Анри-Огюст Латимер

Место под солнцем

От автора

Прошу принять во внимание, что все рассказы о тварях, приходящих Извне, в силу самой своей природы содержат описания неприятных физиологических подробностей! Я всемерно рекомендую людям, склонным к нервной слабости или страдающим катаром желудка, воздержаться по возможности от чтения подобной прозы и обратить своё внимание на жанр лёгкого любовного романа.

* * *

Крытый грузовик въехал во двор тюрьмы, остановился у дальнего крыльца отдельного корпуса, прямо перед входом в низенькую тюремную часовню. Трое рабочих, одетые поверх костюмов в синие промышленные спецовки из денима, начали поспешно выгружать из кузова части гильотины; то было модифицированное устройство образца 1868 года, с четырёхметровой направляющей и тяжёлой свинцовой гирей, укреплённой болтами поверх ножа. Водитель грузовика, по совместительству помощник палача, покинул машину последним и неторопливо принялся руководить сборочными работами. Он был высокооплачиваемым специалистом и знал себе цену.

Я поспешно прошёл мимо рабочих и незаметно проник в часовню, где на деревянной скамеечке сидел местный кюре, достопочтенный отец Ласко. Он был одним из немногих представителей своего ремесла, чьё сердце ещё не зачерствело, а глаза и уши оставались открытыми к человеческому страданию и к делам окружающего мира; поэтому я не мог не откликнуться на его личную просьбу и, оставив другие свои дела, поспешил на встречу со священником, исполнявшим функции тюремного утешителя страждущих душ.

При моём появлении кюре пришёл в такое смущение, что чуть не потерял дар речи. Я успокоил его как мог и усадил обратно на скамеечку, после чего месье Ласко неожиданно расплакался. Здесь я ему не мешал — человек, который видит в своей жизни столько слёз, может поплакать и сам, не теряя достоинства. Европейцы зачем-то распространили глупый миф, что мужчина не должен плакать. Это не так; мужчина, конечно же, имеет право на слёзы, и, когда мужчина плачет по важной причине, весь мир вокруг него должен застывать в благоговейном почтении.

Немного успокоившись, кюре перевёл дыхание, предложил мне кислого церковного вина и смущённо извинился за то, что попросил меня о встрече. Он и в самом деле был расстроен, этот скромный служитель чуждого мне культа, но искреннее раскаяние, написанное у него на лице, заставляло меня относиться ко всем его словам с полной серьёзностью и уважением.

— Месье, — начал он, смущённо теребя фиолетовую ленту на шее, — возможно, что моя история покажется вам диким суеверием, данью древним духам и древним верованиям. Конечно, тогда вы вправе разгневаться на меня, но всё же я прошу принять во внимание мою слабость. Я не могу с уверенностью судить о вещах, о которых, по счастью, слышал не всякий смертный, и оттого вверяю себя и свой рассказ вашему суду. Постараюсь не отнять у вас много времени. Наверняка ведь вы в совершенстве осведомлены о деле Шарнеля и о казни этого злодея, состоявшейся здесь, в нашем городе, два с небольшим года назад.

Да, я помнил Шарнеля и его занятия. Такие вещи сложно забываются — даже в эпохи, когда, казалось, ко всему привыкаешь, неожиданный пристальный взгляд на то или иное рутинное дело заставляет порой изменить все представления о житейских реалиях. Шарнель родился в довольно благополучной семье, отец его был мелким чином в полиции, в Великую войну благополучно пересидел в тылу, ловя по бардачкам проституток, и приносил домой небольшие, но хорошие по тем временам деньги. Мадам Шарнель, мать будущего преступника, сидела дома и занималась по преимуществу разного рода рукоделием, так как склонности к хозяйству не имела и не чувствовала. Их единственный сын (дочь, родившаяся на четыре года позже, умерла от скарлатины в семилетнем возрасте) воспитывался, как и большинство его сверстников в двадцатые годы. Но, в отличие от многих однокашников, жил юный Шарнель в полной семье, учился в неплохой школе, знал не только подзатыльники, но и ласку. Очень рано он проявил нелюдимость и странные наклонности. Ещё подростком Шарнель полюбил красть, поджигать и портить вещи, причём делал это не выгоды ради, а исключительно для того, чтобы осложнить своей жертве жизнь; деревянная нога инвалида или несколько франков, с трудом заработанных за день полуголодной цветочницей, были для него более желанной добычей, чем толстый бумажник респектабельного буржуа, вываливавшегося пьяненьким из ресторана. Юного Шарнеля неоднократно ловили, но небольшой по финансовым меркам масштаб его преступлений и служебное положение отца, связывавшее власти Третьей Республики естественным желанием избежать скандала, приводили всякий раз к тому, что малолетний преступник оказывался отпущен на волю. Всё же отец устроил ему в воспитательных целях экскурсию в тюрьму — в ту самую тюрьму, в запертой часовне которой мы сейчас разговаривали со священником. На души, склонные к преступной жизни, такие экскурсии зачастую производят воздействие, противоположное ожидаемому; будущий преступник видит, что жизнь идёт своим ходом и в стенах пенитенциарного учреждения, отчего теряет сверхъестественный ужас перед тюремным заключением и укрепляется в своём решении избрать стезю порока. Но на молодого человека увиденное в тюрьме произвело как раз обратное впечатление: Шарнель, вернувшись из тюрьмы, проплакал несколько дней, трясся от страха всякий раз, проходя мимо тюремного забора, и громко жаловался на несправедливость судьбы, которая по прихоти каких-то злых людей может в любой момент распахнуть перед ним зловещие тюремные ворота. Родители могли радоваться: Шарнель прекратил на время свои злодеяния!

