Не одни на всей планете (СИ)

Часовая стрелка цеховых «курантов» коснулась «пятерки». С мягким щелчком отстегнулся замок на подвижной консоли. Арни перекинул двадцатитрехкилограммовую стальную «дуру» на транспортер и прошел микрокатором* по свежим пазам и канавкам. Потом начал ссыпАть в стол фрезы и крепежные болты. Деталь была последней за сегодня. И за всю неделю. Потому что пришла, наконец, благословенная пятница.

У его ЧПУ* остановилась учетчица, озабоченно перебирая какие-то бумаги:

- Сереж, у меня написано, что ты в отпуск идешь в ноябре. Не ошибка?

- Не, теть-Свет, не ошибка. Повезу Настьку с пацанами в Египет. Там в ноябре - самый сезон: не жарко, дешево, народу мало.

- Молодец! – авторитетно оценила тетя Света. – Раньше-то мы только про Черное море мечтали. Если цех переходящее красное знамя получал – местком давал путевки передовикам. Я четыре раза ездила!

Арни хохотнул:

- Раньше за красное знамя – Черное море. Теперь за черное знамя – Красное!

- Ну тебя! – отшатнулась тетя Света. – Какое «черное знамя»? Типун тебе на язык, - и отошла, качая головой.

По паспорту Арни был Сергеем Глазовым. Но из друзей никто его так уже давно не называл. Детство Сереги пришлось на девяностые. Трое его старших братьев тогда два района под собой держали: ларьки крышевали, кооператоров «строили». Для поддержания формы ходили в качалку. И Сережку, младшего, брали с собой. Сначала ставили ему самый малый вес, следили, чтоб пацан не надорвался. Потом и сам он разобрался, что к чему. В двухтысячных жизнь стала спокойней. Братва, кого не подстрелили, да кто не сел, влилась в простую жизнь. А куда деваться? Жрать-то каждый день охота. Серегины братья пришли на завод: все-таки Глазовы – рабочая династия! Сережка закончил ПТУ на фрезеровщика и тоже встал за станок. Но качаться не бросил, втянулся в это дело. Гены плюс старания, и тело себе Серега сделал – чудо! 120 килограмм без жира, без ненужной требухи, одна мышцА – литая, ладная, красивая. Как у Шварценеггера в молодые годы. Отсюда и кликуха появилась: сначала - «Арнольд», потом просто «Арни».

К 29 годам Арни две полки в серванте заставил призами и кубками с Новгородских соревнований по бодибилдингу. Звали его в Москву, в тренеры по фитнесу. Но здесь, в Новгороде – семья, братьЯ, рыбалка, банька, мужики заводские закадычные, с которыми так в охотку расчехлить после работы пару кило воблы под пивко…. А там, в Москве, кем быть? «Лимитой понаехавшей»? Отказался он, короче, от Москвы, не соблазнился.

Едва ушла учетчица, как у Арни запиликал телефон. Звонил жизнерадостный по поводу пятницы Нечаев:

- Глазов, ну, ты где?

- Лечу! На меня две порции креветок закажите. Только крупных, не таких, как в прошлый раз! – отозвался Арни в трубку, выбирая из карманов спецухи сигареты, мобильник, мелочь и ключи.

В стекляшке возле проходной собрались все свои. Кроме Глазова - Леха, Андреич, Нечаев и Пал Палыч из дирекции. Официантка Людочка носила по четыре кружки разом, меняла пепельницы, сметала шелуху и скорлупу орехов со столов. Настроение у народа было доброе. Говорили о поездке в Питер в воскресенье – на футбол, болеть за «Зенит». Выясняли: кто едет? Желающих получалось человек двенадцать.

- А этих-то зовем? …Молодоженов? – спохватился Андреич.

Арни покивал:

- Ага, звони! Алинка тоже в Питер просится, типа «по магазинам». Небось, из-за Самсонова, дуреха! Сказать ей надо,… чтобы губы не раскатывала.

«Молодоженами» в шутку звали двух парней – наладчика Мишку Самсонова и его приятеля Олега. Возник Самсонов на заводе этой весной. Сначала странным показался: дерганный какой-то, настороженный. В первую неделю выяснял у народа: как позвонить в «Скорую», где брать медицинский полис, где дают страховку тем, кто не работает. А потом оказалось – нормальный парень. Влился в коллектив, за руку здоровался, сменами меняться соглашался, если просили. Со станками – знаком хорошо. Руки – на месте. Через месяц вдруг появился у него жигуленок. Спросили: «Папин?» Говорит: «Нет, друг помог деньгами». А потом, в один июньский день, Самсонова словно подменили. Пришел на работу – глаза сияют, улыбается от уха до уха. Андреич у него спросил:

- Ты, Миш, женился, что ль, вчера?

Он краской залился, но головой мотает:

- Нет!

Ребята заржали. В обед кто-то позвонил ему. Он в сторону отошел, воркует в трубку, улыбается. С вопросами больше не полезли, но поняли: «лямур» здесь замешан.

Мужики – не девчонки, чтоб друг другу кости мыть. Посмеялись - забыли. Но как-то раз в курилке Леха выдал:

- Слышьте, а Мишка-то Самсонов - голубой!

- С чего ты взял?

- Вчера курю у проходной. Вижу, парень незнакомый ждет кого-то. Выражение лица - словно невесту у ЗАГСа встречает. Я еще подумал: «интересно, кому такое счастье подвалило?» А потом выходит наш Самсонов и – к нему. В машину сели и уехали.

- Ну и чего? – насмешливо спросил Арни.

- Я думаю, пидоры они. Слишком видно было. Хочешь, посмотри сегодня вечером.

Оказалось – правда: после смены встречал Мишку парень. Постарше него, ростом - чуть ниже, а улыбка – такая же, солнечная.

- Может, наркоманы? Дозу достали – и едут ширяться? – предположил Арни.

- Да ну тебя, взял и всё опошлил! – обиделся Леха. - Такая версия красивая была! С трепетной, но голубой любовью!

А когда Мишку на футбол позвали, он друга с собой взял. И с первого же раза стало всё про них понятно. Как в электричке плечами сдвинутся, словно ненароком, и сидят. Как перед стадионом, где флаги, трещотки и всякую фанатскую фигню продают, Олег два шарфа купил, расплатился, а Мишка – ни слова, что мол «сколько с меня»? Сказал «спасибо» и на шею нацепил. Когда «Зенит» забил, все заорали. А Олег Мишку обхватил, приподнял, еще немного – целоваться бы полез! После этого объятия Арни уже не сомневался. Так привычно это получилось у парней, словно дома в обнимку ходят, не разлипаясь. Арни даже неприятно чутку стало. Он Мишку под бок толканул:

- Эй, давайте здесь без фанатизма!

Парни смутились, больше старались не тискаться. Но кличка к ним так и прилипла: «молодожены». Правда, за спиной так называли, не в лицо.

В это воскресенье всё не задалось. Сначала их на «рамках»* грубо обшмонали: файеры искали, щупали везде, только что в очко не заглянули. Потом «Зенит» продул: «два-три». Да еще Алинку Глазову с ее подружкой Викой сорок минут прождали, опоздали из-за них на поезд. Если бы Алина была племянницей не Арни, а кого другого, то вклеили бы ей по первое число. Но против Глазова никто не залупнулся. Смолчали, купили билеты на электричку и уселись ждать на лавочках перрона.

Алинка для порядка виновато пошмыгала носом. Потом поняла, что разборок не будет, стребовала с Арни мороженое и начала хвастаться покупками. Вместе с мороженым Арни принес два ящика пива. Мужики повеселели. Ну, подумаешь: поезд ушел. Не последний же! Жизнь продолжается. Алинка переобулась из балеток в щегольские туфельки и модельной походкой проплыла по перрону. Леха одобрительно пощелкал языком. Но представление предназначалось не ему. Алина процокала к скамейке, на которой сидели «молодожены». Посмотрела на Самсонова прямым дразнящим взглядом и спросила:

- Миш, мне идет? – и бойко крутанулась на высоких каблуках.

- Очень! – добродушно откликнулся Самсонов, доставая фисташки из подставленного Олегом пакетика.

Арни злился на «Зенит», на судью, на «левое» пенальти. И племяшкино кокетство выбесило его по полной. Он не сдержался:

- Алин, Миша – пидор. Ему – всё равно!

Алина от неожиданности ахнула. Мишка вздрогнул, словно от удара, вскочил и быстрыми шагами пошел прочь. Олег ринулся за ним. Но Мишка в толпе растворился – как не было! Четыре раза оббежал Олег вокзал, туалеты, остановки автобусов. И только выскочив в маленький скверик за привокзальной площадью, увидел Мишку, съежившегося на скамейке. Присел рядом. Долго молчали. Потом Олег несильно подтолкнул любимого плечом:

- Ну, ты чего?

Миша поднял обреченный взгляд:

- Что нам теперь делать, Лёль?

- Дальше жить. А как еще-то?

- …Я хотел, чтобы не знали! Чтобы никто никогда не думал на меня так, как на студии….

- Они же не про студию. Они - про нас, это – другое, - сказал Олег негромко. Ему досадно стало, что Мишка так его стесняется. – Все равно кто-нибудь когда-нибудь узнает. Мы же не одни на всей планете.

– Давай пропустим поезд. Не поедем с ними, а?

- А на работу ты завтра как пойдешь?

- Не знаю….

Любовь Олега одержала победу над обидой.

- Ладно, не кисни! Идем! Я все решу!

Заводская компания так и тусовалась на платформе. Мужики пили пиво. Девчонки о чем-то щебетали в стороне. Олег подошел и резким движением развернул Глазова к себе:

- Извинись перед Мишкой!

- Чегооо? – насмешливо протянул Арни.

- Ты над ним свечку держал? Нет? Тогда – извинись! Он – не пидор! – и забрал в кулак борта его рубашки.

На Арни лет десять уже никто не лез вот так вот, один на один.

- Руку убери! – сказал он снисходительно. – Буду я еще извиняться перед каждым петухом!

Олег ударил первым: взял и саданул со всей дури. Арни не ожидал удара. Не верил, что на него поднимет руку какой-нибудь хлипкий таможенник. Хук прошел в ухо, заставил Глазова качнуться и сделать два шага назад. От звона в голове и нервных усмешек приятелей Арни озверел:

- Ну, всё! Ты - труп! – и без замаха двинул кулачищем Олегу в челюсть.

Падая, Олег уцепил противника за руку. Оба грохнулись наземь. Завизжала какая-то женщина. Заводские мужики засуетились:

- Арни, Серега! Олег!

Растащили их быстро. А поскольку лезть добровольно на 120 килограммов тренированных мышц дураков не было, все трое разнимавших повисли на плечах Олега. И даже Мишка, стоявший позади и из-за этого подскочивший последним, схватил за руку друга. Олег не унимался:

- Чего слился? Иди сюда, горилла африканская!

- Олег, заткнись! – Мишка одной рукой вцепился в его локоть, а второй пытался утереть кровь, текущую из уголка рта.

Арни взвился:

- Чтоооо? Ты вякаешь еще? - подскочил к противнику и прошелся отточенной серией: в солнечное сплетение, в челюсть, в подреберье.

На плечах Олега висели четверо. Он был, по сути, запеленат в тесные объятия. Что дальше получилось, никто из заводских не понял. Олег вдруг замер и обмяк, обвел людную платформу залитыми ужасом глазами, кажется, не понимая, где находится. Мишка первым осознал, что с Олегом - беда, отпустил его руку и отшатнулся. Следом Арни почувствовал, что противник подается от ударов безвольно, словно боксерская груша. Все остальные какое-то время еще держали Олега за плечи. Потом отступили.

- Лелька? – жалобно прошептал побледневший Самсонов и сделал полшага вперед.

Но Олег злобно зашипел ему:

- Уйди!

И Мишка отскочил, словно вместо близкого друга увидел дикое и страшное чудовище.

- Храбрец, едрёнать! – с уважительным смешком проговорил Арни, отряхиваясь, и оглянулся на Олега. Тот стоял, облокотившись на перила, отвернувшись ото всех. С подбородка его капала кровь, но он не вытирал ее, словно не чувствовал.

- Иди, помоги ему! Чего стоишь?! – подтолкнул Мишку Андреич.

Но Самсонов с непонятным выражением лица решительно замотал головой:

- Не трогайте его! Не подходите! Всё пройдет!

- Что пройдет, дурила? Кровь надо унять. Спроси его: башка не кружится?

Мишка робко приблизился к другу, издали что-то спросил. Олег помотал головой. Мишка остался стоять – не около мужиков, не около Олега. Ушло несколько местных электричек, потом подали новгородскую. Все сели, а «молодожены» так и стояли на перроне, замерев в десяти шагах друг от друга.

- Да что же за хуйня такая, а?! – не выдержал Арни, снова вышел из вагона и решительно взял Олега за руку: - Пойдем!

Олег посмотрел на него, словно не узнавая:

- Куда?

Арни вздрогнул:

- Что с тобой? Пойдем на поезд. Пять минут до отхода, - потом покосился на Самсонова, сдвинул брови: - Иди, воды купи! Что рот раззявил? Быстро!

Через пару минут Мишка вернулся с двумя бутылками «Святого источника». В тамбуре Арни загораживал от всех Олега, забрал у Мишки воду:

- Всё, иди в вагон, я – сам, - и встряхнул своего недавнего противника за плечо: - Что, зуб я тебе выбил? Голова не кружится? Давай, умойся. Руки подставляй! - и сам потянул на себя окровавленные ладони Олега.

Он помог Олегу умыться и, пока тот вытирался своим фанатским шарфом, закурил и произнес примиряющим тоном:

– Мы давно про вас поняли. Хреновые вы конспираторы.

Олег поднял на Арни опустошенный взгляд и прошептал:

- Не троньте Мишку! Он – не пассив!

Гонора в его речи уже не было. Была жалкая, униженная просьба.

У Арни аж дыхание сперло. Все-таки это было признание. Что там они с мужиками надумали – это одно. Что он сам сейчас сказал – тоже можно было шуткой обернуть. Но это «не пассив» сразу ставило всё на места. Получалось: правда была тут «голубая любовь». А ведь они перешучивались, но до конца в это все же не верили. Железный Арни смутился. Закашлялся, потом ответил с неловким смешком:

- Никто не лезет к нему, ты расслабься. Ну что, идем к народу?

Олег качнул головой:

- Я – потом, - и в вагоне сел у самой двери, на одиночной короткой скамейке.

Мишка оборачивался тревожно каждые пару минут, но так к приятелю и не пошел. Почему – никто из мужиков не понял. Но ясно было, что что-то случилось хреновое.

Может, из-за футбола, может, из-за драки, настроение у всех было дурацкое. Леха сунул в уши плеер и уставился в окно. Алинка с Викой «втыкали» в свои телефоны. Андреич кимарил. На соседней лавке мужики из девятого цеха что-то вяло обсуждали, потом, когда пиво закончилось, тоже умолкли.

После Рогавки* вагон опустел. Мишка ушел ближе к Олегу, но сел не рядом, а через проход. Приехали в Новгород к полуночи. На вокзальной площади стояла всего одна машина с шашечками на боку. Арни усадил в нее девчонок, показал таксисту огромный кулак и сказал:

- Я твой номер запомнил. Если плохо довезешь, пожалеешь, что родился.

Водила кивнул и осторожно поехал, стараясь не коситься на пассажирок, чтобы его поведение не попало в категорию «плохо довезешь». Андреич, тыча пальцем в кнопки телефона, оглядел всю компанию:

- Сколько такси вызывать? Нечаев, ты Валерку захватишь? Миш, вы едете?

Мишка отрицательно покачал головой:

- Нет, нам близко, мы - пешком.

Олег так и не подошел к народу, издали кивнул:

- До свидания, - и пошел по Воскресенскому бульвару, ссутулив плечи и глядя себе под ноги, словно замерз или смертельно устал.

- Миш, чего с Олегом-то? – не выдержал Арни. – Заболел он? Ушиб я его?

Но Самсонов пробормотал:

- Всё в порядке. Пройдет!

Торопливо попрощался со всеми за руку и побежал за другом. Но по этой торопливости было ясно, что ничего с Олегом не в порядке. Что Мишка знает, ЧТО случилось, но не признается. Через тридцать метров он поравнялся с другом, окликнул его, но тот отшатнулся и перешел на аллею. А Мишка так и остался на тротуаре. Под кружком фонаря было видно, как он мгновенно сник, словно постарел на тридцать лет.

Арни изумленно пожал плечами:

- Кто-нибудь что-нибудь понял?

- Может, у пидоров такой обычай: если верхний своего нижнего в честной драке защитить не смог, то они должны расстаться?

- Что за хрень?! – отмахнулся Арни. – Ты такое раньше слышал?

- Нет, - признался Леха.

- Ну и не неси хуйню!

- Может, у Олега срок условный? – предположил Нечаев. – Драться нельзя: один привод в ментовку – и нары. Помните, Митрохин два года даже мимо урны не плевал!

- Не! Олег – таможенник. Туда со сроком не берут.

- Били их когда-то очень сильно. За ЭТО САМОЕ, - сказал мудрый Андреич. – Еще, видно, в Москве. Помните, Мишка поначалу выяснял: как в «скорую» звонить, да что делать, если медполиса нет. Олег, наверно, у него тогда болел.

