство вины, чтобы она себя корила и начала тянуться к нему?

– Да-да, именно так. Он избегал ее несколько месяцев, и лишь когда в ее жизни произошла беда, она поняла, что любовь не в искре, что зажигает сердце, а в мужчине, которому ты нужна и кто способен взять ответственность, поддержать и быть рядом в трудную минуту. Отец и был рядом. Он – настоящий мужчина.

– И с тех пор они неразлучны?

– С тех самых.

– Я так надеюсь, что твой отец вернется к вам, ведь совсем скоро у них двадцатилетие семейной жизни.

– Да, Вернер. Двадцать лет вместе. Когда папа вернется, я обязательно расспрошу его обо всем.

– Только без меня, чур, ничего не спрашивай. Мне хочется узнать, что там было. Надеюсь, он нам расскажет.

– Расскажет, куда он денется.

С конца улицы послышались крики, которые усиливались с каждым шагом. Звук представлял собой перекличку сотен голосов, которые сливались в один единый гул. Люди на улице стали оборачиваться, и многие быстрым шагом направились в ту сторону, откуда доносились крики.

– Что это такое, Герх?

– Не знаю, но, похоже, это из университета.

Ребята резко сорвались с места и побежали по улице, задевая прохожих плечами. Добежав до университета, они увидели картину, которую можно было сопоставить с какой-то демонстрацией: Хайнц стоял на длинной возвышающейся лестнице перед дверьми университета и держал в руках газету – ту самую, которой торговал мальчик. В другой руке он крепко сжимал английскую листовку, на которой был изображен Гораций Китченер [2], призывающий молодых британцев идти в армию. Подняв обе руки над головой, Хайнц, словно зверь, кричал:

– Вы только посмотрите, «Томми» нуждаются в новых силах. Мы уничтожили всю их армию, и теперь их правительство вынуждено спешно вербовать новых сосунков, что вновь полягут на полях сражений. Еще совсем чуть-чуть и мы раздавим этих слизняков. Мы – великая Германия, и никто с нами не сравнится. Мы защитим нашу страну от вражеской нечисти. Кто со мной?

После этих слов толпа, поглотившая всю университетскую площадь, словно дрессированная, взорвалась аплодисментами и бешеным криком. Это было похоже на войско перед древней битвой, солдаты которого во весь голос кричали, пугая армию, стоящую напротив. Звонкий свист кого-то в толпе растворился в общем ликовании. Вернер с Герхардом стояли в самом конце и видели совсем немногое.

– Вот он, наш Хайнц, прямо герой, – поговаривали преподаватели, стоявшие возле Вернера.

– Да, были бы все солдаты такими, мы бы давно уже выиграли, – раздавались голоса.

Хайнц продолжал что-то кричать, а в конце своей речи показательно разорвал портрет Китченера пополам, выбросив его на растерзание порывам ветра.

– Эх, ну почему я не он? – с досадой сказал Герхард, хлопая в ладоши.

– Что в нем такого-то? – удивился Вернер. – Человек, который пропагандирует войну и смерть за Родину, призывает к насилию, хотя даже не знает, как заряжается отцовская винтовка, висящая над камином, – со скрытой злобой высказался Вернер.

– Да ладно, Верн, признайся: ты просто ему завидуешь, – с улыбкой ответил Герхард.

Один из преподавателей услышал слова Вернера и повернулся к нему:

– Вам, молодой человек, следовало бы поучиться культуре и уважению к старшим, которые добились в этой жизни побольше вашего. На вашем месте я бы задумался над тем, как вы будете сдавать мне экзамен.

– Простите, мистер Ланге, – оправдался Вернер.

– Можешь считать, что экономику ты уже не сдал. – Сказал Герхард.

– Отвали. – Улыбнулся Вернер.

Продолжая вглядываться в Хайнца, Вернер никак не мог понять его. Тот был за тысячу километров от тех мест, где его братья отдавали свои жизни, делили одну лазейку, вырытую в окопе, чтобы не промокнуть, пока он здесь, причесанный и откормленный, кричал о войне и свержении режимов. Но студенты слушали Хайнца и действительно видели в нем самого смелого человека на всей планете, и по коридорам университета впоследствии перешептывались о том, что Хайнц – один из самых достойных мужчин в университете и не побоится встретиться с врагом лицом к лицу на полях сражений. Но университетская площадь была не тем местом, где вырастают истинные патриоты, осознающие цену жизни. Настоящий же героизм в эти зимние месяцы проявлялся там, в далекой Франции, возле города-крепости Верден.

Кровопролитные сражения в первые два года войны сильно ослабили Германию. Немецкий генеральный штаб более не располагал силами, способными начать наступление на широком фронте. Было решено наступать на узком участке – на Верден. Стратегия командования заключалась в том, чтобы освободить проход на Париж, с последующей капитуляцией Франции. Цель была более чем сложной – переломить хребет Франции и заставить ее выйти из войны, а Англия не сумеет самостоятельно вести войну против Германии. Цель была поставлена, и начальник генерального штаба Эрих Фон Фалькенхайн был готов действовать.

Итак, 21 февраля 1916 года тысячи немецких орудий обрушили на французские позиции ураганный огонь. Первые недели германское наступление под Верденом имело успех. Коммуникации французов были перерезаны, и войска попадали в окружения на своих позициях, а после оказывались в плену. Казалось, что Германская империя вот-вот выиграет битву. Но это был лишь временный успех. Со временем противостояние стало только набирать силу и упорство. Колоссальной заслугой французского командования в этой битве явилась организация переброски войск, благодаря которой и произошел перелом в ходе сражения. Железная дорога, ведущая к Вердену, простреливалась немецкой артиллерией, и по ней было невозможно перевозить войска и снабжение в осажденный город. В город вела и другая дорога, но и она была отрезана немцами. Осажденным защитникам оставалось надеяться только на самих себя.

Единственный путь, по которому была возможность перебрасывать подкрепления вела через городишко Бар-ле-Дюк. Именно по ней французская армия проникала в Верден. Логистика перемещения войск была организована настолько грамотно, что в период с 27 февраля по 6 марта 1916 года под Верден было переброшено около 190 тысяч французских солдат. Транспортная служба насчитывала 3000 человек, что казалось просто невероятным. Впоследствии французы назовут эту дорогу, спасшую Верден, «священный путь». В результате проведенных мероприятий французская армия возросла в два раза. Германская же армия начала утрачивать свою боеспособность. Начиная с марта 1916 года, бои в битве начали нести затяжной характер, чего так боялся Фалькенхайн. Планы германского командования по выведению Франции из войны – провалились. Битва на Сомме неизбежно приближалась. История навсегда сохранит ее ужасы на своих страницах. Жертвы под Верденом были бессчетны, битва на Сомме заберет еще более миллиона человек. Молодые люди в городах Германии, Англии и Франции ждали своей очереди.

* * *

Новость о военном призыве застала Вернера в феврале 1916 года. Это случилось, когда в коридорах университета увидели людей в военной форме. Группами они заходили в учебные классы, где проводили несколько минут, после чего выходили и заходили в следующую дверь.

В этот день Мистер Химмель вел урок истории и рассказывал студентам о судьбе бонапартизма во Франции после смерти Наполеона, как вдруг дверь в класс отворилась. Первым в аудиторию вошел ректор, за ним его заместители. Последними вошли люди в форме. От группы отделился долговязый офицер с седыми закрученными усами, с моноклем на левом глазу. Он вышел вперед и внимательно осмотрел лекционный зал, взглянув в глаза практически каждому студенту мужского пола. Его суровый, ведавший смерть взгляд поймал на себе и Вернер.

– Уважаемые студенты. – Произнес ректор, чуть выйдя вперед. – Сейчас перед вами выступит полковник Клаус Диц.

Диц встал за кафедру, медленно, не торопясь снял перчатки, продолжая гипнотически всматриваться в студентов. Он молчал. Все ждали, что вот-вот он начнет говорить, но, не произнося ни слова, он переминался с ноги на ногу, оглядывая каждого по очереди. Он то смотрел в окно, то опять возвращал взгляд в зал. Казалось, что температура воздуха в помещении заметно повысилась.

– Психологический прием. – Шепотом сказал кто-то на задних рядах. – Накаляет атмосферу перед речью.

Полковник чуть наклонил голову назад, задрал подбородок:

– Вам… – последовала пауза, – как и мне известно, что такое долг перед Родиной. Но прежде каждый из вас должен ответить себе на вопрос: «Что Родина для меня?»

Полковник говорил много. Он поведал студентам о своих боевых заслугах, рассказал о сражении во Фландрии, в котором он принимал активное участие. Прочитал утомительную лекцию о верности каждого гражданина законам чести. Об обязанности мужчины вернуть Родине тот долг, что она по праву заслужила за сотни лет своего существования.

– Родина должна быть вам так же близка, как мать. Родина – от слова «родная», не забывайте это. Все ее богатство, сбереженное вашими предками, хранится в ваших сердцах.

Это была долгая, монотонная, но героическая речь человека, который убежден в правдивости своих слов. Слушать его было интересно, а каждое произнесенное слово пронзало и вызывало мурашки. Грозным маршем неизмеримого пафоса его речь вторгалась в разум слушателей.

– Страна нуждается в добровольцах. Вы единственные, на чьих плечах стоит Германия. Мы – это Германия, а Германия – это мы.

Довершив свой призыв, он поблагодарил за внимание, и вместе с другими удалился из аудитории. Попросив еще раз прощение за отнятое время, ректор вышел последним и закрыл дверь. Стук офицерских сапог еще долго слышался в коридоре.

– Ну как? Подействовала на вас его речь? – спросил преподаватель.

– Мистер Химмель, почему мы? В прошлом году были мобилизованы несколько миллионов человек. Где они все?

В помещении воцарилась гробовая тишина. Аудитория наполнилась солнечным светом, прорезавшимся через окно. В ярком луче виднелась невесомая пыль, витающая в воздухе. Студенты, почувствовав трепет, переглядывались. Преподаватель покачал головой:

– Один только Господь знает, где они. Давайте продолжим лекцию.

Вернер и Герхард посмотрели друг на друга.

– Мы проигрываем войну, дружище. В окопы нужно свежее пушечное мясо. – Тихо произнес Герхард. – Слава богу, что пока только добровольцы.

– Да… Но кто-то еще месяц назад уверял меня в наступлении и скором окончании войны.

– Никто ведь не мог предполагать, что Франция выстоит и остановит нас под Верденом. Неужели они все мертвы?

– Кто? – переспросил Вернер.

– Все те миллионы, кто служил в нашей армии.

– Я не знаю, Герх.

– Как я вам уже рассказывал – Громко начал мистер Химмель, – история человечества всегда повторяется. Ведь когда-то подобное уже происходило.

– Что вы имеете ввиду?

– Давайте обсудим гонения на бонапартистов в следующий раз и вернемся в более раннее время, в молодость Наполеона, когда он был в зените славы. История нашего города, а именно университета неразрывна связана с императором Франции и войнами того периода. Много лет назад студенты нашего университета поднялись на борьбу против Наполеона. Они добровольно сменили лекционный зал на палатку, а письменное перо на винтовку.

– И что с ними произошло мистер Химмель?

– Это случилось в 1806 году. Прусская армия сражалась против армии Бонапарта, но потерпела сокрушительное поражение. Сильное сопротивление французам оказали именно студенты из Йены. Те из них, кто выжили в той войне, организовали студенческое братство.

– Братство университета Йены! – сказала девушка по имени Эрна.

– Да, именно оно. Братство, в котором состоят многие из вас, было создано вашими предшественниками. И, – учитель выдержал небольшую паузу, – я от всего сердца желаю, чтобы вам не пришлось пережить то же, что и им. Фамилии основателей вы все видели на стене в главном холле университета.

– Я наизусть всех и не назову. – Раздался голос.

– Мистер Химмель, а когда умер последний из основателей?

– Ох, это было очень давно. Наверно, когда еще ваши дедушки и бабушки были в вашем возрасте.

Аудитория оживилась.

– Сегодня братство полностью себя дискредитировало. – Выпалил Вернер чуть громче, чем ожидал и сам испугался собственного голоса. Этими словами он обратил на себя всеобщее внимание.

– Таким как ты неудачникам, кого судьба обделила интеллектом и внешностью никогда не понять настоящих патриотов. – Сказала Эрна и встала на защиту тех парней, кто числился в студенческом братстве в настоящие дни.

Вернер внимательно посмотрел на девушку и покраснел от злости. Гром и молния не вызвали бы у него таких эмоций, как сказанное. Волна ярости захлестнула его изнутри, но внешне он старался не подавать виду. Ему хотелось вскочить и в манере скандального политика вылить целую речь, но что-то изнутри сдерживало его от ответной реакции. Он промолчал и, потупив взгляд, отвернулся, приняв поражение в еще не начавшейся дискуссии. Эрна не спускала глаз с Вернера и это заставило его все же ответить ей:

– Настоящие патриоты – это только те, кто прошли через горнила сражений. – Вернер пересилил себя.

– Категоричность взглядов говорит об узости мировоззрения. – Сказала Эрна и с высокомерным прищуром взглянула на Вернера. – Ты считаешь себя богом, Гольц? С каких пор ты решаешь: кто патриот, а кто нет. И если уж следовать твоей категоричной логике, то Гетте и Бетховен недостойны зваться патриотами. Да ведь ты оскорбляешь все великие умы всех наций. А ведь на самом деле любовь к своей Родине не имеет границ. Композитор, разговаривавший с народом на языке музыки, тратит колоссальное количество сил и эмоций, чтобы ныне живущие поколения впитывали в себя знания. И многие люди во всем мире отождествляют Германию с Моцартом или Бахом, заслушиваясь их творениями. Великие художники Италии похоронены в храмах, где каждый прохожий может склонить перед ними голову за подаренные творения, которыми мы сегодня любуемся с не меньшим изумлением, чем изувеченными лицами после возвращения с войны. Мы благодарны творцам за их шедевры, и это вдохновляет нас на собственные достижения. Или для тебя патриотизм только в винтовке, которая убивает за свою Родину?

В аудитории воцарилась гробовая тишина. Десятки глаз переметнулись на Вернера и ждали от него ответа. Вернер внимательно слушал девушку, и сразу же ответил ей:

– Когда пишется музыка или картина, то творец не опасается за свою жизнь.

– Мы с тобой говорим об искренней любви к Родине, а не о страхе за жизнь, хоть это и важный фактор для человека. Но все же не имеющий никакого отношения к патриотизму в целом.

– Это существенный фактор, – Вернер зацепился за единственно сильную сторону своей заведомо обреченной позиции, – ведь есть большая разница между тем, что ты отдаешь своей стране: душу или жизнь.

– А разве человек способен полюбить Родину исключительно глядя в лицо смерти? Ты это пытаешься сказать?

– Нет, не пытаюсь.

– Тогда почему ты так не уважаешь деятелей культуры, которые пишут арии войнам, при этом не воюют сами. Для тебя их деятельность – дискредитация?

– Ты все перепутала. Я совсем не это хотел сказать.

– Если бы ты в своей жизни не разбрасывался столь резкими обвинениями, а развивался как многие другие, то тебя не мучили бы столь простые вопросы. Я не знаю как ты, Гольц, а я люблю свою Родину и мне для этого необязательно целовать землю под обстрелом. Я пошла по другим стопам – танцы. Тебе никогда не понять, какие прекрасные чувства я испытываю, когда выступаю с танцевальными номерами перед публикой. В прошлом году я победила на конкурсе во Франкфурте, и это дало мне понять, что я хорошо делаю свое дело. И для меня ценно, что я вношу хоть и ничтожный, но все же вклад в судьбу своей Родины. А совсем недавно мне предложили станцевать в госпитале для раненых солдат, и я согласилась, потому что знаю, что во мне есть силы разжечь огонь в их замерших сердцах. И когда я исполняла народный танец, в их глазах я прочитала слово «жизнь» и этого мне было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой. Я увидела, как, следя за моими движениями, эти несчастные мысленно возвращаются из того кромешного ада, где побывали и начинают верить, что война на мгновение ушла, а вокруг них мир и спокойствие. И я смогла пронести своим искусством солнечный свет во мрак их души. Хочешь – верь, хочешь нет, но я всем сердцем горжусь собой за это. И если предположить, что хотя бы один из них в тот вечер заснул с мыслями обо мне, то я не зря живу на этом свете. Хайнц в прошлом месяце выиграл на дистанции два километра в Тюрингских забегах. Так же он взял бронзу по борьбе. И его никак нельзя назвать меньшим патриотом, чем тех, кто сражается на фронте. Только он сражается не с винтовкой, а со своим телом, насилуя его каждодневно на тренировках. Я своими глазами видела, как он преданно борется за честь своего университета, не жалея себя стремится к цели. А ты, Гольц, что ты сделал для того, чтобы считать себя достойным звания патриота? Позволь я отвечу за тебя – ничего, ты ничего не сделал, потому что такие как ты способны только осуждать других и паразитировать на их достижениях, ничего не создавая. Ты всегда лжешь на всех, как сделал это с доблестными членами университетского братства и покрываешься черной злобой от собственной никчемности. Ты ни одного имени не можешь спокойно произнести, потому что тебя переполняет внутренняя зависть к чужим плодам, в тот момент, когда твоя жизнь пуста и ничего собой не представляет. Ты говоришь о действиях солдат, как о настоящем проявлении любви к отчизне, но я не вижу тебя в призывном пункте, а наблюдаю разглагольствующим в тихой и спокойной аудитории. Ты не способен ни написать произведение, ни выстрелить во врага. Ты еще совсем глуп и юн, чтобы с тобой можно было разговаривать на эту тему.

В помещении послышались смешки. Вернер был морально уничтожен в глазах всех присутствующих. От услышанного он побледнел и не проронил ни слова. Казалось, что земля разверзлась и он летит в бесконечную пропасть. Воздух в помещении стал для него обжигающим и навевал дурное состояние. Ничего не ответив, он встал и медленно вышел из зала, пораженный острой иголкой в самую глубину его личности. Но самым страшным ему представлялось то, что Эрна была права.

* * *

Весна уже широко ступила на улицы Европы. Талая вода скапливалась в ручейки и бежала вдоль дорог, стекая в канализацию.

Вернер уже полчаса смотрел в окно, не зная ответа на поставленные вопросы. Проходил экзамен по истории. Мистер Химмель приболел и ему нашли замену в лице другого преподавателя, который в этот момент сверлил Вернера строгим взглядом. В приглашенном профессоре не было ни жалости, ни понимания, ничего. Казалось, что если сейчас он не получит ответы, он подпишет смертный приговор. Вернер пропустил всех сокурсников перед собой и наконец наступила его очередь.

– Итак, Вернер Гольц, прошу вас.

Повинуясь, Вернер прошел к столу профессора и сел напротив. Ему представлялось, что это его последние секунды и сейчас его гильотинируют.

– Отвечайте, Гольц. Кем был изобретен гражданский кодекс?

– Я не знаю, правда, – сконфузился Вернер.

– Вы посещали лекции мистера Химмеля? Глядя в ведомость посещений, вы присутствовали на занятиях.

– Да, присутствовал.

– Тогда вы должны знать ответ на этот простой вопрос.

Вернер не поднимал глаз на профессора, глядя на стол перед ним. Он молчал.

– Хорошо. Этот кодекс был изобретен во Франции. Кем?

Вернер совсем растерялся. Все знания в его голове будто резко собрались в один комок и резко взорвались, разлетаясь по всем уголкам разума.

– Вы готовились к экзамену, Гольц?

– Да, конечно.

– Тогда я жду ответа.

– Но у меня его нет.

– Так, хорошо… второй вопрос. Зачитайте его.

Вернер взял свой билет и прочел:

– «Европа в эпоху Наполеоновских войн. Участники войны и ее итоги».

«О господи. Застрелите меня», – подумал он. Эпоху Наполеона Вернер знал неплохо, однако сильно растерялся.

– Так кто изобрел гражданский кодекс?

Последняя логическая ниточка соединилась с разумом и Вернер, будто высвободился от тяжелого груза, сказав:

– Наполеон.

– «Кодекс Наполеона», – именно так он назывался.

– На второй вопрос ответить сможете? Вопрос, требующий рассуждений и рассказа.

– Европа… Наполеон проиграл ведь войну.

– Почему? Как он ее проиграл, вы сможете рассказать?

– Я очень мало читал об этом.

– Вы должны были это проходить на занятиях. – Сказал преподаватель, отрезав Вернеру пути отступления.

– Наполеон проиграл в войне с Россией. Затем последовала ссылка на остров Эльба, из которой император сбежал и вернулся во Францию, вновь заняв престол. Битва при Ватерлоо закончилась поражением и стала закатом в величестве Наполеона Бонапарта. Это все, что я знаю.

– Тема настолько широка для обсуждения, а вы знаете только несколько общих фактов. Какую роль сыграла Пруссия в наполеоновских войнах?

– Прусская армия помогла англичанам разбить Наполеона при Ватерлоо. Я так же знаю, что братство университета Йены было основано ветеранами тех войн.

– Хоть это вы знаете, Гольц. Экзамен вы сдали, но ваш ответ был настолько сырым, что я едва не простудился. Вы свободны.

Утро уже покидало жителей Йены, а день еще не успел начаться. Вернер вышел из университета, обрадованный фактом сдачи экзамена. Он был взволнован. Покоя не давало то, что он задумал. Долго терзаясь: правильное ли это решение или нет, юноша медленно приближался к призывному пункту.

Призывной пункт уже был маленькой армейской частью. Сюда стекалась вся молодежь города, отпускники и добровольцы. По коридорам бегали офицеры. Будто в муравейнике здесь творилась полная неразбериха. Пройдя медицинское обследование, Вернер уже стоял напротив офицера, восседавшего за столом в военной форме. Под носом у него красовались усы. Он был таким молодым, что создавалось впечатление, будто усы были приклеенные.

– Я… – начал Вернер, но запнулся, – я хотел бы в тыловую службу, сэр. Если можно, порекомендуйте меня к штабной службе.

Офицер что-то писал в его анкете и даже не поднял головы. Вернер замялся и больше ничего не спрашивал.

– Сэр? – добавил Вернер.

– Много вас в штабе, а пехота нужна. По прибытию в часть повторите свои пожелания вашему командиру и он уже решит, что с вами делать. В тылу от вас, возможно, будет больше пользы, чем в окопах. Но это уже ваш командир будет решать. Если вы умеете перевязывать раненых или красиво писать, то война сжалится над вами. Следующий…

Он протянул Вернеру документы и даже не взглянул на него. Таких как он здесь за день проходят тысячи. Вернер удалился из кабинета в мыслях о том, что он не умеет делать перевязки и каллиграфией так же не владеет. Но он по наивности так и не понял, куда его отправили. Он был полностью уверен, что слова «окопы» и «пехота» имеют два разных значения. Он поставил свою подпись в документе, который явился для него приговором. В анкете, данной Вернеру, ему предписывалось в определенное время, определенного числа явиться с вещами первой необходимости и документами на вокзал. Еще не успев до конца осознать свой выбор, Вернер сразу из приемного пункта направился домой.

Уже на подходе к своему дому Вернера ждала душераздирающая картина. Из соседнего здания, там, где жил Герхард, выбежала миссис Эбель, вся в слезах и в домашней одежде. На улице стояла минусовая температура и появление в столь легком одеянии вызывало подозрения. Выбежав из дверей дома, она схватилась за голову обеими руками и взвыла на всю улицу страшенным воплем. Вдогонку ей из дома выбежал Герхард и другие люди. Глаза Герхарда были полны слез, а лицо было красным, словно он наелся острого перца. Он подбежал к матери, которая упала тут же на землю и попытался поднять ее. Никого не слыша, миссис Эбель билась в истерике, совсем не замечая, что на нее смотрят десятки глаз прохожих и из окон соседних домов так же выглядывали на крик. Миссис Эбель тут же подхватили подбежавшие соседи, но она требовала не прикасаться к ней. Вернер растерялся и по началу не понимал причину столь бурных эмоций. Он спрятался за деревом и наблюдал.

– Господи, ну за что-о-о? – кричала она. – За что?

И тут Вернер понял: пришла повестка о смерти мистера Эбеля.

Домой Вернер попал только через несколько часов. Пришлось долго успокаивать мать Герхарда и Вернер старался принимать в этом участие, но в основном только приносил воду, когда его просили и наблюдал со стороны.

Войдя в свою комнату, Вернер сел на кровать. Ему казалось это омерзительным, но он совершенно не думал о семье Герхарда и его потере. Где-то в глубине души он сочувствовал, но убиваться ему не хотелось. Наверно, потому что эта повестка попала в чужой дом. А чужое горе всегда видится не таким серьезным, как собственное. Поэтому в данную минуту юношу больше заботила своя судьба и сегодняшний поступок. Он будет служить в армии!

«Я одену военную форму и пусть это увидят все». – Подсознание вновь делало из личности Вернера того, кем он на самом деле не являлся. Все свое воображение он погружал в иллюзорные мечты, где видел себя героем исторического романа. Он грезил путешествиями, интригами, романтическими сражениями, и все это обязательно должно сопровождаться доблестью, смелостью и поиском любимой женщины.