Здесь, чтобы не создать у читателя превратного представления о преступнике, стоило бы заметить, что месье Шарнель вовсе не был садистом в том смысле, в котором европейцы привыкли рассматривать это понятие. Я никогда не видел и не слышал, чтобы он мучил букашек или котят; на маленьких и слабых людей он, случалось, нападал, но только тогда, когда результат его нападения мог существенно повредить будущей жизни или репутации этих людей. Он никогда не бил младших и не трогал уже избитую жертву, потому только, что боялся, что это создаст им репутацию мученика. Но он с удовольствием мог поколотить человека, о котором и без того ходили дурные слухи, будто он трус и не может дать сдачи, или мог напасть на юного приказчика с единственной целью — разорвать на том только что купленный с превеликим трудом приличный костюм, в котором бедолага приказчик собирался сделать предложение даме своего сердца. Не испытывал Шарнель и особого возбуждения, созерцая страдания своих жертв. Его основной эмоцией при совершении злодеяний была некая угрюмая решимость, и, рассказывая о причинах очередного преступления, он всякий раз подчёркивал, будто совершает некий естественный акт закона, по которому слабый должен становиться ещё слабее — быть вычеркнутым из жизни — быть добитым.

Как бы то ни было, после экскурсии в тюрьму молодой Шарнель перестал хулиганить и, по словам родителей, взялся за ум. Он даже хотел поступить в полицию, чему его дурная репутация не была бы помехой — Третья Республика потеряла в войне много мужчин, и оставшиеся нужны были хоть на какой работе, лишь бы готовы были работать за еду. Но кризис двадцать восьмого года, разразившийся в Америке, изменил многое и в Старом Свете. Скоробогачи с толстыми пальцами, в пиджаках кричащей расцветки, десятками летели из высоких окон на парижские мостовые; по фасадам старинных домов, ещё помнивших Армана дю Плесси, лезли апаши с ножами в зубах. На улицах застучали «томмиганы», захлопали револьверные выстрелы. Мир в течение нескольких месяцев перевернулся с ног на голову, и Шарнель, потеряв в новом мире голову, вступил в фашистскую партию. Надо сказать, что в партии он ничего особенного не делал, только орал лозунги и ходил на собрания, да ещё пару раз лжесвидетельствовал в судах, пытаясь по старой привычке добить какого-нибудь лежачего, облыжно обвинённого в чужих бандитских деяниях. Когда же Франция сдалась на милость гитлеровских полчищ, он не стал дожидаться полумер, предпринимавшихся правительством Виши, а записался во французский добровольческий легион и отправился мёрзнуть под Москву. Там, в оккупированной России, его наклонности развернулись в полной мере. Гитлеровцы доверили ему сперва повседневную работу убийцы, а потом, убедившись в его лояльности, перевели на более важные задачи — искать среди военнопленных евреев и коммунистов. С этой задачей Шарнель справлялся если не блестяще, то, во всяком случае, достаточно хорошо, настолько хорошо, что был награждён отпуском в родные края. Здесь-то его и взяли тёпленьким американцы, высадившиеся в Южной Франции. Два с лишним года Шарнель провёл в лагерях для пленных, но так как никто из французов не предъявил ему никаких обвинений, а уничтожение нескольких сотен русских коммунистов выглядело в глазах союзников не слишком-то тяжким преступлением, то в 1947 году потрёпанный Шарнель отпущен был на свободу. Но к этому моменту что-то надломилось в нём окончательно. Он стал выполнять функции занозы в ботинке общества: судился, скандалил, писал в газеты глупые жалобы и даже разоблачал вымышленные преступления вымышленных коллаборационистов, если вдруг в отношении кого-нибудь из его знакомых вдруг возникало такое подозрение. Но этого Шарнелю явно не хватало. Ещё на русском фронте он увлёкся вдруг оккультизмом и разными игрищами вокруг смерти, а в мирной жизни это его увлечение приобрело характер мании. Шарнель скупал книги по мистике, в изобилии продававшиеся на книжных развалах, причём его мало интересовали такие традиционные обманки для легковерных душ, как европейская демонология, каббалистика или тантра — бывший легионер мечтал играть с крупными сущностями. Где-то на этом этапе я его и потерял из виду, а снова обнаружил лишь три года назад, когда Францию потряс скандальный процесс, связанный с делом Сентонжа.