- Ну, и чё он тогда сегодня первый на Арни полез? Дурак, что ль, совсем?

- Пидоры, что с них возьмешь? Все у них через жопу! – подвел итог всем рассуждениям Леха.

Подъехало такси. Арни втиснулся на переднее пассажирское место. Трое, кому тоже нужно было в Западный район, сели сзади. Через пару минут машина обогнала «молодоженов» - они так и шли по разным сторонам дороги и словно несли на плечах неподъемное горькое горе.

* * *

Дежавю настигло Мишку на минуту раньше, чем плечи Олега поникли под его руками. Нелепо и по-глупому совпала сцена на перроне с тем, что снимали когда-то на студии.

Александр Аркадьич, сопродюсер порно-студии, любил порою лично подбирать и утверждать сюжеты. А в садо-мазо обожал он вот такой расклад:

- Ты - стоишь. Вы, трое, держите его за плечи. Руку ему выверни. Сильнее. Ты – кричи. Злое что-нибудь: «сука», «ублюдок». А ты, - оборачивался он к «счастливчику», играющему садиста, - бьешь его. Со злостью, с разворота. В зубы, под дых и по яйцам. Камера – крупнее глаза. Ты – сгибаешься. Тебе больно, ты понял?...

В марте, всего за несколько дней до Мишкиного ухода к Эдуарду Вадимычу, Олег снимался в подобной сцене. Трое ребят сжимали его плечи. Клей – «бил»: «с разворота, под дых и по яйцам». И в эту минуту Олега «накрыло». Паника овладела им так властно, что он бешено рванулся из держащих его рук и в голос закричал:

- Пустите!

Его отпустили. Он упал и бился на полу, не в силах справиться с собою. Помреж Катя принесла воды. Но приступ не проходил. Олега трясло крупной дрожью. Он закрывал голову руками, вжимался в пол лицом и просил:

- Уйдите от меня. Уйдите!

Все вышли. Остался только Мишка: стоял у двери и со страхом смотрел на друга, понимая, что если кто-нибудь сейчас вызовет «скорую», то Олега заберут в психушку и, может быть, не выпустят больше никогда.

А сегодня все вернулось. Плотное кольцо чужих рук, огромный человек, бьющий зло, с разворота. Да еще тревога за Мишку, страх за их будущее, драка. И в голове Олега вдруг словно щелкнул тумблер, откинув его в прошлое, сделав его тем затравленным, несчастным, нездоровым человеком, каким он был на студии в Москве….

Мишка шел по пустынной ночной улице, не выпуская Олега из вида и не приближаясь. Около подъезда отстал, дал другу одному подняться по лестнице. А когда через три минуты зашел в квартиру, то понял: случилось то, чего он боялся. Олег ушел в свою комнату и лег там - один. Как РАНЬШЕ, как весной, когда долгими неделями он не выходил из комнаты. Мишка пошел было в спальню, но потом вернулся и сел на пол в коридоре, у Олеговой двери. Прислушивался к мертвой тишине квартиры, пока не уснул, прислонясь к дверному косяку. Часа в два ночи Олег встал и, проходя мимо Мишки в ванную, затормошил его, взлохматил шевелюру:

- Эй, ты что? Вставай, замерзнешь. Холодно сидеть!

Мишка спросонку не врубился: почему он здесь? Потом всё вспомнил, помрачнел, зябко передернул плечами и пошел ложиться. Стянул покрывало с дивана и лег, в отчаянии закрыв ладонями лицо. И вдруг услышал шаги. Здесь, в их общей спальне! Он замер, боясь перевести дыхание. Но Олег решительно подошел к дивану, растянулся рядом во весь рост и придвинулся к нему сразу и всем телом, обвив его руками.

- Лелька! – всхлипнул Миша. – Можно? - порывисто обернулся к другу и прижался лицом к его щеке.

- Можно, конечно! – тепло ответил Олег.

- Я думал, что с тобой опять… случилось! – выдохнул Мишка.

- Оно и было, Миш. Но, кажется, прошло. Мне сейчас приснился Арни. Что мы с ним деремся. И я еще во сне вдруг понял, что я – не на студии. Что здесь всё всерьез: любовь – так любовь, а по морде – так по морде. И никаких «вроде бы», никакого липкого обмана. Я больше не боюсь людей. Я – такой же, как все!.. Спасибо Арни за нокаут!

Мишка стиснул Олега в объятиях, как после долгой разлуки, получая обратно своё счастье, с которым успел попрощаться несколько часов назад.

- Там пол такой холодный, - прошептал он, оправдываясь за дрожащие плечи.

- Зайчонок мой! Замерз! – Олег обнимал его теплыми руками. – Ну, разве можно так студиться? - он дотянулся и ладонью шлепнул продрогшего мальчишку чуть ниже поясницы: - Только попробуй еще раз так заморозиться! Честное слово, схлопочешь!

- Я так боялся, что этого больше не будет! Господи, Лёлька, ты – мой! Самый лучший на свете!

Олег усмехнулся иронично:

- «Лу-у-учший»! Вон как облажался: полез драться, и получил по морде. Тебе, наверно, стыдно за меня?

Мишка замотал головой:

- Нет. Ты что, с ума сошел?

- Ладно, спим! – сказал Олег. И через пару минут, когда уже они устроились в своей привычной позе, негромко добавил. – Мне всё равно качаться надо. Гантели с тобой купим, ок?

- Тренажер! – улыбнулся Мишка в темноту.

- Не, тренажер - дорого. Зима скоро, тебе новая куртка нужна. Кожаную, может, купим, как думаешь?

Мишка вдруг всхлипнул и прижался глазами к широкому, надежному плечу своего мужа.

- Эй, ты чего? – ласково спросил тот.

- Олег…. Обо мне так никто… много лет уже… даже мама!

В понедельник утром Арни топтался в курилке, смолил третью сигарету и думал: вот стоило ли двадцать лет отдать качалке, чтобы потом бить гомика, которого, к тому же, специально для тебя держат по рукам и ногам четыре человека!? Позор для настоящего бойца! И чего он тогда не остановился? И ребята-то – нормальные, никому ничего не сделали плохого. Ну, долбятся они там под одеялом – кому до этого забота? Он вспомнил, как Олег защищал Мишку и усмехнулся. То, что Олег у них главный – видно без лупы. А когда он против Арни не потянул, то, видно, забоялся, что теперь обидят его ляльку, пытался прикрыть его, вот и сказал: «не пассив»….

Подошел Андреич.

- ЗдорОво. Ждешь кого?

- Привет, - Арни пожал протянутую руку и покосился на стеклянную «вертушку». – Молодожена жду. Обещал сыну билет со стадиона привезти, да выкинул нечаянно. Спрошу у Мишки: может, у него остался?

- У меня тоже вчерашнее из головы не идет. Хреново получилось, - Андреич не стал делать вид, что поверил в объяснение про билет. – Я думаю, уволится Мишка. Уедут они – куда-нибудь подальше, где ничего про них не знают.

Стрелка на часах уже легла на восьмерку, когда крутанулась стеклянная дверь, и вошел Самсонов. И словно сто пудов упало у Арни с души. Мишка был прежним. «Мишка-молодожен» - сегодня, как никогда, подходило ему это прозвище. Улыбка его, кажется, осветила небольшой и тесный коридорчик. Увидев Глазова, Мишка замедлил шаг и напряженно сдвинул брови. Но Арни решительно шагнул ему навстречу и протянул руку первым:

- Привет! Жду спросить: как Олег? Я его не покалечил?

- Здравствуй! Не, не покалечил. Так, зуб один сломался. Но у него зубная страховка от работы есть, так что – всё нормально.

Арни, как многие очень сильные и успешные люди, мог себе позволить быть добрым и говорить то, что думает. Он прямо посмотрел Мишке в лицо и улыбнулся:

- Ты прости меня, Миш. А если тебя кто вдруг станет обижать, сразу говори, что за тебя Арни Глазов на британский флаг порвет. И все отвалят, вот увидишь! И Олегу передай: его тоже не дадим в обиду.

Мишка опустил глаза и улыбнулся благодарно и неловко. И глядя на его зардевшиеся щеки и по-девчачьи длинные ресницы, Арни неожиданно для себя вдруг понял, что зацепило в нем Олега. Колыхнулось у него что-то теплое в душЕ. В душЕ, а не в штанах. Но все равно ему стало не по себе. Он бросил сигарету и сказал:

- Ладно, я пошел! Пока-пока!

И через пять шагов достал телефон и стал звонить своей Настюхе:

- Привет, жена! Слышь, мальчишек матери на вечер отведи. Давай мотнемся на дачу, в баньке я тебя попарю, а? Ну и что, что понедельник? Кто нам указ-то? Когда в последний раз мы парились вдвоем?

Улыбаясь, выслушал ответ. Положил трубку и пошел к своему станку. Хорошо, когда у человека есть надежные тылы, на которые можно опереться в неожиданные сложные минуты.

Слух о драке и ее причине прошел, конечно, по заводу. Но Мишке, которого часто видели в компании с Арни и его друзьями, в лицо никто ни слова не сказал. …Хотя, впрочем, про «никто» - неправда. Однажды вечером на проходной поравнялся с ним КаБэшный* чертежник Денис. Подстроился шагом, пошел рядом, потом с неловкой ухмылкой заглянул в лицо:

- Миш, правду говорят-то про тебя?

- Что говорят?

- Что твой… парень… в морду дал Глазову?

Мишка ответил прямым взглядом:

- Правду.

Денис смущенно захихикал, как-то поежился.

- А чего вы в клуб не ходите? У нас клуб хороший есть, называется «Привал на охоте». Могу показать.

Миша удивленно посмотрел на Дениса. Не ожидал. Потом спохватился и ответил:

- Мы не ищем больше никого. Поэтому по клубам и не ходим.

- Ну, твой парень не ищет. Ты можешь без него пойти.

Мишке стало смешно, он сказал снисходительно:

- Денис, ты головой подумай: если мой парень дал в морду Глазову, буду я за его спиной ходить по клубам, а?

Денис сразу сник, запожимал плечами:

- Да я – ничего. Просто рассказал, думал: вы не знаете. Вы ж не местные.

- Ладно, не парься. Всё ок! - ответил Мишка, по-дружески хлопнул его по плечу и свернул в сторону стоянки, где парковал на день своего жигуленка.

* * *

Мать позвонила в конце августа – в слезах. Расспросила о делах, о работе. Про машину послушала. Потом сказала главное: у отца был приступ, его возили в больницу на «скорой». Врач объяснил, что это – грыжа, велел тяжелого не носить и готовиться к операции. А ведь – осень, картошку надо копать. И без отца матери с бабкой не справиться…. Мишка разговору расстроился. Рассказал всё Олегу.

Тот среагировал решительно:

- Денег отправим. А хочешь, поедем, поможем?! Ты два дня сумеешь освободить – пятницу и понедельник?

Через неделю Мишка снова позвонил домой, сказал, что приедет копать картошку, и что с ним приедет помогать Олег – «мой друг и брат моей невесты».

Мишка поменялся с напарником сменами. Подарки купил: отцу – сигареты, матери –крышки на банки и для бабки Зои – расшитые пимы из оленьей шкуры, какие продают на новгородском рынке кировские мужики. Олегу хвастался:

- Знаешь, как обрадуется?! У нее ноги всегда мерзнут, даже летом.

В начале сентября в Новгороде уже тянуло холодом.

- А у нас в Сатарках еще лето! Я тебе покажу свои места: где рыбачил, где грибы. У нас тарзанка высоченная, чтоб прыгать в пруд….

Олег слушал эти мальчишеские рассказы и улыбался.

В день отъезда, в четверг, они завалились трахаться после работы. Поезд был ночной, уходить нужно было в десять. Так что можно было урвать часок того, чем нельзя будет заниматься у Мишкиных родителей дОма. После всего Мишка лежал щекой на груди Олега, и его рука скользила по нежным интимным местам любимого: врывалась пятерней в курчавые жесткие волосы, брала в ладонь тяжелую мошонку, кралась пальцами по сморщенному кожаному шовчику вниз, к плотно сжатой дырочке. Еще было в запасе несколько минут, еще можно было не спешить. Олег, расслабленно раскинувшись на подушках, ворошил Мишкины волосы. Потом его рука застыла, и он негромко спросил:

- А вдруг ты захочешь остаться?

- Где?

- …Дома…

- Нет, не захочу! – ответил Мишка. – Мой дом теперь здесь.

Но Олегу было тревожно. Через минуту он снова спросил:

- Миш, у меня …маленький?

Мишка провел рукою по его плоскому животу и, сомкнув кольцо из большого и указательного пальцев, сделал пару движений вокруг отдыхающего члена. Потом помотал головой:

- Не, ты что!? Отличный!

- Может, тебе… не хватает?

- Мне, знаешь, чего не хватает? – Мишка сделал несколько движений тазом, а ладонью скользнул Олегу под ягодицы.

- Тебе девчонку хочется? – по-своему понял его движение Олег.

- Мне тебя хочется! А ты даешь мне раз в неделю.

- Ну, чаще же!

- Ну, реже же, Лёль! – Мишка привстал на локте и заглянул другу в глаза.

Олег положил ладонь Мишке на висок, притянул его ухом к своему лицу и еле слышно прошептал:

- Я боюсь, что после Клея,… после съемок… тебе со мной – «никак». Я хочу их всех забыть. Чтобы тело забыло, понимаешь?! Чтобы узким быть, только для тебя!

- Ты? …Боишься? - Мишку окатило жаром. Хотелось стиснуть друга крепко-крепко и шептать бесконечно и ласково, что больше никого ему не нужно. Только - Лёльку: родного, обалденного! – Лёля!... – начал он.

Но Олег, легким движением столкнув любовника со своего плеча, уже поднялся и начал одеваться. И, не оборачиваясь, независимым, небрежным тоном, словно и не признавался только что в своих страхах и слабости, сказал:

- Иди побрейся, Миш. В поезде же негде будет. А до послезавтра щетиной обрастешь. И некузяво выйдет: почти год не был дома, а приедешь не при параде. Давай, через двадцать минут уходим.

Мишка проглотил так и не озвученные нежности и покорно пошел в ванную. Всё про них правильно понял Арни: Олег был главным, спорить Мишка даже не пытался.

Дорога вышла суетной. Приехали в Москву глубокой ночью. Пересадка была простая: от Ленинградского вокзала до Казанского – пять минут пешком. Но они спросонку заблудились в переходах. Спрашивали дорогу у бомжей. Потом бегом бежали по перрону к своему вагону. Вторым поездом ехали полсуток. И в четыре часа дня сошли на небольшом вокзале Мишкиного городка. Мишка поставил у ног сумку и огляделся, как оглядывается человек, приехавший домой после долгих скитаний. Олег кивнул головой на надпись над вокзальной дверью:

- Чудное название «Сатарки». От какого это слова?

- Это не от русского. Мы по краеведению учили, что Поволжье – «котел народов»: здесь русские живут, татары, мордва, чуваши. И в тюркском языке есть слово «сатар» - «торговец». И еще «саттар» - «прощающий». А от какого из них точно – неизвестно.

Олег хотел что-то еще спросить, но Мишка уже вытянул шею и замахал рукой худощавому темноволосому мужчине в клетчатой рубашке:

- Пап! Пап! Мы здесь!

Дома Мишке были рады. Мать накрыла стол. Собрались соседи, тетка Лена из деревни, мужики из малярки, Валерка Головлев подскочил. Мишка и Олег сидели во главе стола, как именинники. Показывали привезенные фотки: Мишка на заводе, Мишка на машине, Мишка на футболе рядом с Алинкой Глазовой. Мать разглядывала фотографии в очки, качала головой на Алину:

- Красивая какая! Молодая только очень. Что ж вы ее с собой не взяли?

- У нее учеба началась, – ответил за друга Олег. – Нехорошо прямо в сентябре – и прогуливать.

Мать и тетка Лена уважительно переглянулись. После первых тостов «за встречу» и недлинного перечисления местных новостей разговор за столом как-то разладился. Отец, хоть и не собирался сначала, все-таки пошел за крепким. Валерка, подождав, когда он и следом за ним заводские мужики выйдут из «залы», подмигнул другу:

- Что, Самсон, проставишься? Соберемся за почтой?

Мишка вытащил две тысячных бумажки:

- На, купи, что надо. А картошку мы сейчас с Олегом принесем. Дашь нам полкастрюли, мам?

Мать проводила купюры обиженным взглядом. Но при людях ничего не сказала, поджала губы и ушла на кухню.

- Тебя здесь так зовут, «Самсон»? – улыбнулся Олег, когда они несли картошку и большую банку огурцов в почтовый дворик.

- Ага! И в армии так звали.

- А что ж на студии не сказал?

Мишка пожал плечами:

- Не знаю. Не захотел. Новая жизнь – новое имя.

Во дворе почты были сколочены деревянные столы, за которыми любила собираться сатарковская молодежь. Мишкиными деньгами и Валеркиными стараниями столы уже были накрыты: одноразовые клеенки, пластиковые стаканчики, семь бутылок водки, ящик пива, дешевая колбаса и килька в банках. Мишка представлял Олега друзьям. Ему жали руки. Водка быстро полилась рекой. Мишка разом освоился в привычном мирке, охотно откликался на «Самсона» и только теперь почувствовал, как по всем соскучился.