* * *

Следующим вечером Вернер решил зайти к Герхарду.

Герхард, понурив голову, сидел в саду на скамейке перед домом в полном одиночестве. Увидев, что Вернер подходит к нему, Герхард поднял отяжелевшую голову. Вернер изумился. Более измученного и изможденного человека он прежде не видел. Веки друга были опухшими, глаза совершенно красными, щеки втянулись. Безумный блуждающий взгляд смотрел на Вернера и чем-то пугал. Герхард был мертвецки бледным. Казалось, что руки его дрожат. Махнув рукой, он пригласил Вернера присесть рядом.

– Вернер. – Загадочно и со всей серьезностью произнес Герхард. – Ты друг мне?

– Что за вопросы, Герх? С каких пор ты стал сомневаться в этом?

– Тогда пойдем со мной в «Старую госпожу». Хочу утопить душу в выпивке.

– Ты думаешь, это что-то изменит?

– Нет. Стакан спиртного не вернет мне отца, но поможет расслабиться.

– Герх, я слышал, что расслабление таким способом приводит к фатальным последствиям.

– Хватит говорить как зануда и вести себя как маленький. Мы выросли, Верн, когда ты, наконец, поймешь это. Мы с тобой больше не дети. Слишком многое пережито, чтобы иметь запреты.

– Герх, ты говоришь «мы», но ведь подразумеваешь себя.

– А ты что, считаешь себя ребенком?

– Нет, конечно, нет. Но, я не представляю себе, как жить во взрослом мире, а тем более без родителей.

Герхард побледнел и стал тяжело дышать.

– И я себе этого не представлял. Но Бог не оставил мне выбора, когда забрал отца. А теперь я вынужден жить по-новому, заставляя себя забыть все прекрасное, что являлось моим прошлым и что могло быть будущим.

– Зачем же забывать прекрасные воспоминания об отце?

– А зачем они мне теперь? Для чего мне их вспоминать? Чтобы каждый раз чувствовать эту горечь утраты и всегда пребывать в тени своего прошлого? Нет, у Бога всегда свои планы и ему нет никакого дела до людских страданий. Он совсем не справляется со своей работой. Вернер, друг мой, а может, и нет вовсе никакого Бога? А что если мы сами выдумали его, чтобы было на кого списывать все ошибки.

– Ну, брось ты, это кощунство так говорить. Он забрал твоего отца на службу небесам. Там ему лучше.

– Да… служба небесам, и эту ахинею слышат все, кто теряет отцов, мужей, братьев и сыновей. Господь решил устроить кадровые перестановки. Ты это хочешь сказать? Верни, когда ты повзрослеешь уже?

– Мы ведь с тобой одного возраста.

– Я про твое мировоззрение. В этом и состоит вся трагедия жизни. Мы одного возраста, но мыслим на разных ступенях. Ты совсем не видишь, и что самое странное, не желаешь зреть той жизни, что тебя окружает. Ты привык рисовать себе иллюзорные мечтания, в которых и живешь. Какая служба небесам? Откуда вы это берете? Отца убили, Вернер, понимаешь это? Его убил такой же человек, который защищал свою жизнь, и, отнимая жизнь у моего отца, он руководствовался своими правилами – остаться в живых и вернуться к семье. А ты говоришь о службе небесам. И ты, мой лучший друг, говоришь, что там отцу лучше? Он нужен нам с матерью гораздо больше чем Богу. И я уверен, что сейчас ты начнешь читать мне проповеди. Ты говоришь: «Господь желает нам добра?»

Тогда почему он заставляет нас чувствовать себя одинокими, почему его правящая рука забирает родных, оставляя в полном одиночестве? Пусть Господь сам живет один, если ему так этого хочется, но пускай не трогает семьи.

Вернер не стал переубеждать. Спорить в этот момент было бессмысленно.

– Как мама?

– А как ты думаешь? Ей чертовски худо, ведь вчера главная часть ее сердца остановилась.

– Ладно, пойдем лучше в «Старую госпожу».

– Как скажешь. Да и я бокальчик другой выпью. – Вернер чувствовал, что его организм капризно требует алкоголя. Он не мог объяснить это подсознательное стремление напиться, но это потребное желание залить свою душу спиртным подступало к горлу, окутывало всю его сущность. Юноша боялся признаться себе в этом, и каждый раз отказывался от дурной идеи. Неправильным ему казалось тянуться к стакану, когда на душе депрессия скребет когтями. В этом он видел слабость, но слабым он сам себя считать не хотел.

Длинной дорогой через главный городской бульвар Вернер то и дело смотрел на Герхарда. Ему показалось, что даже кожа на лице Герхарда изменила свой цвет с румяного на грязно-желтый оттенок. Вернер понимал, что вокруг его друга сейчас не существует никакой жизни. Весь мир для него теперь растоптан, а будущее кажется еле ощутимым. Пока шли – молчали.

В назначенном месте ребят уже ждал Отто, их общий друг. Он занял столик возле стены и, увидев вошедших, встал их поприветствовать.

– Как ты, Герх? – Отто уже был в курсе семейного несчастья.

– Отвратительно, если хочешь знать. Хочу утопиться в самой зловонной яме. Лучше закажи нам пива, Отто. Я хочу расслабиться. Теперь я могу это делать без опасений, что дома получу оплеуху…

– Как скажешь.

В баре царила смешанная атмосфера. За соседними столиками шли возбужденные беседы по большей степени о войне. Десятки голосов сливались в один монотонный гул, из которого невозможно было разобрать отдельных речей.

Разговор у друзей не клеился, пока не принесли пиво. Герхард совсем был раскисший и не желал ни о чем разговаривать. Но, отпив полкружки, он все же начал говорить:

– Я не знаю, как мне жить теперь. – Произнес он, держа обеими руками стакан пива. – У меня из мыслей не выходит папина смерть. Мне страшно, когда я представляю себе это. Он ведь был там совсем один.

– Эта война – полная чушь. – Сказал Отто. – Мой отец приезжал недавно в увольнительную. Мы с матерью снова проводили его на поезд, в очередной раз прощаясь. И я почему-то старался запомнить каждую его эмоцию, сохранить в памяти всякую прорезь на лице, на случай если он не вернется. Больше всего на свете желаю, чтобы он вернулся, но подсознательно все же прощался с ним. Эмоции матери даже передать невозможно. Мой отец, простой рабочий, должен страдать по чужой вине. По-другому политики просто не способны решать свои проблемы.

– Да… – Герхард повышал тон. – Сначала политиканы играют в дипломатию, а когда ввязываются в войну, то сразу напоминают нам о патриотизме, а лживому лицемерию о защите Родины нет конца. Что же они не думали о своей Родине, когда ходили по лезвию политического ножа? Кто-нибудь из этих усатых толстосумов изволил спросить моего отца? Его просто швырнули в эти окопы, как собачонку: «Защищай солдатик Родину свою».

– А что такое Родина? М?

– Герхи, в этом вся философия человечества. Всегда были ошибки одних, за которые расплачивались миллионы. И ты никуда не денешься от этого.

– А если я не хочу умирать на войне? – Герхард развел руками. – Моей позицией гражданина кто-то поинтересовался? Никого не волнует, что у меня семья, любимые дети, взросление которых я хочу увидеть. У каждого из людей есть мечты и планы на жизнь. По какому праву нас лишают наших родных.

– Герхи, может ты слишком идеализируешь этот мир. Я понимаю всю горечь твоей утраты. Мы с Вернером очень сочувствуем тебе, поверь. Но жизнь более глубокая и в ней всегда череда приобретений сменяется чередой потерь. Мы обязаны платить природе за свое существование.

– Один дурак у руля страны – это совсем не природа, друг мой.

– Однако даже один дурак у штурвала целого государства ничего не решает. Этот дурак создает целую систему, которая в скором времени сама себя изживает и тянет за собой в мир хаоса всех остальных.

– Вот если бы правители лично отвечали за свои поступки и били морды друг другу. Представляешь картину, как кайзер получает взбучку от царя Николая и королевы Англии. Я уверен, что это было бы самым зрелищным событием в истории. А мой отец был совсем не причем.

– И самым справедливым за последнюю тысячу лет.

Вернер сидел напротив Герхарда и не сводил с него взгляда. Видя свое отражение в захмелевших глазах друга, Вернер глубоко задумался, не решаясь сказать свои мысли вслух:

«Каждая семья задается этим вопросом: «Почему именно наши родные?» Я не смогу ничего ему объяснить в настоящий момент. Трагедия миллионов людей по всей Европе видится в такой ситуации мельчайшей песчинкой, которая кажется несравнимой с твоим личным горем».

Вернер глубоко погрузился в свои мысли и потерял нить разговора. Вкус холодного пива отчетливо чувствовался во рту, и особенно ощущалось, как алкоголь всасывается внутрь, бежит по кровеносным сосудам и высвобождает тебя.

– Я запишусь на фронт. – Вдруг слетело с губ Вернера. Он и сам не смог понять, почему он произнес это.

Друзья оглянулись на него, широко разинув рты. Лицо Герхарда побледнело, и маленькие глазки забегали по его лицу.

– Фронт… Какого черта я сейчас услышал слово «фронт»?

– Да, ты услышал все правильно.

– Ты совсем уже потерял рассудок? Понимаю, если бы я из чувства мести за отца отправился туда. Но тебя-то, какая муха укусила?

– Нет, он просто много выпил. – Сказал Отто, похлопав Вернера по плечу. – Дружище, не шути такими вещами.

– Я серьезно. В тот день, когда вы узнали о смерти отца, я был в призывном пункте и все уже решено.

– Ты… – Герхард побледнел еще сильнее. – Тебя убьют, дурак, ты чего задумал? Какой фронт. Да ты… ты даже не способен пощечину кому-то отвесить.

– Да-да, точно. Вечно мы с Герхом заступались за тебя и получали тумаков. – Отто засмеялся.

– Я не собираюсь никому ничего объяснять. Это мое решение и я его не изменю.

– И какая же у тебя причина? – допытывался Герхард.

– Она слишком личная.

Отто покачал головой:

– Хм, я бы согласился вытерпеть Страсти Христовы, но не идти на войну.

– Я договорюсь где-нибудь при штабе. В окопы меня вряд ли пошлют, какой из меня вояка. Я в тылу буду помогать.

– Да ты очумел совсем. – Захмелевший Герхард разъярился и ударил кулаком по столу. – Какой штаб, какой тыл. В первой же шеренге задницу с головой сложишь. Отец рассказывал мне обо всех ужасах передовой, о той мерзости, что там происходит. Люди погибают, а их трупы только через несколько недель вытаскивают из размытой непрекращающимися дождями земли. Солдатская жизнь там ничего не стоит. Ты будешь частью одной человеческой массы, которая сдерживает другую массу и чьей массы больше, у того в руках и победа. Никто не жалеет там пехоту.

– Откуда у тебя такая уверенность, что меня возьмут в пехоту? Я все разузнал, когда записывался. Капитан сказал, чтобы я сообщил своему командиру по прибытию о своих пожеланиях.

– Тебя можно записывать в отказники. Таких в армии не любят, поверь.

– Будто здесь кто-то любит.

– Ага… значит, вздумал доказать всем, что герой. Тогда почему в тыл, а не в окопы? Страшно? Хочешь создать видимость службы, чтобы все зауважали тебя? Задумал пыль в глаза пускать? Думаешь, никто впоследствии не узнает, что ты всю войну свой юный зад отсиживал, пока другие под пулями голову склоняли?

– Если пошлют в окопы, значит такова судьба. – Вернер поставил точку в разговоре.

Герхард сурово посмотрел на друга, внимательно вслушиваясь в его позицию, но, не понимая ее аргументации. Через секунду запал Герхарда исчез и он перестал уговаривать.

– Твоя правда, друг, поступай как знаешь. – Герхард выпил залпом треть кружки и попросил принести еще три.

Официант повторил заказ. Друзья были уже изрядно выпившими. Разговор о предстоящей службе Вернера утопился в белой пене пивных стаканов. Вернер делал глоток за глотком и начинал чувствовать давно забытое ощущение опьянения. Первый раз он напился в четырнадцать, когда они с Герхардом и Отто украли из магазина бутылку вина. Они откупорили ее на противоположном берегу Залы, в лесочке, и первое алкогольное опьянение оказалось таким же откровенным открытием для души и тела, как и осознание первого секса. Но в этот вечер ощущения были совершенно иными. Выпитое увлекло за собой куда-то все депрессивные мысли о собственной ненужности в этом мире, а на смену этим терзаниям вышла ясная душевная невесомость, в которой отсутствовали все пессимистические мысли. Вернеру казалось, что окружающий мир постепенно отделяется от него, отрывается, словно тонкий лист белой, как снег бумаги. И он витает где-то в облаках, а все его планы и мечты в одном шаге от него и нужно лишь протянуть руку и ты станешь всем, кем пожелаешь. Все вокруг становится блеклым, неестественным и безоблачным. Извечная стеснительность и замкнутость – испарились. Блаженное чувство заполняло душу с каждым глотком холодного пива. Голова невольно склонялась к столу, но Вернер старался удерживать ее прямо и слушал друга. Герхард продолжал сыпать философию. Хотя это больше походило на пьяный бред, но все же не бессмысленный бред.

– Ты, понимаешь, эта жизнь, она же и ломаного гроша не стоит. – Герхард совсем нахлестался, но продолжал говорить. Эмоциональная речь выходила из него философскими размышлениями. – Если представить только, сколько всего скрыто в этом мире. Ты рождаешься, растешь и познаешь окружающий мир. Ты испытываешь первые любовные и сексуальные влечения Ты представляешь собой маленький мир, в котором скрыта особенная индивидуальность. Ты – целый мир в мире природном. И одна пуля способна перечеркнуть все пережитое тобой. Доля секунды уничтожает годы, убивает лавину чувств, эмоций и желаний, пережитых тобой. И все… ты был, и тебя больше нет. Все исчезло, словно сигаретный дым. Господи, не дай бог, Верни, тебе узнать запах войны.

– Такова сущность всего человечества. – Сказал Отто и достал из кармана старый отцовский портсигар, а из него сигарету. – В этом вся черная прелесть жизни. Ты живешь и радуешься, а через секунду тебя уже может и не быть.

Весь следующий час ребята не брали никакой выпивки. Вернер почувствовал, что он уже достаточно пьян. Отто о чем-то беседовал с Герхом. Остальные посетители бурно обсуждали острые темы. Сотня голосов сливалась в непонятный гам, будто кто-то растревожил рой пчел. Вернер ощущал, как тяжела его голова. Ему захотелось выйти на улицу, подышать свежим воздухом и он сказал ребятам, что мать ждет его дома к определенному часу.

– Вернер, ты иди, а мы с Отто еще посидим. Всего хорошего.

Пожав друзьям руки, Вернер направился к выходу. Дождавшись, пока он покинет зал, Отто наклонился к Герхарду.

– Герхард?

– Что?

– Ты веришь, что он записался в армию?

– Да.

– Ты ведь понимаешь, что мы должны отговорить его, пока он не уехал.

– Нет, не нужно. Дай сигарету. – Ответил Герхард.

– Как не нужно? – удивился Отто, протягивая портсигар. – Тогда как назвать ту философскую ахинею, что ты тут нес час назад? Ты же до усрачки отговаривал его, а теперь говоришь обратное. Герхард, он же твой лучший друг. Неужели ты желаешь ему сгинуть там?

– Я был не прав, прося его не делать этого.

– В чем ты не прав? Ты абсолютно прав во всем. Что изменилось за этот час?

– Ты не поймешь меня. С моей стороны это прозвучит более чем жестоко, но его нельзя останавливать.

– Почему нельзя?

Герхард глубоко вздохнул:

– Знаешь, за что я уважаю своего друга, Отто?

– Интересно узнать.

– Я много раз был свидетелем того, как судьба била его и швыряла о землю. Пусть это не тот удар, что получил я со смертью отца, но для него это были реальные удары. Он подвергался многочисленным физическим нападкам со стороны Хайнца и многих других. Ему пришлось выслушать в свой адрес нереальный поток оскорблений и моральных унижений. На протяжении многих лет я видел, как его психика травмировалась, а нервная система истощалась. Я прекрасно чувствовал, как ему тяжело от того, что он изгой. И ведь он сам начинал осознавать, что он отщепенец, отверженный обществом. Но… – Герхард сделал паузу и закурил, – он никому не жаловался. Ни разу! Его пинали, а он молчал и держал в себе всю эту тяжесть. Знаешь, когда тебя каждый день уверяют в том, что ты законченный идиот, трус и слабак, то спустя какое-то время ты начинаешь в это верить. Отдельные неудачные обстоятельства дают тебе понять, что так оно и есть. Под давлением сотен мнений Вернер поверил в то, что он – недостойный человек. Он живет с этим, Отто, просыпается каждый день, зная, что никому не нужен и нелюбим всеми вокруг, но он молчит. Он ничего не рассказывал даже мне, лучшему другу, а продолжал улыбаться, хотя внутри горел ярким пламенем, как бумага в огне. Он терпел, Отто. И для меня будет предательством по отношению к нему, если я отговорю его, зная реальную причину его решения. Здесь его ждут унижения и насмешки, а там он встретится со всеми своими страхами. Ведь он идет туда не сражаться за родину. Мне думается, что Вернер из тех, для кого родина совсем не главное в жизни. Он совершил этот поступок, чтобы доказать самому себе, что он является личностью. Ему повесили клеймо труса, и лишь увидев оборотную сторону медали своей судьбы, он сможет понять, что это не так. Вот в чем мужественность и сила человека, Отто. Я уважаю Вернера за то, что он очень сильный человек, хоть и не знает об этом.

– А если он погибнет, Герхард, ты не будешь корить себя за то, что с легкостью отпустил его туда и не помешал?

Герхард задумался и, втянув в легкие сигаретный дым, ответил:

– Его не смогли бы остановить даже родители, поверь мне, потому что он твердо решил. Где-то глубоко в душе я все же надеюсь, что он попадет в тыловую службу, как и хотел. Этим я себя обнадеживаю, но отговаривать не собираюсь. Когда он самостоятельно заглянет в глаза ада и не дрогнет, он поверит в то, что достоин называться мужчиной. Когда я уговаривал его, я понимал, что он не слышит меня.

– Не слышит, потому что сам должен увидеть собственные силы и поверить в них?

– Именно. И никто за него это не сделает. Мы уже не дети, хотя долгое время я думал, что Вернер еще ребенок, но я ошибался. Потому что все свое взросление он держал в себе.

– Но если он все же погибнет, Герхард, как ты это воспримешь?

– Для меня это будет большой утратой и, я уверен, что бесы обвинения все же нагрянут ко мне, но я буду знать, что нисколько не виноват в этом.

Это его решение, Отто. И, поверь, глядя на жизнь Вернера, именно армия сможет изменить всю его судьбу. Останься он здесь, общество заклюет его, и он войдет во взрослую жизнь с кучей комплексов, которые итак уже целым пластом сидят в нем.

– Я не зря заговорил о нем, Герхи. Мне почему-то стало жалко его, когда он сообщил нам о фронте. И, думаешь, он сейчас вышел, потому что мать ждет дома? Нет, ему хочется побыть одному, собраться с мыслями и направить их в нужное русло. Я прочитал это в его глазах.

– Да, вероятнее всего. – Герхард докончил с сигаретой и затушил ее в опустелой пивной кружке. – Он не сказал нам дату своего ухода. Ха… А ведь я всегда считал его ребенком, не сведущим ни в чем. А он оказывается еще тот жук.

Вернер действительно не имел цели срочно бежать домой. Выйдя из «Старой госпожи», он пожелал прогуляться по родному городу, запомнить его красоты, запечатлеть и сохранить в памяти места, на которых он никогда и не был, хоть и жил здесь с самого рождения. Ночь была восхитительной. Ветер был не то что легким, а просто воздушным, теплым и приветливым, и от его дуновения не поднимались даже волосы, только кожа слегка чувствовала его бархатное прикосновение. Одинокие окна в домах еще источали яркий свет, а из центральной таверны, где очень любил отдыхать Хайнц с друзьями, доносились пьяный смех и еле различимые крики. Вернер будто заплутал в сетях города, а тот словно не выпускал его из своих объятий и водил по своим лабиринтам и закоулкам.

Он много раздумывал о том: какая она, война? В его воображении тут же всплывали яркие картины из исторических романов. Но знания о корсарах и эпохе Наполеона давали слабое представление о масштабности той войны, что терзает Европу сегодня. Вернер старался успокоить себя разными надеждами, но каждый раз возвращался к тому, что сильно боится. Боится сильнее, чем на экзамене. Этот страх проявлялся совсем по-другому. Его ощущение заставляло лезть глубоко в душу и рыть ее до оголенных нервов. Вернер поймал себя на мысли, что чаще обычного он последние дни стал вспоминать родителей, друзей и мимолетных знакомых. Вспомнил тетушку Магду, которую последний раз видел в десять лет. В памяти всплывали имена людей, которые давно были забыты. Почему-то ему хотелось встретиться с каждым, с кем его сводила судьба и попросить прощение за то, в чем был и не был виноват, за возможные обиды. Извиниться перед Анной Вальц, официанткой в местном кафе, за то, что пару лет назад вылил на нее горячий кофе. Пожать руку Хайнцу, память вытаскивала из своих темных мест запыленные от долгого времени ситуации. Родители…

О том, что он записался добровольцем, Вернер поставил родителей перед фактом, даже не разрешив им высказать своего мнения. Для него боязнью было только одно – что в его отсутствие они разойдутся и семья распадется, а его даже не будет рядом, чтобы поддержать их обоих. А у них он за что может попросить прощения? Ведь родные по крови не гневаются и не помнят обид, хотя это, вероятно, ошибочное мнение. Через пару дней ему предстоит ночью явиться на вокзал по общему предписанию. Он сядет на поезд и уедет в сумрачную неизвестность. И уже не будет возможности что-то сказать матери и отцу.

Юноша вышел к длинной аллее в центральном парке, который тянулся почти через весь город, разрезая его пополам. Парк был украшен красивыми скамейками по обеим сторонам. Деревья опутывали аллею, словно в оранжерее, и даже днем здесь всегда была тень, которая создавала романтику, и молодые влюбленные всегда могли приходить сюда, чтобы почувствовать тепло друг друга, побыть в любви и тишине, слушая только шелест листвы и пение птиц. Именно здесь, под сенью дубов, лип и кленов, Вернер был на своем первом и последнем свидании с девушкой.

Отвлекшись от себя, Вернер осмотрел аллею. Она была пуста и спокойна, словно в мире совсем не осталось людей. Но на одной скамейке, чуть врезанной в куст жасмина, сидела женщина. Еле ступая, юноша не хотел тревожить покой дамы, но, услышав, как женщина всхлипывает, все же решил подойти. Завидев Вернера, женщина подняла голову и ее глаза были чуть красные. В одной руке она держала белый платочек, на котором ясно были видны черные мокрые разводы, а в другой конверт. Вернер приблизился и спросил:

– С Вами все в порядке?

– Да, спасибо, молодой человек, все хорошо.

– Но Вы плачете…

– Не всегда же людям смеяться. – Ответила женщина, грустно, но искренне улыбнувшись.

– Вы не против, если я присяду?

– Конечно, садитесь.

Вернер присел рядом и надеялся, что запах алкоголя давно выветрился.

– Вы здесь живете, в Йене? – он задал первый пришедший на ум вопрос.

– Да, я здесь родилась. А вы?

– Тоже.

– Решили прогуляться по ночному городу?

– Да, порой перед сном полезно пройтись, подышать свежим воздухом. Потом спится лучше.

– Согласна с вами.

– Меня Вернер зовут.

– Патриция.

– Вы здесь никого не ждете? А то вдруг я мешаю.

Женщина опустила голову и не сразу ответила. Казалось, что она что-то в себе перебарывает, прежде чем ответить.

– Нет, вы не мешаете. – Ее голос был более, чем нежный. Вернеру казалось, что он растворяется, слушая ее. Но в произнесенных бархатистых словах чувствовалась явная печаль.

Какое-то время они сидели и молчали. И это молчание приносило лишь освобождение и умиротворение. Вернеру всегда представлялось, что молчание – признак отсутствия тем для разговора. Но сейчас он чувствовал, что никакие слова не нужны. Переводя взгляд на женщину, он понимал, что молчание рядом с ней превращается в мелодию для души, оно восполняет его и успокаивает.

– Прекрасная ночь, да? – Незнакомка нарушила тишину, посмотрев на небо.

Подняв глаза к верху, Вернер увидел могущество вселенной, которым можно любоваться целую вечность. Выпитое пиво уже не вызывало двоений в глазах. Черная, как уголь бесконечная даль небесного полотна была покрыта сотнями ярких звезд. Но ярче всех светила луна, освещавшая парк и весь городской бульвар своим светом. От близлежащих домов шел теплый воздух, который в смеси с ночной свежестью вызывал мурашки по телу.