Конечно же, задним числом полиция легко раскрыла и четыре предыдущих убийства, совершённых Шарнелем и его сообщниками в южных и восточных департаментах. Эти убийства было так легко списать на вездесущую итальянскую мафию, чьё могущество в шестидесятые годы заставляло трепетать даже политичных высших чиновников из Кэ д’Орсэ, что ни у кого до поры до времени и мысли не было, что мотивом этих злодейских убийств является род обыкновенной мизантропии. К тому же, как обычно для Шарнеля, материальные обстоятельства всех его зловещих дел были на редкость смехотворными, а в том единственном случае, когда речь шла об относительно крупном выигрыше — о винодельне под Ангулемом, — доблестная полиция арестовала и осудила на казнь племянника несчастного винодела, что, разумеется, как нельзя лучше удовлетворяло и обычные представления публики о таких преступлениях, и злобную натуру самого Шарнеля.

Планируя с сообщниками убийство Сентонжа, которого соседи и без того ненавидели за связи с компартией и за активную поддержку освободительного движения в Индокитае, в то время как общество всё ещё тряслось от гнева за пощёчину, нанесённую французскому флагу при Дьенбьенфу, Шарнель, разумеется, не изменил своему обыкновению: падающего — толкни! Смерть Сентонжа можно было приписать и бытовому конфликту, по результатам которого кто-нибудь всё равно был бы непременно осуждён, и политической мести, и даже попытке завладеть наркотиками, которые наверняка водились в сейфе у доктора. Злорадство общества по поводу гибели его несимпатичного члена наверняка подавило бы большую часть попыток расследовать дело более обстоятельно, а связь Сентонжа с коммунистами давала при необходимости прессе должный простор для политических спекуляций. Поэтому Шарнель, в сущности, рисковал даже меньше, чем при любом из предыдущих разбойных нападений. Но Сентонж, прошедший в молодости через «маки» и ряды «Сражающейся Франции», оказался совсем не той робкой овечкой, которую Шарнель мог легко прирезать! Напарника Шарнеля он застрелил из «либерейтора», оставшегося у него с войны, а самого Шарнеля оглушил обухом топора и, связав, сдал в полицию. У Шарнеля ещё хватило наглости выдвинуть в адрес Сентонжа обвинение в нанесении побоев и повреждений, про это прознала пресса, и тут началось… Коммунисты, приятели доктора, не забыли даже связаться с Москвой и разузнать кое-какие подзабытые подробности карьеры бывшего легионера в Советской России. Словом, скандал разгорелся не на шутку, дело дошло до самого президента, и Носатый Шарль, не собираясь давать повода усомниться в нравственности очередной своей Республики, «дал свободный ход правосудию», а иначе говоря — разрешил положить Шарнеля вниз лицом на длинную откидную скамью, защёлкнуть его голову дубовым ошейником и привести в действие механизм гильотины.

Кюре, мой собеседник, в качестве тюремного капеллана оказался духовным наставником Шарнеля за несколько дней перед казнью. Это не тот короткий ритуал, который проводят поутру в часовне, за минуты до того, как опустить нож гильотины на шею приговорённого. Беседы такого рода проводятся время от времени независимо от даты казни, когда сам приговорённый, а иногда и тюремное начальство, не знают ещё точной даты, в которую приговорённый обречён на смерть. Шарнель немного верил в библейского бога, потому с охотой допустил священника к беседе с собой. Он был словоохотлив и, конечно же, не столько раскаивался, сколько обвинял. Он считал, что Сентонж должен был позволить ему, Шарнелю, безропотно себя убить, как это сделали все предыдущие его жертвы. Он говорил, что сопротивляться ему, Шарнелю, для простого человека тяжкий грех, что его суд священен, причём священен именно потому, что никак не соотносится с порочной и гибельной идеей правосудия, а исходит из единственного реального права, наличествующего в мироздании: права силы. Он говорил, что осознал это право, когда стал подростком, читая о королях и рыцарях прошлого, которым ничего не стоило убить простолюдина или заключить совершенно невинного человека в крепость, потому что в этом и выражается сущность власти, а жить без власти может только раб, но отнюдь не властелин. На все попытки призвать его к раскаянию и благоразумию Шарнель отвечал смехом, но не безумным смехом злодея, а доброй усмешкой многоопытного учителя, познавшего суть своего искусства и пытающегося теперь научить этой сути своего нелепого, неумелого ученика.