Подошла поздороваться одноклассница Валька, он обвил ее рукой за талию:

- Валюх, садись, расскажи, как жизнь? Я так по всем скучал, по нашим!

Валька плюхнулась рядом, чокнулась с Самсоном водкой и стала рассказывать. Про девчонок: кто вышел замуж, кто родил. Про пацанов: кто уехал на заработки, кто – сел в тюрьму, кто - пьет. Самсону вдруг вспомнилось, как он провожал ее в школе с новогодней дискотеки. Валька была пьяная и всё твердила:

- Ой, Самсон, сейчас сблюю!

А ему приспичило. И он пытался зажать ее: сначала - в школе, потом – во дворе. И, наконец, все-таки прижал ее у котельной, возле груды угля. Она отталкивала его руки и повторяла:

- Сблюю.

А он, тоже сильно пьяный, задрав ее пальто, пытался развернуть ее к себе спиной и шептал:

- Валечка, Валюшка!

В конце концов, ему все же удалось ей присунуть. А она только бормотала:

- Бля, пусти!

И когда он кончил, отшатнулась и долго блевала, опираясь руками на уголь. Самсон потом помогал ей оттирать руки снегом. А наутро им не было стыдно – ни ей, ни ему. Они рассказывали друзьям эту дурацкую историю и ржали. Мишка вспомнил это всё сейчас, и неприятное чувство кольнуло его. «На фиг я ее остановил?» - думал он, глядя на нее и кивая ее рассказам.

Олег зацепился языками с Тёмкой Федосеевым насчет рыбалки. Оба – рыбаки, они накатили по паре стаканов и втирали друг другу про «телевизоры» и динамит, показывали размер улова, раздвигая руки все шире и шире. А около Самсона толпились все по очереди: Петька, Валерка, братья Рощины, Машка с Кирпичного, Машка из продмага, рыжий Антон. И только Валька, один раз отвоевав себе место около городского гостя, больше его не уступила. Подвигалась к нему все ближе. Тянулась с поцелуями. И когда Машка-продавщица попыталась оттереть ее своим могучим бедром, не по-детски двинула ее локтем в грудь:

- Отвянь, коза! Самсон по мне скучал. Правда ведь, Самсоша?

- Не ссорьтесь из-за «папки», девочки! – хохотнул Валерка. – У него дома невеста-красавица, - потом дотянулся до Самсонова стакана горлышком бутылки: - Давай, друг, вздрогнем! Как же ты, сволочь, так поднялся? Конечно, ты за магазин-то не платил, за тебя родители отдали! А я - сам пять штук, как одну копейку, выложил!

Самсон помрачнел. Новость эта бередила совесть: родители, оказывается, заплатили в ноябре за него пять тысяч рублей. Хозяин коопторга Гаев пообещал забрать заявление о взломе магазина за десятку. Валерка свою половину назанимал по родным. Мишкины родители взяли кредит на год и до сих пор еще его не погасили. Сыну не сказали: сначала он не звонил, потом звонил и говорил, что денег нет. А потом – забылось, мать не захотела ворошить. Так бы Самсон и не узнал всё это, если б не приехал.

Народ быстро «нагрузился». Самсон всё ленивее отбивался от настырной захмелевшей Вальки:

- Отвяжись ты! Говорю ж, здесь брат моей невесты.

Но Валька липла своими пухлыми губами то к его щеке, то к шее. И рука ее уже уверенно щупала под столом его ширинку. Вовка Рощин ощерился:

- Расслабься, Самсон! От сатарковских девок неёбаным еще никто не уходил. Брата невесты тоже оприходуют - мало не покажется.

- Ёлы-палы! Мы, городские, тоже не пальцем деланы! – весело огрызнулся Самсон. – Нас не сразу заарканишь. Правда, Олег?

- Да ебись ты! Кто тебе не дает!? – ответил вдруг Олег. – Пусти-ка, Тёма! - и встал из-за стола. Вокруг примолкли. Олег небрежно бросил: - Не ссы, Алинке не скажу! – и пошел в сторону дома.

Самсона окатила обида. Зачем он так? Все равно ему, что ли? Пьяными мозгами, заведенный намеками друзей, он никак не мог сообразить: что ему теперь сделать? Придумалось, что нужно трахнуть Вальку – назло, чтобы потом Олег пожалел о глупых, обидных словах. Самсон перегнулся через стол:

- Валер, резинка есть?

С трех сторон к нему протянулись руки с квадратиками презервативов. Самсон взял первый попавшийся и, вставая, обвил рукой Валькину шею:

- Пойдем, покажу, как в городе ебутся.

За сараями, в узком проходе он притянул к себе разморенную водкой девчонку и ткнулся губами ей в лицо. От нее пахло семечками и дешевыми духами. Целоваться особо не хотелось. Самсон бросил на лопухи куртку. Стянул с себя свитер, свернул и положил его «подушкой». Уже это могло сойти за «еблю по-городскому». Валька легла без ломаний, он привалился сверху, зашарил под юбкой. Получилось у него сразу. И сразу захлюпало. Самсон вдруг понял, что отвык от девок. Правда, отвык. Было в ней слишком широко и слишком скользко. Сначала показалось, что он ничего почти не чувствует. Он отвалился на один локоть и полез второй рукой под кофточку. Лифчик жесткими косточками больно давил ему на ладонь. Валька с какого-то перепугу сразу заладилась стонать. На съемочной площадке режиссер Тамара Михайловна за такие неуместные и неискренние стоны артистку рассчитала бы со студии в тот же день. Но здесь кастинг проводил Самсон в одиночку. И кастинг, честно говоря, не задался. Стояк его ослаб. Самсон решил было поставить девчонку раком, но вспомнилось «сейчас сблюю» и расхотелось. Но не зря же он снимался в порно почти пять месяцев! Кое-чему научился. Он перевалил девчонку на бок:

- Ну-ка, так ляг. Да не горлань на все Сатарки.

Она замолчала и подвинулась. Самсон сдвинул ее колени и засадил сзади. Так было Уже и приятнее. И лифчик не сползал на руку.

- Сучка, ебаная в рот! – зашептал Самсон сатарковское-«ласковое»-привычное.

Вальке, видимо, новая поза понравилась. Она застонала натуральнее. Самсон соскользнул рукой на ее бедро и, сжимая его, через пару минут кончил. Потом поднялся.

- Самсончик, ты такой крутой! – бормотала Валька, возясь с лифчиком. – Блин, ты застежку мне, что ли, сломал? А – нет! Расстегнулась. Самсончик! Возьмешь меня в город, а? Я лучше твоей Алинки трахаюсь?

Самсон притянул ее к себе еще раз, чмокнул в губы.

- Пойдем. Что ты так орала-то? Слышно было, чай, около клуба!

Валька засмеялась, отряхнула юбку и пошла танцующей походкой к столу.

Народ встретил их шуточками:

- Что, Валь, понравилось? Теперь поедешь в Москву, городского кавалера искать?

- Полудурки! – фыркнула она. Больше возле Самсона не села, зашепталась с Ленкой и Дашкой. Видно, делилась подробностями. А потом они втроем ушли, по дороге взрываясь звонким девичьим хохотом.

Водка кончилась. Под оставшееся пиво быстро добирали картошку и колбасу. Младший Рощин бычился против Антона. У сараев кто-то из девчонок блевал. Самсона тревожила мысль об Олеге. Какое-то время он пытался от нее отмахнуться. Потом отбил Олегу смс-ку: «Вернись!» Ответ пришел сразу: «Вернусь. Завтра. В Кострому».

- В какую, блядь, Кострому? – пробормотал Самсон. - Причем здесь Кострома какая-то?

Но в глубине души уже всё знал, всё понял. Просто не решался сам себе признаться, что означают эти слова. Вернулась Валька с банкой самогона. Самсон еще сколько-то времени пил. Потом, шатаясь, выбрался из-за стола.

- Всё, я ушел. А то мать запилит.

Самсонову мать, тетю Иру, знали все. Спуску она не давала ни своим, ни соседям, ни теткам на пекарне, где работала. Поэтому все покивали:

- …Давай!...

- …В воскресенье еще соберемся…

- …Не пропадай, городской!...

- …Чтоб в следующий раз на машине приехал!...

Самсон неверной походкой побрел в сторону дома. Ноги сами несли его знакомой дорогой. Но несколько раз он споткнулся и один раз упал, поскользнувшись на мокрой траве. «Уехал, может, уже? В Кострому свою?» - думалось ему. – «Сукой будет, если так!»

Олег был дома. Сидел на кухне и слушал говорильню Самсоновой матери. Самсон прямо в обуви прошел на кухню и остановился, прислонившись к холодильнику.

- Мииишка! – воскликнула мать укоризненно. – Где ж ты брюки так уделал?

Он покосился вниз: колени его новых светло-голубых джинсов были безнадежно зазеленены. Да и куртка не оставляла сомнений в том, чем он занимался полчаса назад.

- Свинья грязь найдет! – мрачно буркнул отец.

Самсон поднял мутный взгляд на Олега и вздрогнул от холодного презрения серых пристальных глаз. Родители – понятно! - недовольны были пропитыми деньгами. Но чтобы вот так, при госте, добить его, смешать с дерьмом…. Зачем они так? Самсон обиженно фыркнул.

Олег поднялся из-за стола.

- Ирина Михайловна, я – лягу. Мы же ночь не спали, пересадка, вокзалы…. До завтра.

И ушел, в узкой двери отшатнувшись, чтобы не задеть Самсона плечом.

Самсон сел на табуретку. Ничего не изменилось здесь за десять месяцев. Неяркая лампочка, узкая плита. Накрахмаленные занавески – материна гордость. Гремящий холодильник. Клеенка, прожженная сигаретой года три назад. Отец курил свои – не те, которые Самсон ему привез, - дешевые и вонючие сигареты. Мать отодвинула от Самсонова локтя тарелку с салатом и с упреком сказала:

- Если тебя, поганца, в хорошую семью приняли, что ж ты позоришься, по кустам валяешься, а? Смотри, какой Олег хороший парень. Не пьет почти. Разговаривает вежливо, одет аккуратно. А если он сестре расскажет, как ты здесь по бабам шлялся? Если собирался блядовать, ехал бы один!

Самсон оперся локтями о колени и низко опустил голову, глядя себе под ноги. В голове шумело. И с души мутило – бутылки полторы он сегодня точно оприходовал. Снова нелепо вспомнилось «Самсон, сейчас сблюю!» И самого чуть не вывернуло вслед за этим воспоминанием. Пьяным движением он провел рукой по лицу. Бесившая до дрожи обстановка – прокуренная кухня, тусклый свет, подкисший запах, ворчание матери – оплетала его как тенётами, засасывала в свое болото и лишала воли. Имя «Самсон» и привычные отношения, ожидания, которым нужно соответствовать, навалились и повисли на его руках и ногах стопудовыми гирями. А то, что в «зале» спит Олег, и то, что за стеклом кухонного шкафа уже стоит его собственная фотография около его собственной машины – показалось нелепым, болезненным бредом.

«Я ж не пидор! Чего это я стал вдруг… с мужиком?» - отстраненно подумал Самсон.

- Мы за тебя пять тысяч отдали! – зудела мать, плеская в тазике грязную посуду. – Ты бы хоть половину прислал за год. Нет! Приехал - снова пить! Две тысячи рублей на водку! У отца – операция. У бабки в погребе дубья прогнили, того гляди, потолок упадет. Починить не на что. Ты там, в городе, как сыр в масле катаешься. Машина у него! Бензин один сколько стоит. Родители – не нужны уже, пусть дохнут!

- Мать, заткнись! – грубо оборвал ее Самсон. Нашарил кошелек в кармане и положил на стол пятисотрублевую бумажку:

- На! Это – на газ! - и повернул рычажок на колонке. – Я мыться буду, мне вода нужна.

- Друг твой весь бак на себя слил! – зло сказала мать. – Сказала же: предупреди, чтоб широко горячий кран не открывал!

Самсон, и правда, забыл сказать Олегу, чтобы поменьше делал напор теплой воды. Оттого мать посуду мыла в тазике. А, может быть, и правильно сделал, что не сказал? Не всю нищету свою надо напоказ выставлять….

Мылся Самсон долго. Но мысли не сильно яснели. Понятно было, что всё из рук вон плохо. Что зря он привез сюда Олега. И, может, зря приехал сам. Но что сейчас делать – он не мог решить. И терся мочалкой, намыленной дешевым банным мылом до тех пор, пока и второй за сегодня бак не вышел, и пока не пошла уже совсем холодная вода. Тогда он вылез. Обмотал вокруг бедер полотенце, чтобы не надевать снова трусы, в которых трахался с Валькой, и пошел в залу. Под ногами привычно скрипнули половицы. Он постоял нерешительно посреди комнаты, потом все-таки присел на край сундука, на котором постелили Олегу, и начал шарить рукой по подушке. Олег, видимо, не спал, потому что тут же оттолкнул его руку и сел.

- Лёль, прости! – прошептал Самсон. – Я в резинке был, честное слово!

- Отвали! – в голосе Олега была ненависть.

Самсон отшатнулся. Олег добавил:

- Если только сунешься, я уеду прямо сейчас.

Это был Олег Серебряков. Он без эрекции семь месяцев снимался на порно-студии. Он откладывал на счет по тридцать тысяч в месяц, питаясь одними макаронами. Он, не раздумывая, дал по морде бугаю, который был его почти вдвое тяжелее. Проверять, тонка ли у него кишка уехать сейчас, ночью, было глупо. Самсон ушел на свою кровать, обессилено свалился на подушки и отрубился раньше, чем успел задать себе вопрос: «что же будет дальше?»

Утро пришло как-то сразу. Мать трясла Самсона за плечо.

- Вставай! На огород пора ехать. Упился, дрянь! Дрыхнуть будешь до вечера?

Самсон проморгался: он был дома, у своих. Над диваном висел ковер с оленями. Сервант отражал зайчиками раннее солнце. Самсон спустил ноги на пол. Его все еще штормило от вчерашнего. Во рту была гадость.

- Где Олег?

- На кухне, чай пьет! – ответила мать. – Он же не жрал, как ты вчера, до потери сознания.

Самсон потянулся вставать, но сообразил, что на нем ничего нет. Полотенце развязалось за ночь. Он снова сел.

- Мать, уйди, я оденусь.

Она вышла, осуждающе качая головой. Самсон достал из сумки свежее белье. Взял с серванта телефон и потыкал по клавиатуре. Еще теплилась надежда, что та, плохая смс-ка ему привиделась по пьяни. Но – нет, вот оно, сообщение от Олега: «Вернусь. Завтра. В Кострому».

На кухне Олег стоял у окна с чашкой чая. Мать поставила перед Самсоном поллитровую банку рассола. И стыд кольнул Самсона за это ее привычное движение. Теперь Олег будет думать, что он – алкаш. Впрочем – вдогонку пришла еще одна мучительная мысль – долго ли еще Олег вообще будет думать о Самсоне? Уедет в Кострому, и не удержишь.

Сделав несколько жадных глотков, Самсон мотнул головой на двухлитровую бутылку со светлой мутноватой жидкостью, стоящую на полу у холодильника:

- Это – бензин?

Мать кивнула:

- Да. Отец купил у Аркадия.

- А сам он где?

- Пешком ушел в Ключи. Говорит, ты мотоциклом собирался. Казаковы едут на телеге, нас задаром брали! А тебе так не подходит! Не барское дело телегой таскаться? Тогда уж такси закажи, если деньги некуда девать! Или вчера всё пропил, алкоголик?

Самсон не выдержал и цыкнул на нее:

- Заткнись уже! Что ты меня при человеке позоришь?!

Мать без перехода от злобы к отчаянию села у стола и заплакала:

- Думали, ты помогать приедешь. А ты – пить!

Сдохнуть прямо сейчас было бы слишком незаслуженной наградой. Олегу в лицо Самсон боялся посмотреть. Олег подал голос сам:

- Ладно, Самсон, собирайся давай, что сидеть? Работать приехали – так давай работать.

Мать, хоть и ворчала за мотоцикл, рада была случаю отправить в деревню барахло. Собрала четыре баула: пустые банки, какие-то коробки, газовый баллон. Олег с баллоном и большой сумкой запнулся в дверях:

- Самсон, помоги!

Мишка, закусив губу, придержал ему дверь, а на улице, когда отошли от подъезда, сказал:

- Не называй меня так. Я – Миша….

- Чего?! – возмущенно вскинулся Олег. – Да мой Мишка со мной ни за что бы так не поступил! Мишка, который меня спас? Мишка, ради которого я выкарабкался? Не поверю! А ты – просто «Самсон».

- Прости меня! Я пьяный был, - Мишка виновато насупился.

- Что, цена нашей любви была – бутылка водки?

- Полторы….

- О! Совсем другое дело! – Олег презрительно повысил голос. – И каких ты от меня слов ждешь? «Ах, полторы бутылки! Как ты крут, Самсоша!»? …Давай по-честному: я не из-за тебя остался. Вчера, пока ты трахался, мне про здоровье твоего отца рассказывали, давали читать выписки из больницы. Ему нельзя копать. Я приехал помогать - я помогу. Но только если ты лезть не будешь. А если будешь домогаться – я уеду. Понял?