– Да, ночь действительно необычайно красивая. Какой-нибудь астроном, наверно, изучает сейчас эту бесконечность. Эту же ночь сейчас видят наши солдаты где-нибудь под Верденом.

Услышав слово «Верден», женщина чуть не подскочила на месте. Она широко раскрыла глаза в изумлении, и посмотрела на Вернера взором, словно увидела перед собой призрака. Ничего не сказав, она отвернулась и прижала платок к глазам. Вернер ничего не говорил, понимая, что всякие слова здесь бессильны.

– Я Вас чем-то обидел? – все-таки спросил он.

– Нет, что Вы, даже не думайте об этом. Все это мои воспоминания. Мой муж в армии, я за него очень переживаю. Мы с ним познакомились на этой скамейке. Каждый день он приносил меня сюда на руках. Простите, что нагружаю вас своими мыслями. Я пойду.

– Я только хотел помочь вам, вы ни в коем случае не отяжелили мое настроение.

– Я Вас понимаю, до свидания. – Женщина встала и ушла.

– Может быть, я все же могу Вам как-то помочь? – бросил Вернер вдогонку.

– Нет, не можете, – тихо сказала женщина, – прощайте.

– Ваш муж вернется, вот увидите.

В ответ незнакомка только улыбнулась. Ее улыбка была тяжелой, словно ей понадобилось много сил, чтобы кончики ее губ поднялись вверх. Она одарила Вернера взглядом и ушла. Вернер разглядел, как из кармана женщины выпал белый листок бумаги. Он хотел крикнуть, но что-то изнутри стиснуло его грудь так сильно, что он не смог произнести ни слова. Дождавшись, пока она скроется из виду, Вернер добежал до места. На земле лежал конверт, потертый и испачканный. На обороте угадывался адрес, куда он был доставлен. Не беда, завтра днем он занесет конверт по указанному адресу. Любопытство вылезало из всех углов подсознания и желание прочитать чужое письмо превратилось в маниакальное. «Она все равно не узнает», – успокоил себя Вернер.

Медленно открыв конверт, он вытащил листок бумаги, измазанный в некоторых местах бурыми пятнами. «Господи, кровь», – пронеслось в мыслях. Вернера тут же охватил легкий озноб от прикосновения к чьей-то крови. Под высохшими следами виднелись криво выведенные слова:

« Я пишу это, хотя знаю, что никто это никуда не доставит. Меня наполняет только надежда, что в подвал кто-то зайдет, и нас вытащат отсюда или, по крайней мере, заберут почту.

Ты должна принять это как должное, любимая. Когда-то на перроне я обещал тебе вернуться, но, видимо, я не смогу сдержать свое обещание. Я очень хочу, чтобы ты меня поняла и простила. Этот подвал – последнее мое пристанище. Здесь, в этом убогом помещении, в центре на стуле горит свеча, а в воздухе запах гноя, горелого мяса и кисловатый запах крови. За нами никто не ухаживает, армия в полном расстройстве. Здесь темно, и только свет в центре, озаряющий небольшую часть этого склепа. Здесь лежит много людей, кто-то бредит, а у кого-то тошнотворная икота, кто-то гниет заживо, а смотреть на это – еще большее преступление. Я не могу спокойно думать обо всем этом, я один из немногих, кто здесь еще соображает что-то, и последние свои дни, а может, и часы, я хотел бы провести с мыслями к тебе. Я знаю, что ты, возможно, не захочешь принять меня таким, какой я стал, но я всегда старался уберечь тебя от лжи, и в этот раз не позволю лгать и скрывать реальные обстоятельства.

Я серьезно ранен, мои ноги раздроблены. Я очень хочу пить, мой язык раскален как железо, а ступни уже начинают гнить, я хожу под себя. Это конец… Я больше никогда не буду таким же, как прежде. Тебе всегда придется нянчиться со мной, как с ребенком, потому что я не могу больше ходить. Мне становится легче, когда я думаю о тебе, о твоих прекрасных волосах, в которые мне хочется окунуться и утонуть, но этому, наверное, уже не суждено случиться. Твои глаза – самые для меня любимые, и я бы отдал все годы жизни, чтобы хоть на секунду взглянуть на тебя.

Мне жаль, что я не смогу увидеть, как вырастет наша дочь, но ты пообещай мне, что обязательно воспитаешь в ней уважение к людям, которым ты полна сама. Моя родная, поцелуй за меня нашу малышку и знай, что вы обе для меня – целая жизнь.

С вечной любовью и преданностью, твой любящий муж, Йозеф».

Вернер резко побледнел. Он чувствовал, как почва уходит у него из под ног. Гром и молния, ударившие в метре не вызвали бы у него столь эмоциональной реакции, как прочитанные строки. Он почувствовал резкий жар. «Не хочу… нет… уже поздно… поздно отказываться». – Подсознание кричало в бешенстве и разрывалось. Ночное пребывание в парке, среди деревьев и тишины вызвало у Вернера острый приступ страха. За каждым деревом ему начали чудиться змеиные взгляды, а голоса, зовущие с собой в страну, где живут все те, кто когда-то записывался на фронт, становились все громче. Приступ паники охватил юношу и, сорвавшись с места, Вернер во всю опору побежал домой. Паническая атака была столь ужасной, что всю дорогу чувствовалось ощущение чьего-то преследования. Вернер добежал до Кроненштрассе, свернул на следующую улицу, где оставалось всего несколько сотен метров до родного дома. Чей-то пристальный взгляд по-прежнему гнался за ним. Он перешел на ходьбу и, запыхавшись, оглядывался назад. Темная ночная улица была безлюдна. За деревом через дорогу, в мрачной черноте ночи воображение Вернера рисовало призрачные силуэты, идущие ему вслед и следящие за каждым его шагом. Казалось, что прямо сейчас огромная тень покажет свои очертания на стене дома и схватит его, утащит куда-то в глубины его страхов, где полусгнившие раненые просят его о помощи, тянут к нему свои изуродованные руки. Они окружают его со всех сторон, и нет пути назад. Он зажат в углу, ему нет выхода из этого кошмара. Они умоляют. Предприняв последний рывок, Вернер пересек улицу и добежал до дома.

Вернер быстро умылся, зашел в свою комнату и первым же делом зашторил окна. Вдруг та женщина была предупреждением судьбы, и сейчас ее призрачное видение стоит где-то под его окнами и заливается загробным смехом. Вернер старался не думать обо всем этом, но поток мыслей в голове только начинал набирать ход. Подсознание издевалось над ним. Оно дерзко вызывало его на откровенный разговор с самим собой.

«Господи, что я наделал? Меня убьют… Я буду лежать в затхлом и забытом богом подвале. Прежде чем сделать этот жест мужества, я должен был вспомнить, что я – неудачник, который всегда влипал в дерьмо, даже когда его не было под ногами. Забыл, что удача давно отвернулась от меня. Я не вернусь домой… Боже, нет, я не смогу. Я буду ранен и потеряю память и останусь в другой стране, в чужом мире. А что, если завтра война закончится? Какой же я был дурак, наивный болван, думающий, что облегчил этим решением себе жизнь. Но я не думал, что это будет настолько трудно.

Ты думал, что поставив галочку и став добровольцем, тебя начнут уважать? Да, признайся себе, ты этого хотел. Агнет… ведь ее реакция была так важна для тебя. Ты надеялся, что увидев в коридорах университета добровольца, она с гордостью посмотрит в твою сторону. Но она даже не узнала о твоем поступке… Тебе было плевать на родителей. Как они будут жить, если тебя не станет? Ты готов в жертву собственных фантазий принести все вокруг, чтобы окружающие сравнивали тебя с героями романов. Чтобы никто не забывал, какой ты смелый и отважный. Тебе хотелось стать вторым Эдмоном Дантесом? Или пережить триумф Александра Македонского? Да, ты жаждал этого, ты вдыхал их тяжелые судьбы, полагая, что это красиво и поэтично увяжется с твоей судьбой. Ты видел себя в любой ситуации героем, за которым последуют люди. Но ты забыл о том, что твоя жизнь реальна, а не написана кем-то на страницах.

А может… это и к лучшему. Может быть, если меня подстрелят где-нибудь в поле, остальные заживут счастливо. И не будет того микроба Гольца, который так всем досаждает. Но почему все вышло именно так? Разве я тот, кого можно ненавидеть? Неужели есть во мне те качества, что так заставляют людей рассыпать в меня град оскорблений и упреков. Ведь не могут десятки, а то и сотни людей без всякой причины относиться к тебе плохо. У меня столько ненавистников, что я всех и не запомню. Так хочется взглянуть на них и улыбнуться им с искренним сердцем, но я знаю, что они никогда не улыбнутся мне в ответ.

Да, ты сам во всем виноват. Ты – размазня, который заслужил эти укоры. Ты позволил всем вокруг тыкать в тебя пальцем и называть неудачником. Ты безмолвствовал, когда в тебя бросали камни. Ты хихикал, когда они дразнили тебя. Ты молчал, когда они так поступали, чем выражал согласие.

Я молчал…

Недаром Хайнц размозжил тебе нос. А ты даже не смог дать отпора, предоставив волю эмоциям и пораженческим мыслям. А если в следующий раз это будет не Хайнц, а вооруженный до зубов противник в рукопашной, что ты будешь делать? Смерть тебя ждет… смерть.

Больно. Моя жизнь – ничто. Она – надуманный пепел в огромном мире людских ощущений. И, возможно, оно и к лучшему. Если мне суждено отправиться туда, где навеки замирают сердца, то я принимаю это. Жизнь, она становится такой драгоценной, когда ощущаешь ее отдаление. Но, если в книге судеб у Господа я буду жить, значит, мне нечего бояться. Но мне все равно страшно».

Вернер отвернулся к стене, укрывшись с головой одеялом. Из его красных глаз медленно стекали слезы разочарования в самом себе. Никогда раньше он не задумывался о том, как он прожил свои годы. Их было восемнадцать! И наступил не крутой поворот в стихии его мировоззрения, а жизнь завела его в глухой и бесповоротный тупик, из которого, как ему казалось, нет возврата. Слезы прозрачными каплями падали на подушку, оставляя мокрый след. Лишь необдуманный поступок заставил его переоценить многое в себе. Он впервые в жизни начал осознавать непутевость собственной жизни. Годы он потратил на мысли о мечтах, вместо того, чтобы найти в себе мужество сделать хотя бы один шаг к достижению своей мечты. Никто не поймет и не увидит его чувств. Он закрыл глаза и уснул в надежде никогда не просыпаться.

На календаре было 1 апреля. До битвы на Сомме оставалось три месяца.

* * *

Через несколько дней, поздним апрельским вечером 1916 года, Вернер Гольц вышел из дома, в надежде когда-нибудь в него вернуться. Он преданно оглянулся вслед кирпичному строению и под покровом темноты отправился на вокзал, стараясь больше не оборачиваться и не давать волю эмоциям.

В течение всего дня Вернер приводил в порядок домашнюю сторону своей жизни. С утра он в последний раз заправил кровать, которую никогда прежде не заправлял с таким трепетом и желанием. На него неожиданно напало маниакальное чувство чистоплотности. Ему хотелось, чтобы комната была идеально убрана в его отсутствие. Рубашки в шкафу, извечно валявшиеся как попало, теперь были проглажены и пунктуально развешаны по цветам. Все книги с письменного стола он отнес в отцовскую библиотеку и расставил все произведения в алфавитном порядке, предварительно подклеив места, где имелись разрывы. Самостоятельно вымыв в комнате полы, протерев пыль, Вернер был доволен тем порядком, в котором пребывало его обиталище. Позже со всей ответственностью собрал узелок, в котором было только самое необходимое, что могло ему понадобиться на войне. Родители не знали точного дня его ухода. Ему не хотелось, чтобы они провожали его до вокзала, а поэтому не предупредил их. Он оставил записку на столе, в которой сообщил, что уехал и попросил прощения за этот побег.

Темными улицами он шел на привокзальную площадь, где намечался общий сбор добровольцев. Идя по пустынным аллеям, проходя по обезлюдевшим переулкам, слыша только треск сверчков, он задумывался о собственных ошибках, о планах, которые не успел реализовать. Думал об Агнет, о том моменте, когда однажды она взглянула на него и улыбнулась. Теперь эта улыбка станет для него единственным островком мира в разгар жестокой войны. Страшное письмо умирающего бойца Вернер взял с собой. Он сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман костюма. В душе теплилась надежда, что оно станет для него талисманом, оберегающим от опасности. Будучи переполненным суевериями, Вернер внушил себе, что женщина в парке и оброненное ею письмо были посланием свыше. Он не мог объяснить, кто предупреждает его, но точно знал, что случившееся той ночью в аллее – знак.

Тишина спящего города сменилась шумом привокзальной площади. Народ стал подтягиваться, и безлюдность сменилась многолюдным потоком молодых людей. Кого-то сопровождали родители. Матери прощались с сыновьями, не зная, что те уже не вернутся домой. Судьбы тысяч людей… Каждое прощание с родными – трагедия, и обратной дороги уже нет. Вернер был одинок в толпе, его родители спали дома, ничего еще не зная. Ему одновременно было и страшно и спокойно, это состояние трудно передать: в душе царят спокойствие и пустота, но одновременно есть и легкая тревога внизу живота, дающая о себе знать небольшими нервными спазмами. Состояние полного равнодушия ко всему вокруг обуревает всем телом и хочется просто лечь и ничего не делать. Тело словно отказывается от быстрых движений. Отсутствует всякое желание смеяться и радоваться. Полнейшее спокойствие! Некоторые молодые люди от неосознанности, что они отправляются не на отдых, все же вели себя довольно резво и весело, грозясь выиграть войну за два дня и вернуться с полной победой, но в основном так вели себя компании, ехавшие вместе, или чуть подвыпившие. Поезд уже плевался клубами дыма, разогревая топку, готовясь отправиться в путь. Любимые девушки в последний раз обнимали своих женихов, одетых в военную форму и должных вернуться на фронт. Родители роняли слезы не желая отпускать детей в неизвестность. Вернер смотрел на это все с пониманием, но ему не хотелось, чтобы мать и отец присутствовали в этот момент. Он стоял в проходе между вагонами, высунувшись из тамбура. Его густые, красивые волосы развевались на ветру.

Вскоре поезд уже выезжал за границы города. Пологие горы спустя какое-то время тоже остались позади. Вернер прошел в вагон и занял первое попавшееся место. Его совсем ничего не волновало. В его душе царило полнейшее равнодушие ко всем окружавшим его людям, ко всему, что дышало и не дышало. Моральное напряжение постепенно спадало и осталось лишь ожидание нескорой остановки в окрестностях Франкфурта. Им предстояла долгая дорога до учебного лагеря, где унтер-офицеры будут ломать их, чтобы они не сломались в окопах. Поезд гудел! В некоторых его вагонах заканчивалось детство, прекращалась юность и начиналась взрослая жизнь, где необходимо было принимать решения и не бояться. Вместо шестнадцатинедельного курса молодого бойца их будут готовить всего два с лишним месяца, после чего они станут полноправными защитниками своей родной Германии. В такт паровозному стуку колес, Вернер закрыл глаза и попытался заснуть.

Его уход не был для него самого мужским поступком, он не думал о Родине и ее защите. Это был вызов самому себе. Уходя в армию, Вернер наивно надеялся, что с таким телосложением и в столь юном возрасте его не пошлют в сражения, а посадят в штаб клеить конверты или принимать почтовых голубей с передовой. Возможно, он станет курьером в тылу, и у него будет возможность почувствовать себя героем в форме. Он будет расхаживать по улицам городов, чувствовать на себе взгляды – ведь он считал, что если ты в форме, то ты схож с рыцарем в доспехах и все окружающие смотрят на тебя с восхищением. Но теша себя напрасными надеждами, уже через два месяца Вернер Гольц окажется в центре самой кровавой бойни за всю историю войны – в битве на Сомме. А Агнет в эти огненные дни, наверно сидела на лекциях, изучая философию или историю древних кельтов, и получала записки от любвеобильного Хайнца.

«Здравствуйте мама и папа.

Вот и подошло к концу мое обучение в тренировочном лагере. Завтра нас отправляют во Францию. Офицеры готовят нас к неизвестности, муштруют и днем и ночью, и в дождь и в солнце. Сложно объяснить мои чувства, когда я осознаю, что отправляюсь на войну. Но одно я знаю точно: это мой долг перед вами и всей страной.

Я понимаю ваше огорчение и отцовскую злость за то, что не предупредил об этом заранее. Рано или поздно я должен был научиться принимать серьезные решения и брать ответственность за свои поступки. И я горд тем, что впервые в своей жизни я не побоялся принять это решение. Я поставил на кон собственную жизнь, за потерю которой вся ответственность будет лежать только на мне.

Не переживайте за меня. Я здесь не один. Весь наш батальон состоит из таких же добровольцев, как я. Нас здесь много. Мы еще встретимся с вами, когда я вернусь, когда закончится война и наступит мир.

Ваш сын Вернер».

Глава 3

Сомма

27 сентября 1914 года немецкая армия начала окапываться на зеленых полях в районе реки Соммы. Инженерные работы не прекращались ни днем, ни ночью. Через полтора года отдельные траншеи превратились в эшелонированную оборону, захватить которую, казалось, было невозможно ни для одной армии. Вдоль всей линии обороны через небольшие промежутки были оборудованы пулеметные точки, перед которыми расстилалась в несколько линий колючая проволока. Позиции размещались так, что простреливали практически всю прилегающую местность. Каждая из деревень не уступала по своей неприступности средневековый замок. К 1916 году в огне сражений Германия потеряла уже около миллиона человек. Боевой дух армии был подорван особенно после «Верденской мясорубки». Франция не дрогнула, Англия продолжала переправлять через Ла-Манш новые силы. И если зимой Германия имела цель наступать и заставить Францию капитулировать, то летом уже Антанта решила навсегда выгнать немецкую армию из французской земли.

Битва на реке Сомме началась в субботу 1 июля 1916 года. В 7:30 утра 60 тысяч английских и французских солдат покинули свои окопы и направились в сторону немецких траншей по нейтральной территории. 19 тысяч из них уже не увидят заката и следующего рассвета. Целью этого наступления было окончательно разгромить германские войска в Северной Франции. Наступление планировалось провести тремя французскими и двумя английскими армиями, всего 64 дивизии – почти 50 % всех войск на западноевропейском театре боевых действий. С германской стороны основную оборону занимала 2 немецкая армия генерала Фон Белова. Оборона состояла из трех позиций: первая глубиной в 1000 метров по три линии траншей, соединенных между собой ходами, бетонными бункерами на случай обстрела, и различных укреплений. Вторая и третья линии находились в четырех километрах от первой. Именно на второй линии обороны и происходят события этой книги.

Вернер был призван в 9-й армейский корпус и был направлен в южную часть Соммы, на участок против французской армии генерала Файоля, где оборона была особенно жестокая и упорная. В первый день боев, 1 июля англичане не смогли прорвать фронт немцев, но французская армия на юге, где немцы не ждали наступления, с легкостью заняла первый укрепленный пункт немцев в деревне Курлю. К 15 июля на южном фронте перед французами стояла цель – Барле, который так и не поддавался французской армии. Германская армия планировала контратаку на соседний опорный пункт – Биаш. По этому вопросу в штабе корпуса собиралось совещание.

* * *

В штабе 9-го армейского корпуса, который находился на южной стороне Соммы, царила суматоха. В сигарном дыму шла дискуссия о фронтовой обстановке на линии обороны корпуса. Генерал и его заместители собрались возле стола, на котором была развернута большая карта, возле нее стоял офицер с длинной указкой и что-то объяснял командующему корпусом – генералу Плессену. Выражения лиц офицеров выдавали тревогу. Через несколько минут им нужно было докладывать об обстановке на линии обороны, но вести были дурными.

– Господа, наступление французов на нашем участке имеет большой успех, в результате чего линия нашей обороны прогибается, и при удачном наступлении англичан на Мамец они с легкостью смогут окружить нас, – сказал генерал Плессен.

– Генерал, севернее Соммы 14-й резервный корпус наших войск удерживает позиции, в результате чего германская армия сохранила инициативу на линии Типваль – Мамец. Однако на юге фронта французы продвинулись к городам Биаш и Барле, один из которых уже в их руках. Мы рискуем остаться без снабжения, если не возьмем инициативу на участке Барле – Биаш. Наша «ахиллесова пята» именно здесь.

– Я же говорил, что Фалькенхайн был не прав, когда посчитал, что французы слишком сильно истощены под Верденом и не смогут участвовать в наступлении здесь, при Сомме, однако мы с вами видим совершенно другую картину.

Генерал Плессен подошел к камину и, повернувшись к офицерам, добавил:

– Почему мы так провалили наш южный фронт 1 июля?

– Господин генерал, мы предполагаем, что наши стратегические поражения сейчас – это результат тактических ошибок под Верденом.

– Что Вы хотите сказать, Вольф? Вам, как успешному стратегу, я доверяю полностью, поэтому говорите откровенно, что думаете о сложившейся ситуации. Давайте в эту минуту забудем о званиях и манерах. Я слушаю вас.

– Как вы сказали, при наступлении под Верденом мы посчитали, что слишком сильно истощили французскую армию, и она не сможет участвовать в наступлении на Сомме, а именно на ее южной стороне. В итоге, основное наступление ожидалось на английском фронте, куда мы перебросили пять дивизий 14-го резервного корпуса. Со дня на день мы ожидаем подкрепления в размере еще одиннадцати дивизий для укрепления опасных участков прорыва. Мое мнение, что как бы ни были сильны французы у них нет сил начать крупное наступление. Мы планируем укрепить южный участок дополнительными дивизиями и атаковать французов, чтобы заставить их отступить. В дальнейшем мы сможем вернуть утраченные позиции и выпрямить линию фронта.

– А отступят ли они? В ином случае, битва может нести затяжной характер, и если французы с англичанами не отойдут, то и атаковать они не смогут, так как мы укрепим плато Типваль дополнительными резервами. Первого июля численность англичан в живой силе превосходила нашу в шесть раз, только они не сумели отбросить нас назад. Укрепив оборонительные рубежи резервами, мы или сдержим наступление и заставим их отойти, или эта бойня будет длиться бесконечно.

– Это окопная война, сэр. Нельзя допустить, чтобы она затянулась. – Сказал один из офицеров.

– Господин генерал, сегодня мы планировали прорыв в районе Биаша, но вынуждены были отступить из-за плотного огня противника. Однако и их атака не достигла результата, однако французская пехота была замечена в наших траншеях. А что будет, если они предпримут завтра еще одно наступление? У нас не хватает сил, чтобы сдерживать их. В моей дивизии недостает пулеметов, большинство из них пострадало от артиллерии. Я понимаю, что резервы ожидаются только через несколько дней, но я настоятельно прошу вас обеспечить дивизию дополнительными пулеметами для укрепления обороны на левом фланге южного фронта. Иначе следующая атака может сломить нас.

– Вы получите подкрепление, Вольф. – Ответил Плессен. – Мы выделим вам пулеметы, я лично об этом позабочусь. А теперь ступайте в дивизию и подбодрите солдат сообщением о прибывающих резервах. Солдат должен сражаться, зная, что командование помнит о нем.

В помещении повисла тишина, Каждый из офицеров понимал обстановку на фронте. Им и дела нет до Вернера Гольца – таких, как он, здесь сотни тысяч. Открытые бутылки дорогого коньяка дополняли общую картину драматизма. От царившего молчания воздух в помещении становился тяжелее.

– Господа, – наконец произнес генерал Плессен, – вы только что выслушали мнение командующего одной из дивизий о сложившейся обстановке, каковы ваши мнения?

Адъютант Плессена, не мешкая, ответил:

– Резервы прибудут через каких-то несколько дней. Фронт мы легко удержим. Если они не сумели сломить нас тогда, в начале июля, то и сейчас у них ничего не получится.

– В ваших словах я слышу большую долю пафоса. – Обратил внимание Плессен. – Однако еще неделю назад наш командный пункт находился там, где теперь линия фронта. Мы отступаем, господа, как бы геройски вы не выражались.

Генерал Плессен подошел к карте и, держа в руке указку, обратил внимание всех присутствующих на переднюю линию обороны:

– Один из самых важных опорных пунктов в руках противника – Биаш. Важнейшая для нас дорога пролегает именно через него. Завтра нам необходимо его захватить. Если не будем атаковать, они сомнут нас через несколько дней своими обстрелами и изматыванием. Поэтому завтра на участке нашего корпуса должна быть проведена атака. Майор, я поручаю эту задачу вашему батальону. – Генерал перевел взгляд на одного из офицеров, стоявших позади всех.