Как в насмешку, утро было солнечным, ярким и пронзительно красивым. Теплый ветер кружил в воздухе первые паутинки. Золотые шары* клонили тяжелые головы на стену гаража, и пчелы деловито облетали их празднично-пышные цветы. Мишка вывел мотоцикл, открутил прикипевшую крышку бензобака и стал наливать бензин из бутылки. Подошла мать – тоже с тяжелой сумкой. Мишка увязал багаж в коляске мотоцикла, отошел к колонке и окликнул Олега:

- Качни!

Олег нажал ручку, мощная струя ударила в желоб. Мишка подставил под ледяную воду сначала руки, потом – голову. Крякнул от холода, с силой растер ежик волос и лицо, потом долго пил из ладоней. Вчерашний хмель всё еще мутил его. Олег посмотрел с брезгливой жалостью:

- Куда тебе на мотоцикле? Ты же пьяный.

- Уже нет. Не бойся, доедем. Здесь 7 километров по полю: ни машин, ни людей. Главное – курицу не сбить!

Олег сел на мотоцикл сзади приятеля, но обнимать его плечи не стал. Держался за прямоугольную, толсто обмотанную изолентой, ручку.

Деревушка Ключи, «малая родина» Мишкиного отца, стояла на опушке рощи. За совхозным элеватором уходили к горизонту поля. Отец и баба Зоя были на огороде. Услышав мотоцикл, бабка разогнула спину и поспешила к калитке.

- Мишенька мой! – причитала она. – Приехал!... – потом вгляделась внуку в лицо: - Ай-яй! Что ж ты надрался так вчера, позорник? Ты и в городе так пьешь? – и невесомой старческой рукой отмерила ему подзатыльник. – Не стыдно?

Мишка успел сказать только:

- Здравствуй, ба! – потом потупил взгляд и отвернулся. - …Хватит тебе! Навалилась!

- Айда*, свеклы моченой дам! – старушка горестно качала головой. – А ты, Ирк, не могла парня, што ль, рассолом напоить?

- Поила я, - хмуро огрызнулась ей в лицо невестка. – Разве ж он так быстро оклемается? Ваша кровь, все в деда Ваню: и сынок ваш и внучек….

Мишка, стараясь не смотреть на Олега, пошел за бабкой на кухню. В это светлое ласковое утро весь мир был против него. И была у него еще одна проблема. Такая, какую никому не объяснишь, какую никто не поймет. Он привез из города связку нитяных перчаток, чтобы копать картошку, а утром с похмелья не вспомнил про них. И мучился теперь вопросом: взял их отец с собой или забыл? И эта, казалось бы, пустяковая деталь была для него сейчас важней всего.

Была у него тайна. Ну, не то, чтоб тайна, а так, один небольшой, но сладкий секрет. У него был фетиш: Олеговы руки. Нежные ладони с гладкой, бархатистой кожей - мягкие, желанные - будили в Мишке не такие чувства, какие испытывают обычно люди к чьим-нибудь рукам.

Началось это зимой, на студии, в первые дни их любви. Олег тогда болел, никого к себе не подпускал. И только в редкие минуты первым протягивал Мишке свою руку. Мишка бережно принимал ее в ладони. Держал, едва касаясь, боясь не то, что приласкать, но даже сжать чуть сильнее. Знал: Олег может вдруг вздрогнуть и отшатнуться. И тогда придется долго ждать: не часы, а дни и недели, пока Олег снова решится на такую… близость. На порностудии каждый день перед Мишкой мелькали бесконечной вереницей гениталии, ягодицы, губы, груди - и не возбуждали ничего, кроме желания поскорее сбыть с плеч надоевшую работу. А по ночам Мишке снились ладони Олега: как он держит их в руках, целует, гладит. И член его вставал на эти сны, как не вставал на уложенных на кровати по двое-трое девчонок или закованных в наручники пацанов, замерших в позах, подсказанных фантазией режиссера.

Весной, уже в Новгороде, Олег несколько недель пролежал лицом к стене в своей комнате. Мишка, быстро выбросивший из памяти конвейер соитий, тосковал по Любимому, близкому-недоступному-желанному-запретному. Он брал к себе в постель кружку, из которой пил Олег, прижимался к ней губами, представлял, как ее ручку и бока трогали любимые тонкие пальцы, и «гонял шкурку». Теперь его мечты были смелее. Но сбываться они не спешили.

А в начале лета, когда Олег откинул целибат, когда он пришел к Мишке – пришел весь, сжал его в объятиях, заласкал, затискал, взял его и сам ему отдался, Мишка совсем сошел с ума по рукам своего Лёльки! Любовником Олег был роскошным: заботливым, нежным, неутомимым. А вот «любовницей» - …сложной. Отдавался нечасто. И с минетом не спешил.

- Я полтора года подстилкой и соской работал. Я хочу про всё это забыть. Помоги мне: подожди немного, а? – просил он чуть застенчиво.

Мишка кивал, соглашался. И самое сладкое, что получал он в постели, дарили ему Олеговы руки. Мишка отдавался им, замирал от их чутких касаний, изнемогал от неспешного проникновения, задыхался, когда ласки становились настойчивей, и извергался оргазмом раньше Олега. После страсти он подносил вожделенную ладонь к губам, терся носом о ее середину, зацеловывал пальцы, покусывая косточки суставов, щекотал языком нежные подушечки, обводил пальцем правильной формы ногти. Олег смущался:

- Хватит, заяц! Ты чего?

- Я обожаю тебя, Лёль! – отвечал Мишка, пряча улыбку в любимых ладонях.

Когда собрались копать картошку, у Мишки в груди защемило от мысли, что на нежных руках Олега от непривычной тяжелой работы появятся мозоли. Мишка купил упаковку рабочих перчаток на строительном рынке. Вчера, сразу, как приехали, выложил их на трюмо. А сегодня - забыл!

Жадно выцедив литр свекольного рассола, он перевел дух и, наконец, решился спросить:

- Баб, отец перчатки-то привез? Чтобы копать?

- Перчатки придумали! – насмешливо фыркнула баба Зоя. – Городски-и-ие! Да привез, привез. Там, на меже они лежат.

Мишка облегченно выдохнул: хоть что-то сложилось нормально!

Картофельное поле Самсоновых - восемь соток - начиналось от крыльца. Мишка с Олегом шли по соседним рядкам. Мишке привычная с детства работа давалась легко. Он копал бойчее, обгонял Олега. Потом по его рядку возвращался навстречу приятелю.

- Не надо! Зачем ты? Я сам! – хмурился Олег.

- Им так выбирать удобнее, сразу две гряды, - Мишка кивал на мать и бабу Зою, кидавших клубни в большую корзину.

Мать и бабка пытали гостя дотошными вопросами. Олег спокойно отвечал, что его мама работает учительницей музыки в школе, что отец давно с ними не живет, что у него есть старшая сестра и два племянника, а вот про Алину он говорить не станет: «спросите у Миши, а то я что-то лишнее скажу, мне потом Алинка разборки устроит». Мишка слушал, ухмылялся про себя: «конспиратор!» Косился на отца: видно было, что тому работа дается с трудом. Олег это тоже заметил:

- Отец твой устал. Иди, скажи ему, что – хватит.

Солнце поднялось выше. Квашеная свекла сработала «выпрямителем»: водочный дурман Мишку отпустил. Но на его место сразу навалилась тяжким грузом правда о вчерашнем предательстве. К часу дня они прошли четверть поля. Бабка ушла доить коз. Отец бросил лопату и выбирал клубни следом за Олегом. Все утомились, и разговоры затихли сами собой. Мишка на автомате налегал ногой на лопату, выворачивал куст за кустом, сгребал картофелины в кучку, а сам всё пытался уложить у себя в голове: что получается, они с Олегом больше не вместе?!? Всё, что еще вчера было его жизнью, рассыпалось в труху? От этих мыслей мерзко тянуло под ложечкой, словно он стоит на крошечном пятачке надежной опоры над пропастью. И любое, даже еле заметное, движение заставит его рухнуть вниз. Как его угораздило? Господи, зачем?!!? По-глупому, без души, ненужно… при Олеге!? Было страшно подумать, что он убил их любовь.

Бабка позвала обедать. Помогая Олегу пересыпать последнюю корзину в мешок, Мишка спросил:

- Как руки? Мозоли набил?

Но друг сделал вид, что не расслышал вопроса.

Стол накрыли на террасе. Баба Зоя налила парного козьего молока:

- На, Минечка, как ты любишь!

И Мишке дико захотелось стать маленьким мальчишкой и прижаться к ее переднику, как в давнем-давнем детстве, когда его заклевали соседские гуси. Еда была деревенская, добротная: борщ на свиной тушенке, картошка с жареной рыбой, молоко, домашний творог. Олег ел и хвалил.

- Вкусно? – улыбнулась баба Зоя.

Гость открыто посмотрел ей в глаза:

- Очень!

- А ты у нас в Сатарках невесту найди! Она тебе такие обеды будет готовить!... – подмигнула старушка. – У нас, знаешь, какие девки годные!? По молодости, гля, - шалавы подзаборные. А как жизнь уму-разуму поучит, такие жены верные из них выходят! Будет дома сидеть, детей рожать, рубахи мужу гладить!...

Отец перебил ее:

- Ма, ты не лезь. Зачем ему наши шалавы!? Он себе в городе культурную найдет.

На этих словах Олег бросил на Мишку быстрый ехидный взгляд, от которого у Мишки защекотало где-то в животе.

После обеда вернулись на поле. Работы было много. Работали молча. Часам к шести спины не разгибались уже ни у кого. Наконец, родители ушли готовить место в погребе, бабка - собирать гостинцы. Внуку сказала тоном, не терпящим возражений:

- Я петуха зарублю, возьмешь, Алина суп приготовит. Свиной тушенки дам четыре банки, капусты зимней два кочнА. И тебе, Олег, посылку наберу. Будешь в городе есть и вспоминать бабу Зою!

Олег благодарно кивнул, а когда она отошла, повернулся к приятелю:

- Самсон, ты на себя одного еды бери. Я все равно уеду.

Мишка болезненно дернул плечом:

- Олег, прости меня! Не уходи! Мне без тебя не жить!

- Вчера надо было думать.

- А зачем ты бросил меня там, зачем сказал «ебись»? Я ж пьяный был, надумал всякой дряни! …Лёля?...

Олег вспылил:

- А мне надо было подождать, пока ты ее прямо на столе разложишь?! И не называй меня так больше! Человека, которого так звали, уже нет. Он умер!

Мишка резко вскинул голову:

- Зато она меня - ХОТЕЛА! Понял? А ты – ни разу! Ты у нас супер-пупер-натурал. Всегда только сверху! Давал – раз в год, по обещанию. А не хотел – никогда! А я ведь тоже мужик!...

На последних словах Мишкин голос сорвался, и вышло совсем жалобно. Но Олег ледяным тоном процедил:

- Ну, и срослось у вас с ней? Поздравляю! Совет да любовь!

- Всё? Выкинул меня из жизни!? – в Мишкином голосе звучали злые слезы. – Ладно, хер с тобой! Я больше в город не поеду. Что там делать одному? Сидеть вечерами в холодной квартире? Спасибо, весной насиделся! Дала мне судьба шанс - я просрал. Значит, буду здесь спиваться. Травиться нитрокраской в малярке, четыре тысячи в месяц получать….

- Ты мне на жалость не дави! – взъярился Олег. – Я тоже не Рокфеллер. Но почему-то в грязи не валяюсь. …Как меня вообще угораздило тебе верить?! …Алкаш!

Мишку наотмашь ударили эти слова.

- …Нет, знаешь, я - поеду: у меня ж там машина, я ее продам! Здесь она ни к чему, здесь даже на бензин не заработаешь, не то что на ремонт…. А если продать – это ж сколько пить можно?! А ты не думал, что так обернется, когда мне дарил ее, правда? Сколько тебе хуев пришлось отсосать, чтоб на нее заработать? – Мишку колотило, он знал, что говорит страшное, но остановиться не мог. - А я ее пропью! С блядями! Потому что я – такая же блядь!

Он наступал на Олега всё ближе - ждал удара. Но тот воткнул лопату в землю, развернулся и ушел к меже. Пару минут стоял там, неестественно выпрямив спину и откинув назад голову, как делает человек, который хочет, чтобы навернувшиеся слезы не пролились из глаз. Потом - видно, не справился с собой - пошел прочь от деревни. Мишка проводил его горячечным взглядом, решительно крутанулся на месте и зашагал к мотоциклу. Вытряхнул на землю сумку с инструментами, выбрал большой гаечный ключ и начал откручивать гайку. Минут за десять открутились все, кроме одной. Одна – приржавела, заела и, последняя, не давала отсоединить коляску от мотоцикла.

- Куда собрался? – раздался над его ухом голос Олега.

- Не важно.

Олег зашел спереди и поставил ногу на обод переднего колеса.

- Не поедешь, пока не скажешь!

- Еще чего! – огрызнулся Мишка. – Ты мне никто! Обломишься командовать.

Олег крепко взял за руль двумя руками:

- Сказал: не поедешь.

Мишка с вызовом поднял глаза:

- Не бойся, я – недалеко! До элеватора. У него стена кирпичная, крепкая. И - дорога рядом. Разгонюсь и въебенюсь с размаху. И станет в этом мире одной проблемой меньше.

- Что за дурь? – Олег нахмурился.

- Здесь так принято, знаешь!? На моей памяти трое так закончили. Только коляску надо отцепить. Один комбайнер, дядя Жора, поехал с коляской. И не хватило скорости, чтоб насмерть. Лежал потом шесть лет парализованный, пока не сдох. А я так не хочу, хочу - сразу!

Упорная гайка, наконец, поддалась. Мишка, размахнувшись, отбросил ее в канаву, ударил ногой по педали, заводя мотор.

- Уйди с дороги!

- Не поедешь!

Мишка дернул рулем. Но Олег, стиснувший кулаки до побелевших костяшек, не отпустил, качнулся за мотоциклом всем весом. Мишка матюгнулся.

- Знаешь, я, конечно, не Арни,… - он захлебывался словами и задыхался, - но у меня в цеху каждая болванка весит двадцать шесть кило…. А ты на таможне ничего тяжелее кружки чая не держал…. Так что я – по-любому сильнее! И если мне,… чтоб сейчас уехать... придется тебе нос сломать,… то я сломаю. Будем драться?

- Будем! – твердо ответил Олег, глядя ему в глаза.

- Уйди! – крикнул Мишка в отчаянии.

Олег молчал, вцепившись руками в фонарь мотоцикла. И пальцы его дрожали от напряжения. Мишка бросил руль, мотоцикл завалился на землю. Олег подступил к Мишке грудь в грудь:

- Глуши зажигание! Надо поговорить!

Но Мишка вцепился ему в глотку:

- Да оставь ты меня в покое, сволочь! Чего тебе надо от меня? Катишься – и катись в Кострому. Чего здесь забыл?

- На что они тебя хоронить будут? На кредит? А им его дадут? Они ж еще за прошлый не расплатились! – Олег не говорил, а хрипел, потому что Мишкины руки тесно сжимали ворот его куртки.

- Ты поможешь! – прошипел в ответ Мишка.

- Я же уеду!

Мишка разжал руки и сделал шаг назад. Его нижняя губа дрожала. В голос прорвались умоляющие нотки:

- Пожалуйста, пусти! Ты ведь не простишь меня уже, ни за что. Какая тебе разница, что со мной станет?

Олег ответил, стараясь унять дрожь в голосе:

- Хватить истерить. Возьми себя в руки.

Мишка вскрикнул:

- Я же не Серебряков, чтобы так себя в руках держать!

- Уже не Серебряков? – тихо выдохнул Олег. – А раньше, вроде, говорил….

Мишка осекся и сник. Долго молчал, глядя себе под ноги. Олег также тихо продолжил:

- Мы с тобой завтра поговорим обо всем, хорошо?

Мишка робко поднял на него глаза:

- Олег?...

- Иди на огород! Инструменты я сам соберу.

- Не, надо коляску обратно цеплять, а то – догадаются…. Ты – прости меня, хоть за слова эти уродские…. Я не хотел….

- Ты слишком много не хотел, но сделал, - ответил Олег жестко: - Всё, прикручивай обратно, и пошли копать.

Мишка завинтил обратно гайки. Двух штук не нашел, но в подсумке оказались запасные. Через четверть часа мотоцикл стоял опять с коляской, а они с Олегом синхронно шли по грядам. Теперь Мишка не обгонял Олега – у него всё еще дрожали руки. Он изредка украдкой косился на друга, чтобы увидеть его чуть ссутуленные плечи и сосредоточенное, строгое лицо. В Мишкиной груди бушевал океан чувств. Стыд, благодарность, покорность, любовь, страх потери, отчаяние. И робкими нотами – нежность и надежда. «Люблю тебя, убей меня, уничтожь, сравняй с землей!... Прости меня, люби меня, укрой меня от всех тревог и бед в этой жизни!»

Солнце клонилось к закату. Баба Зоя пришла гнать «рабсилу» с огорода.

- Устали, мои хорошие? Хватит, бросайте до завтра. Я свежего молока надоила. Баньку настрою сейчас. Ты, Олег, париться-то будешь? – повернулась она к гостю.

Олег перечить не стал, коротко ответил:

- Буду.