Майор Райнер был командиром батальона, в котором служил Вернер. Он специально был вызван на совещание, так как именно его батальон удерживал переднюю линию обороны на участке Барле – Биаш. Майор протиснулся через группу старших офицеров, подошел ближе к столу и взглянул на разложенную карту. На ней флажками были отмечены свои и вражеские подразделения. Ближе всех к противнику находился именно батальон Райнера. Не сводя глаз с флажка, на котором был указан номер его батальона, майор осознавал безысходность, в которой оказалось его соединение. Завтра флажок с номером батальона может или переместиться на Биаш или исчезнуть с лица стратегического планирования. Поставленная задача показалась Райнеру самоубийственной, но майор попытался изъясниться так, чтобы не вызвать гнев генерала:

– Господин генерал. Я не вправе обсуждать ваши приказы, но позвольте мне высказать свое мнение, раз речь идет о моем батальоне.

– Прошу вас. – Сказал генерал, рукой приглашая Райнера к карте.

– Помимо того, что сегодня утром нами была отражена мощная атака противника, нам известно, что в Биаш прибыли свежие силы французов. Мой батальон находится на передовой уже больше двух недель, что является нарушением и мне хотелось бы обратить ваше внимание так же и на это. Я считаю нецелесообразным проводить атаку измотанными частями. Подошедшие через несколько дней резервы были бы куда более полезными, чем мои парни, просидевшие в мокрых траншеях без еды и воды сверх допустимой меры. В любой рукопашной их участь предопределена. Когда прибудут резервы, мы отведем передовые части в тыл для их переформирования и отдыха, а их место займут свежие подразделения и именно в тот момент можно предпринимать попытки атаковать.

Плессен внимательно слушал слова Райнера, не сводя глаз с карты.

– Я понимаю ход ваших мыслей, майор. Но у нас нет нескольких дней на выжидания. Ситуация меняется с каждым часом, а несколько дней бесцельного ожидания могут привести к катастрофе. По поступившим сведениям, французы так же планируют атаку на этом участке и наша задача нанести превентивный удар.

– Да, господин генерал, я понимаю сложившуюся обстановку и полностью поддерживаю вас в захвате Биаш, но не посылайте измотанные недельными боями части, дождитесь резервов.

Генерал уже не слушал Райнера. Оторвав взгляд от карты, он обратился к адьютанту:

– Передайте радиограмму в части, что завтра на участке Барле – Биаш силами одного батальона должна быть произведена атака. Ваш батальон, майор, должен закрепиться в поселке и удерживать его. Нам необходима дорожная артерия, идущая через этот город. Оттуда мы сможем контролировать остальные пролегающие в долине дороги, занятые французами, и вести по ним огонь. Вас поддержит артиллерия и рота пехотинцев из трехсотого баварского полка.

– Генерал, я настоятельно вам рекомендую этого не делать, мои ребята слишком измотаны, чтобы вести наступление. – Речь Райнера переходила на эмоциональный тон. – Они в окопах уже две недели: вши, голод, дизентерия. Вы считаете, солдат в таком состоянии может идти в бой, когда максимум, на что он способен, так это высидеть в окопе и удержать свою винтовку?

Оберстлейтенант [3]Гайдер поддержал Плессена:

– Французы сами измотаны, господа. Мы обороняемся, а они атакуют. Они привыкли к нашим маленьким укусам, а нам необходимо нанести удар молотом, который они совершенно не ждут, а атаки на Биаш они уж точно не ожидают. Я бы послал не один батальон, а целую дивизию, с целью возврата поселка как очень важного стратегического пункта. Тогда и резервам будет куда легче.

Находившийся в штабе лейтенант Вельтман поддержал генерала Плессена и Гайдера и высказал свое мнение по этому поводу:

– Да, французы не готовы к нашей масштабной атаке. Воздушная разведка сообщила, что захватив наши позиции, французы не успели переоборудовать их для собственной обороны. В данный момент они только выстраивают дзоты и пулеметные гнезда. Так же перед их позициями отсутствует колючая проволока, что дает нам преимущество.

«Более глупого мнения в жизни не слышал», – подумал про себя Райнер.

Атмосфера в штабе накалялась. Райнер решил действовать другим методом:

– Господин генерал, сегодня утром одна из моих рот во время атаки потеряла 40 % численного состава. Нас скашивали как траву и поверьте, их траншеи оборудованы достаточно хорошо, – отрезал Райнер, отвечая не Вельтману, а Плессену, который в этот момент отвернулся к окну.

– Рота и батальон – это две разные вещи, майор. Вам, как офицеру, это должно быть понятно, – перебил лейтенант Вельтман. – Так же взгляните на аэрофотоснимки, сделанные сегодня утром. На них отчетливо видно, что перед французскими позициями отсутствуют заграждения из колючей проволоки.

«Кто-нибудь, заткните этого юнца, иначе я это сделаю сам», – Райнер чувствовал, как сосуды в его голове готовы лопнуть от напряжения. Подобного дилетантизма в военное время он не видел никогда. Он взял себя в руки и ответил:

– Проволочное заграждение не стреляет по солдатам длинными очередями. Пулеметные точки на позициях врага слишком хорошо вкопаны в землю.

Тыловые офицеры вроде Вельтмана, ни разу не нюхавшие пороха, всегда любят указывать своим боевым товарищам на их обязанности. Заметив незначительную ошибку, они сразу же начинают раздувать из нее чуть ли не поражение во всей войне, тем самым говоря: «Это я усмотрел такой провал, это моя заслуга». Желание показать свою значимость, а кроме демагогий с сигарой в зубах ничего больше не умеют. Лейтенант Вельтман был племянником генерала фон Ландсберга и был прислан по его поручению в генеральный штаб 9-го армейского корпуса. Парируя лейтенанту, внешне Райнер выглядел абсолютно спокойным, но душа его пылала – он был полон агрессии. Его злость выдало только покраснение на щеках, которое сам Вельтман не заметил. Райнеру жутко хотелось пригласить его в окопы, где бы тот посмотрел в глаза солдатам из бедных семей, где кусок хлеба дороже многих ценностей, где родной человек важнее денег и влияния. Где один солдат спасет жизнь другому, и ему будет все равно, из какой тот семьи, какого цвета кожи и вероисповедания. И в конце он попросил бы Вельтмана высунуть из окопа свой штабной зад, дабы удостовериться, что пуля прилетит быстрее, чем он успеет высунуть обе булки.

– Спасибо, лейтенант, когда я захочу выслушать мнение выпускника военной академии, я к вам обращусь, – ответил Райнер, посмотрев с презрением на Вельтмана.

– Не забывайтесь, майор, капитан Вельтман является официальным представителем генерала фон Ландсберга, и ваше поведение является оскорбительным, извинитесь немедленно, – повернувшись, сказал Плессен.

– Если лейтенант здесь по поручению генерала Ландсберга, сэр, то Вы должны были его проинструктировать, что он разговаривает с боевым офицером старше его по званию и находится в зоне боевых действий, а не на кафедре в аудитории. Я тоже не потерплю к себе такого отношения. В таком случае я сам имею право написать жалобу на имя генерала фон Белова, так как лейтенант находится в его армии и под его командованием, а не в доме своего дяди.

Капитан Вельтман не заставил себя ждать с ответом:

– Майор, ваши жалобы будут бесполезны, так как вы отказываетесь выполнять приказы офицеров старше вас по званию. – Говоря это, Вельтман взял в руки листок бумаги и внимательно цитировал написанное. – В вашем батальоне зафиксировано тридцать пять самострелов, что недопустимо для германской армии, и все это в течение одной недели. Просто фантастика какая-то! Также дисциплина батальона является худшей во всей второй армии. Для генерала фон Белова это будет очень интересно. Вы, майор, властелин собственной судьбы, и если желаете сломать себе карьеру офицера, то я не буду вам в этом мешать, а с удовольствием помогу.

– Господа, мы все издерганы, я предлагаю сделать перерыв. Майор Райнер, Вы можете быть свободны, отправляйтесь в расположение батальона и ждите приказа о наступлении. Данный приказ не обсуждается, – сказал Плессен, расставив все на свои места.

– Есть, генерал, – ответил Райнер, вытянувшись во весь рост по стойке смирно и багровея от ярости. Чувство несправедливости переполняло его, когда последнее слово оказалось за оппонентом, а не за Райнером.

Штаб 9-го корпуса располагался в бывшей усадьбе французского графа и представлял собой величественное здание, с колоннами при входе. Во дворе усадьбы майора уже ожидал автомобиль. Райнер спустился по мраморной лестнице во двор и сел на заднее сидение.

Оборонительные позиции батальона располагались в нескольких километрах от штаба корпуса. Машина доехала до траншей сорок второй дивизии, откуда майор окопами направился в расположение своего батальона. Окопная жизнь шла своим чередом. Артиллерийский обстрел, закончившийся, видимо, несколько минут назад оставил после себя драматичные следы. Свежие воронки от снарядов до сих пор дымились. Возбужденные солдаты носились по окопу в разные стороны, будто кто-то растревожил муравейник. Десятки человек начали собираться в траншее, сбиваясь в кучу и мешали Райнеру пройти. Все становились свидетелями, как прямое попадание снаряда разрушило блиндаж. Стены бывшего убежища были забрызганы кровью, а среди обломков в центре лежали окровавленные останки офицера. В другом конце лежало судорожно вытянутое тело второго. Таковыми были обычные будни на поверхности. В дальнем окопе взорвавшийся снаряд разбил бруствер, из которого вывалился труп двухнедельной давности.

Майор наконец-то вошел в свой блиндаж. Снаружи он был бетонным и крепким. Внутри дощатые стены убежища были увешаны оружием, агитационными плакатами, личными фотографиями. На наскоро сделанных полочках лежали солдатские вещи: фляжки, каски, карты для игры в скат. В центре стояли деревянный стол и вручную сколоченные скамейки с обеих сторон. В дальнем углу располагалась печка, возле которой сидел капитан, заместитель Райнера и, насадив на штык кусочек хлеба, держал его над пламенем. По всему блиндажу разнесся приятный запах поджаренного хлеба. Возле стены гордо красовался умывальник, единственное в этом блиндаже, что всегда дарило радость в первую очередь. Не успел майор войти, как сразу сорвался на эмоции, бросив на стол свой планшет и перчатки:

– Будут мне еще сопляки всякие указывать. – Он подошел к умывальнику и принялся мыть руки и лицо.

– Ты о чем, Альберт? – спросил его капитан. Он отвлекся от печки и хлеба и, сев за стол, продолжил писать извещения о смерти солдат, для их отправки в полк.

– В штабе корпуса завелась крыса, любящая вылизывать генеральский зад.

– Что-то не поделил со штабными?

– Один лейтенант. По возрасту не старше, чем наши ребята. Фон Ландсберг из генерального штаба – его дядя. Понятия не имею зачем этого мальчишку прислали в зону боевых действий, да тем более позволяют ему вмешиваться в ход сражения. А генерал Плессен его еще покрывает, говоря, что он официальный представитель генерального штаба западного фронта. Из-за таких представителей нам и не выиграть чертову войну.

– Что же он сказал, что заставило тебя так разъяриться?

– Старался вспомнить свою детскую игру в солдатики на заднем дворе дяди. Большей чуши я никогда не слышал. Начал учить меня военной тактике и угрожать нашей дисциплиной. Говорил, что заявит в штаб армии о нашем батальоне.

– И за что это он так? Что же такого ты предложил?

– Он считает, что французы не закрепились на нашей прошлой линии обороны и что наступление на нее будет легким, начал меня поучать. Побывал бы он сегодня утром в бою, посмотрел бы я на эту штабную свинью.

– Да ладно, Альберт. Они там все такие. Я когда передавал сообщение в штаб дивизии, так там тоже сидят, пьют коньяк и рассуждают об окопной жизни. Не бери в голову, лучше посмотри на результаты утренней атаки.

– Каковы они, капитан?

– 72 человека не вернулись обратно. В близлежащих воронках полная тишина, даже не знаю, как составлять отчет для командира полка.

– 72 человека. Из 180. – С грустью произнес майор.

– Их имена уже известны, – и капитан начал называть фамилии из списка:

– Альберт Шульц, Вилли Хоффман, Вернер Гольц, Карл Рихтер…

– Хватит, капитан, не надо дальше, – перебил его майор Райнер, – потери сегодня уже не важны. Завтра наш батальон должен наступать на Биаш и закрепиться там. Это приказ из штаба.

– Что-о-о? – растянул ошеломленный капитан. – Мы сегодня утром и ста метров не смогли пройти.

– Завтра наступление начнется с артподготовки. Это, по мнению генерала должно изменить ход наступления.

– Господи, да у нас в батальоне полтора человека способны нормально сражаться! Что они, очумели совсем там? У половины дизентерия, и почти у всех бессилие. Они вообще уже как четыре дня назад обязаны были нас сменить другими частями и переформировать в тылу. Нам надо не об атаке думать, а как бы в окопе усидеть и штаны не обгадить.

– Я это и объяснил генералу, а этот Вельтман начал возражать, что батальон больше роты и мы обязательно достигнем цели. Генерала поддержали почти все офицеры штаба. Меня никто даже слушать не стал.

– Может, подкрепления просто-напросто нет? – спросил капитан.

– Я уже не знаю во что верить. Через несколько дней нас обещали сменить, и я предложил атаковать со свежими силами. Но зато вечером нам пришлют баварскую роту с северной части Соммы. Посмотрим, чему они там научились у англичан.

– Альберт, да какая тут рота? Такие операции нужно проводить с двумя дивизиями, не меньше. Англичане 1 июля всю свою страну пустили на нас и то получили по шеям. А наш батальон… С поносом и истощением идти в атаку. Куда катится мир?

– Я это пытался объяснить генералу, но он только и грезит атакой. Ну, ничего, завтра он ее получит. Сомневаюсь, что он меня увидит после в штабе. Завтра мы все будем уже под защитой Гарма [4].

– Видимо, дела на всем фронте совсем плохи, если командование готово послать изможденный батальон в наступление без смены. А что слышно с севера?

– Англичане прорвали одну линию обороны на северном берегу и продвинулись на три километра вглубь. Поэтому наш корпус находится на выступе, перед всеми. Мы – самая передняя позиция всей линии фронта, – качая головой, сказал майор и поднес полотенце к лицу.

– Мне думается, что они хотят использовать нас как приманку. Биаш французам дороже, чем мне мое мужское достоинство. Потеряй они этот дорожный узел, поддержка их частей будет под угрозой. Выходит, командование хочет, чтобы мы атаковали Биаш, закрепились там и держали оборону. Французы тем временем стягивают к нам дополнительные дивизии, чтобы выкинуть нас с занятых позиций. Мы ввязываемся с ними в бой, а командование в этот момент предпринимает крупное наступление в другом месте. Мы лишь являемся отвлекающим вариантом. Тяжело это, Альберт, я не хочу умирать вот так, из-за прихоти одного человека.

– Думаешь, я хочу? Тяжело понимать, что ты умираешь зря. А у меня жена в Кельне. Если я ей сегодня напишу, то она получит это, возможно, только когда меня уже не станет. Я совсем забыл о завтрашней отправке почты. Нужно объявить приказ, чтобы солдаты написали письма родным.

– Сделаю, Альберт. Главное, ты отдохни, завтра трудный день.

– Я лично поведу солдат, – с тоской отозвался Райнер.

– Тогда тем более ложись. Сон на войне, сам понимаешь, ценнее…

– Твоего мужского достоинства. – Продолжил Райнер.

– Абсолютно верно. – Улыбнулся капитан.

– Они просто обязаны сменить нас, – рявкнул майор еще раз, – солдаты уже звереют от грязи и дискомфорта.

Майор улегся на скамью и постарался заснуть. Вымотанное сознание провалилось куда-то в неизвестные глубины сладких грез. В ярком сновидении Альберту Райнеру снилось, как он бредет по лугу своей фермы, где рос с родителями. Недалеко от родительского дома был пруд, куда маленький Альберт обожал бегать с местными мальчишками. Сон подарил ему румяные воспоминания, как он проводит ладонью по водной глади, взбудораживая покой природы.

Ближе к вечеру огонь на линии Барле – Биаш утихал, становился все реже. Сильная канонада слышалась севернее.

Глава 4

Откровенная ночь

Ночью ничейные территории выглядят ужасно и напоминают преисподнюю. Оголенные и обгоревшие стволы деревьев, словно одинокие фонарные столбы, единственные возвышались над полем брани. В близлежащем поселке, в некоторых домах после дневного боя выгорали остатки деревянных перекрытий. Луна в чуть блеклом свете еле освещала небосвод, вокруг воцарилось спокойствие. Над всей местностью сгустился еле видимый туман. Тела, которыми было усеяно все поле, через несколько дней начинали разлагаться, и запах вокруг становился нестерпимым. Вернер с Франсуа обнадеживали себя, что стороны в скором времени договорятся об уборке трупов и они оба смогут вернуться к своим линиям обороны. Одинокие стоны раненых между позициями со временем утихали, а к середине ночи и вовсе прекратились, нейтральная территория погрузилась во мрак тишины. Кровавая ночь распростерлась над долиной смерти, где жизнь не имела цены, где убийство поощрялось, а души отбирались без всякой платы. Все поле было усеяно мертвыми телами. Их всех забрала эта ночь, забрала навсегда, в мир тьмы, пустоты и вечного покоя. Они никогда больше не будут стареть, в памяти грядущего поколения они навсегда останутся молодыми ребятами, смотрящими на всех с фотографий, словно через потайное зеркало того времени.

Сидя в грязной воронке, окруженный лишь мертвыми и страхом, Вернер вдруг на секунду закрыл глаза, и его воображению предстала Агнет: «Хочешь, я тебя поцелую, Вернер?» – сказала она, смотря на него кротким взглядом. Ее губы приближались все теснее. Он хотел податься вперед, обнять ее и поделиться с ней всеми своими чувствами. Рассказать о том, как сильно он ее любит. Было лишь одно желание – прижать это нежное тело к себе, почувствовать вкус ее мягких губ и ощутить всю ее любовь и тепло объятий. Случайный выстрел вдалеке привел Вернера в чувства и пошатнул иллюзию любви. Агнет исчезла в мире фантазий, осталась только реальность – противная, грязная и кровавая.

Франсуа лежал и смотрел на звездное небо, открывавшееся перед ним бесконечной бездной. Казалось, вытянув руку, можно дотронуться до звезды, ощутив кончиком пальца ее холод. В ночном небе ярким силуэтом виднелась Луна, словно освещая весь горизонт, она давала какую-то надежду на то, что они здесь не одни. Вернер вспомнил, как однажды, сидя в парке с женщиной, всматривался в эту же Луну.

– Странная штука жизнь. – Заговорил Франсуа. – Мы видим то же самое, на что когда-то смотрел Наполеон где-нибудь под Ватерлоо, а до него Юлий Цезарь. Пройдут еще тысячелетия, и люди грядущих эпох будут так же поднимать на нее взор и вспоминать предков. Луна вечна. Жаль, что мы сгораем очень быстро.

– Интересно, видят ли мои родители сейчас ее? – Произнес Вернер. В его глазах отражалось сияние Луны.

– Возможно. Сегодня она особенно красива.

– И ни одного облака, хотя еще утром небо было затянуто дымом.

– А небо и вправду прекрасное. Все звезды видны, словно в кристально-чистой воде. Моя семья где-то там.

– Простите, мсье? – переспросил Вернер – Жена и дочка, они жили в Шато-Омил. Немецкая артиллерия нанесла удар по городу, и никто не вышел живым, все там погибли, включая мою жену и дочь. Единственный близкий человек, кто у меня остался, это мать. Благо, что она живет в Париже, а не на границе.

– А папа?

– Отца я никогда не знал. Он бросил нас, когда мне было около года. Жена стала единственным человеком, кто вдохнул в меня веру в прекрасное.

Франсуа недолго смотрел на Луну. Было видно, как ему тяжело вспоминать жену, зная, что ее больше нет в живых. Его лицо менялось на глазах, и казалось, что он из всех сил старается сдержать эмоции.

– Мы познакомились с Вивьен в университете. – Вдруг произнес он. – Она всячески убегала от меня, не хотела, чтобы я ухаживал за ней, но видимо, это была судьба. Помню, как я говорил, провожая ее до дома: «Придет еще тот момент, когда ты у алтаря скажешь мне «да». – Уголки губ Франсуа заметно расширились, и он улыбнулся, тяжело вздыхая. – Через два года мы поженились. Я был счастлив как никогда, и одно только ее присутствие рядом придавало мне сил. А еще через полтора года у нас родилась дочь – Жаклин. Каждый день был для нас праздником. Если бы ты знал, как мы мечтали отдать Жаклин в танцевальную школу. Моя малышка… В один миг их не стало, десять лет жизни испарились за одну секунду. Перед моими глазами – лицо дочери, просящее о помощи, а я не мог им помочь.

Вернер смотрел на Франсуа грустными и чуть испуганными глазами. Ему хотелось поддержать, но он боялся, стеснялся откровенного общения, тем более с человеком чуть ли не в два раза старше, чем он сам. У него никогда не было жены и детей, даже девушки, и он не мог представить себе, что же это за чувство, распирающее душу от потери самого близкого человека. Чуть помолчав, он добавил:

– Понимаю вас, мсье. Главное, что вы живы, и это самое важное. Бог подарит вам девушку, с которой вы будете до самой смерти.

– Не думаю, малыш. После того, чего я здесь насмотрелся, я никогда уже не смогу жить семейной жизнью. Я могу умереть сегодня или завтра, а то и через несколько минут. Я уже не замечаю пули, летящие рядом. Когда ты каждый день живешь в страхе, то со временем привыкаешь к этому. И ты привыкнешь. Такова жизнь любого солдата. Ты становишься частью этой военной жестокости. Но война убивает не только пулями. Если ты остаешься жив в первом бою, то со временем начинаешь испытывать безразличие ко всему вокруг, даже к собственной судьбе.

Вернер с замиранием сердца слушал Франсуа. Каждое его слово он примерял на себе и почувствовал, как что-то действительно изменилось в нем с того момента, как он очутился здесь. Стараясь избегать взгляда француза, Вернер глубоко задумался о том, что с ним будет, если он вернется домой. Каким он увидит свой прежний дом, и как будет смотреть на своих сверстников. Изменится ли его представление о той Йене, которую он покинул. Он не был дома уже несколько месяцев, но казалось, что прошла целая вечность. До дрожи в руках Вернеру хотелось расспросить обо всем Франсуа. Но чувство замкнутости в характере даже тут не позволяли его душе раскрыться и чувствовать себя раскованнее. Он понимал, что в любой момент смерть может прийти за ним и он никогда уже никого ни о чем не спросит. Пересилив себя, юноша все же спросил:

– Вы потеряли семью, мсье, остались один. Но рассказывая о своей жизни, вы умолчали о маме, которая у вас осталась. Вы растворили в своем рассказе историю о жене и дочке, но ни словом не обмолвились о маме и ее заботе в сей трудный период жизни. – Тема материнской любви была для Вернера священной.

– Вопрос из разряда: «Родителей не выбирают». Черт побери… Дома меня многие часто спрашивали: «Друг, за что ты так о своей матери? Она ведь твоя мать». А я никогда ничего на это не отвечал. Я просто не знал что ответить, и до сих пор не знаю.

Людям, которым повезло с родителями никогда не понять тех, кто с детства испытывал родительское давление. Поэтому, я никогда не смогу объяснить это тем, у кого в семье любовь живет в гармонии с уважением.

– Простите. – Сказал Вернер, и по его телу пробежала дрожь от того, что он впервые попытался откровенно нащупать беседу, а вместо этого наступил в психологическую кучу дерьма и задал больной вопрос.

– Моя мать не прошла экзамен… – начал Франсуа. – Она никогда не любила меня. С ранних лет я всегда был виноват в ее неудачливой судьбе. Мужчины бросали ее, уходили из нашего дома, а всю свою злость она каждодневно срывала на мне. Когда же мне было лет двенадцать, она заявила, что все эти Леоны, Жюльены и Пьеры оставляют ее по моей вине, будто бы я их не принимал душой, они видели это и уходили. Спустя какое-то время, не помню уже, когда это началось, она стала чаще обычного выпивать. Сначала вино с подружками, потом бокал вина в одиночестве за ужином. Потом целая бутылка на ужин. После она перешла на виски. А я продолжал быть в ее представлении тем, кто испортил ей всю жизнь. Я был еще ребенком, и в столь неокрепшем возрасте мне приходилось выслушивать площадную брань, от которой даже взрослая психика дрогнула бы. У меня был выбор: или сломаться и терпеть это, тогда я бы стал законченным невротиком неспособным без дрожи в руках держать кружку пива. Или второй вариант, бывший для меня на уровне фантазии – уйти из семьи и дать ей возможность быть свободной от сына-обузы. Мне пришлось покинуть родной дом, чтобы выжить, а ведь не было даже пятнадцати. Я не хочу тебе рассказывать что-то большее, ты и так знаешь слишком много. Да и не стоит оно того. Вообще в жизни ничего нету стоящего. Если уж родная мать способна вонзить кинжал в спину, то чему тут удивляться, когда генералы продают своих солдат.

Она всю жизнь пила и, видимо, пьет до сих пор. Просаживает наследство моего деда. Последний раз я видел ее перед уходом на фронт год назад. Я зашел попрощаться, а она была настолько пьяна, что даже не пошла провожать, а просто сказала мне: «Пока!» – с кухни. Безусловно, ее нельзя винить. Это ее жизнь, и она выбрала ее такой, но никто не давал ей право портить жизнь мне и моей семье. Она всегда была против Вивьен, против моих детей. Вивьен начинала уборку в доме, когда мама начинала кричать на нее с дикой злобой, обвиняя ее и мою дочь в собственной нереализованности. Всю свою сознательную жизнь я ненавидел людей, которые не в состоянии идти и достигать цели, через «не хочу», через «не могу». Надо пытаться идти к своей мечте, к своей цели, бороться за то, ради чего живешь. Сто, двести раз ты будешь падать, но нужно преодолевать себя. Для них легче сидеть на диване, читая газету, и рассуждать о величайших планах, которые они никогда не претворят в жизнь, – Вернер смотрел на него, чуть опуская взгляд и принимая эти слова на свой счет.

– И моя мать из таких людей, – продолжал Франсуа, – и за это я ее ненавижу. Моя жена с дочерью были вынуждены перебраться жить в Шато-Омил, потому что мать не давала нам спокойно жить, и этот переезд убил их. Я писал матери письма с просьбой приютить их, что я на фронте и не в состоянии обеспечить их безопасность. Я уговаривал ее, чтобы они пожили временно у нее, но она даже не ответила на мою просьбу. А в этот момент фронт приближался к тому месту, где жили жена и дочь. Господи, они могли убежать в лес, куда угодно, – но нет, они остались в городе, и их больше нет. Нет жены, нет дочери, и меня скоро не будет, пошло все к черту, вся эта война – полная чушь, – Франсуа говорил надрывно, но в его голосе и глазах было равнодушие, желание мстить за испорченную жизнь.

– Все мечты, – продолжил Франсуа, – все достижения. Ты работаешь много лет, и все это превращается в прах, в пыль за один миг. Теперь я полностью понимаю смысл фразы: «Разрушать легко, а создавать сложно».

– А я люблю свою маму, – начал Вернер, – она для меня опора во всем.

– Это заметно, – прервал его Франсуа, улыбаясь.

– Нет, правда. Вы помиритесь со своей мамой, вот увидите. Как только закончится война, сразу же езжайте к ней, и она примет Вас как родного сына.

– Мне уже не двадцать лет, чтобы плакаться маме. Если война кончится, то я даже не знаю что делать, куда податься. Преподавать? Моя нарушенная войной психика не позволит снова вернуться в стены университета.

Разговор прервала начавшаяся вдалеке канонада. После нее зазвучал пулемет и совсем тихо слышались вопли и крики тех, кого настигали пули. Горизонт озарялся светом, мерцая оранжево-желтым заревом.

Это была атака англичан на участке Безантен, на противоположном берегу Соммы. Атака на данном участке началась 9 июля и не смолкала ни днем, ни ночью. Про сон можно было забыть. Окружающая обстановка напоминала зуд от комариного укуса – и терпимо, и невыносимо. Каждую ночь вражеская артиллерия оскаливалась и доводила до психоза. Один солдат в немецких траншеях не выдержал без сна, в помешательстве вылез из окопа и ошеломленный ринулся к английским траншеям через нейтральную полосу. Его скосила пулеметная очередь. И он оставался живым на нейтральной территории еще целую ночь. Первые часы он орал, звал на помощь. Было невыносимо слушать его страдания, его взывания к Богу, он звал свою мать, кричал на все поле ее имя. Англичане пожалели, что не убили его сразу. Через некоторое время его стоны и захлебывания в крови становились все тише и тише, и в итоге он умер. Его друзья слушали все это из траншеи, и их одолевало безумие – безумие от того, что в ста метрах от них умирает их бывший одноклассник, их товарищ, а они даже не могут ему помочь. Еще только полгода назад все они сидели за одной партой и изучали битву в Тевтобургском лесу, а сегодня они – уже солдаты, защищающие свою страну. Британское наступление продвинулось на три километра вглубь германской обороны, и воронка Вернера находилась на передней линии траншей, между французской армией и немецкой, словно между двух огней.

– Неужели и ночью надо воевать? – с негодованием спросил Вернер.

– Нам сообщили, что англичане предпримут масштабное наступление на северном фронте, – со спокойствием ответил Франсуа.

– Но ведь это невыносимо. Голова разорвется от постоянных разрывов. Нужно ведь хоть на короткий промежуток останавливаться, давая друг другу передышку.

– А ты чего хотел? Думал, на рыбалку приехал? Парень, что ты вообще здесь делаешь? Тебе бы за школьную парту и решать различные задачки, чего ты приперся сюда?

– Захотелось стать мужчиной, мсье.

– Мужчиной? Снял бы дешевую проститутку в задрипанном борделе и она сделала бы из тебя мужчину.

Вернер не оценил шутки француза, и глаза его опустились и погрустнели.

– Не обижайся, я думал, что это развеселит тебя. – С легким чувством вины ответил Франсуа.

Вернер не поднимал глаз. Он пребывал в глубокой задумчивости, составляя воедино мозаику собственных философских противоречий.

– Я слишком труслив, вот что я понял. – Вдруг произнес он. – Хочу кого-то защитить, но понимаю, что боюсь, – продолжил Вернер. – Даже когда пошли в атаку, я забился в эту яму и не смог бежать дальше.

– Но записаться в армию, осознавая свою участь, тебе хватило духу, так что не в трусости дело. Ты запутался в себе, вот в чем проблема.

– Признаюсь, когда я записывался в армию, я не думал, что меня отправят в окопы. Я надеялся на почтовую службу где-нибудь в тылу, но уж точно не в роли пушечного мяса на первой линии. Я предавался мечтаниям, как впоследствии вернусь домой, а меня встретят как героя. Но все оказалось совсем иначе. Я здесь был с двумя парнями из нашего университета, встретились с ними во Франкфурте перед отправкой сюда. Их вчера обоих убило. Так страшно находиться здесь в одиночестве, жить от атаки до атаки, хотя вчерашняя была для меня первой.

– И как чувствуешь себя после первого боя?

– Вы же сами все видели. Мой живот так скрутило. Думал, что помру от тошноты, а не от вражеской пули. Но я никогда не забуду тот момент, когда бежал в шеренге, а люди в рядах падали замертво. Так и ждешь что следующая пуля в тебя, но они все летят мимо и летят.

– Значит, твоя пуля еще не отлита – радуйся, парень.

– А Вы чем занимались до войны, месье? – неожиданно спросил Вернер.

– Я преподавал немецкий язык.

– Так вот откуда вы так хорошо им владеете. Повезло нам, что Вы знаете немецкий, а иначе не понимали бы друг друга, – сказал Вернер, растянув губы в улыбке, в которой все равно прослеживалась грусть.

– Я вообще не понимаю, отчего я не убил Вас обоих еще в самом начале. Видимо, во мне стало просыпаться что-то человеческое на этой проклятой войне, – отрезал Франсуа.

От этих слов Вернер побледнел. Его сердце заколотилось сильнее, а по спине побежал холодный пот. Убить его… одно слово и кровь стынет в жилах.

– А Вы давно на войне, мсье? – Вдруг спросил Вернер, желая перевести тему разговора в другое русло.

– С 1914 года. Нашу часть перебросили на Ипр. Там я был в том же состоянии, в котором ты сейчас. Я был неопытен, амбициозен и кроме фанатичного патриотизма во мне ничего не было. Но первый же бой изменил всю мою жизнь, переменил взгляды на прошлое. Как и ты я забивался в воронки, боясь каждого шороха. Каждый день ждал смерти, но она не приходила. Со временем я привык к такому образу жизни и перестал замечать многое, что раньше терзало больнее всего. После Ипра нас переправили под Верден. Там мою психику, наверное, совсем переклинило. Я убил немало людей, но в глазах по-прежнему тот мальчишка из Вердена. Немцы тогда прорвали нашу первую линию обороны, а я находился во второй, и командир поднял нас в контратаку, чтобы поддержать рукопашную в передней траншее. В этой свалке я встретился с новобранцем лет восемнадцати. Он стоял среди этого хаоса и боялся сделать шаг, а я бежал на него, наведя штык на уровне его живота. Я уже приготовился его наколоть, как он от страха что-то мне крикнул. Его голос оказался настолько юным, что за миг до того, как я проткнул его, в моем сознании стояла дочь. Я пробежал с ним на штыке метра два, пока не потерял равновесие и не упал. А мальчишка… удар был настолько сильным, что его отбросило еще дальше, и он как тряпичная кукла рухнул на землю, а из живота торчала моя винтовка. Я поднялся на ноги и подбежал к нему, чтобы выдернуть оружие, но то, что я увидел, навсегда сохранилось в моей памяти. – Франсуа шмыгнул носом, будто сдерживая слезы. – Юноша лежал на земле и плакал, глядя на меня. Его лицо заливали слезы, а изо рта пошла кровь. Вскоре он умер. Все это произошло за каких-то несколько секунд, но его лицо до сих пор передо мной. Поэтому я и оставил вас в живых. В тот момент когда ты перевязывал своего друга, перед моими глазами было лицо того мальчишки. Он умолял не убивать вас. Вы еще дети, у вас целая жизнь впереди, полная ярких красок и эмоций.

– Ужасная история. Как же тяжело будет матери узнать о смерти сына.

– Я долго думал о его матери, представлял ее страдания. Когда все затихало, и я засыпал, то в голове всплывали картинки, как она рыдает, получив сообщение о смерти сына, а ведь именно я убил его. Ведь у всех есть своя жизнь, своя судьба. Вроде мы враги друг для друга, но если завтра вернемся оба домой, то жуткое состояние будет преследовать как тебя, так и меня. Устал я от этой войны. Хочется закрыть глаза и просто исчезнуть, забыться…

Вернер не заметил, как Франсуа, закрыв глаза, медленно погружался в сон и наконец, заснул. После произошедшего юноше самому спать точно не хотелось, и ему стало страшно, когда француз заснул, а он остался один, в этой мертвой воронке, среди мертвецов. Маленький немец, в чужой стране, в грязной яме. Ему грезилось, что сейчас один из мертвецов откроет глаза и мерзким голосом позовет его: «Вернер, иди к нам, тебе тут понравится». Страх постепенно начинал овладевать им, словно он с клаустрофобией находился в тесной комнате. Страх проникал под его мундир, заставлял потеть, вызывая озноб от слабого ветерка. Он решил отвлечь себя и разыскать припасы с едой. Вокруг были лишь мертвецы и крысы, поедавшие их. Вернер полез наверх воронки и потянулся к телу лежащего наверху немца – может, у него есть что-нибудь съедобное, а то на паре кусков хлеба долго не выдержать, – но нашел только противогаз, который был и у него самого, да во внутреннем кармане обнаружил дневник, чуть испачканный кровью, но записи в нем вполне были читабельны. Во второй раз он читает чужие письма и личные записи, а ведь с самого детства ему говорили, что подобное не является добродетелью. Он раскрыл дневник и стал бегать глазами по строчкам. Вернер прибыл на Сомму только шестнадцатого июля. Две недели здесь уже шла кровопролитная битва, а он о ней ничего не знал, и о начале сражения он в данный момент читал в дневнике:

20 июня 1916 года.

Командиры говорят, что ничего страшного не будет. Наши позиции настолько сильны, что англичанам не прорвать нас. Бетонные укрепления выстоят. Мы подготавливали их два года, на семь километров в глубину, поэтому никто нас не обыграет, ведь не зря мы их тут так долго копали. Битва ожидается недолгая. Мы с Францем смотрим в сторону английских позиций и кричим им всякие гадости, а в ответ получаем то же самое, только ничего не понимаем, да и кто поймет этих «Томми»? В британских окопах мы так же слышали и французские песни, а когда пение заканчивается, мы кричим им, чтобы они спели что-нибудь на немецком, но безуспешно. Один раз на нашу просьбу враг ответил пулеметной очередью. Вскоре мы услышали «Марсельезу», которая разнеслась по воздуху, словно пыль, будто песню пела сама природа. Черт возьми, пусть это вражеский гимн, но он нам чертовски нравится.

30 июня, пятница.

Глаза слипаются, тяжело писать в темноте под обстрелом, все гремит и трясется, как во время землетрясения. Нам нечего есть, у нас нет воды. Я уже даже не могу выделять слюну, во рту пересохло. Наши позиции засыпаны, коммуникации перерезаны, снабжения нет. Мы не знаем, что происходит на поверхности и в соседних бункерах. Господи, помоги мне выбраться из этого ада! У меня начинает внутри все болеть от мысли, что я не вернусь домой и не увижу родных.

Я не могу описать, что я чувствую. Меня будто что-то распирает изнутри, но одновременно с этим сдавливает и не дает освободиться.

На время обстрел прекратился, и мы выползли на улицу. Ночь такая прекрасная. Я никогда не думал, что буду с таким упоением глядеть на звезды, их мерцание завораживает и возвращает меня мысленно в дом. Как же это удивительно, не найти слов, чтобы описать. Душа радуется, она радуется самому простому и естественному в этом мире – природе.

Здесь впервые царит спокойствие и тишина такая, что мы на время даже забыли о том, что на войне. Я не злюсь на такую судьбу, это мой долг, но по-человечески страшно. Командиры не советуют нам думать о личном, это не дает сосредоточиться.

2 июля

Вчера англичане начали крупное наступление на протяжении сорока километров по всему фронту. Пока я пишу эти строки, рядом со мной сидит солдат с перевязанными глазами и несет какую-то несусветную чепуху. Так и хочется треснуть ему, чтобы заткнулся. Меня все раздражает. Только что все закончилось, и у меня есть немного времени, чтобы написать. Сержант Зейдель из пятой роты, которого я хорошо знал, был убит. Франц был ранен миной и умер у меня на руках, прося не забывать его семью. Он хотел, чтобы я женился на его сестре, наверное, бредил. Я никогда не видел его сестру, но после того, как ее брат скончался у меня на руках, я стал чаще думать о ней. В его кармане я нашел ее фотокарточку. Она безупречная, красивая и изумительная. Каждый день я вглядываюсь в ее добрые и светлые глаза перед тем, как пойти в атаку. Я совсем ее не знаю, но она спасает мне жизнь, она дарит надежду. Не знаю, одобрил ли Франц это, но я выполню частично его обещание. Я передам его сестре его кулон, пусть эта память останется в их семье, а не сгниет на этом поле в земле, перемешанной с кровью. Глаза Франца до сих пор передо мной. За долю секунды перед смертью он посмотрел на меня и из его глаз потекли ручьем слезы. Мне стало невыносимо жалко его, ведь только в этот последний момент я увидел в нем настоящую искренность и всю доброту его характера. По-настоящему начинаешь понимать человека, когда видишь его смерть, когда он сам понимает, что все кончено, что не будет следующего утра и следующей ночи. Ты читаешь это в глазах. Какого это ощущение осознавать, что твоей жизни пришел конец? Какого закрыть навсегда глаза? Я боюсь этого.

Только что ко мне подошел капитан и поведал о бое на других участках. Поделился со мной общей информацией, известной из штаба батальона. Все совсем плохо. «Томми» всерьез намерены расквитаться с нами.

Англичанам удалось прорвать Швабский редут, и они обошли нас справа. Я помню, что где-то в 16.00 один из солдат крикнул, что англичане в наших траншеях. Подручными средствами мы забаррикадировались на нашем участке между позициями и продолжали вести бой. Мы были отрезаны от внешнего мира. Из ста двадцати человек девяносто были ранены или убиты. Контратака из Типваля была нашим спасением. Мы удерживали позиции до самого вечера, пока наступление не прекратилось. Одно из центральных укреплений на плато – Швабский редут – перешло снова под наш контроль. С его укреплением наш фланг теперь защищен.

Это была просто бойня. Я был ранен в руку осколком от мины и только ночью смог получить необходимую помощь. Придя в лазарет, у меня закружилась голова от потери крови и тех воплей, что я там слышал. Все полы в медпункте были залиты кровью. Красные кровавые ручейки тонкими струйками неслись по дощатому полу блиндажа. Сколько же там было крови, и еще больше было криков. В родильном отделении и то тише. Рука так болит. Завтра англичане разнесут нас.

Признаюсь, всю ночь после боя меня одолевали слезы. Я не плакал уже лет пятнадцать, но сегодня ночью я по-настоящему плакал, и меня сильно тошнило, хотя я ничего не ел уже несколько дней. Зачем мы воюем? Что нам это приносит? Боль? Я жалею врагов, хотя не должен. Там на поле лежит столько молодых парней, которые шли убивать нас, а теперь они лежат бездыханно, а я живу. Справедливо ли это? Для меня так больно осознавать, что там лежит кто-то, кого убил я. Нас здесь так много, завтра будет меньше, послезавтра еще меньше. А может, завтра я буду лежать так же в поле. Господи, прости меня за эти убийства. Я убиваю только потому, что это мой долг как солдата.

15 июля

Страха нет, есть только ненависть, злоба и опять ненависть. Сегодня нас перебросили на южный участок против французов. Даже не знаю что написать… что-то поменялось во мне. Исчезла куда-то былая доброта и сострадание, и на арену вышла агрессия и равнодушие. Моя кожа огрубела и стала черствой душа. Мои нервы – как стальные канаты. Сердечная нежность умерла, я ничего не могу больше почувствовать. Глядя на мучения других, мне уже не хочется плакать. Ощущение, будто все во мне превратилось в один сплошной камень.

Я уже не тот зеленый новобранец, каким был месяц назад. Вроде еще только вчера я был студентом, а уже сегодня барахтаюсь в пекле войны, и мне на все наплевать. Вчера весь день в нашу сторону дул ветер, неся с собой смрад от трупов, разлагавшихся в поле. Англичане решили этим воспользоваться и предприняли газовую атаку, угостив нас фосгеном. В соседней роте служил паренек из моего университета. Он не успел надеть противогаз и умер в госпитале, страшно мучаясь. Те, кто были с ним, рассказывали, как он хватал ртом воздух и кричал, жутко страдал и умер от отека легких. Перед этим он до крови расцарапал себе все горло. Медики сказали нам, что если мы вдруг отравимся, то желательно избегать лишнего движения для меньшей затраты воздуха. Последствия газовой атаки – это самое страшное, что мне приходилось видеть. Даже врачи не могут помочь этим беднягам. Даже Господь не в силах остановить эти муки.

17 июля

Я пишу эти строки, возможно, в последний раз, потому что через несколько часов мы пойдем в атаку. Нет смысла долго описывать свои чувства, да и вряд ли кто-то прочтет эти строки. Нет, я не боюсь за себя. Мне уже нечего терять. Вчера мне поручили сортировать почту, и я позволил себе прочесть мысли людей. Они все прощаются. Кто-то с домом. Кто-то с семьями: вспоминают жен и детей. Один мой знакомый отослал письмо по случайному адресу, не своим родным. Он попрощался с этими людьми, и сегодня утром он погиб. Я не умею писать письма, писатель из меня никудышный, но мне так много надо рассказать. Все друзья погибли: Франц, рыжий Хеннес, красавчик Юрген. Мне некому выговориться, и единственными моими собеседниками являются карандаш и этот блокнот, а во время атаки я разговариваю только с помощью курка и штыка – становится легче. Всю свою злобу на неизвестность я выливаю в боях, убивая ни в чем не повинных людей, которые так же злятся на судьбу, но стараются выместить все на мне. Сложно это представить. Я хочу жить и не хочу думать об этом, но все эти мысли не выходят из головы вот уже вторую неделю. Даже эти строки пишу уже с глубоким равнодушием – ослабеваю душевно, истощаюсь и через силу выдавливаю из себя последние капли человечности. Мне очень страшно, доживу ли я до завтра.

Это были последние строки, дневник прерывался, а сердце автора уже не билось. Вернер перевел взгляд на солдата, чьей рукой был написан дневник. Глаза убитого были стеклянными и смотрели прямо перед собой, он лежал на земле над воронкой, головой на самом ее краю. Правая рука свисала по скату ямы вниз, грязно-кровавый бинт на правом предплечье растрепался, и под ним была видна рваная рана – будто кто-то выкусил кусок руки. Некогда раненая рука застыла навсегда. Он боялся смерти, но он уже никогда не узнает, что такое жизнь, никогда.

Эти строки перевернули сознание Вернера. Он смотрел в глаза мертвецу с какой-то собственной философией, подробно переосмысливая в голове прочитанное. Сидя на дне воронки, расставив ноги перед собой и чуть согнув их в коленях, он то смотрел на заляпанные кровью страницы дневника, то снова переводил взгляд на убитого беднягу. Взгляд Вернера вызывал жалость, всегда, у всех, и именно этот взгляд с поднятыми бровями, как у ребенка, который совершил проступок и ждет наказания, снова при нем. С таким взглядом он всегда погружался в свои мысли. В дневнике, на странице с описанием 15 июля Вернер заметил высохшие, прозрачные капли, чуть размочившие текст. Он провел по ним пальцем и тяжело вздохнул. Это были слезы, слезы человека, глаза которого уже никогда не смогут проронить ни одной капли. Где-то у него остались родители, где-то осталась частичка его жизни – где-то в сотнях километров отсюда. В попытках спасти свой разум он вел дневник, но теперь он мертв и лежит на нейтральной территории, во Франции, никому уже не нужный. Глядя на мертвого автора дневника, Вернер понял, что чувствует и понимает его больше, чем своего отца, чем мать и всех близких, кто жил в Йене, хоть и не знал даже имени этого солдата. Родные стали в эти дни настолько чужими, словно никогда и не было той жизни в мирном городке. Какой-то яркой и блеклой дымкой теперь видится та встреча друзей в баре. Кажется, это было только вчера, а горьковатый привкус пива до сих пор ощущается во рту. Это было хорошее время. Время, которое неизбежно ушло в прошлое, откуда Вернер может черпать себе приятные воспоминания, что смогут согреть в этом холодном и непокоренном настоящем. А что теперь с Герхардом? Как там поживает Отто? Не ссорятся ли родители и что делают в этот момент? Вечер… возможно, мама готовит свой любимый куриный пирог, ломти которого так нежно таяли во рту. А отец наверно вновь читает колонку «С фронта» из ежедневной газеты.

Окровавленный дневник покойного солдата. Сколько на его страницах трагизма и реалий того, что происходило здесь. Прочитанное заставляет рыть до оголенных нервов собственную душу, пересматривать прошлые идеалы, заменяя их на более реальные вещи, с которыми ты уже не сможешь расстаться никогда. Вернер вспомнил то ужасное письмо, оброненное женщиной в парке. Все эти истории до дрожи напоминают друг друга. Он снова внимательно вгляделся в дневник. «Немыслимая ценность для будущих историков», – пронеслось в подсознании Вернера. Но он не мог себе позволить забрать чужое. Ситуации, подобные этой, сближают – вот что понял Вернер в эту секунду. Он закрыл дневник и убрал его обратно в карман погибшего:

– Это твое, я не хочу забирать, пусть твои мысли останутся только с тобой. Храни тебя Господь, друг мой. – Он согнул ноги в коленях, держа голову на весу и обняв ее руками, смотрел вниз, в проем между ногами. Мысли медленно уходили в воспоминания, и, словно по мановению волшебной палочки, он очутился в Йене.

* * *

В сознании всплыл мартовский вечер. Вернер тогда прогуливался по городу, как всегда мечтая о своем будущем. В эти минуты он становился кем угодно: Цезарем, Македонским, Моцартом – смотря какого жанра мысли были у него в голове. Слушая красивую музыку, он представлял, как играет на фортепьяно, а Агнет сидит рядом и с полузакрытыми глазами и нежной улыбкой смотрит на него. Он был влюблен в нее до глубины души. Об этих чувствах знал только лишь он один. Она казалась ему самой красивой девушкой на свете, и, просыпаясь по утрам, лежа в постели, он представлял, как они гуляют по городу, как он защищает ее от хулиганов, как целует, а она нежно и беззащитно улыбается ему в ответ.

Он дошел до угла улицы и увидел ее. Она шла с подругами, держа в правой руке какую-то книгу. Видимо, возвращалась с дополнительных занятий. Он смотрел и понимал, что она для него недосягаема, недоступна. Она симпатизирует только Хайнцу – по крайней мере, Вернеру так казалось, потому что он не раз видел их вместе за беседой, а когда они прогуливались, то Хайнц всегда старался взять ее за руку.