Они нагрузили коляску мотоцикла мешками картошки, и отец с матерью уехали домой ночевать. А бабка затопила баню. Мишка тюкал топором и несмело улыбался. Раз Олег париться не отказался, может, помирится?! И стояк толкался ему в молнию штанов. Но вышло плохо. Приперлись Санек и Данила:

- Самсоооон! Пропащий, твою мать! Привееет! Гони в ларек, обмоем встречу! У бабы Зои вареная картошка-то осталась?

Мишка улыбался через силу. Прикидывал, как сказать им, чтоб ушли. А когда нарисовались рядом Санькина Вика со своей подружкой Танькой, нахмурился и решительно замотал головой:

- Нет, не выйдет, мужики! Я не буду пить сегодня. Мимо!

- Что «мимо», чего «нет»? – возмутился Данила. – Едем в магазин, а то закроется.

Тут к ним подошел Олег:

- А сигареты там можно купить? У меня закончились. Я с вами поеду!

Мишка настороженно покосился на любимого, пожал плечами и пошел заводить мотоцикл.

Вечер был прохладный. Солнце еще не село, но возле приземистого домика со столетней вывеской «Товары повседневного спроса» уже затеплился единственный на все Ключи фонарь. Остановив мотоцикл на обочине, Мишка неохотно слушал рассуждения Данилы - сколько брать водки, сколько закуски - когда из-за поворота вынырнули синеватые, необычно яркие огни, и обтекаемой, серебристой каплей на деревенскую площадь вплыла дорогая машина. ЧуднАя, как диковинная рыба, с круглыми ксеноновыми фарами, с треугольной эмблемой и слишком высокими для легковушки колесами, она казалась на заросшей лопухами улице инопланетным кораблем.

- Смотри, Олег, альфа ромео*! – с восторгом выпалил Мишка. – Ух ты-ы-ы! Откуда она здесь, в Ключах? Дань, у нас миллионер завелся?!

Данька уставился на автомобиль:

- Не, это не наша: номера самарские. Кто-то из «хозяев жизни» заплутал. Здесь всё под самарцами: лесопилки, бумажная фабрика, мебельный цех в Водорацком. Чего вот только на легковушке они? Обычно на джипах гоняют….

Из иномарки вышел мужик, спросил что-то у бабки, увязывавшей на багажник велосипеда сетку с буханками хлеба. Та равнодушно пожала плечами. Мужик огляделся и подошел к мотоциклу.

- Ребят, помогите, пожалуйста. Мне нужен Жадовский монастырь*. Я правильно еду?

Он сам смотрелся здесь как пришелец из другого мира: дорогой костюм с отливом, сережка с камнем в ухе, высоко забритые виски….

- До Жадовки – сорок три километра, - сказал ему Данила.

- Я уже больше кручусь. Меня навигатор увел. Проложил дорогу, а там мост – пешеходный, в две доски шириной. Я двадцать километров в обход отмахал, а теперь он, зараза, меня опять обратно гонит! Помогите, а? – и он протянул плоский экранчик, на котором светилась карта местности с маршрутом, проведенным толстой синей полосой.

- Мост есть в Тимошкино, - потянулся Мишка к навигатору. - Это – южней.

Приезжий наклонился над экраном, пальцем двигая картинку. Минуты три они корпели, то уменьшая, то увеличивая масштаб. Наконец, поставили на карте нужные точки. Мужик закивал:

- Спасибо большое! А где тут воды можно налить?

Мишка мотнул головой: колонка была в пяти шагах от мотоцикла. Водитель вытащил канистру. И тут подал голос Олег:

- Давайте, я качну! А то вы костюм обольете, - взялся за ручку колонки и рукой чуть отстранил мужика: - Осторожней, сейчас ливанёт!

Мишка скривился: ему стало неприятно, что Олег помогает чужому ровно также, как утром помогал ему самому.

- Куда ж вы так поздно? Стемнеет сейчас, - Олег светским тоном заполнил паузу, пока наполнялась канистра.

- Я - из Самары, триста километров…. Если бы не заблудился, засветло доехал бы. Мне – срочно надо…. Там икона чудотворная….

- Вы верите? – спросил Олег. – В икону?

Мужик помолчал. Потом вздохнул:

- Бывшая жена упросила поехать. За святой водой. …У нас дочку в понедельник оперируют.

Разговор их был слышен у мотоцикла. Данила негромко сказал:

- А мужик-то – пидор! Ухо проколото, подстрижен, как баба. А ты, Самсон в Москве таких встречал? Говорят, их там много?

Мишка, раздосадованный поведением Олега, ответил зло:

- Геев-то? Навалом! И с серьгами, и со стрижками, и в мехах, как Боря Моисеев.

Со стороны Сатарок подъехали велосипедами Валька и Ленка. У Вальки к багажнику была привязана банка самогона.

- Привет, мальчишки! Париться с собою пригласите?!

Данила враз забыл и про итальянскую машину, и про московских «голубых», всколыхнулся:

- Опа, опа! Самсон, концепция меняется. Белой не берем, давай пива побольше и колбаски.

Мишку потащили в магазин. Тыча пальцами в витрину, заспорили о пиве. Мишка равнодушно слушал их гомон и ждал, пока они договорятся между собой. Дверь взвизгнула пружиной, в магазин зашел Олег.

- Ну, вы покупаете?

- Мы не решили еще. Первый подходи!

Олег протиснулся к прилавку:

- Две пачки «Пэл Мэла», «швепс» и,… - голос его дрогнул, но потом он договорил решительно и твердо: - и упаковку «Дюрекса»*.

Мишку словно кипятком окатило изнутри. Он сунул Даньке триста рублей, бросил:

- Сами берите! Я там забыл… на мотоцикле, - и выскочил из магазина.

Мужик с альфы ромео, открыв капот, лил из канистры воду в бачок стеклоомывателя. Сердце Мишки грозилось выскочить через горло. Он развернулся к двери и ждал. Олег вышел через минуту. Мишка сразу же шагнул к нему, стиснул его запястье с силой, оставляя синяк, и прошипел:

- Не пущу!

Олег посмотрел на него удивленно и, как показалось Мишке, насмешливо. Мишка пошире расставил ноги, готовясь загораживать проход и драться до крови, если Олег попытается его обойти. За спиной послышался стук закрываемого капота, потом мягко хлопнула дверь, и шелест мотора разбавил дремотную тишину. Мишка покосился через плечо: красивая дорогая машина медленно тронулась в сторону шоссе. Деревенская улица уходила прямо на запад. Низкое красное солнце било в глаза, и водитель, опустив козырек, медленно, чтобы не сбить никого, пробирался по узкому месту.

Олег проследил направление Мишкиного взгляда и усмехнулся:

- Нет, Самсон, вот сосать я уже не буду. Никогда. Ни у кого. И ни за что на свете.

Мишка ослабил захват и скользнул рукой ниже, переплетя свои пальцы с пальцами Олега. Тот медлил отнять свою ладонь, и несколько мгновений они стояли, держась за руки, словно не было ни Мишкиного предательства, ни жестоких слов, ни ссоры. Словно они друг для друга те же дорогие и близкие людьми, какими были сутки назад. И Мишка был счастлив.

Да, Олег назвал его ставшей ненавистной за сегодняшний день кличкой. Да, заклялся сосать. Да, купил упаковку презервативов, которыми они друг с другом не пользовались еще со студии. Но Мишка глупо, широко, до слез улыбался. Потому что Олег стоял рядом. И его нежная, любимая рука лежала в Мишкиной ладони. А дорогая итальянская машина медленно плыла себе в закат. И заходящее солнце бросало красные блики на ее обтекаемую крышу. Наконец, Олег аккуратно вынул ладонь из Мишкиных пальцев.

Мишка обреченно вздохнул, потом тихо сказал:

- Я верну тебя. Любой ценой!

- Да что ты знаешь про «любую цену»? – горько усмехнулся Олег.

Парилка добирала нужный жар, а вокруг стола, накрытого в предбаннике, хлопотали девчонки. Валька «распечатала» самогон.

- Я – пас! – Самсонов накрыл ладонью свой стакан. – Я - пиво!

- Самсооон! Ты что, вконец ослаб?! – подхватились друзья.

- Сказал: не буду! – сам того не замечая, он копировал интонации Олега. - Мать и так запилила сегодня, - и налил себе «Жигулёвского».

Выпили «за встречу». Данька вынул из чехла гитару:

- Ну что, Лен, забацаешь?

Ленка, присыпАвшая солью крупную картофелину и еще не раздышавшаяся после стопки самогона, отмахнулась:

- Ну тебя! Дай закусить спокойно!

Тут протянул руку Олег:

- Давай, я!

Мишка удивленно вскинул брови. Олег провел по струнам, покрутил колки, прислушиваясь и повторяя несколько раз подряд одни и те же звуки. Потом прошелся по настроенной гитаре ловким перебором и запел:

http://embed.prostopleer.com/track?id=B1wd2B7stdqBfpv

Под ольхой задремал есаул молоденький

Приклонил голову к доброму седлу.

Не буди казака, Ваше благородие,

Он во сне видит дом, мамку да ветлу.

У него был сильный, чистый баритон. И играл он профессионально. Так во всех Сатарках никто не умел, даже Кира Иванна, завклубом.

Не буди, атаман, есаула верного.

Он от смерти тебя спас в лихом бою,

Да еще сотню раз сбережет, наверное.

Не буди, атаман, ты судьбу свою.

Мишка замер: песня была прямо про них. Про дружбу, про верность, про лихую жизнь, в которой они спасали друг друга. Горячий румянец тронул его щеки. Да и остальные слушатели пришли в восторг. Данила ладонью отстукивал такт по столу. Танька завороженно пялилась на гитариста, видно было, что отдаться готова прямо здесь, при всех, без секунды сомнения. Ленка с Викой разбитными голосами присоединились к припеву:

А на окне наличники,

Гуляй да пой станичники!...

Мишку выбесили их писклявые вопли, портившие песню. Но Олег чуть напряг связки, и перекрыл неуклюжую какофонию:

Черны глаза-а-а в окошке том,

гуляй да пой каза-а-ачий Дон.

Мороз пробежал по Мишкиной спине. Он потупил свои черные глаза и приходил в себя. За столом гомонили:

- …Улёт!

- …Олег - красава!

- …Ты музыке учился?

- В музыкалке, семь лет по классу гитары, - Олег легкими касаниями извлекал из струн звуки, которые обшарпанная Данькина гитара не издавала и даже не слышала с момента своего рождения. Мишка взгляда не мог отвести от его пальцев. Его накрыло - восторгом, любовью, отчаяньем…. Чтоб не разреветься, не спалиться в край, он встал и ушел в парную.

Тесная комнатка прогрелась. От раскаленной печки шел жар. И такой же, казалось, жар бушевал в Мишкиной груди: так горела и плавилась там его любовь к Олегу. Через минуту дверь открылась: Олег зашел и сел напротив, столкнув дубовые веники на край скамьи.

– Я про тебя, оказывается, ничего не знал! – восхищенно всхлипнул Мишка. – Ты так поешь… до слез!

- Я про тебя тоже не всё знал, - не отрывая непростого, пристального взгляда, Олег вытянул из веника пару веток, пропустил их через кулак, обдирая листья, стегнул по лавке и кивнул: - А ну, ложись!

- Чего?

- Уму-разуму буду учить свою шалаву подзаборную. Может быть, прощу ее заодно…

- Еще один Эдуард Вадимович нашелся? – отшутился было Мишка. Потом до его сознания добралось слово «прощу» и он завис, не зная, что сказать и как повернуть разговор обратно на прощение.

Но Олег уже отбросил прутья в угол:

- Ладно, расслабься. Я пошутил.

Дверь скрипнула, и ввалился Данила. Хохотнул:

- Не помешаю?

- Без тебя не начинали. Третьим будешь, - Олег откликнулся легко и беззаботно, как и следовало бы незамороченному, уверенному в себе мужику.

Данила выплеснул ушат воды на камни, увернул лицо от яростно взвившегося пара.

- Эх, тепло! Ложись, Самсон, уважу! В ванной с кафелем так не попаришься, а?

Мишка лег. Данила прошелся по его плечам веником. А Мишка, уткнувшись в лавку лбом, с досадой кусал губы. Всё было плохо. Плохо! Зачем он отказался?... Надо было лечь! Олег при ребятах бить не стал бы. Но первый шаг к прощению был бы сделан. За спиной снова скрипнула дверь. Мишка оглянулся: в парилке кроме Данилы никого больше не было. Олег ушел. Минут десять парились. Потом Мишка сказал:

- Жарко, Дань. Отвык я. Пойду, отдышусь!

Вышел в предбанник и - опешил. За столом две пары, не обращая внимания друг на друга и на окружающих, взахлеб целовались! Санёк с Викой – бог бы с ними, кто им в чем указ…. Но Олег!? Олег обнимал Таньку, через простыню сжимая рукой ее пухлую грудь, замедленно терся носом о ее конопатую сопелку, потом губами касался ее губ короткими движениями. Танька млела. Мишка и сам, бывало, млел под Олеговыми губами. Они минут по двадцать могли так целоваться. Олег не позволял Мишке трогать руками ниже пояса – ни себя, ни его. Бережно, но твердо забирал он в руку Мишкино запястье, не давая дотянуться до дрожащего от возбуждения члена. Они ласкались губами, скользили пальцами друг другу по шее и груди. А когда терпеть становилось невозможно, когда две напряженные головки начинали исходить блестящей жидкой смазкой, когда уже хотелось накинуться и разорвать на клочья манящее желанное тело, Олег подминал Мишку под себя и брал быстрым движением, шепча ему на ухо:

- Что, допрыгался? Додразнился? Сейчас выебу!

А теперь Олег точно так же целовал чужую бабу. Ревность молотом ударила Мишке в виски. Стиснув кулаки, с трудом держась, чтобы не заорать матом, он окликнул:

- Олег!

Оторвавшись от Танькиных губ, но не отпуская девчонку от себя, Олег обернулся и испытующе, с вызовом, посмотрел в глаза другу:

- Что?

Мишка сглотнул вставший в горле комок.

- Ты зарядку для телефона привез? У меня разряжается.

- Там, в сумке, в кармане, - Олег не отводил прямого взгляда.

Мишка первым опустил глаза:

- Хорошо, я вечером возьму.

Минут через десять к нему подсела Валька:

- Самсон, пойдем, попаримся!

- Валь, ты дурой-то не будь! – огрызнулся он. – Сказано тебе: у меня в городе невеста.

- Ну и чего мне она? Я на ее место не мечу!

- А не метишь - иди парься без меня!

Валька фыркнула, подмигнула подружкам, и они ушли в парилку вчетвером. Парни еще раз «вздрогнули» и начали спрашивать Самсонова про Москву, про Новгород, про машину. Мишка рассказывал о московских супермаркетах, о Новом Годе на Воробьевых горах, потом – о заводе, о новых приятелях, об Арни. Нашел на телефоне фото, где они - на стадионе, все – в «зенитовских» шарфах, и видно, что Арни на полголовы выше и в два раза шире всех и каждого.

- Прикиньте, с ним Олег подрался!

Пацаны разглядывали фотку и качали головами:

- Врешь! Как с таким драться-то? Убьет одним ударом!

Олег усмехнулся:

- Не, не врет!

- И – как?

- Как-как…. Я выплюнул ползуба и пошел! – Олег с иронией пожал плечами. – Нас приятели разняли. А так, конечно, он забил бы меня, если б всерьез.

- А из-за чего дрались?

- Он про мою девушку грубо сказал.

Мишка покраснел, но на друга не обернулся.

Данила хмыкнул уважительно:

- Ты крут! Второй раз не полез бы?

Олег помолчал, а потом ответил:

- Если бы ее обидели – снова бы полез. Дурацкое дело не хитрое!

У Мишки дыхание перехватило. «Любой ценой верну!» – опять подумал он.

Через несколько минут девчонки вывалились из парной, и Танька сразу нетерпеливо затеребила Мишу за плечо:

- Самсон, тазом двинь! Пусти меня к Олежке!

Он поднялся, сдвинув брови и больно закусив щеку изнутри. Протискиваясь вдоль стола, она задела его бедром и обдала разгоряченным запахом возбужденного женского тела. Ему хотелось ударить ее – сильно, чтобы юшка потекла на сползающую с крупных грудей простыню. Он крепче стиснул зубы, и почувствовал во рту соленый привкус крови.

Еще пили. И еще трепались. Ленка мучила гитару, пытаясь петь Ваенгу. Мишка старался не смотреть, как рука Олега сползает всё ниже по Танькиной талии. И не мог этого не видеть. «Лёля, зачем?!» - страдал он. – «Ну, не надо. Пожалуйста!» Но в лицо другу взглянуть не решался. Как закатывать скандал, если сам вчера у Олега на глазах и не такое творил?! Лишь когда ладонь Олега легла на Танькино колено, Мишка не выдержал. Вскочил. Метнулся из угла в угол за спинами сидящих пацанов, наклонился к стоящему ведру и поплескал себе в лицо прохладной водой. Хотел на улицу уйти, но не набрался силы выпустить из поля зрения мучительную картину. Боль давила сердце – серьезная, без дураков, такая, что было тяжело дышать. Как лемех трактора взрывает плотное тело дерна, оставляя за собой полосу пахоты с вывернутыми наизнанку тайнами земли, так Мишку сейчас раздирали в клочья обида и отчаяние. Завыть хотелось, заорать, разрыдаться. Он подошел к узкому окну и протер ладонью запотевшее стекло. В темно-синем небе светила узкая луна, и две звезды переливались, расплываясь каплями – то ли из-за мокрого стекла, то ли из-за влажной пелены, застилающей Мишкин взгляд. Он обернулся на компанию. Танька положила голову Олегу на плечо. Его рука уже не лежала на ее колене, а сжимала стакан. Олег тянулся чокнуться к Даниле:

- Хорошо у вас. Душевно! …Лен, а дай-ка инструмент!

Танька с неохотой отодвинулась, освобождая место гитаре. Миша хотел вернуться за стол, но не успел до начала песни. И хорошо, что не успел. Потому что слушать это на глазах у посторонних было нельзя.

http://embed.prostopleer.com/track?id=Bmph4B7stdqB10cq

Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь,

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь.

Не мигая, слезятся от ветра

Безнадежные карие вишни.

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,

Я подумаю: «Боже всевышний!

Я тебя никогда не забуду,

Я тебя никогда не увижу».

Олег прощался. Ничего было не спасти. Карие вишни Мишкиных глаз полнились слезами. Голос Олега легко взял высокие ноты, раня два любящих, но теряющих друг друга сердца:

И качнутся бессмысленной высью

Пара фраз, долетевших оттуда,

Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду.

Отвернувшись в окошко предбанника, Мишка плакал. Не вытирая слез, стараясь, чтобы не дрогнули плечи, прижимаясь лбом к стеклу. Видеть его со своих мест могли только Олег и Танька. Но девчонка была вся там, за столом, со своим соседом. А Олег…. Видел или нет? Понимал, как больно Мишке? Или сам страдал еще сильнее своего бестолкового и глупого Любимого? Олег соткал из стона струн затухающий перебор и встал из-за стола:

- Пустите-ка меня, - и вышел в «холодный предбанник».

Слушатели восхищенно застыли.

- Певе-е-ец! – выдала, наконец, Ленка. – Вот тебе, Тань, повезло! Держись за него крепче! Заберет тебя в город, будешь каждый день романсы слушать и на машине кататься!

За столом засуетились, потянулись наливать под новый тост. Мишка, не оборачиваясь, вытер слезы и лихорадочно пытался надумать: что делать дальше? Ясно, что Олег наладился уйти с Танькой. Подумать, на секунду представить, что он ляжет на нее, что отдаст ей то, что должно было принадлежать только Мишке, было страшно! Но как его остановишь? Попросить? Не послушает! Встать на колени? Ну, не здесь же! Позвать на минуту в дом? Не пойдет! Стерпеть, отпустить, смириться? Нет, это так больно, что не вынести! Он так ничего и не решил. Дверь распахнулась, и зашел Олег – уже полностью одетый.

- Всё, ребят! Спасибо за компанию. Я - спать. Посидел бы, но завтра Самсон в семь утра поднимет, будь он трижды неладен со своим огородом!

К Олегу обернулись, загалдели:

- Да ладно тебе! …Только сели! …Работа – не волк!

Олег засмеялся:

- Не волк, не волк! Самсон обещал мне баньку, рыбалку и хорошую компанию. А сам лопату дал и поле показал – от крыльца и до дальнего леса.

В ответ посмеялись. И только Танька вскочила, придерживая простыню и напряженно сдвинув брови, решая спешно, что сказать, чтобы уйти прямо сейчас за кавалером. Олег всем пацанам пожал руки, подмигнул:

- Девчонкам – пламенный! – и перегнулся к Таньке через стол, притянув к себе для поцелуя ее руку: - Танюш, был счастлив познакомиться! Всем - спокойной ночи! – и ушел.

Танька выскочила было из-за стола. Но Мишка, изо всех сил сдерживавший торжествующую улыбку, словно ненароком, загородил ей дорогу, говоря насмешливо и снисходительно:

- Ну, куда намылилась? Девушка у него есть в городе, понятно? Кристина. Очень красивая. И вообще – ему худенькие нравятся.

Санька присвистнул:

- Кремень мужик! И бабе его повезло…. Ладно, давайте «вздрогнем»: чтоб нас хватало и на огород, и на девчонок!

Мишка подсел к столу, чокнулся пивом. Выжидал, пока можно будет незаметно уйти, не вызывая подозрений. Когда в последний раз пошел в парилку, за ним втиснулась Валька. Скинула простыню, качнула голым задом.

- Самсон, попарь меня!

Он оглядел снизу вверх неаккуратный курчавый треугольник между ног, худоватые груди и пьяненько блестящие глаза. Доступная и голая, она слишком напоминала о студии. Только там девки были ухоженные, напомаженные к каждой съемке визажистом и парикмахером. А Валька, с наивной уверенностью в своей неотразимости и не сегодня бритыми ногами, казалась плохой пародией на московских актрис.

- Валь, отцепись от меня, а? – с ленцой ответил он.

Друзья уже «наклюкались». И, когда Мишка собрался уходить, не сильно возражали. Данила только хмыкнул:

- Совсем городские в коленях слабы!

- Ну да, я - отвык! – не стал спорить Самсон. – Но там, знаешь, какая водка дорогая?! Там пить по-нормальному – никогда на машину не накопишь!

Парни заткнулись. Что на такие слова возразишь!?

- Ладно, бай-бай! - он повернулся к Даниле: - Закроешь здесь всё, хорошо?

В доме было темно. Бабка, видно, спала. Олегу постелили в «каморе» - тесной комнате с иконами в углу, широкой кроватью и сундуками с бабкиными «богатствами». Туда обычно селили гостей, поэтому дверь каморы закидывалась на щеколду. Мишка толкнулся в дверь: было закрыто. Негромко постучал: не ответили. Тогда он набрал Олегов номер с телефона. Голос друга откликнулся устало:

- Что?

- Открой, поговорим.

- Нет. Не сегодня.

- Ну, пожалуйста!

- Оставь меня в покое.

У Мишки руки тряслись - так хотелось к Олегу.

- Олег, я дверь сломаю!

Олег ответил сердито:

- Ломай, если такой идиот.

И отключил телефон. Сколько ни набирал Мишка номер, бесстрастный голос твердил «Абонент недоступен». Если бы дома не было бабки, Мишка, может, правда начал бы ломать дверь. Но при ней?... Таким идиотом он все-таки не был.

Он лег ничком на свой топчан. В памяти всплывало раз за разом:

«Я тебя… никогда… не увижу,…

Я тебя… никогда… не забуду»…

«Неужели уедет?» Плакать не хотелось. Хотелось разбить голову о бревенчатую стену. «Урод!» - шептал он сам себе. – «Зачем она нужна была тебе, придурок?! Сам вон как взвился, когда Олег Таньку целовал!» Он вспомнил Олегову руку, как она мяла простынь на Танькиной груди. «Как у него ладони, интересно? Ведь натер же лопатой!» Он не выдержал, снова достал телефон и нажал кнопку повтора последнего вызова. «Абонент недоступен…»

«Черт! Трезвоню «бывшему», как тёлка!» Бросил телефон на подоконник, укутался в одеяло и стал вспоминать руки Олега. Какие, наверно, на нежных ладонях сейчас вздулись погрубевшие бугорки от лопаты…. Как он мог бы целовать их сейчас…. Как он будет их целовать обязательно завтра…. Рука скользнула в трусы. Минут через пять он затянул к себе под одеяло футболку, накрыл ею член и кончил, шумно выдохнув. Последняя картинка, которую он удержал в памяти перед оргазмом, были пальцы Олега, уверенно перебирающие струны гитары, и его левая рука, нежно обнимающая гриф.

Спал Мишка плохо. И сны ему снились плохие. А уже утром, после рассвета, вплыл в его сон бабкин говорок: то ли она с кем-то прощалась, то ли ругалась. Мишка вскинулся: со сна показалось, что это уехал Олег. Обмирая от мысли, что он не знает его костромского адреса и никогда больше его не найдет, Мишка, как был босой, выскочил в сени, заколотил кулаком в запертую дверь каморы. Голос бабы Зои донесся с улицы. Мишка метнулся на веранду и, откинув занавеску, увидел, как бабка выгоняет коз через калитку. Вернулся к каморе, ломанулся в дверь плечом. В этот раз дверь распахнулась. Сонный Олег в одних трусах стоял, озадаченно сдвинув брови:

- Что случилось?

Мишка шагнул к нему. И сразу, у порога, опустился на колени, обвивая крепким объятием Олеговы ноги.

- Лёль, прости меня, пожалуйста. Я без тебя умру!

- Прекрати. Вставай! – насупился Олег.

Но Мишка мотал головой, прижимался лбом к худым голым ногам, потом начал покрывать их поцелуями.

- Хочешь – бей! Хочешь – гуляй! Всё терпеть буду, только прости!

Олег вздохнул, нагнулся и потянул его вверх под мышки.

- Хватит. Иди сюда, - голос его дрогнул мягкими нотками: - Сказал: вставай!

Мишка поддался, позволил поднять себя. Олег, не выпуская из руки Мишкиного запястья, задвинул щеколду и потянул испуганного, дрожащего мальчишку в уютное логово постели.

Мишку трясло. Может – от холода. Может – от напряжения, которое каменело под ложечкой третий день. А, может, оттого, что мир слишком стремительно поменялся вокруг. Минуту назад – ужас потери, ледяной пол веранды, безнадежно запертая дверь. А теперь - в неверном свете раннего утра - мягкие бабкины перины, вышитые мережкой подушки, теплая рука Олега, властно сжимающая Мишкино запястье…. Олег уложил его головой на изгиб своего локтя и наклонился близко-близко к его лицу.

- Трахался вчера, когда я ушел?

Мишка замотал головой:

- Нет! Ты что?! За кого ты меня держишь?! – он попытался подняться, но Олег приставил к его носу свой небольшой, но плотно стиснутый кулак:

- Лежааать! Не рыпаться! А позавчера? Трахался?

- Да, - еле слышно выдохнул Мишка.

- А совесть где оставил? Дома, в Новгороде?

- Дома,… - всхлипнул Мишка, потом торопливо заговорил: - Олег, мой дом – там, у нас. Я – не Самсон. Я – Миша! Я - не буду больше, правда! Ты меня прости. Я – дурак, не знаю, как такое вышло. Это был первый и последний раз. Поверь, пожалуйста!

- Я – ревнивый! – прошептал Олег.

- Я понял, - Мишка с силой прижался виском к его руке.

А Олег продолжал наставительным тоном:

- Если мы вместе, то – вместе. И нечего по подворотням шляться! А если тебе всё равно с кем, со мной или с первой попавшейся бабой, которая даст, то….

- Нет, Лёль. Не надо! Мы – вместе. Я - твой!

Голос Олега смягчился.

- Ну, смотри мне!... А то,… - он недалеко отвел кулак от Мишкиного носа, потом шутливо и медленно двинул его вперед, словно собирается ударить.

Мишка рванулся вверх специально, насколько смог резко, и ткнулся носом в занесенный кулак. Удар вышел довольно чувствительным, Мишка охнул. Олег отдернул руку.

- Тьфу, балбес! Кто тебе позволил своевольничать?

- Прости! – шептал Мишка. – Я… так мне и надо!

- Я сам знаю, что тебе надо, - Олег бережно коснулся пальцами ушибленного носа. – Ну, чего наделал? Больно тебе, Миш?

- Очень! – ответил Мишка и заплакал.

Теперь было - можно. Он больше не был один на один с этой жизнью, как было в госпитале или на пустом Сатарковском вокзале, когда он в спешке и панике уезжал после взлома магазина, или на студии, когда на него повесили огромные долги…. Теперь с ним был его Олег. Олег, который помнит, что Мишке нужна новая зимняя куртка. Который за него полезет в драку с любым «Шварценеггером». И который ночью будет трепетно сжимать очко, ласкаясь, отдаваясь и спрашивая подрагивающим голосом: «Хорошо тебе, Мишка? Приятно тебе, а?»

Миша уткнулся в широкое надежное плечо и рыдал, как в детстве. Олег гладил его макушку ладонью.

- Зайчонок мой! Прости! Я – сам дурак. Не надо было тебя оставлять одного.

- Лёля мой! – всхлипывал Мишка. – Лёлька. Родной мой. Любимый.

Примечания автора.

* Золотые шары – цветы (вдруг кто-то не знает?)

http://img-fotki.yandex.ru/get/5012/105611162.c/0_664f5_65a4f4f1_L

* Айда – пойдем. Слово это – эндемичное, местное в описываемом районе, в поволжском диалекте оно спрягается как глагол: «айду, айдём, айдёшь, айдёте».

* Альфа ромео – допустим, как-то так:

http://image.automobilemag.com/f/multimedia/photo_gallery/

6691099+w1280+h1024+st0/0611_b+2007_alfa_romeo_8C_competizione+10.jpg

* Жадовский монастырь – есть такой в Ульяновской области. И икона чудотворная там есть.

* Дюрекс – презервативы.

Когда прошла первая волна слез, он спохватился, что можно, наконец, взять Олега за руку.

- Как руки, Лёль? Натер лопатой, а? Я ведь говорил тебе, чтоб бросил, - он осторожно коснулся желанной ладони губами. – Натер. Мозоли. Зачем было так?

Олег, сам прижимаясь, ласкаясь к прощеному мальчишке, старался ногами согреть его холодные ступни.

- Слушай, как ты жил-то без меня? Кто тебя грел? Или так и ходил с ледяными ногами?

- Никто не грел! – шептал Мишка ему в ладони. – Никто не любил. Никого без тебя….

Они тискались, упираясь друг в друга своими стояками. А когда Мишка, тая от вожделения, стянул до колен трусы, выпуская закаменевший член, за окном затарахтел мотоцикл.

- А, чёрт! Родители приехали. Лель, мне – идти!... А то – запалят!

Олег покрывал торопливыми жадными поцелуями лицо любимого, а сам уже выпихивал его из постели:

- Иди, иди! Не хватало нарваться!...

Мишка метнулся через коридорчик, нырнул к себе под одеяло. Он еще дрожал. И стояк никуда не делся. Мишка лежал, улыбаясь, несильно гладя член через трусы и стараясь унять колотящееся сердце. На террасе мать и бабка бубнили, ругая Мишкиных друзей за «хлев», оставленный в бане. Потом мать зашла в горницу, раздраженно потянула с сына одеяло:

- Вставай, зараза! Снова налакался? Когда уже упьешься, наконец?

Мишка обернулся и приподнял голову с подушки:

- Ма, чего – «зараза»? Трезвый я!

Она ошеломленно посмотрела в его ясные глаза, не нашлась, что ответить, молча вышла.

Проходя на кухню, Мишка стукнул в дверь каморы:

- Олееег! Подъем!

Бабка налила сыну с невесткой горячего чая. Возле Мишкиного привычного места стояла на столе банка рассола. Мишка улыбнулся.

- Что-то я замерз под утро. Баб, есть что-нибудь потеплее?

Баба Зоя удивилась, наверно, не меньше матери, но вида не подала. Взяла с окна банку молока:

- Парное! Будешь?

- Еще как!

Бабка подобрела лицом, засуетилась, принесла от плиты фарфоровую миску:

- На! Свежие оладушки! С сахаром бери. Сейчас малины дам!

Мишка светился, как новый пятак. Входя на кухню и здороваясь, Олег понял, что они сейчас выдадут себя с головой своими «молодоженскими» улыбками. Поэтому сел на другой конец стола, с сосредоточенным видом повернулся к Мишкиному отцу:

- Евгений Иваныч, как ваша спина?

- Нормально. Видишь: работать приехал, не дезертировал.

Мишка наворачивал оладьи, согреваясь их теплом. Баба Зоя, выставляя на стол две банки варенья, все-таки не удержалась:

- Минь, а кто ж гулял-то до полнОчи?

- Данила, Санек, Вика с Танькой, - жуя, ответил внук. – Что, насвинячили? Я приберу. Я просто раньше спать ушел ….

- Чай*, я прибралась уже! – отмахнулась старушка.

Старшие допили свой чай и ушли на картошку. Мишка дотянулся под столом до Олега и, забираясь пальцами ноги ему под брючину, улыбнулся задиристо:

- Что так сел-то далеко? Боишься?

Олег хохотнул:

- Тебя? Не дождешься! Слышь, а нельзя каких-нибудь помощников нанять? Хоть Данилу с девчонками? А то мы на этом огороде костьми ляжем. И отца твоего жалко.

- Не, если я еще хоть копейку лишнюю потрачу, мать – удавится! – ответил Мишка, утирая из угла губ малиновое варенье.

- Тогда допивай, да пошли. Там работы – немеряно, - Олег покосился на рассол, так и оставшийся стоять на столе. – А это кому приготовили? «Главному городскому помощнику»? Ты здесь что - запоем пил, беспробудно?

Мишка смутился:

- Да ну их!... Не, не запоем, конечно. На «беспробудно» денег не было….

- Вот спустить штаны, разложить на лавке и выдрать хворостиной, чтоб неповадно было! – мечтательно и смачно протянул Олег.

- Дома выдерешь, - радостно пообещал Мишка, балдея от того, что есть такое слово: «дома». И оно не означает прокуренную родительскую кухню с пустыми бутылками на подоконнике, пятнами рассола на столе и мрачной безысходностью в глазах и разговорах обитателей.