Насколько Вернер помнил, семья Агнет всегда жила в Йене. Все их семейство было набожным и каждое воскресенье они ходили в церковь. Вернер время от времени следил за Агнет и стоял возле нее на церковных службах, только лишь для того, чтобы посмотреть на нее поближе. Родители с детства воспитали ее как хранительницу домашнего очага, как хозяйку, как любящую жену в будущем. Ее отец вложил в нее всю свою мудрость и, будучи в меру ревнивым, воспитал в Агнет строгое целомудрие по отношению к своему любимому, который взамен ее верности должен уважать и ценить ее. Она выросла доброй, совсем доброй, в ней не было ни капли злобы. Если в мире и есть добро, то Господь собрал его в этой девушке. Агнет не была завистливой, а всегда пришла бы на помощь в трудную минуту и поддерживала бы как могла, даже если бы пришлось жертвовать своими интересами. Но Вернер мало знал о глубине ее внутреннего мира и не редко ловил себя на мысли, что все эти идеалы он мог выдумать в своих фантазиях. Но капризы его подсознания не могли выдумать ее красоту – она была реальной. Ее темно-каштановые волосы были длинные и немного вились, спадая до поясницы и опьяняя мужской взгляд. Еще на первом курсе университета, в толпе Агнет резко повернулась и волосами задела проходившего мимо Вернера. С этого момента он буквально влюбился в ее кудри, и из всей ее внешности он так всегда мечтал прикоснуться к ним, сжав Агнет в объятиях, никуда не отпускать и прокричать на весь мир: «Моя!» и запустить руку в густоту волос. В университете или на улице, случайно встречаясь с ней, Вернер не мог отвести от нее взгляда, а она, посмотрев на него всего на мгновение, заставляла его сердце биться словно после десятиминутной пробежки. Но каждый раз когда она смотрела в его сторону, ее глаза были полны равнодушия и незаинтересованности. Но даже этого безразличия было достаточно, чтобы заставить юношу раствориться в ее карих глазах.

Но в этот вечер, проходя мимо Вернера, Агнет улыбнулась ему, чуть подмигнув. Для Вернера это стало чем-то решающим в жизни, дающим знак и надежду. Он не желал думать ни о чем больше, оставив все свои чувства во власти иллюзии. Его сердце колотилось, а дыхание участилось. Он почувствовал себя неким Казановой, и ему захотелось пройти мимо нее еще раз, чтобы она повторила этот прекрасный жест. В ответ на ее жест Вернер растекся в широкой улыбке. Ему казалось, будто он тает как масло.

Этот романтичный эпизод увидели молодые люди через дорогу напротив.

– Эй, микроб, ты чего замечтался? – крикнул какой-то парень из старших курсов, которого Вернер много раз видел в университете. – Эй, Хайнц, он на твою девку пялится, – крикнул второй в раскрытую дверь бара. Через мгновение из бара вышло несколько высокорослых молодых людей, во главе которых был Хайнц. Он посмотрел вслед удалявшейся вверх по улице Агнет, а после взглянул на Вернера:

– Ты заблудился, молокосос? – легко и громко сказал Хайнц хорошо поставленным голосом. Дикция у него была отменной.

«Господи, он пьян, они все пьяны, они меня искалечат», – говорил Вернер сам себе. Все его храбрые мечты, где он был героем на коне, обрушились на него в одну секунду.

– Иди сюда, – повторил Хайнц исподлобья, подозвав его рукой.

Вернер стоял молча и смотрел на «обиженного самца». У него было два выбора: или бежать со всех ног обратно, или ответить ему, и пусть Агнет это увидит. Но она не повернулась и ее фигура скрылась среди деревьев дальнего бульвара.

Молчание раздражало Хайнца, и он решительно направился к Вернеру через дорогу. Хайнц был намного выше ростом, шире в плечах. Подойдя, он посмотрел на Вернера сверху вниз.

– Тебе что от моей девушки надо? – с хмельной злостью спросил Хайнц.

– Прости, я не знал, что она твоя девушка, я просто улыбнулся ей, а она мне.

– Зачем? – спросил Хайнц, изображая полное внимание, рисуя в глазах откровенной удивление. Нахмурив брови, он прожигал Вернера своим грозным взглядом.

– Я не знаю зачем. Просто увидел ее и улыбнулся. Не стоит так злиться. Держите себя в руках.

– Ты мне дерзишь, сопляк?

– Нет, ни в коем случае, простите, я пойду, – сказал Вернер с желанием пройти сквозь толпу собравшихся. Хайнц остановил его рукой, оттолкнув обратно туда, где Вернер стоял секунду назад:

– Я преподам тебе урок, дабы ты никогда не заглядывался на мою собственность.

– Слушай, она не твоя соб…

Не успев договорить, Вернер получил сильный и прямой удар в нос. Кровь хлынула ручьем, забрызгала рубашку, и во рту чувствовался отчетливый металлический привкус крови. Подобно тряпичной кукле Вернер рухнул на тротуар, потеряв координацию. Он и сам не понял, что произошло. Секунду назад он стоял на земле, а через мгновение уже лежал и окружающий мир представлялся мутным и еле видимым. Хайнц на этом не угомонился. Он продолжил бить Вернера ногами, после чего наклонился и, навалившись всем своим весом, ронял на лежачего мощные удары рукой. Вернер из последних сил закрывал лицо, но удары Хайнца пробивали защиту. Нанося удар за ударом, задыхаясь, он повторял:

– Ни один придурок не имеет права посягать на мою собственность, тем более на мою любимую девушку.

Вернер напрягся и скрючился в позе эмбриона. Хайнц, будучи хорошим борцом, перебросил Вернера через себя и теперь оказался внизу, сделал захват за голову, сдавив дыхательные пути. Тело Вернера машинально выгнулось в дугу и от сильной боли лицо исказилось в гримасе. Он попытался крикнуть, но не получалось. Рука так сильно сдавливала горло, что сознание начинало тускнеть и контуры в глазах терялись. Инстинктивно Вернер пытался высвободиться, схватив Хайнца за рубашку, растянув ее.

Увидев, что силы неравные, собравшиеся решили вмешаться.

– Хайнц, успокойся, не стоит обращать внимания на всякий мусор. Выпусти из рук эту гадость. – Кто-то схватил Хайнца за руку, которой он душил Вернера и их стали расцеплять.

Вокруг собралось немало зрителей. В основном это были все учащиеся из университета. Девушки, вырвавшиеся в первые ряды, кричали громче всех.

Здесь же были и однокурсники Вернера, но из-за боязни нализавшихся старших, заступаться за него никто не желал. Все кричали, чтобы Хайнц немедля отпустил его, но в душе каждый получал удовлетворение от увиденной драки. Каждому зрителю подсознательно хотелось крови и зрелищности, но спрятать эти инстинкты за воспитанием и благородным происхождением, очень трудно. Казалось, мир провалился в каменный век, где первобытные люди ликовали, выкрикивали нечленораздельные речи, наблюдая поединок соплеменников.

– На пустоту внимания не обращают, друг, – продолжали оттаскивать Хайнца его друзья.

Вернер продолжал лежать на земле, жадно вбирая воздух в легкие. Вставший Хайнц размахнулся ногой и врезал Вернеру прямо в живот. Этот удар вызвал настолько жуткую боль, что Вернер истомно закричал на всю улицу, а после лежал и жалобно стонал, схватившись за живот.

– Ты ему, кажется, органы повредил.

– Плевать я на него хотел. – Буркнул Хайнц и харкнул на Вернера.

– Все-все, Хайнц, успокойся. Не трогай этого придурка, а то из-за него еще в университете проблемы будут. – Хайнц был безумно возбужден от драки.

Вернер продолжал лежать, не двигаясь. Его дрожащие руки зажимали то место на животе, куда пришелся удар. Боль была адская и он продолжал стонать, чтобы хоть как-то ослабить ее.

– Слышь, дурачок. Ты ведь не прав, так что иди отсюда. – Сказал кто-то, наклонившись к Вернеру. В эту секунду Хайнц заприметил большое количество собравшихся дам, желавших увидеть продолжение кровавой сцены. Подойдя к Вернеру, он присел рядом и продолжил разборку, говоря громко, чтобы слышали все.

– Если я еще раз тебя здесь увижу, недомерок, убью. Понятно? – он схватил Вернера за волосы и поднял его голову.

– П… п… понятно. – Еле прошептал Вернер.

– Чтобы я тебя ни здесь, ни в университете больше не встречал. Сиди в своей вонючей конуре, с мышами и нищими родителями. И не дай бог ты еще раз засмотришься на мою Агнет.

Он отпустил волосы Вернера и удалился. Орава бравых «воинов» во главе с Хайнцем вернулась обратно в бар, смеясь и гордясь своим поступком, словно они убили огромного монстра, спрятавшегося в пещере. Зеваки разошлись, а к Вернеру так никто и не подошел. Он остался лежать на тротуаре, свернувшись. Через минуту он поднялся. Медленной и бредущей походкой направился к дому, отряхиваясь от грязи. Острой и режущей болью отзывался живот. Вернер очень переживал, что Хайнц повредил ему какой-то из органов. Боль была очень сильной и изматывающей, она то уходила, то возвращалась обратно, спазмируя. Зрение никак не хотело фокусироваться и ночные йенские улицы казались бескрайними и искаженными. Вернер ковылял по городскому лабиринту. Разум начинал очищаться от негативных эмоций и светлеть. Поток бурных обновленных мыслей хлынул по кровеносным сосудам, ударив осознанием в сердце и мозг.

Почему? Почему понимание жизни всегда сопровождается такой болью? Неужели человек не способен поменяться, пока жизнь не ударит по нему молотом разрушения. Лишь падая, человек начинает ценить те вещи, коими жил, когда был наверху. И лишь поднимаясь после очередного удара, он начинает ценить этот подъем, сопровождающийся постижением многих житейских мудростей. Шестеренки головного механизма приходят в движение и человеческая плоть превращается в личность. Каждый выдержанный удар делает сильнее, или роняет в самую грязь, из которой поднимаются еще более сильными. Реальность бьет людей, пока они фантазируют себе собственные мечты, но ей абсолютно не важно готов ты к жизненному удару или нет, ты получишь настолько сильно, что вспотеешь за миг, но только от тебя будет зависеть итог этого удара – встанешь ли ты, или спрячешься в свою конуру и будешь ждать следующего удара.

Вернер прибежал домой и, не разговаривая с родителями, заперся в своей комнате, из которой не выходил весь вечер и следующий день.

* * *

Он тяжело вздохнул. Ночную тишину нарушало воронье, слетавшееся на падаль. Крик прожорливых воронов нередко слышался во время долгого затишья. Эти черные призраки слетались на ничейную землю и питались мертвецами, выклевывая в первую очередь глаза. Но одинокий выстрел заставил их сорваться в синеву ночи.

Воспоминания испарились, и дорогая Вернеру Йена осталась где-то в сумраке ночи, растворяясь в воздухе. Вернер был так далек от дома, что это никак не укладывалось у него в голове. Темная и страшная воронка ужасала своей мрачностью. Он был тут один, вдали от всех своих родных. В то время как его сокурсники изучали экономическую теорию или историю, он сражался на фронте. По телу прошла дрожь, сводящая с ума. Вернер снова склонил голову и заплакал, сильно зажмуривая глаза, давая слезам выйти наружу, словно выжимая сок из лимона. Вместе со слезами выходила боль прошлого, страдания, накопившиеся в душе, этот огромный зверь, засевший внутри и хозяйничающий там многие годы, стал вырываться, словно медленно подходящая тошнота. В такую минуту так и хочется крикнуть на всю округу во все горло, но тело будто сжимает тисками, и даже имея желание заорать, ты тихо переживаешь все в себе. Столько эмоций за один день, столько увиденного. Душа Вернера в течение нескольких лет была переполнена отрицательными и ненавистными мыслями, и в этот момент весь мрак его внутреннего мира испарился. Увиденное за прошедший день переливалось через край слезами, оставляя все прошлые года где-то позади. После слез наступило легкое ощущение внутренней свободы. Вернер Гольц родился заново.

Через час француз открыл глаза и стал спрашивать Вернера о произошедшем, пока он спал.

– Я вытащил у него дневник из внутреннего кармана и прочитал, это просто кошмар, месье. Вроде еще днем он был живой, только вчера написал последние строки – и все, его уже нет, – сказал Вернер, показывая на тело мертвого солдата.

– Да, это самое ужасное – читать мысли людей после того, как они уже погибли. Ты смотришь человеку в его мертвый и остекленевший взгляд и читаешь строки, написанные им несколько минут назад. Один мой сослуживец тоже вел дневник и записывал туда все свои переживания. В основном он переносил на страницы психологическую составляющую войны, а именно свое отношение к тому, что он видел. И когда его убило, я прочел это. Скажу честно, его дневник вполне мог бы стать достойной работой для публикации, чтобы люди смогли увидеть, что происходит в сознании человека, когда он медленно сходит с ума.

Чувствительные речи Франсуа с каждым разом располагали Вернера к нему. Он никогда раньше не видел французов, да и вообще никогда не видел иностранцев. В этот момент перед ним был человек, готовый убить его в любую секунду, но этот бравый солдат сам устал от войны. Но что Вернер стал понимать – это то, что перед ним такой же человек, имеющий сердце и трагичную судьбу. Жизнь совсем не похожа на исторические романы. Она намного страшнее и чувствуешь ты все совсем по-иному. Читая книги, Вернер представлял себя лицом к лицу с врагом, но глядя на Франсуа, ему не грезились жестокие расправы с врагом и погони. Со всем откровением и прямотой Вернеру хотелось узнать внутренний мир человека, воевавшего с ним по разные стороны. Юноша изо всех сил старался перебороть свое природное стеснение.

– Почему люди всегда делают поступки, не думая о последствиях? – Вдруг спросил Вернер.

– Что ты имеешь в виду?

– Могут избить, убить, искалечить, но при этом ведь понимают, что может наступить ответственность, и все равно на них это не действует.

– Эмоции, наверное, или ощущение безнаказанности. Помню, у нас на ферме была собака. И сколько ее не ругай, она все равно будет гадить и сгрызать вещи, хотя при этом будет знать, что ее накажут.

– Но ведь мы люди, а не собаки.

– Мы – такие же животные, как и они. То, что происходит здесь, я не могу назвать человечностью. А к чему ты спросил?

– Да так, просто интересно стало. Почему люди, зная, что придет расплата, все равно делают необдуманные вещи?

– На то они и необдуманные, – ответил Франсуа с отсутствием интереса к теме разговора.

Вернер уловил эту незаинтересованность и решил перевести тему разговора:

– А я вот думаю, как бы отреагировала Агнет, если бы я отправил ей письмо отсюда, – мечтая, сказал Вернер. – Рассказал бы о том, что воюю здесь.

– Агнет? Твоя девушка или родственница?

– Нет, она встречается с другим, с Хайнцем, он – «гроза» нашего университета, центр всего внимания, даже один раз смел кокетничать с моей мамой ради оценки, она у меня преподаватель. Именно он со своими друзьями стал причиной того, что я здесь. Точнее, последней каплей.

– В смысле? – дернув головой, спросил Франсуа, на этот раз показывая полную заинтересованность.

– Однажды он, будучи в пьяном состоянии, избил меня. Все это происходило при нескольких десятках людей и для меня явилось несмываемым позором. Он решил покрасоваться и побил меня только за взгляд в ее сторону. После этого все, кто там присутствовал, ухмылялись надо мной, а я свирепствовал от бессилия. Я устал жить изгоем, объектом для насмешек, врагом для собственного общества, которое я теперь еще и вынужден защищать, у меня даже друзей нет, оттого что я – белая ворона, ошибка природы, как говорят мне в университете многие. А я люблю Агнет, она такая прелестная, такая милая. Кожа у нее чуть смуглая и придает ей ослепительную и божественную красоту. Но она для меня недосягаема, а вот для Хайнца она, наверное, подходит.

– Этот Хайнц служил в армии, и ты решил покорить ее тем же? – спросил Франсуа.

– Нет, когда был добровольческий призыв, он только в коридорах университета призывал всех встать на защиту Родины, но сам не записался.

– И никогда этого не сделает, – дернул плечами Франсуа, – такие ребята – трусливы, а смелые они только на словах и перед публикой, которая их знает, дабы покрасоваться. Твой Хайнц только на гражданке способен быть героем, а попади он сюда, его богатая семья и весь его туман высокомерия испарился бы в одночасье. Я же работал со студентами, и тоже пошел сюда добровольцем. Вместе со мной были мобилизованы около ста студентов из того университета, в котором я преподавал немецкий. Я всех их знал. Из этих ста в одну часть со мной попали шестеро, они все уже погибли. Была компания из трех друзей, которые вечно унижали и избивали одного своего сокурсника, попавшего в одну роту к ним. Он был тихим, спокойным молодым человеком, учился, никого не трогал. Я смотрю в твои глаза и вижу в них его, настолько вы похожи и речью и взгляд у тебя столь же наивен, как и у него. Поэтому они выбрали его жертвой, как и тебя твой Хайнц, а выбрали от трусости, потому что на сильного поднять руку не позволит хилый характер. Тело может быть сильным, но душа сломается при первом надавливании. Это нереализованность, собственная злость таким способом выходит из людей. Думаешь, если человек улыбается и ходит со всеми девушками университета, он счастлив? Вряд ли. Вероятнее всего, такой человек глубоко внутри несчастен, но в силу глубоких психологических препятствий не осознает своей проблемы и всеми способами компенсирует внутренний конфликт такими способами, как это делает Хайнц и многие другие, кто в противники выбирает заведомо слабого.

Внутри каждого из нас сидит мечта, и только от нас зависит, добьемся мы ее или нет. Неважно, сколько раз ты будешь падать по жизни, нужно все равно вставать и идти, и только тогда ты начнешь выигрывать и добиваться своих целей, побеждать самого себя. А когда ты добьешься того, чего хотел, ты будешь знать цену этой борьбы, и попрекать других уже не захочется, поверь. Большинство людей отказываются идти вперед, в гору, преодолевая сложнейшие жизненные препятствия, для них лучше искать оправдания, а потом, ближе к старости, начать упрекать каждого прохожего в том, что он не добился того, чего хотел, – это удел трусов. И трус – это каждая знаменитость университета или школы, очередной Казанова и Дон Жуан перед всеми девушками. Но все кокетство исчезает на глазах, когда жизнь бьет по тебе. Те трое друзей, что издевались над этим бедным мальчишкой, позже поплатились за это. Мне тогда дали под командование именно этот взвод, где была эта троица. Я наблюдал за ними, когда мы ехали на фронт: пока мы находились в тылу, они все трое храбрились, кричали, что перебьют всех немцев, показывая на этого парня, смеясь над ним, всячески старались доказать ему, что он трус. Когда мы пошли в атаку, этот мальчуган пусть с боязнью, но шел, а эти так и не смогли заставить себя подняться из окопа. Случайный снаряд так и накрыл их в траншее, словно жизнь наказала их за все. И такая же участь постигла бы твоего друга с его смелой «гвардией мушкетеров», окажись они здесь. А Агнет твоя, она поймет это только, когда вырастет, что этот Хайнес, или как его там – это только красивый костюм, с которым классно пройтись по улице, но будет уже поздно.

– Вы ее не знаете. Она хорошая, слишком хорошая, чтобы делать ошибки.

– Ты еще слишком полон романтики.

– Разве в романтике есть что-то плохое?

– Романтика – это прекрасно! Но порой люди предаются ей слишком глубоко, забывая суровую жизнь, в которой слишком много предательств.

– Что вы имеете в виду, мсье?

– Многие влюбленные с головой окунаются в пучину ванильных поцелуев, цветов и прогулок по ночным аллеям. Они всецело доверяют своим вторым половинкам, идеализируют их и всем своим сердцем растворяются в этой любви.

– Так и что же тут ужасного? Ведь это настоящая сказка! – Вернер сладостно промычал, словно он вкусил самый вкусный в мире плод.

– Сказке суждено заканчиваться, когда один из влюбленных по щелчку пальцев теряет интерес к другому. Безусловно, бывают те, кто живут всю жизнь и в горе и в радости, но это лишь один процент из огромного числа горьких и подлых расставаний, принесших людям слишком много слез. И вся боль в том, что человек доверяет свое сердце второму, а тот бессовестно разбивает его на мелкие осколки, не жалея ничего. Поверь, нет границ людскому цинизму, и больше всего этот цинизм проявляется именно в потухших любовных отношениях. Нет более жестокого человека, чем тот, который когда-то тебя любил.

– Мне никто кроме мамы не говорил этих слов.

– Каких слов?

– Меня никто никогда не любил… никто и никогда. – Взгляд Вернера замер и был устремлен в одну точку. Это был потерянный взор в бесконечность.

– Чувствуется мне, что ты здесь оказался не по причине мобилизации и не из патриотических соображений.

– Да, я доброволец.

– Хотелось чем-то заполнить внутреннюю пустоту?

– Да… – Вернер отвечал очень тихо и спокойно, но в голосе слышался легкий надрыв, будто это был его последний ответ перед расстрелом. Взгляд по-прежнему был сосредоточен в одной точке.

– И как, заполнил?

– Я… я не знаю, мсье, внутри очень странные ощущения. Такое чувство, что все пережитое до этого дня было чем-то тусклым и каким-то неестественным. Будто до войны моя жизнь была ненужным существованием. Мне кажется, я растратил слишком много времени на бесполезные вещи. Я придумывал сотню оправданий, вместо того, чтобы сделать один шаг вперед, который в корне бы изменил мою жизнь. А я…

Беседу прервал громкий скрежет в нескольких десятках метрах от Франсуа и Вернера. Казалось, что кто-то гремит посудой или чем-то металлическим.

– Видимо, кто-то еще остался жив, – шепотом сказал Франсуа, заползая наверх воронки и чуть высунув голову для ориентира.

– А кто это может быть? – прошептал Вернер, торопливо дожевывая ломоть хлеба.

– Не знаю, или немцы, или французы, или – на крайний случай – крысы лазают.

– Крысы? – с выпученными глазами спросил Вернер, резко дернувшись от противных судорог. – Они же такие страшные, противные.

– Зато вкусные, – с ухмылкой заметил Франсуа.

– А мы на них сначала капканы ставили, но они из них вырываются. А потом просто дубинками их убивали и все, но есть их… это кошмар!

– Да, сразу видно, что ты новичок. Ничего, через месяц тебе это покажется деликатесом.

– Что вам видно там, мсье?

– Ничего, словно и нет никого. А нет… вижу какое-то движение. – Франсуа шептал все тише и тише. – Там кто-то есть, это точно. – Франсуа взял винтовку и продолжал внимательно всматриваться во мрак.

Ночной мрак резко озарился ярким светом, похожим на удар молнии и тишина прервалась пулеметным огнем. Воронье разлетелось в разные стороны, и отчетливо был слышан звук падения. Будто на землю бросили мешок картошки. Еще через секунду всю ничейную территорию покрыл стон. В воздух взмыла осветительная ракета, и поле боя предстало в самом своем жутком виде. Земля была пропитана кровью дневной атаки, тела лежали подле друг друга. Грязь и хаос составляли главный фон. Франсуа смотрел вдаль, наблюдая за ситуацией вокруг, и когда ракета погасла, спустился на дно:

– Вот что происходит, когда солдат теряет терпение, – с яростью сказал он.

– Что, что там? – вертя головой, спросил Вернер.

– Такой же, как мы. Именно такая участь ждет нас, если мы отсюда выйдем, черт, – было видно, что Франсуа чем-то разозлен.

– Но кто в него стрелял, вдруг свои же? – спросил Вернер.

– А это уже никого не волнует. Когда ты на ночном дежурстве, то на любое движение ты обязан ответить выстрелом, иначе это может погубить всю часть. Возможно, это раненый ползет обратно. Или же новобранец, засевший в воронке при атаке и решивший вернуться. А, не дай бог, это вражеская атака в ночи, и единственный выход – это стрелять на поражение, для собственной же безопасности. День и ночь действуют пулеметные расчеты, солдаты отдыхают, а пулеметчики лишь сменяют друг друга. Стреляли с немецкой стороны.

* * *

Люди в очередной раз принесли жертву богу войны. Они всегда гибли на войне за королей или правителей, которых они и в глаза не видели. Для Вернера армия представлялась довольно странным институтом. Он не мог связать все ниточки непонятных мыслей в своей голове. Человек, бегущий на пулемет, знает ради чего он бежит? Ради Родины? Ради близких? А может, ради какого-нибудь Хайнца? Но если бы не амбиции нескольких государственных лидеров, то и не пришлось бы умирать вообще. За что нам воевать? За тех, кто когда-то унижал и избивал тебя в университете, но испугался теперь отдать свой долг?

Романтическая душа этот Вернер: все должно быть хорошо, все должны быть добрыми, отзывчивыми, вечно помогать друг другу. Но только здесь, на войне он стал понимать всю правду этого мира. Там, в Йене люди живут, не зная о событиях, происходящих здесь. Но мало тех, кого эта война оставила равнодушными. Газеты с фронтовыми сводками скупаются молниеносно. Кинотеатры день и ночь забиты людьми, кто приходит прослушать последние события под громкую речь человека позади зрительного зала, который озвучивает последние мировые новости войны, сопровождая это все картинкой на экране: «Сегодня немецкая армия заняла Шарлеруа», «Британская армия потеряла около девятнадцати тысяч человек за первый день боев на Сомме, это небольшая победа для Германии в этой войне». Разве мог Хайнц, охмуряя девушек с мужеством в душе, знать, что настоящие мужчины Германии сейчас здесь, на фронте, а он просто трус, раз не вызвался добровольцем. Или дураки те, кто идут на фронт? Их могут убить сегодня, завтра, и будешь ты лежать в земле, никого не будет волновать твоя смелость, и всем будет наплевать, почему ты пошел сюда. Что лучше? Отсидеться на гражданке, жить обычной жизнью, попивая пиво в баре, или делить один окоп со своими братьями по оружию и вшами, ожидая каждую секунду снаряд в свою сторону? Грань этого выбора очень острая: выбрав не то, можно очень пожалеть, а ценой выбора будет жизнь. Сколько солдат возвращается домой без ног, без рук, с изуродованными лицами, с искалеченными судьбами – а ведь каждый из них хотел вернуться домой здоровым. Каждый солдат, идущий на войну, надеется, что он выживет. Каждый! Вернер начинал понимать, что война не терпит героев, выскочек и хвастунов. Все эти выскочки первыми отправляются домой в сопровождении почетного караула, и путь их завершается маленьким клочком земли в каком-то неизвестном городе, с крошечным букетом и эпитафией. Здесь важно только одно: быть сдержанным, осознавать всю ситуацию и действовать с ясной головой. Возвращаясь домой с фронта, только ты будешь знать войну, только ты будешь слышать до конца своих дней эти стоны раненых, эти имена убитых, которые будут уходить все дальше и дальше в историю. Только ты будешь слышать разрывы снарядов и сигналы людей, предупреждающих о них. Все это будет постепенно утихать в твоем сознании из года в год, но никогда не забудется. Твоя память и твой слух – словно ракушка, навсегда запомнившая море, только бушующие волны заменят боль и стоны. Оставаясь в одиночестве, ты всегда мысленно будешь возвращаться в то время. И умирая стариком в теплой постели, будешь уносить с собой часть истории, имена, судьбы. Война – это не только разрывы и смерть, это и должное понимание между людьми, поддержка до конца своих дней, и не важно, откуда ты вытаскиваешь друга, – из траншеи перед атакой или из финансовых долгов. Хайнц всего этого не знал: для него показателем мужественности было выпить пива, надеть модную рубашку и пройтись красивой походкой перед окружающими, показав им свое «Я», и они бы гордились им, гордились бы своим присутствием рядом с таким человеком, для них он был героем. А тот, кто видел лицо самой смерти, уйдет в конце тихо, чуть закрыв за собой дверь, и никто и никогда не узнает, что этот мир покинул очередной солдат, который спас когда-то много жизней, который видел самое дно жизни, был на самом ее краю. Был там, где бродит сама госпожа смерть, забирая с собой судьбы в черную бездну, где все пропадают навсегда. Она забирает их молодыми, красивыми, полными надежд. Так что же легче выбрать? Мокрые и грязные окопы – или продолжать жить, не зная проблем, но зная одно: что жизнь будет долгая и по большей части счастливая? Здесь, наверное, каждый для себя сделает выбор сам.

Вернер глубоко задумался. Прожитый день не выходил у него из мыслей. Подсознание уже не бесилось так истерично, как пару месяцев назад или сегодня утром. Теперь оно рассудительно и умеренно расставляло по местам все разбитые кусочки расколотой души, соединяя их и личность Вернера в единое целое. Он крепко держал в руке крестик, висевший у него на шее, и молился, выговаривая еле слышные молитвы и просьбы о помощи Господа. Его семья была верующая, а особенно мать. Она, так же, как и семья Агнет, каждое воскресенье ходила со своими подругами в церковь – заодно и обсудить последние сплетни в городе и, конечно же, поворчать о неподобающем поведении своих мужей. Вернер не часто ходил в церковь, но Бог также был для него опорой и надеждой в жизни. Он верил, что где-то там есть Господь, который следит за всеми людьми и помогает в тяжелые минуты, когда душа плачет и ей нужна помощь. Даже отправившись на войну, он взял с собой Библию, и она всегда была в его рюкзаке, она давала ему надежду и поддерживала.

– Кому ты молишься? – с ехидством спросил француз.

– Я молюсь Господу, мсье. Ведь без него я не остался бы живым в такое время. Он ведет меня и помогает мне по жизни, – ответил Вернер.

– Кто это тебе так голову забил этой религиозной чепухой?

– Ведь Бог есть, и без веры в него нам всем было бы труднее. Нельзя жить без веры.

– Ты веришь в Бога только потому, что тебе нужно во что-то верить?

– Нет, мсье, я просто верю, что Господь существует и ведет нас в нашем пути, – Вернер достал из своего рюкзака Библию и стал объяснять Франсуа все о Божьей силе и о необходимости перечитывать эту книгу время от времени.

Франсуа начинал чувствовать легкое раздражение в душе. Он сам когда-то был прихожанином в храме его родного города и просил у Господа надежду на счастливую жизнь. Но с момента смерти жены и дочери, все изменилось. Бог уже не был для него тем могуществом, к которому люди тянутся, когда не могут найти ответы в мирской жизни. Для него Бог стал совсем чужим, особенно, когда не уберег семью.

– Оглянись вокруг, солдат, где ты тут видишь Бога? Он покинул эти края, и смерть окутала эту землю. Где твой Бог? Разве он помог ему? – говорил Франсуа, показывая на мертвого Руди Байера.

– Значит, так нужно, мсье. Его жизни было отведено столько времени, и Господь распорядился так, как посчитал нужным. Ведь всем нам даны испытания, с которыми каждый из нас должен справиться, и Господь ведет нас в нашей судьбе, помогая нам пройти их.

– Я не понимаю вас и никогда не пойму ваших религиозных демагогий. Что такое Бог? Кто он? Старик, который сидит на облачке и указывает, кому как жить, тыкая пальцем, сверяя твою жизнь со списком из десяти нежелательных для тебя вещей? Ты сам хоть веришь в это? Нужно жить реальностью, а не мифическими фантазиями. Ты рассуждаешь о Боге, сидя в воронке, в шаге от мертвых людей, которые так же в него верили, и как он с ними поступил? Если твой Бог и есть где-то, то он очень кровожадный и злой, так как отбирает жизни лучших, а оставляет жить недостойных, которые живут и процветают, вставая во главе государств и устраивая вот такую игру в солдатики.

Вспомни, из-за чего началась эта проклятая война. Почему твой Бог допускает все это, если он хочет для нас добра и ведет нас по жизни? Почему он отбирает у родителей детей, а у жен – мужей? Вы все говорите о добре, а где оно? То, что многие страны голодают, и люди не в состоянии обеспечить свою жизнь даже куском хлеба, – это добро? А может, то, что убили мою жену, – это работа твоего Бога, и он мстит мне за что-то? Я так любил свою жену. До нее я много ссорился с девушками, мы расставались, но ее я действительно ценил и благодарил Бога за то, что он подарил мне ее. И все это закончилось тем, что я сижу в этой долбанной воронке, а моей семьи больше нет, вот и весь твой Господь. Оглянись вокруг, это любовь твоего Бога? Кого из вас ни спроси, вы все неудачи списываете на Бога.

Франсуа переходил на повышенный тон, заводясь и возбуждаясь от разговора. Вернер слушал его, не перебивая, боясь, что француз убьет его в гневе. Но когда Франсуа договорил, Вернер ему сказал:

– Я совершенно не знаю, что вам на это ответить. Я просто верю в него, и мне с ним легче. Ведь в мире много необъяснимых вещей, которые ни одна наука объяснить не способна.

– Как мне сказал один мой знакомый, «не можешь объяснить, не лезь, а иначе впадешь в мистику», чем ты сейчас и занимаешься. Если ты не можешь объяснить различные обстоятельства, то так и надо говорить об их необъяснимости, но не приписывать их Богу, – отозвался Франсуа.

– Господь возвращает подлость тем, кто совершил ее.

– И в чем же виноваты моя жена и маленькая дочка?

– Возможно, они просто стали жертвой для тех людей, кто должен научиться на этих ошибках. Ведь эта война не пройдет просто так, ее запомнят на века, и люди всегда будут помнить эти потери, разрушения и слезы, и войны прекратятся, а мы заживем счастливо. Вот почему Господь забирает тех, кто ничего не сделал. Это урок для будущего поколения, чтобы мы умели ценить друг друга и не воевать. Пожертвуй меньшим для спасения большего. А когда мертвые снятся и просят что-то во сне, ты выполняешь эту просьбу, и сны прекращаются. Я вам расскажу одну историю, которая со мной приключилась ночью. Я спал, и никакого сна не было, просто тьма, и в этой глубине сна мне слышался голос: «Я вижу тебя, посмотри, как ты живешь». Знаете, я проснулся, вжался в угол кровати и сидел, смотря в центр комнаты. Вроде бы я был один, а в соседней комнате родители, и бояться нечего, но я вспотел за секунду и настолько сильно чувствовал присутствие кого-то в комнате, что не мог даже отвернуться, потому что было ощущение, что этот человек здесь, в комнате, и наблюдает за мной. Я не знаю почему, но мне стало тяжело дышать и все это просто от того, что я услышал эту фразу во сне. Он был в комнате и смотрел, наверное, на меня в ту минуту. Возможно, это и был знак, что жизнь надо изменить. Я сделал шаг, которого боялся и теперь я тут, а это очередное жизненное испытание, которое надо пройти. В течение всей жизни нас будут ждать трудности и опасности, через которые нам необходимо будет проходить. Жизнь – это череда потерь и приобретений, побед и поражений, но ради огромной победы нужно принести в жертву сотню поражений.

– Вы меня убедили, доктор, – отпустил остроту Франсуа. – А твой случай – не более чем слишком чувствительный и глубокий сон.

– Возможно это и сон, но он подтолкнул меня к осознанию. И Ваше присутствие на этой войне не случайно. Вы потеряли семью, но это испытание для новой находки и победы. Мы сами иногда этого не замечаем, но ведь все плохое возвращается тому, кто причинил нам боль и страдания, так же как и хорошее возвращается с двойной оплатой, ведь действительно есть такое, или и это будете отрицать?

– Да, я сам много думал об этом. Я помню, встречался с девушкой, когда был чуть старше тебя. Наша любовь была чистой, невинной. Но в один день она изменила мне, предала и принесла мне много страданий. Она ушла к другому мужчине, намного старше меня, и вроде была счастлива. Но через год я встретил ее, она была вся грустная, заплаканная и рассказала, что рассталась со своим Казановой. Он использовал ее и выкинул, как она меня. Я тогда и задумался, что ей вернулись мои страдания, и то, как она поступила со мной, возвратилось двойным платежом к ней. Я не осуждаю ее, но до сих пор, по истечении многих лет, она несчастна. Она классная девушка, и мы могли с ней построить семью, родить детей, но она гуляла с другими, а потом оставалась одна. Я женился, а она так и продолжала гулять по пивным кабакам с различными мужиками. Это и есть бумеранг. У нее было все. Я, конечно, не считаю себя идеальным примером для мужа и отца семейства, но я не худший вариант. Она сменила одного меня на сотню тех, кто хуже. И в этом виновата только она. Я много отдал размышлениям о том, что людям возвращаются их подлости. Они сами порождают это, понимаешь? Здесь вопрос не в Божьей силе, будто он наказал мою девушку за измену. Ведь если посмотреть на ее семью, то у нее и мама такая же, и уверен, бабушка не ушла далеко. Она варилась в этом котле измен с детства, наблюдала за поведением матери и впитала в себя как губка всю философию матери. Она с младенчества видела, как родная мать водит домой разных мужчин, и считала это нормой. Так у нее это и сложилось. Я уверен, жизнь ее будет бить и дальше, если она еще жива. Но это не Бог и не его кара, а собственная неосознанность многих поступков, которые от слепоты превращаются в целую систему. Мы этим и отличаемся от животных, так как способны учиться на своих ошибках и меняться, а те, кто не желают, так и живут, страдая и выпадая из чувства своего комфорта. И если у этой девушки будет дочь, то и дочь вполне вероятно будет такая же, и внучка, если одна из них не включит какой-то механизм в голове и не поймет, что источником всех бед является она, а не подлость окружающих. У девушки, которую я любил, вся жизнь сводилась к тому, что все в округе виноваты, кроме нее. Она никого не желала слышать, а ее разум был переполнен эмоциями, отсюда и все проблемы. Она делала зло и получает страдания. Вот тебе и весь закон Божий о том, что зло возвращается злом, сынок. Потом в университете я встретил Вивьен, и жизнь стала счастливой, до того самого момента, пока твой Бог не отобрал у меня все.

– Это психология, я в ней не очень-то понимаю, простите, – ответил с досадой Вернер.

– Ничего, ты еще вырастешь, если живым останешься, и осознаешь много вещей. У тебя вся жизнь впереди, чтобы закопать сделанные тобой воронки, – посмеялся Франсуа.

Словно гром среди ясного неба, со стороны французских позиций в ночное небесное полотно вновь взмыла осветительная ракета, озаряя все вокруг. Линия света прошла через Вернера и Франсуа, и в этот секундный момент они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд одного был напуганный и чуть наивный, а молочные белки второго, ярко выделяющиеся на черном от копоти лице, несли в себе отчаяние и холодную пустоту. Из всей драмы этой ночи на всю жизнь Вернер особенно запомнит этот ночной взгляд, освещенный сигнальной ракетой и устремленный прямо на него. После ракеты, в нескольких километрах отсюда французы провели ночную атаку. Схватка продолжалась несколько часов. Вернер заполз наверх по склону воронки и мог наблюдать разворачивающиеся вдалеке события. Отсюда ночной бой казался миниатюрой: вдалеке виднелись маленькие человечки, бегающие в разные стороны, вспышки света, мерцающие на небосводе, грохот от разрыва снарядов. От огня и пожарищ горизонт пылал ярко желтым светом, словно сами небеса раскалились в сражении.

– Мы не на земле, мы в аду, – произнес Вернер.

Франсуа не волновало происходящее, он сидел на дне воронки, абсолютно спокойный и не реагировал на далекую схватку:

– Такое здесь происходит уже две недели, если не больше, а под Верденом и глаз сомкнуть нельзя было. Артиллерийский обстрел страшен в своей стихии, особенно если ты в его эпицентре. Ты только не высовывайся слишком сильно, а то первая пуля – твоя, – ответил француз.

К предрассветному часу редкие выстрелы вовсе закончились. Природа все еще была погружена в ночную мглу, словно и не было вокруг людей, будто и нет никакой войны. Даже вечно мерцающий горизонт, казалось, погас на какое-то время. Все утихло и умиротворилось. Ночь медленно начала покидать поле боя и Вернера это немного пугало. Слишком много было пережито этим днем, и только ночь стала для него защитой от масштабных сражений. На войне сумерки успокаивали и давали время на отдых, в тот момент, когда в родной Йене они были пугающими и порождали массу нездоровых фантазий.

– Что будет, когда ночь закончится? – спросил он у Франсуа.

– В этом и загадка войны. Мы можем здесь просидеть еще несколько часов, а можем и несколько дней.

Глава 5

Исход

Солнце еще не собиралось показываться на горизонте, и у солдат майора Райнера еще оставалось время для передышки, написания писем домой и несколько часов для отдыха. Райнеру не спалось. После краткого инструктажа с офицерами он вышел из своего блиндажа и медленной, уставшей походкой брел вдоль окопа, оглядывая солдат. Каждый из них был грязнее черта, и от всех исходил запах застоявшегося и прогорклого пота и грязи, издававшей зловоние. Майор посмотрел на луну, что висела над землей, словно приколотая булавкой или чем-то острым. Как и у многих, его голову заполняли мысли о возможной гибели в предстоящей атаке: как бы ты ни старался, но ты не сможешь выгнать эти мысли, и последние часы перед атакой являются самыми томящими и долгими. Он чувствовал ответственность за каждого своего солдата, ему казалось, что родные матери не простят ему, если с их сыновьями что-то случится. От его действий зависела жизнь нескольких сот человек, и с этим нелегко было смириться. Когда они все погибают, а ты остаешься в живых, то перед твоими глазами всегда будут эти лица, в памяти навсегда сохранятся имена. Где-то в конце толпы тебе всегда будут мерещиться эти люди, которым ты пообещал жизнь, но отправил их на смерть. Майор понимал, что это будет его последняя атака. Настроение слабым огнем подогревала пришедшая недавно новость, что атака будет совершена не одним батальоном Райнера, а двумя. Такое решение Плессен принял в последний момент. Идя по траншее, он увидел одиноко сидящего солдата, пишущего письмо.

– Как дела, солдат? – спросил Райнер с улыбкой, кладя руку на плечо.

Солдат оглянулся, но не стал вставать, сил уже не было.

– Спасибо, майор. Вот, стараюсь написать письмо жене. Не знаю, что ей рассказать.

– Напиши просто, что любишь ее, и когда все это закончится, ты обязательно вернешься к ней.

– Я написал, что люблю, но боюсь давать обещание о возвращении. Если бы вы знали, как я скучаю по дому, по нашей гостиной. Я сам выстроил камин, поставил перед ним кресло, в котором вечерами читал любимые книги. Представляете, а жена подходила сзади, обнимала меня и говорила самые теплые и нежные слова – это было обычной жизнью, но я бы все отдал, чтобы оказаться сейчас дома.

– Да, миллиарды людей в мире ведут простой образ жизни, который теперь для нас является раем. Я тоже никогда не думал, что мне придется скучать по мягкой подушке. Это обыденности, но на войне они становятся запретным плодом, который особенно сладок.

– У вас есть дети, майор?

– Да, две дочери.

– Сколько им лет?

– Старшей восемь, а младшей месяц назад исполнилось шесть. Я сражаюсь, чтобы они смогли жить в мире. Надеюсь, что в этом мире больше не найдется умников, которые развяжут мировую войну.

– Войны еще будут, пусть и не на нашем веку, но земля еще впитает кровь своих сынов. Майор, можно вам задать личный вопрос?

– Насколько же он личный, боец? Ты задай, а я уже решу: отвечать или нет.

– В ротах и взводах все гадают, чем вы займетесь после войны, и кто-то уже делает ставки.

– Я не люблю загадывать, но скажу честно, мне уже осточертела война. Я хочу купить ферму и осесть там, встретить старость вдали от людей. Спокойная жизнь меня привлекает больше, чем карьера военного. Устал я.

– Как вы думаете, мы вернемся завтра живыми?

– Конечно, рядовой, и речи быть не может. Это наш долг, и мы обязаны его выполнить, но главное – береги себя. Что бы ни случилось, заранее выбирай цель и прячься за каждым укрытием, которое увидишь.

– Я слышал, что 102 дивизия вчера шла в атаку на северном берегу, и в живых осталось всего лишь пятьдесят человек. Представьте себе, пятьдесят – из нескольких тысяч. Каковы шансы наших трех сотен?

– Не бери в голову, солдат, это деморализует. На севере обстановка куда сложнее, чем у нас. Наша задача более локальна, чем у частей севернее.

Сказав это, майор Райнер положил солдату руку на плечо, встал и ушел дальше по окопу.

* * *

Утро, к несчастью, оказалось коварным и хранило в себе немало сюрпризов. В 8:00 начался обстрел опорного пункта Биаш, который находился недалеко от воронки Вернера и был полностью виден из нее. Немец и француз наблюдали страшную картину небытия, словно земля провалилась в ад, и все перемешалось, неся только страх и хаос. Разрывы снарядов были настолько частыми, что их уже нельзя было различать. Биаш словно сотрясался от разрушительного землетрясения. В нескольких километрах вокруг чувствовалось, как дрожит земля. Вся осевшая пыль в радиусе километра, резко поднялась, словно выбивали ковер размером с целый город. Края воронки осыпались, Вернер вжался в скат на ее дне и, прикусив кулак зубами, кричал от страха. Француз также вжался вниз, но, не подавая виду, что боится, готовился к любой ситуации. Пусть даже сейчас здесь появится что-то неземное – он не растеряется и будет выполнять свою задачу, как его учили. Канонада превратилась в монотонный гул, давящий на уши.

– Обстреливают город, – Франсуа пытался перекричать обстрел, – нас не заденет.

В траншее майор Райнер готовился вести людей в последнюю свою атаку, навстречу ветру и всей своей судьбе. Солдаты стояли в линию по всему окопу, примкнув штыки к винтовкам. Обстановка была накаленная, словно вот-вот что-то произойдет безвозвратное, и батальон стоял, словно на иголках, ожидая начала атаки. Кто-то из солдат выкуривал последнюю сигарету. Другие молвили про себя: «Ну, быстрее же, давайте уже, идем», – и это можно было прочесть по их губам, которые без звука шевелились, выговаривая слова. Издерганные и измотанные воины смотрели на солнце в последний раз, перед тем как они покинут окоп и уйдут в неизвестность. Где-то в далеких городках Германии женщины пели одинокие песни, ожидая своих детей дома, у домашнего очага, а сыновья в последний миг вспоминали о своем родном месте, запоминая каждый уголок своего дома. В эти моменты они были особенно близки с домом. В памяти всегда напоследок сохраняется лицо матери. Никто из них не гневается на свою судьбу. Они покорно принимают ее, как данное богом.

Каждую минуту младшие офицеры дергали Райнера, подстрекая его на атаку, чтобы он не томил людей, а майор лишь спокойно отвечал:

– Спокойно, господа, еще целая минута.

Секунды выглядели минутами, а одна минута целой вечностью. Натянутые струны нервов, казалось, вот-вот лопнут. Бойцы теребили свои винтовки, пребывая в напряжении. Наконец, минута прошла.

Райнер взобрался по лестнице и, свистя на всю траншею в свисток, взмахом руки ознаменовал начало атаки. Солдаты взобрались на бруствер, и одной шеренгой, одновременно первая линия побежала в сторону укрепленного пункта Биаш. Весь батальон выбрался из своей норы, в которую он был заключен. Из последних сил бойцы, держа винтовки наперевес, бежали в сторону своей цели, как вдруг из ближайшего же дома отозвался очередью пулемет, и в случайном порядке немецкая пехота начала падать замертво. Эта лавина бежала прямо на Вернера и Франсуа, словно стадо буйволов, разрушающих все на своем пути.

– Господи, наша атака, – с растерянностью проговорил Вернер. Издалека слышались крики и стоны, захлебывания и проклятия в адрес врага.

– Вот и посидели, только чая не хватало, – ворча, ответил Франсуа.

Французское командование прекрасно осознавало ценность Биаша и упорное желание немцев захватить этот пункт. Для обороны города сюда был переброшен резервный батальон, которому была поставлена задача перейти в контратаку в случае наступления. Примкнув штыки, французы покинули свои окопы и ринулись навстречу солдатам Райнера. Это была жестокая схватка, где каждый не желал уступать.

Вернер и Франсуа находились между двух огней, и столкновение через минуту было неизбежным.

– Примкни штык, парень, – напомнил Франсуа.

Вернер начал искать вокруг себя штык и полностью растерялся от начавшегося сражения. В эту секунду он не смог бы вспомнить даже своего имени. У него была всего минута, чтобы запомнить ночную беседу, все советы Франсуа, вспомнить его рассказ о мальчишке из Вердена, который погиб по собственной неопытности. Пришло время проявить характер, который до этого сидел где-то глубоко в душе. Это надо было сделать сейчас, в данный момент, а не когда захочется или когда будет настроение. Хочешь ты или нет, но ты примешь правила игры, которые установила мать-природа, или ты умрешь. Вернеру надо было встать и проявить те качества, которые он никогда не проявлял ранее. В обычной и мирной обстановке люди меняются годами, да и то не у всех получается, а здесь всего минута – и нужно принять то решение, к которому ты никогда не готовился. Словно выйти на сцену перед многотысячным стадионом, зная, что ты не умеешь петь, и опозориться – ведь не каждый решится на это. Пришел час действовать, а не придаваться сладким мечтам. Если в этот момент он не встанет и не соберется, то никогда не узнает тех вещей, о которых до сего момента и не догадывался. Если он не соберется, то так и не узнает, что Агнет никогда не была девушкой Хайнца и всегда противилась его ухаживаниям. Если он не встанет и не будет сражаться, то так и не узнает, что автором любимой книги его будущего внука был человек, сражавшийся против него в этой битве. Если он не встанет, то не увидит это место через много лет. Он так и не поймет многих вещей, о которых ему говорил Франсуа, он не поймет эту жизненную философию, он не познает цену потерям. Если он сейчас не будет сильным, то никогда больше не увидит Агнет. Если он не подымется духом, то тьма навсегда предстанет перед его глазами, и никогда больше он не увидит света, никогда больше он не сможет радоваться утреннему солнцу. Если он не решится сейчас собраться, то все потемнеет и не прояснится больше никогда. Вперед, Вернер!

Немецкие и французские пехотинцы, словно волна об волнорез, столкнулись друг с другом в нескольких десятках метров от воронки. Завязалась страшная рукопашная, не на жизнь, а на смерть. Озверевшая людская масса смешала в себе всю злость этого утра. Через несколько секунд Вернеру предстояло убить или быть убитым.

– Удачи, Вернер, – улыбнулся Франсуа и выскочил из воронки.