Уже в дверях Олег на мгновение притянул его к себе, коснулся горячими губами темного вихра, виска и уголка глаза и серьезно сказал:

- У меня, думаешь, в этой жизни есть кто-нибудь, кроме тебя?

Всем, кроме Мишки, работалось сегодня тяжелее, чем вчера: тянуло спины и болели руки. А Мишка - счастливый, с трудом скрывающий светлую улыбку - шел впереди, как локомотив.

- Слушай, ну ты – «Самсооон»! Первый парень на деревне! Таких, как я, двое нужно, чтоб за тобой угнаться! – Олег откровенно любовался другом.

- Не называй меня так!

- Да ладно тебе! ТО всё прошло. А «Самсон» – это герой из Библии. В Питере* фонтан есть: «Самсон, разрывающий пасть льва». Мы поедем, сфоткаемся на его фоне.

- Правда, поедем? – с придыханием спросил Мишка. – Смотри: обещал! И… это, Лель,… ты родителей моих не называй по отчеству, они стесняются. Они привыкли: «тетя Ира», «дядя Женя».

- Так их твои друзья зовут. А для меня они – тесть и теща.

- Свекор и свекровь, - осторожно поправил Мишка.

- Что-чтоооо? – иронично протянул Олег.

Мишка наигранно-покорно потупился:

- Ладно, тесть и теща.

Мать подошла, закончив скирдовать ботву:

- Может, Люсю кликнуть помогать?

Мишка напрягся: соседка тетя Люся была матерью Таньки – вчерашней Олеговой «зазнобы».

- Ма, не надо! – он оттащил мать в сторону и энергично зашептал: - С ней припрется Танька. А Олег мне сказал: если еще какие девки около меня будут, он Алине расскажет. Я вчера и пить не стал, чтоб он не злился!

Мать покосилась на Олега уважительно и кивнула:

- Ну, хорошо, не надо.

Отец сначала копал наравне с молодежью. Потом – выбирал картошку, стоя на коленях. Потом – сел на меже.

- Пап, иди, отдыхай. Здесь мало осталось, мы – справимся! – сказал ему Мишка. И когда отец без возражений встал и пошел к дому, проводил его тревожным взглядом и проговорил негромко: - А я не знал, что я – сволочь!

- Что это ты вдруг? – поднял голову Олег.

- «Вдруг»? Я в ноябре пятьдесят восемь тысяч получил! А им не отправил даже те три с половиной, которые они мне с собой в дорогу дали. Они пятерку взяли на год под проценты, а я фотоаппарат покупал и ботинки дорогие….

- Ты же не знал….

- Ага! Откуда мне было?.. Я же – трехлетний ребенок! Как мог догадаться, что за выбитую дверь хозяин заплатить потребует!? …Отец и надорвался, небось, потому что в две смены пахал, – Мишка едва не плакал от досады. – У тебя сколько денег осталось? Дадим им тысячи четыре?

- Заедем на вокзал - к банкомату, я сниму со счета, и оставим десятку.

- Это – много?! – несмело возразил Мишка.

- Это – не тебе решать. Понятно? – авторитарно заявил Олег.

Мишка привычно кивнул. Потом добавил:

- Я квартальную получу, и мы на счет тебе доложим, ладно? Мне Андрей Васильич пятнашку обещал выписать.

- Хорошо, доложим, - не стал спорить Олег.

К четырем часам дня выкопали всё. Остался крохотный куток, про который баба Зоя сказала:

- Сама докопаю, себе на еду.

Коляску мотоцикла набили мешками картошки. Родители ушли проситься на попутную телегу. Баба Зоя, увязывая в сумку деревенские гостинцы, вытирала слезы:

- Минь, когда умру, хоронить приезжай, слышишь?!

- Ба, ну тебя! Я на новый год опять приеду! …И я там не пью, не думай! Вон, у Олега спроси.

- Дай Бог, дай Бог, – она целовала и крестила внука много раз подряд. Потом обернулась к гостю: - Ты, Олег, хороший парень. Ты дружи с нашим охламоном-то, ладно? Маленький он. Пропадет без надзора!

Олег улыбнулся:

- Маленький, да. Не пропадет! Там Алинка за ним, знаете, как смотрит? Он при ней так не хорохорится, как здесь!

Мишка с усмешкой отвел глаза.

Чмокнув в последний раз морщинистую бабкину щеку, он сам подозрительно заморгал и пошел, не оглянувшись. Заведя мотоцикл и дождавшись, пока Олег обнимет его сзади, он втопил во всю силу мотора по деревенской улице. Сегодня всё в этом мире было иначе, чем вчера. Не доехав до города, Мишка свернул на проселок, в поля. Дорога нырнула в овраг, выбралась на берег речушки, там Мишка остановился, заглушил мотор.

- Вот. Здесь я рыбачил.

На вытоптанной у воды площадке были прилажены чурбачки для сидения, и смотрело проплешиной в траве старое кострище.

- И – что, большая ловится? – спросил Олег с сомнением.

- Ну, не такая, как вы с Темкой друг другу показывали, - засмеялся Миша. – Так, голавлик граммов на шестьсот. Красноперка. Ершик.

- Это всё – мелкие.

- Ну, здесь тебе не Волга!

Они сидели на чурбачках и смотрели, как темная вода несет осенние листья, с тихим плеском огибает камыши, заворачивается в бурунчики на отмели. Молчали так долго, что трясогузка, вспорхнувшая от треска мотоцикла, вернулась и спрыгивала по веткам, все ниже и ниже, пока не подобралась совсем близко к городским гостям и их железной машине. Мишка жевал травинку.

- А что мы с тобой в Новгороде не рыбачим? – нарушил тишину Олег. – Я – люблю!...

- Не знаю…. Дураки потому что, не додумались! Арни говорит, на Ильмене вот такие клюют, - Мишка широко раскинул руки.

Ветер прошелся шелестящей волной по камышам. Олег поёжился. Мишка посмотрел ему в глаза:

– Замерз? Домой? – а потом добавил задорно: - Или показать тебе, как на мотоцикле трахаться удобно? Знаешь, сколько я девок на нем переимел? Больше, чем на студии! Хотел тебе предложить: «Станешь последней и единственной?»

- Здесь, что ли, в чистом поле? – Олег оглянулся по сторонам.

- Не здесь. Садись! – Мишка снова завел мотоцикл и погнал по берегу, свернул в лесок, сбавив скорость, обернулся: - Голову пригни: кусты!

Пробирались заглохшей дорогой, остановились на поросшей светлым мхом поляне, окруженной молодыми, нечастыми сосенками. В предвечернем осеннем лесу было тихо и пусто. Они сошли с мотоцикла и застыли друг напротив друга. Слишком многое поменялось для них за эти дни, и оба медлили сейчас с первым шагом. Наконец, решился Мишка:

- Ты серьезно говорил?... Про хворостину-то?

Олег мягко усмехнулся:

- Да стоило бы выломать одну, вжарить тебе хорошенько. Для памяти.

- Вжарь! – Мишкины щеки запунцовели, но смотрел он прямо в глаза.

Олег сказал расслабленно, с улыбкой:

- Что – «готов понести заслуженное…»? Ну, заголяйся!

Мишка дернул пряжку и без лишних сомнений спустил до щиколоток джинсы и трусы. Олег, не сводя глаз с его лица, шагнул к нему и левой рукой обнял спереди за плечи, а правой – с силой сжал ягодицы. Мишка, не в силах держаться, сделал пару дрочащих движений: от Олега хотелось ВСЕГО, даже розог. Олег замахнулся и ударил ладонью – больше звонко, чем больно. Мишка плотнее прижался к его плечу. Олег выждал полминуты, потом развернул Мишку полностью к себе, обнял его за плечи и снисходительно сказал:

- Лааадно! Ты – маленький, любимый заяц. Маленьких зайцев не бьют, - а потом предостерегающе добавил: - …Но только, если они….

Мишка обвил руками его шею и прошептал:

- «Они» больше не будут!

Они стояли и целовались. Пальцы Олега прокладывали дразнящую дорожку по Мишкиной спине, по пояснице, к копчику и дальше вниз, между ягодицами, подкрадываясь, но так и не касаясь нежной лунки. Мишка завелся и напрягся, как струна, сбиваясь дыханием от поцелуев. Наконец, Олег чуть оттолкнул его и посмотрел в глаза:

- Ну, и как оно – «на мотоцикле»?

Бросил куртку на металлический фартук коляски, подсадил любовника. Было на самом деле удобно: чтобы войти на всю длину с первого же движения, не пришлось ни сгибать колени, ни тянуться вверх.

- Вау! Как под мой рост делано! – Олег развел руками чуть пошире Мишкины ноги, подобрал нужный угол. Смежив от наслаждения ресницы, Мишка вцепился одной рукой в плечо любовника, но когда тот попытался положить ладонь на Мишкин член, загородился:

- Не надо, подожди!

Олег не стал перечить, двигал бедрами, притянул Мишку за шею и скользил легкими поцелуями по его скуле и щеке.

- Минечка мой! – ему понравилось имя, которым называла Мишку баба Зоя. - Сладкий зайчонок! Хороший мой! Мальчишка!

Мишка кусал губы: держался изо всех сил, чтоб не кончить. Хотел «в обратку», сам трахнуть Олега на мотоцикле. Зря, что ли, еще с дома, с Новгорода, об этом мечтал!?

- Лель, кончай первый, а?

Олег уже дышал горячо и часто, после Мишкиных слов перестал сдерживаться и, выдохнув короткий стон, кончил. Последними толчками, уже сгибаясь от оргазма, нечаянно причинил Мишке боль. Тот тихо охнул.

- Больно? Прости! Пожалею! – Олег собирался нагнуться к Мишкиному паху. Но Мишка удержал его за плечи:

- Нет!

- Почему? – Олег удивленно посмотрел на любовника.

Мишка стоял и ждал, пока тот поймет, что сейчас – его очередь садиться…. Но Олег снова просто протянул руку…. И Мишке стало обидно. Он надулся. Да, маленькие зайцы имеют свои права и даже влияние на своих больших и любящих хозяев. Мишка сжал возбужденный член в кулаке и с вызовом выпалил:

- Ты же зарёкся сосать!? И не будешь! И очко подставлять не хотел!? Значит, я сам!

Олег, расслабленный оргазмом, ласково окликнул:

- Эй, что за бунт на корабле?

Но Мишку забрало упрямство. Всколыхнулись все обиды, вся боль, все горькие минуты, которые пришлось пережить за эти дни. Голос его звенел:

- Не хочешь меня? Обойдусь! Ты – актив? Отлично! Но тогда меня - не трогай! Не нужен тебе мой член? Забудь, что он есть! «Девушка» - так «девушка».

- Господи, ну чего ты, заяц? Что не так? – огорченно говорил Олег.

Но Мишка яростно дрочил, и ему сейчас казалось, что он обижен на какие-то конкретные слова любовника, на какие-то невыполненные обещания. Олег потянулся перехватить его руку. Мишка дернулся и сделал два шага назад:

- Не трогай! Не хочу!!!

- Вот прямо – не хочешь? – Олег отозвался с таким огорчением, что Мишке стало легче. Но уступать он не собирался. Он достал из куртки Олега любрикант, щедро выдавил себе на ладонь и снова принялся за мерные движения. …Да нет, конечно, он быстро пожалел об этом своем «бунте». И, если бы Олег еще раз остановил его и коснулся нежной ладонью, Мишка бы сломался, сдался, принял ласку. Но Олег стоял и расстроенно смотрел на друга. Мишка двигал кулаком все чаще. И в груди его разливалось мучительно-сладкое, мазохистское чувство стыда, обиды, жалости к себе. «Он больше не предложил!... Он смеется надо мной теперь! Пусть все будет плохо!» И от этого чувства, и от отчаяния, что всё сам испортил, и от мысли, что - вдруг ЭТО ВСЁ у них сейчас в последний раз? - Мишка кончил потрясающе сильно. Так, что, к смущению своему, застонал, и так, что ему пришлось опереться на седло мотоцикла, потому что дрожали колени…. Он вытирал руку платком и боялся поднять глаза: вдруг у них всё снова плохо? Вдруг Олег сейчас станет смеяться? Или – обидится? Он готовился опять просить прощения за свою придурь. Но Олег неожиданно заговорил очень мягко и виновато:

- Миш, прости меня! Я буду давать тебе, правда!

И в груди «маленького зайца» взметнулся восторг. Это была, наверно, его первая победа над Олегом. Ну – да, такая вот: нелепая, обидная, какая-то… ненужная. А, может, наоборот, необходимая? Олегу ведь тоже нужна бывает защита. Значит, в такие минуты рядом должен быть кто-то, кто сильнее его?!...

- Садись. Поехали домой, - сдержанно сказал Мишка, подходя к мотоциклу.

- Миш? – в голосе Олега звучали извиняющиеся, даже заискивающие нотки. – Ну, зачем ты так-то? Я люблю тебя!

И Мишка, сейчас – большой и сильный Мишка! - ответил спокойно и чуть снисходительно, опять копируя голосом Олеговы интонации:

- Сказал: садись! Если любишь, значит, всё наладится!

Он завел мотоцикл. Олег взобрался в седло, придвинулся, положил ему руки на плечи…. И тут, не удержавшись, Мишка склонил к плечу голову и потянул Олегову руку к губам, покрыл поцелуями его пальцы, ладонь, ее тыльную сторону - так, как привык это делать всегда после страсти. Олег придвинулся тесней к его спине и на мгновение ткнулся поцелуем в его шею. Мишка несильно прикусил Олегов мизинец, потом положил его руку на свое плечо и выжал рычаг сцепления. «Конечно, всё наладится!» - умиротворенно думал он, осторожно выбираясь по лесной дороге в сторону шоссе.

Примечание автора:

* Чай… – из словаря: устаревшее, разговорное: «Разумеется, конечно». В описываемой местности – слово-эндемик, повсеместно распространенное и широко применяемое.

* Олег путает: этот фонтан стоит не в Питере, а в Петергофе, в 30-ти км от Санкт-Петербурга.

Они сделали крюк на вокзал - к банкомату за деньгами. Потом привезли картошку к сараю. Выгружая мешки из коляски, Мишка небрежно, словно мимоходом, бросил Олегу:

- По сравнению с Валькой ты – совсем узкий.

- Врешь! – также вскользь проронил Олег, перетаскивая мешки в сарай.

- Нет, правда! - Мишка откинул крышку подпола, спрыгнул в неглубокую яму, посмотрел на друга снизу вверх: - …Только зачем я тебе это говорю? Тебе ж наплевать, - и потянулся за мешком: - Подай!

Олег придвинул ему картошку и негромко, но упрямо сказал:

- …Не наплевать….

- …Тебе подо мной никогда приятно не было, - Мишка возился с завязкой мешка, не поднимая глаз.

- …Было!...

- А что не кончал?

Олег принес от мотоцикла еще один мешок. Потом с осторожной иронией спросил:

- За две минуты?...

Мишка вспыхнул. Дернул, разрывая, запутавшийся шнурок, сказал сердито, с вызовом:

- Давай, я тебе буду давать раз в полгода!? Ты будешь в сорок секунд укладываться.

Остальные мешки пересыпали молча. Потом Олег подал Мишке руку, помогая выбраться из «ямы», и задержал его ладонь:

- Не злись! …Я помню, что на студии ты по полчаса девчонок драл….

Мишка взвился:

- Да к черту её, студию! Что ты всё тянешь и тянешь эту память в нашу жизнь? Нет, чтобы попросить «затрахай меня, Миш, так, чтобы я всех их забыл навсегда!» Но – черта с два! Тебе нравится свои обиды смаковать!

- Чего ты врешь? – обиделся Олег.

- А зачем это мусолить? Всё прошло. Теперь новая жизнь, понимаешь!? Я в Кулябе, в бою, в людей стрелял. Может, даже убил кого – не знаю. И что, теперь постоянно вспоминать, жизнь сломать из-за этого? По сравнению с войной вся студия – херня на палочке!

Олег промолчал – возразить было нечего. И только когда они уже шли от сарая к подъезду, тихо сказал:

- Ты за один день на пять лет старше стал….

- Станешь тут! – буркнул Мишка.

Утром мать мягко тронула его плечо:

- Миш, проснись, я на работу ухожу!

Протирая глаза, он вышел за ней в коридор:

- А к поезду не выйдешь?

- Я не успею. Отец проводит: у него как раз обед, - мать выставляла к порогу увязанные полосатые «челноковские» сумки: - Смотри: грибы, картошка, огурцы. Синяя сумка – Олегу, не перепутай! Петуха бабкиного я закоптила, чтоб не испортился. Алине – шарфик передашь. Шелковый! Она – светленькая, ей – пойдет.

- Не надо! – смутился Мишка.

- Надо! – решительно кивнула мать. – Ты чего не понимаешь – туда не лезь. …За деньги-то – спасибо тебе! Не много дал? Самому осталось?

Мишка покивал:

- Осталось. Вы кредит закройте, мам. А если еще нужно будет – звони. И если лекарства отцу…. У нас аптеки хорошие.

- Ну, дай Бог, дай Бог! – каким-то своим мыслям ответила мать. – В военкомат-то поедешь? – она кивнула на листочек повестки, с весны еще заткнутый за раму зеркала в прихожей.