Вернер высунулся и смотрел, как Франсуа убивает его товарищей, озаряясь в солнечном свете, который прорезался сквозь людей. Когда-то он был нежным и отзывчивым семьянином, любящим отцом и самым любимым мужем. Но сейчас это уже не человек, а бесчувственная машина для убийств, для которой жизнь потеряла всякий смысл. Ночью он позволил себе расслабиться, но даже эта секунда слабости доказывала, что Франсуа закрылся от мира, стал каменным в душе. Вглядываясь в сражение из воронки, Вернер не решался сражаться, пока его не заметил француз. Подняв штык, он побежал на Вернера с криком, острие штыка было направлено прямо на Вернера. В ошеломлении Вернер смотрел на приближавшуюся смерть, держа в руках винтовку, и где-то в глубине подсознания прокручивал рассказанную Франсуа историю о нелепо погибшем мальчишке под Верденом. Но Вернер пообещал себе, что он вернется домой. Подняв винтовку и наведя ее на врага, он выстрелил. Француз был сражен прямо в сердце и, опустив штык, но оставаясь на бегу, он врезался в Вернера, и они, столкнувшись, вместе упали на двухметровую глубину – на самое дно воронки. Франсуа в этот момент колол уже третьего немца, показывая мастерское владение оружием. Вернер, лежа под тяжелым телом, выбрался из-под убитого, выпученными и испуганными глазами посмотрел на свою ладонь и увидел кровь. От испуга и отвращения он чуть не закричал. Медлить было нельзя. Вновь взобравшись наверх, Вернер схватил валявшуюся винтовку и, вспомнив все матерные и нецензурные слова, побежал в гущу событий. Звериные крики сменялись похабными фразами с обеих сторон. Сотни голосов проклинали друг друга одновременно с ударами. В хаотичности боя Вернер увидел, как какой-то француз налег на лежащего немецкого солдата и пытался заколоть того ножом, но немец сопротивлялся одной рукой, держа руку врага с ножом перед собой, однако нож медленно приближался к его грудной клетке. Увидев это, Вернер ничего уже не соображал. Убив человека, он почувствовал одурманивающий вкус крови, он перешел грань и заповедь, нарушив многие свои принципы, которыми он жил все эти годы. Адреналин бурным потоком хлынул в кровь и сконцентрировал всю энергию мальчишки на сложившейся ситуации. Вернер ринулся на помощь и воткнул штык в спину врага с такой силой, что винтовка выскользнула из рук, когда француз издал истошный вопль и замертво упал на землю. «Я… я убил человека», – опомнилось его подсознание, забыв обо всем, что происходило до этой минуты. Но через мгновение эта мысль испарилась, когда кто-то сильно толкнул Вернера в плечо. Обстановка царила ужасная. Людей резали и кромсали, штыки кололи куда угодно: в пах, глаза, протыкали шею. Большинство солдат бросали винтовки и хватались за лопатки, ими было легче орудовать. Так, один француз, воткнул лопату в лицо немецкого солдата, прямо по вертикали, лопата так и застряла в его раскроенном черепе. Люди убивали людей словно скот на бойне, не испытывая при этом никакой жалости и милосердия. Это были банкиры, цирковые акробаты, юристы, учителя, врачи, повара, инженеры, писатели, маляры, строители, детские воспитатели. Кто-то впадал в психоз и откусывал нос противнику, другие выкалывали пальцами глаза. В жизни у них у всех есть семьи, дети, они любят их, ласково укладывают спать, но здесь они – безжалостные животные, убивающие чтобы не быть убитыми. Немец, которого спас Вернер, продолжал лежать на земле, в состоянии шока оглядывая штыковую, будто на последнем ряду кинотеатра.

– Вставай, идиот, а то убьют. – Крикнул ему Вернер.

Неожиданный и сильный удар пришелся Вернеру прямо в лицо. Щека оказалась рассечена и кровь хлестнула, заливая все лицо. Вернер почувствовал жжение, потерял координацию и упал на землю. Это был удар Франсуа. Приложив Вернера кулаком, он лопатой рассек шею другому солдату.

Придя в себя, Вернер увидел картину, которая навсегда осядет в его памяти. В нескольких метрах от него, в человеческой мясорубке, он вновь заметил Франсуа. Он видел его так отчетливо, что мог прочесть каждую эмоцию на его лице. Француз стоял в боевой готовности перед молодым немецким солдатом. Винтовка в руках новобранца дрожала. Испуганные глаза на детском лице были полны страха и чувства безысходности. Их глаза были уставлены друг на друга. Франсуа уже приготовился сделать выпад, как шрапнель прошила ему предплечье и руку, и его повело чуть в сторону. Новобранец воспользовался этим коротким моментом, и острый штык вошел в тело Франсуа. Оскалив зубы от боли, Франсуа тяжело задышал, лопата выпала из его руки. Новобранец спокойными глаза смотрел на умирающего француза, держа винтовку в руках. Выдернув штык из тела, он убежал, растворившись в толпе. Франсуа упал сначала на колени, потом на спину, поджав ноги, и головой ударился о землю. Каким бы грубым и циничным он ни был, но сущность человека всегда проявляется, когда он умирает. Его губы дрожали, а зубы стучали друг об друга. В этот момент с ним были Вивьен и Жаклин, он отправлялся к ним.

Вернер подполз к раненому другу.

– В-вернер, – чуть слышно простонал Франсуа, взяв немца за руку.

– Мсье, Вы держитесь, молчите, и набирайтесь сил. Скоро они отступят, а мы останемся тут, притворившись мертвыми, и доползем до воронки.

– Ле… кие, – захлебываясь в крови, проговорил Франсуа.

– Что, мсье, что у Вас?

– Л-л-легкие, Вернер, это к-конец. Ты, главное, береги себя, ты еще молод, и у тебя вся жизнь впереди. Не забывай наших бесед.

– Конечно, мсье, я никогда не забуду, – отвечал Вернер.

– Вернер, запомни, нет ближе союзника, чем враг.

– Боже, мсье, у Вас кровь идет изо рта, молчите, ничего не говорите.

– Мама, мама… мама… Вивьен… Жакл… – уже легким шепотом проговаривал Франсуа, уходя куда-то в далекий край.

– Вивьен и Жаклин, – повторил Вернер. – Я запомню их имена, обещаю вам.

Но Франсуа уже ничего не слышал. Его зрачки расширились, как у Руди Байера, а взгляд сделался стеклянным. Вернер понял, что это лицо смерти.

Среди беспорядочных криков, воплей и лязга оружия отчетливо слышался свисток и французская речь, призывающая к отступлению. Рукопашная начала смещаться и спустя минуту немецкая пехота уже бежала вперед, догоняя отступавших.

На соседнем участке в поддержку Райнеру в атаку поднялись обещанные Плессеном пехотинцы баварского полка.

Вернер, собрав все силы, схватил винтовку и с криком побежал вперед, в атаку, держа в мыслях человека, который мог убить его в этой толпе, но стал для него самым близким. Он крепко сжал винтовку в руках, словно это была вся его непутевая жизнь. Ощущение свежих сил придало ему смелости. Боевой клич соратников дарил надежду на скорую победу, но о ней думать было еще рано. Предстоял еще долгий бой на улочках городка. Вернер, чувствовал сильную головную боль. Он вбежал в Биаш одним из последних, но его переполнял адреналин, словно хотелось еще и еще.

Улицы города предстали разоренными руинами. Стены домов были единственным, что уцелело. Оборона города не удалась и французы стали отступать. Позиции в городе защищал только один арьергард, прикрывавший отступление своих солдат. Но и прикрывающие тоже вскоре были уничтожены.

Немецкая пехота заняла круговую оборону в ожидании контратаки. Выстрелами были полны все окрестности вокруг города. В городе же все стихало. Солдаты стали оглядываться, ожидая дальнейших приказаний, но майора Райнера нигде не было. Командование на себя взял его заместитель – капитан. Он приказал перенести французские пулеметы на обратную сторону городка, опасаясь, что французы предпримут попытки вернуть Биаш и занять окопы, окружающие городок. Майора под руки привели на центральную улочку города, куда сносили большинство раненых. Он получил легкое ранение в ногу и во время атаки остался лежать на нейтральной территории, но после того как его принесли, он организовал оборону, обеспечил связь с дивизией. Опорный пункт Биаш был взят! Но потери Райнера составляли больше половины, а оставшаяся часть была измотана окончательно. Произойди французская контратака, то она смела бы несколько десятков солдат майора обратно на их позиции. Райнер еще будет проигрывать, но это будет в будущем, а сейчас он победил, это была его маленькая, хотя и Пиррова, победа. Оставшаяся горстка героев – кто они? Те, кто останутся в живых, разбредутся через несколько лет по своим домам, а их имена никто и не вспомнит.

Трупы убитых французов растаскивались в наиболее глубокие воронки и закапывались слоем земли, перемешанной с камнями, кровью и тем, что лежало на поверхности. Тела немцев были отправлены в тыл для захоронения. Город был настолько маленьким, что с одного конца на другой можно было дойти за каких-то десять минут, и Вернера удивило, что за несколько разрушенных улочек сегодня полегло столько народу. В город вбежал уже батальон прикрытия, и безопасность опорному пункту была обеспечена.

* * *

Рядовой Гольц шел улицами разбитого города, которые вывели его на главную площадь. Некогда красивая площадь теперь лежала в руинах. От маленькой аллеи не осталось и следа. Фонтан в центре был разбит прямым попаданием. Через всю площадь извилистой змейкой тянулись траншеи, кое-где покрытые досками. Эта площадь совсем не похожа на ту, по которой Вернер гулял в Йене. Она была мертвой. Разрушенная церковь перед площадью давала понять, насколько это место было красивым, пока сюда не пришла война.

Вернер увидел деревянный ящик из-под снарядов и, почувствовав бессилие, опустился на него. Адреналин сражения постепенно выветривался и на первый план выходило осознание. Все его мечты испарились, и он все-таки стал тем, кем когда-то себя представлял, – он стал героем, но этим героизмом он не гордился. Реальный же героизм вызывал у него тошноту и слабость. Он наконец-то увидел реальность, и она была суровой, кровавой. Он увидел изнанку жизни, через которую прошел самостоятельно, взяв ответственность за себя и свои поступки. Подсознание уже не уничтожало Вернера своими обвинениями, а лишь беседовало с ним: «Я убил человека. – Он задумался. – А если он был чьим-то отцом и вскоре семье придется узнать трагическую весть. Я видел страдания Герхарда и не смогу смириться с тем, что принес такую же боль кому-то. Это война. Но… я спас жизнь другому человеку. Помни, что говорил Франсуа и совесть не будет тебя мучить. Бывают моменты, когда иного выбора просто нет. Если я отобрал у этого мира жизнь, то обещаю подарить ему новую достойную жизнь».

Вернер впервые стал задумываться о тех вещах, которыми раньше никогда не интересовался. Ему захотелось семью, детей. Он был одним из немногих, кто не потерял человеческого облика, в ком еще жили душа и надежды на будущее. Он не стал тем отважным героем, изменившим ход войны, не убил много врагов и не спас страну. Он увидел настоящую войну, которая окутала его своими лапами, только высвободиться из этих лап, будет почти невозможно уже никогда. Он – маленький Вернер, от которого ничего в этом мире не зависит. Кем бы он ни был в своих мечтах, но здесь он – обычный человек. Какие бы образы он себе ни придумывал и кем бы себя ни представлял, он всегда будет знать, что есть госпожа Реальность, и в любой момент она может прийти и показать ему, кто он на самом деле. Можно рассуждать о своем величии где-то далеко от войны, в тихой и темной комнатке, но реальность всегда следит за тобой. Жизнь – это не речка, мостик и луга. Это злая собака, бегущая за тобой всю жизнь, и она укусит тебя именно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Что бы ты ни сделал в своей жизни, какие бы миллионы ты ни заработал, какую должность ни получил, умирать ты всегда будешь так же, как и любой бедняга, не имеющий даже корки хлеба. Заставь идти в атаку на пулемет президентов и королей всех стран, и все они будут умирать так же, как и Руди Байер, как Франсуа Дюфур, и все их требования и права исчезнут в одно мгновенье. Для кого-то война является концом пути, а для других – это уроки, которые, хочешь или нет, но ты выучишь. Вот что понял Вернер здесь, на войне. Он вечно чувствовал себя изгоем общества, думал, что он отсталый и не вписывается в этот мир. Два месяца назад Вернер не имел никакого понятия о своем месте в этом мире и война, протянувшая руки в каждый дом, мало заботила его. Он представлял войну романтичной, битвы он видел поэтическими страницами людской истории из мира «Илиады» Гомера. Он мечтал, спасая на войне незнакомую девушку, умереть во имя любви, но о войне и смерти тогда он знал столько же, сколько и о самой любви. Но некогда далекое чувство стало теперь целой жизнью.

Вернер поднял отяжелевший взгляд после бессонной ночи и увидел дерево, растерзанное снарядами, черное от огня, но живое. Он, как и всегда, грустно улыбнулся ему. Глаза этого стеснительного мальчишки по-прежнему выдавали детский максимализм и наивность. Его брови, как всегда, были чуть приподняты вверх, словно он нашкодил и признает это. Все его миловидное лицо было покрыто черной копотью, но источало жившую в глазах человечность. Целую ночь он прожил с единственной мыслью скорой смерти. В душе стало настолько спокойно, как не бывало никогда. Вернер опрокинул голову на руки, закрыв ладонями лицо.

Вся площадь Биаша словно заснула, отдавая дань уважения павшим на ней воинам. Вокруг было тихо-тихо, лишь только солдаты, проходившие рядом, своими разговорами нарушали минуты тишины. В город вбежал третий батальон для поддержки и укрепления позиций. Все что-то кричали, перетаскивали пулеметы, растаскивали различный инвентарь. На войне они – сила, хотя и имен друг друга не знают. Здесь Вернер ощутил то, что никогда не мог понять там, в другой жизни. За кафедрой университета ему не давали списать те, с кем он много лет знаком. А здесь незнакомые тебе люди, не знающие твоего имени, готовы были отдать за тебя собственную жизнь, прикрыть и просто помочь, только потому, что это их долг, и война стала для Вернера домом больше, чем родная Йена. Здесь его понимали и любили. Но война уйдет, окопы заплывут землей, он вернется в родной город и будет слушать от студентов, которые и хлопушек не слыхали, как надо поступать в критической ситуации. Ему будут хамить в библиотеках, в магазинах. С ним вновь будут общаться как с ничтожеством. Но все это впереди, а сейчас Вернер Гольц просто сидит. Он медленно закрыл глаза, и из них потекли слезы, сильно отличающиеся от тех, что были ночью и до призыва. В этих слезах были свобода и умиротворение. Мимо площади проходил строй солдат, они тянулись медленной колонной куда-то в другой конец городка.

В начале площади, на ступеньках жилого дома сидел фельдшер с листом бумаги, быстрыми штрихами он зарисовал Вернера, сидящего в одиночестве на небольшом клочке земли, закрыв лицо руками. Врач не стал подходить с просьбой позировать, а просто нарисовал откровенную сцену, где человек остается один на один с самим собой, и о чем он там себе думает, знает только он сам. Врач рисовал его со всей откровенностью – маленького человека большой войны.

– А-а-а, Гольц, ты живой, оказывается.

Вернер резко открыл глаза и увидел, как к нему подошел солдат из соседнего взвода, с которым он общался, когда прибыл сюда.

– Клаус, и ты живой, – с легкой улыбкой проговорил Вернер.

– Как видишь, солдат. Как ты себя чувствуешь после такого, Верн? Вижу и тебе досталось, тебе нужен врач, – с весельем в душе спросил закаленный в боях солдат.

– Это неважно, щека заживет, я даже не чувствую. Только вот друг погиб, – с досадой ответил Вернер про Франсуа.

– Да, понимаю тебя, я сам потерял сегодня хорошего товарища, ему прострелили горло. Слава богу, все закончилось. Это же твой первый бой, страшно было?

– Да как-то не успел понять, Клаус, все произошло настолько быстро.

– Да, французы побежали как крысы с корабля. Ты где вообще был? Я тебя вчера весь день и всю ночь в окопе искал. Сам же умолял научить тебя в скат играть и удрал куда-то.

– Да я видимо заснул, а ты меня не заметил, народу-то много в траншее, – с улыбкой сказал Вернер.

Клаус встал и, похлопав Вернера по плечу, пошел к своему взводу. Уходя, он крикнул:

– Кстати, Верн, сегодня вечером нас сменяют. Так что тебе повезло, научу тебя играть в скат.

– Да, конечно.

В воздухе витал легкий, почти незаметный дым от пожарища. Вернер стал дышать ровно, хотя боль в голове не проходила. Он поднес руку к рассеченной щеке, из которой сочилась кровь…

Эпилог

Морщинистая рука дотронулась до шрама, который давно зарубцевался, но оставил о себе сильную память. Вернер открыл глаза и почувствовал, как вновь переродился. Грязь и боль молодости переменились светлым, ярким днем 1980 года. Будоражащий хаос войны сменился зеленью и тишиной. Городок Биаш жил мирной жизнью, радуя туристов своими вновь отстроенными улицами, будто стараясь загладить вину перед теми, кто много лет назад сложил здесь свои головы. Местность глядела на жителей и приезжих с радостной улыбкой, раны прошлых лет померкли в новых фасадах и свежей краске и уже не так резали душу. Взрослый Вернер вернулся обратно в свое счастливое настоящее. Зеленая трава источала душистый аромат утренней росы. Щебетанье птиц создавало в душе праздник, на котором надежда, взявшись за руки с долгим ожиданием, танцевали медленный танец благодарности за прекрасную жизнь. Он снова дотронулся до щеки, вспоминая тот удар в рукопашной. Вернер не мог поверить, что с того момента прошло больше полувека.

Битва на Сомме закончилась в ноябре 1916 года. Она унесла с собой огромное количество жизней. 11 ноября 1918 года завершилась Первая мировая война.

Вернер думал, что та воронка – это последний миг его страхов, но он ошибался. Через год после событий на Сомме Вернер был ранен, его отправили в госпиталь, где он лечился до окончания войны. В своей жизни он успел все обрести и потерять. Все, что он заработал своим трудом, утратилось за мгновения. Жизнь избила его дважды. Первым ударом была Сомма, когда он еще ничего не понимал и был наивным ребенком, которого просто взяли и бросили в самый ад на земле, не научив и не показав ничего. Спустя двадцать лет после спокойной жизни началась Вторая мировая война, одна из самых кровопролитных за всю историю человечества. В этих двух войнах были уничтожены целые поколения людей, с лица земли стерты целые народы. Десятки миллионов людей нашли свое пристанище в маленьком клочке земли, которое стало их домом, но каждый из них так и не понял, почему.

Через несколько лет после окончания Первой мировой войны Вернер женился, завел семью и стал отцом прекрасного мальчика. Сын Вернера был не похож на отца и являлся полной его противоположностью. Возможно, давали знать о себе разные эпохи: вместо мечтаний он занимался спортом и был вполне мужественным молодым человеком, имея цель в жизни, к которой стремился. Вернер старался его воспитывать не так, как вырастили родители его самого. В свое дитя он вложил всю мудрость, которую не успел вовремя узнать сам, самостоятельность и стремление. В одном они с сыном были похожи. Как и Вернер, его сын не смог сидеть дома, пока его страна воевала. В январе 1943 года Франц Гольц пропал в Сталинграде. Его тело так и не было найдено. Для Вернера это была катастрофа сродни концу света. Только спустя двадцать девять лет после Соммы Вернер вспомнил слова Франсуа в воронке, и лишь сейчас он смог понять его, ощутить то состояние безвозвратной потери, ставящей на твоей жизни печать смерти.

Хайнц женился на одной из студенток Йенского университета, за которой начал ухаживать после долгих отказов Агнет. В 1930-х он переехал к ее семье в Дрезден, где стал успешным дизайнером и открыл несколько магазинов одежды. Будучи бизнесменом сколотил неплохое состояние, создал собственную линию моды, был креативным и продвигал идеи, которые мечтал внести в мировую моду. В 1945 году, в ночной бомбардировке Дрездена Хайнц погиб вместе со своей семьей. Никто не видел его смерть.

Ирма и Гельмут Гольцы легли спать и не проснулись после бомбардировки Йены в 1945 году. Вернер ошибался – они все-таки не развелись, хотя частые ссоры предрекали такое расставание. Пока он был на Сомме, его родители действительно сблизились, опасаясь за жизнь сына. Они так и покинули этот бренный мир, взявшись за руки, как муж и жена. Семья Агнет также погибла при налете на Йену, а сама она выжила и связала свою жизнь с тем, кто действительно ее любил и хранил эту любовь в своем сердце долгие годы. Альберт Райнер командовал дивизией во время Второй мировой войны, и в 1941 году оказался на восточном фронте под Ржевом, где и исчез бесследно. Герхард Эбель навсегда оставался другом Вернера. Они дружат до сих пор.

Жизнь словно замерла, и спустя столько лет в полях на Сомме слышны лишь кроны деревьев, сотрясающиеся от ветра, обдувающего их. Ветер обласкал лицо Вернера, и его взору предстал солнечный горизонт, пылающий от ярких лучей. В сознание вновь начало вторгаться прошлое, воспоминания давали новую нить. Из-за горизонта медленной вереницей потянулась колонна людей.

Далекие видения стали приобретать реальные очертания. Появившиеся колонны шли походным маршем. Спустя шесть десятков лет на этом поле снова они – потерянное и забытое поколение той эпохи, триумф которой уже угас, но не умер. Эти живописные образы были всего лишь отголоском юношеских фантазий Вернера, но их ощущение было таким прекрасным. Строй бравых бойцов проходил мимо него и удалялся за холм, куда-то вдаль, где сей мираж терял свое существование. Они проходили рядом с ним и улыбались – призраки прошлого, вечно молодые парни, с душой, полной амбиций и энтузиазма. Немцы, французы, англичане – все, кто когда-то пережил здесь самые страшные мгновения своей жизни и отдал частичку себя этому месту. Он ощущал их присутствие, все они были тут, они вернулись. Они обнимали друг друга: немцы – французов, французы – немцев, англичане – немцев, все были единой болью этого поля. Где-то в строю прошел Руди Байер, улыбнувшись Вернеру, произнес: «Спасибо, что не бросил». Одинокой и оторванной от строя походкой прошел Франсуа. Он был одет в чистый и выглаженный голубой мундир. Подарив свою памятную улыбку Вернеру, он произнес: «Помни наши беседы», и, подмигнув ему, отвернулся.

– Вивьен и Жаклин. Я помню!

Лицо Вернера исказилось в плаксивой гримасе, и слезы просто текли ручьем от израненных воспоминаний. Пусть это мираж, но он помнит их лица. Помнит повадки и все, что с ними связано. Внешне пожилой, а в душе все тот же молодой Вернер стоял возле этого миража, роняя слезу по своим товарищам, осознавая, что он остается, а они снова уходят, оставляя его одного. Даже спустя столько лет он не потерял нить памяти, и он по-прежнему чувствовал их своим сердцем. Они соединены чем-то своим, у них общая душа, которая изнемогает и болит. И вот они ушли, ушли туда, где заканчивается реальность, ушли в память каждого из тех, кто будет помнить лица и улыбки, кто навсегда сохранит их молодыми и красивыми. Колонна призраков исчезла, и Вернер Гольц снова остался, остался живым. Он поднял голову в небо и тихо произнес:

– Спасибо.

Его молодость закончилась на этом поле, его внутренний мир был полностью уничтожен и построен заново в этом месте. Тогда, в 1916, он провел здесь несколько месяцев, но этот отрезок времени заложил фундамент его будущей жизни на шесть десятков лет.

Местность на реке Сомме трудно узнать сегодня, но раны прошлого не до сих пор не затягиваются. Уйдут люди, уйдут года, но память всегда будет жить. Они все живы, пока мы их помним. Пока горит огонь в сердцах будущего поколения, эти ребята всегда будут героями. И спустя столько лет поля на Сомме покоятся в тишине, которую они заслужили. Сколько будет еще войн, сколько людей отдадут свои жизни в жертву непонятных идей? И сколько в мире вырастет надгробных плит и досок памяти, но никто не задумается – почему? Никто так и не вынесет из этого никакого урока. Все эти люди, отдавшие свои жизни, так и не смогут увидеть обреченность, которую приносят войны. Они не смогут уже переосознать свои поступки и прижаться к материнской груди. Их никто не спрашивал. Их просто швырнули сюда, в эти грязные окопы, уводя из этого мира куда-то туда, в чужие для нас с вами времена.

Вернер снова присел возле окопа. Неожиданно тишину нарушил голос позади:

– Дорогой, автобус уже уезжает, нам пора, слышишь? – раздался сзади голос жены.

Слегка улыбнувшись, Вернер ответил, уходя с этого места навсегда:

– Иду, Агнет, уже иду.

Примечания

1

«Огонь!» (нем.)

2

Английский военный деятель.

3

Подполковник.

4

В германо-скандинавской мифологии – огромный пёс, охранявший мир мёртвых.

Content

Алексей Филиппенков
Воронка
Повесть

Глава 1 Призрак ничейной земли

Глава 2 Под сенью мира

Глава 3 Сомма

Глава 4 Откровенная ночь

Глава 5 Исход

Эпилог

Примечания