- Олег сказал: лучше сходить. А то - начнут искать, найдут, впаяют еще что-нибудь….

- Ну, как знаешь,… - мать, притянув к себе его лицо, коснулась губами щеки: - Ты не пей там, Минечка! Чтоб не как отец,… - потом запоздало спохватилась: - Ты чего ж босой? Замерзнешь.

- Я не пью, - Мишка ответно ткнулся губами в ее поседевший висок. – Я на новый год, может, приеду. …Да – не холодно, согреюсь!

Мать аккуратным движением утерла накрашенные ресницы:

- Ну, счастливо доехать. Позвони из дома, ладно!?

Он кивнул, щелкнул за ней щеколдой, постоял у двери, слушая цокот ее каблуков по ступенькам. Потом улыбнулся:

- Сейчас согреюсь! – и пошел к Олегу.

Олег дрых безмятежно, как ребенок. Мишка решительно нырнул под одеяло:

- Лёль, я замерз!

Олег, еще во сне, повернулся, хозяйским движением притянул его к себе:

- Как ты это делаешь? – потом обоснулся, открыл глаза: - Ты – чего? А - родители зайдут?

- Они на работе. Дверь закрыта изнутри. А я – умираю, как соскучился!

Они целовались, перекатываясь: сначала сверху – Олег, потом – Мишка. Наконец, они снова были по-настоящему вместе.

- Я так боялся, что не простишь.

- Считай, что свой мальчишник отгулял, понял? Теперь больше – ни-ни.

- И ты – свой! – сказал Миша, имея в виду Таньку с ее сваливающейся простыней и поцелуями.

- Я свой отгуляю, когда мы в Кострому, к моим, поедем, - хохотнул Олег.

Мишка испуганно вскинулся:

- Нет, Лёль. Не надо! Пожалуйста! Я тебя никому не отдам, не могу! – и обвил любимого крепким объятием, так, что под его руками хрустнули позвонки.

- Зараза ревнивая! – пропыхтел Олег. – Пусти, задушишь! …Ладно, я, считай, тоже отгулял. Если ты еще чего не удумаешь….

- Брось ты! Я и так чуть не умер! – Мишка, едва касаясь, вел пальцами по внутренней стороне его бедра вниз, к доверчиво распахнутому паху.

Олег, закинув руки за голову и смежив ресницы, негромко сказал:

- Миш, если начать руками…. Если долго сначала… правильно, как нужно…. И только потом – трахнуть, то можно кончить без рук.

Мишка согласился чуть рассеянно:

- Можно, наверно….

Олег выждал пару минут, потом сказал еще тише:

- Ну?...

Мишка привстал на локте и заглянул любовнику в лицо:

- Что?

Олег сквозь прищуренные ресницы смотрел на него и улыбался.

Мишка улыбнулся недоверчиво:

- …Я?... Тебя?!

Олег молчал. У Мишки сердце заколотилось в ребра.

- А ты, Лель, с кем-нибудь так раньше… был?

- Нет. Откуда?

- …Целка, значит?! – выдохнул Мишка. Потом резко сел и потянул друга за руку: - Пойдем на диван!

Олег удивился:

- Зачем? Здесь же шире! Удобнее!

- Плевать на «шире»! Что ты понимаешь!? Я на этом диване еще со школы ночами мечтал, как я буду целку ломать. Долго, медленно…. Всю ночь….

- Что ее ломать-то прямо «всю ночь»?

- У тебя целки были? – беспокойно спросил Мишка.

- Одна. Одноклассница. …Не ревнуй, не ревнуй! – Олег быстро положил ладонь на Мишкины губы. – Мы потрахались месяц и разбежались. У нас днем всё было. И - быстро.

- Ну, не знаю-не знаю, что там «быстро»…. Я свою с июня ломаю! - ухмыльнулся Мишка. - И всё – никак.

На диване он уложил Олега на бок, к себе спиной.

- Скажешь, когда приятно станет, ок?

Олег промолчал, слегка поежившись плечами. Мишка начал осторожно, словно на самом деле в первый раз в жизни.

- Так, Лёль?

Ответа не было. Только через несколько минут Олег протяжно выдохнул и сам повернулся на спину. Мишка покосился ему в лицо и улыбнулся:

- Ну, фигли ты разлегся и молчишь? Раз стесняешься, краснеть, давай, учись! Принцесса!

Олег закрыл лицо локтем. Но по его дыханию и по движениям, которыми он начал ускорять Мишкины проникновения, было понятно, что делает Мишка всё правильно.

Вдруг Олег неожиданно, со всхлипом, выдохнул:

- Миш, я не хочу – пидором!

Мишка отшатнулся. Обида и испуг исказили его лицо. Олег, закусив губу, лежал, раскрывшись, не сдвигая ног, только плотно зажмурился и с силой сдвинул брови, словно боялся нечаянно встретить Мишкин взгляд. Мишка долго всматривался в лицо любовника. И его выражение смягчалось, обида уступила место сначала неуверенной, а потом – хорошей, доброй, немного покровительственной улыбке. Он снова опустил руку Олегу на колено. Олег не вздрогнул и не отодвинулся, и только складочка между его бровей стала мягче. Тогда Мишка решительно подсунул руку под Олегову подушку, придвинулся лицом к его уху и зашептал:

- Никто не узнает! Мы не скажем никому, – рука Мишки накрыла интимное место. - Ты лежи, я сделаю приятно. …А не захочешь – скажи, перестану, - он остановил свои ласки и ждал ответа. Но Олег молчал, напряженный как струна, кажется, даже забыв переводить дыхание. Мишка неспешно начал прежние движения. Плечи Олега расслабились, и он чуточку подался в сторону друга.

Мишка скользнул вниз, лег щекой на живот Олега.

- Так не тяжело?

Олег опустил ладонь на Мишкин затылок и ласково вобрал в кулак его волосы. Мишка неторопливыми бережными движениями старался задевать чувствительные, сокровенные места.

- Приятно тебе? Хоть чуть-чуть?

Олег прижал Мишкину голову к своему животу. Мишка сдвинулся еще чуть ниже и, округлив губы, коснулся полностью открывшейся головки. Обвел ее языком. Олег приподнялся на лопатках, несильно двигаясь навстречу Мишкиным губам. Потом простонал:

- Мишк, ты – садист! Дай трахну, а? Не могу терпеть!

- Обойдешься сегодня! – ответил ему любовник: он получил разрешение и ни за что на свете не отдал бы уже того, что ему досталось.

Олег завелся, перекатывал голову из стороны в сторону и часто дышал. Мишка по себе знал, что если ритм и угол найдены, то главное – удержать их, не сбиться. Только тогда наслаждение нарастает с каждой минутой, с каждым движением, пока не сделается невыносимо сильным.

- Миш, целоваться! – выдохнул Олег.

Мишка тут же приподнял голову и передвинулся на плечо любовника. Эти двое знали друг друга не просто «как облупленные». Они знали друг друга без кожи. Мишка легкими поцелуями касался Олеговых губ и щеки, пальцами не прекращая нежных проникновений. Олег скользнул рукой на Мишкин пах. Мишка был готов на полную: возбуждение любовника передалось ему, терпеть и так было непросто, а тут еще ласковая ладонь плотно обхватила вздрагивающую от возбуждения плоть….

- Олег, не трогай пока, а? Я долго не выдержу! – сдавленным голосом попросил Мишка.

- Что вдруг? – ехидно зашептал Олег. – Я ж ничего особенного не делаю, - а сам продолжал водить рукой по каменному Мишкиному стволу.

- Прекрати! – Мишка пытался посерьезнеть и увернуться, но, против воли, сам толкался Олегу в кулак.

- Я знаю,… - Олег с трудом перевел сбивающееся дыхание, - что ты любишь… мои руки…. Любишь, а?

Мишка залился густым румянцем, резко привстал, потянул Олега за бедра, ставя раком:

- Зар-раза! Кто тебя за язык тянул? Как терпеть-то это? – где-то на границе возможностей задержался на две секунды, чтобы мазнуть по члену любрикантом, и взял любовника порывистым движением. – Не могу больше! – толчки его были быстрыми и сильными, и потребовалось их совсем немного. Мишка сдерживался, как мог, но едва ли протерпел даже две минуты: зашелся стоном, забормотал виновато и неловко: - Т-т-твою дивизию! Не дотерпел. Прости, Олег. Прости! – и, растворяясь сознанием в мощном оргазме, даже не заметил, что Олег под его движениями бьется в своем собственном ритме.

Мишка выдохнул в последний раз и навалился на любовника всем телом. Олег ткнулся лицом в подушку и ждал, пока Мишка отдышится. Потом проговорил с неловким смешком:

- Минь, я тебе простыню испортил.

- Что?

Не оборачиваясь, Олег нащупал Мишкину руку и затащил к себе под живот. Там было мокро. Мишка не в первое мгновение поверил в то, что произошло. А потом взвыл восторженным шепотом:

- Ллллёлька! Подо мной!... Без рук?!... Не может быть!

Олег, также вполголоса, засмеялся. Мишка зашептал, покрывая поцелуями его лопатки:

- Люблю тебя! Безумно! Обожаю! Мой ты, слышишь?! Мой! Это в первый раз с тобой такое? В первый?

- В первый, конечно! – в голосе Олега блаженство боролось со смущением. - Что с простыней-то?...

- Скинем в стиралку. Я так сто раз делал, - потом перекатился на спину, увлекая за собой Олега, чуть придавил ладонью, укладывая его к себе на плечо, тепло и чуть покровительственно спросил: - Будешь давать-то теперь?

Олег ткнулся лицом в его грудь и вскинул руку ему на шею. Мишка чмокнул светлую макушку:

- …Принцесса!

- Трепло! – ответил Олег тихо, с улыбкой и без протеста.

Уже собрав все вещи, позавтракав и скинув в стиралку постели, Мишка задумчиво разглядывал пожелтевший листок непонятной повестки.

- Лёль, может, не ехать?

- Ехать!

- Да ну их, загребут еще?...

Олег положил ладонь на затылок приятеля и шутливо пригнул его голову, держа в неудобной позе:

- То, что ты один раз меня выебал – еще не значит, что уже можешь не слушаться! Ну-ка, отвечай: кто в доме хозяин?

Мишка сделал осторожную попытку освободиться, но рука Олега закаменела, не отпуская. Мишка сдавленно проговорил:

- Всё равно трахать буду!

Олег ласково боднул его лбом в висок и отпустил руку. Выходя к мотоциклу с сумками, каждый из них прятал торжествующую светлую улыбку. Не всегда нужны слова, чтобы признаться любимому в самом главном.

Сатарковский военкомат стоял на окраине. За побеленным двухэтажным домиком начинались уже огороды, и дорога, извиваясь, уходила в поля. Мишка запарковал мотоцикл у решетчатых ворот.

- Подождешь?

Олег кивнул.

- Если долго не будет тебя – позвоню. …Мало ли что….

За небольшим окошком приемной сидела взрослая женщина.

- Призывник? – спросила она, забирая у Мишки повестку.

- Старшина запаса! – Мишка помахал военным билетом.

Дежурная нажала кнопку селектора:

- Алексей Валентинович! К вам Самсонов, по повестке от шестнадцатого марта. Пропустить? – и кивнула Мишке: - Второй этаж, двадцать третий кабинет.

На узкой лестнице пахло побелкой. Мишкино сердце неприятно екнуло. Для чего он здесь понадобился? Вдруг, правда, загребут еще на год? Вдруг, в документах какая-то ошибка? Он робко стукнул в дверь с табличкой «Военный комиссар. Полковник Азаров А. В.»

Седовласый военный кивнул ему.

- Давай документы! Что полгода не шел?

Мишка смутился:

- Я здесь не живу. Я в Новгороде работаю.

- Строишь что-то? – спросил военком, роясь в каких-то бумагах.

- Нет, зачем?! На заводе. Наладчиком.

- И что, много платят?

- Девятнадцать тысяч за август! – гордо выпалил Мишка.

- Ого! Это – не здесь. Ну, хорошо, когда всё хорошо! - полковник нажал кнопку селектора:

- Любаша, кто у нас есть из личного состава? Ольгу Григорьевну позови, Бориса. …Нет, Танечка пусть на посту остается…. У Труфанова призывники сидят? Пусть все придут!

По Мишкиной спине пробежала неприятная дрожь: что за ерунда? Сейчас вязать его будут, в наручники и в армию еще раз?! Через пару минут в дверь стукнули, и в небольшой кабинет вошло человек восемь: старлей, две секретарши, дядька в малярской робе и трое пацанов, года на три моложе Самсонова. Один из них – из Мишкиной школы, Самсон когда-то дрался с ним и его друганами на школьной дискотеке. Мишке было некомфортно, он уже сто раз пожалел, что послушался Олега и явился сюда. Но лицо полковника было торжественным, и секретарши улыбались. Полковник встал из-за стола, протянул одной из девушек тоненькую папку и сказал:

- Читай, Любаша. Громко, с выражением!

Любаша откашлялась и начала таким тоном, каким поздравляют с Первым мая или с окончанием школы:

- Приказом Министерства Обороны Российской Федерации от 19 декабря 2011 года, по представлению командования ордена Жукова, дважды Краснознаменной, 201-ой российской Гатчинской военной базы, сержант Самсонов Михаил Евгеньевич за храбрость и самоотверженность, проявленные в боевых действиях при задержании нарушителей государственной границы братского Таджикистана, награждается медалью «За отличие в охране государственной границы».

У Мишки сдавило горло. Слушатели зааплодировали. Полковник подошел с небольшой коробочкой в вытянутой руке:

- Поздравляю тебя, герой! Спасибо за службу!

- Служу России! – откликнулся Мишка, автоматически дернув руку к виску и только в последний момент сообразив, что к непокрытой голове руку не прикладывают.

- Вольно, старшина! – полковник потянул за лацкан рубашки.

Но Мишка замотал головой:

- Товарищ полковник, а можно на куртку?

Полковник усмехнулся:

- Можно. Боевую медаль можно и нужно носить с гордостью! – потом обернулся на мальчишек-призывников, вполне прочувствованно пялившихся на Самсонова. – Берите, ребята, пример, со своего героического земляка! Гордитесь, что ходите с ним по одним улицам, сидите за той же партой, живете в том же дворе!

У Мишки по щекам катились слезы. Одна из секретарш – не та, которая читала текст, а другая, постарше - тоже утирала глаза. Полковник закрепил серебряный диск на Мишкиной куртке и крепко, по-мужски, пожал ему руку:

- Так держать, старшина! Счастья тебе и успехов в дальнейшей жизни! – потом взял со стола плотный, с вензелями, лист «Почетной грамоты»: - Это родителям передашь. За то, что героя вырастили. Живы родители-то у тебя, Михаил Самсонов?

- Живы, так точно! Спасибо, товарищ полковник.

- Ну, свободен! Удачи тебе!

Мишка щелкнул каблуками, развернулся и вышел. Казалось, плечи сами вспомнили осанку, которую вколачивал им на плацу бесконечными повторами ненавистный тогда старлей Козырев. Мишку накрыла память Куляба. Проходя по свежепобеленной лестнице и улыбаясь секретарше Любаше и тетке-дежурной, он словно видел сквозь эти стены и эти лица испепеленное шестидесятиградусным зноем небо и растрескавшийся асфальт плаца. И старшина, кажется, снова выкрикивал фамилии бойцов, назначаемых на очередное дежурство, которое вновь будет проникнуто тревожным ожиданием ночного боя….

Только на улице Мишка полностью пришел в себя. За воротами, облокотившись на коляску мотоцикла, ждал Олег. Мишка подошел, уже следя, чтоб не чеканить неуместно шаг. И замер в трех шагах от друга.

- Что так долго? – обеспокоенно спросил Олег. – Я волноваться начал. Всё в порядке?

Мишка повел взглядом вниз, на левый лацкан куртки.

- Что это?

Мишка протянул наградную книжку. И Олег – не таким торжественным голосом, как Любаша, начал читать:

- «Приказом Министерства Обороны Российской Федерации… старшина Самсонов Михаил Евгеньевич за храбрость и самоотверженность»,… - тут голос его сорвался. Он поднял потрясенные глаза - Миш!?..

- Да! – ответил Мишка. – Медаль.

Олег смотрел на своего героя, и его глаза тоже медленно наполнялись слезами.

- Какой ты у меня!.. – выдохнул он.

- Поедем, круг почета сделаем вокруг Сатарок, а? – предложил Мишка, садясь на мотоцикл. – Я тебя провезу по самым лучшим местам. Знаешь, как здесь красиво!?

Олег сел сзади. Его рука на Мишкином плече чуть вздрагивала. И только когда мотоцикл оставил за собой все сараюхи и огородики, Олег всем телом прижался сзади к своему любимому.

Мотоцикл разогнался до семидесяти километров и мчался среди полей. Ярко-голубое сентябрьское небо, празднично-пестрая полоса далекого леса, бескрайние поля. Мишка глотал встречный ветер, время от времени косился на сверкающий на куртке кругляшок медали, ладонью все теснее прижимал пальцы Олега к своей груди и - улыбался. Он знал, что руки, бережно обвившие его грудь – самые надежные, самые любимые, сводящие его с ума руки – будут держать его крепко-крепко и не отпустят ни за что на свете.

----КОНЕЦ------

Content

Не одни на всей планете (СИ)