— Я, святой отец, уже немолод, — говорил он, — и повидал много таких вещей, которые вам даже в страшном сне не приснятся. И я нашёл среди этих вещей свою истину, и сожалею только об одном: что я не смог внушить её никому другому во всём мире. Истина проста: сильного — ослабь, слабого — убей. Это закон природы, здоровый инстинкт здоровой человеческой особи. Всё остальное суть ложь и отклонение, порождающее извращённые слабые времена. Вот увидите, ещё пара лет — и на улицы хлынет толпа этой развратной молодёжи, зовущей к сексуальной распущенности и к ниспровержению политических установлений, сохранившихся, к счастью, в глубинных слоях нашего народа с благословенных времён, когда нами правили короли. И вам, достопочтенный, тогда придётся благословлять тех, кто будет стрелять в эту молодёжь, потому что иначе мы станем второй Россией! Уж поверьте мне, я там бывал и на всякое насмотрелся… А этот Сентонж, он хочет, чтобы мы стали такими, как они, чтобы мы забыли, что значит быть сильными, здоровыми и готовыми перегрызть друг другу глотки! Вам следовало бы осудить его, а не меня, де Голлю следовало дать мне орден, как чистильщику, избавляющему общество от этого ужаса. Ну ничего, Сентонж у меня ещё поплатится! — прибавил он. И вдруг, словно почувствовав, будто сказано было что-то лишнее, переменил вдруг тему разговора и стал рассказывать о своей матери, у которой он отбирал обезболивающее, когда та умирала от рака.

Два дня спустя, поутру, к Шарнелю явились начальник тюрьмы, кюре и два охранника; их сопровождали три человека из команды исполнителей правосудия, те же самые, которые сейчас в десятке шагов от нас, за стеной, заканчивали во дворе монтаж гильотины. Один из них был палач, и в его обязанности входило руководство казнью; другого на жаргоне называли «фотографом» — он захлопывал ошейник на приговорённом и сильно вытягивал его голову на себя, держа за уши, чтобы лезвие гильотины прошло по вытянутой шее, а не раздробило челюсть и основание черепа. «Фотограф» также отрезал при необходимости оставшиеся лоскуты кожи, соединявшие голову с телом после казни, с помощью простого ножа, каким лионские мясники разделывают телятину. Третий участник бригады отвечал за туалет осуждённого — выстригал ему волосы и вырезал воротник рубахи, открывая шею для ножа, а также спутывал руки и ноги леской, чтобы приговорённый не брыкался на скамейке гильотины. Шарнель молча выслушал слова начальника тюрьмы, что приговор вступает в законную силу, так же молча дал себя связать и остричь, после чего короткими шажками, поддерживаемый конвоирами, двинулся по тюремному коридору к тому самому дальнему крыльцу, где тогда, как и сейчас, стоял грузовик палачей. Шарнеля ввели в часовню, где до него, видимо, наконец-то полностью дошёл весь ужас происходящего. Он принялся кричать, грозить и плеваться, требовал немедленно отпустить его на свободу и даже казнить вместо него Сентонжа, по вине которого он, Шарнель, попал в эту жуткую ситуацию. Рюмка рома не успокоила его страстей, он пытался порвать зубами ту самую фиолетовую ленту, которая и сейчас висела на священнике, требовал немедленно позвонить президенту, чтобы тот объявил ему помилование, и в особенности усердно проклинал Сентонжа. Разумеется, это была не первая истерика, которую слышали люди в стенах часовни под зловещей тенью гильотины, высившейся во дворе; но, по словам преподобного Ласко, именно истерика Шарнеля произвела на всех собравшихся отборно тягостное впечатление. В ней было что-то слишком уж жалкое и одновременно с этим что-то выбивающееся из нормальной логики вещей. Мой собеседник так разволновался, что сравнил эту истерику с родами у крысы, издыхающей от чумных бубонов. Пришлось налить ему ещё церковного вина, и после этого Ласко смог продолжить свой рассказ.

Страдания Шарнеля оказались для всех настолько неприятными и трудно переносимыми, что распорядитель казни принял решение ускорить весь процесс. Комендант тюрьмы быстро подписал постановление об освобождении Шарнеля из-под стражи; с этого момента и до конца своей жизни он принадлежал экзекуторам. Вместо назначенного времени казни — без минуты шесть, — осуждённого вывели во двор на девять минут раньше. Увидев гильотину, высившуюся в ярком свете автомобильных прожекторов, Шарнель заорал от ужаса, но крик этот мгновенно сделался беззвучным: убийца отчего-то неожиданно взял себя в руки, и мой собеседник готов был поклясться, что заметил на лице приговорённого зловещую усмешку. Помощники палача бросились на Шарнеля сзади, выхватили его из рук конвоиров и повалили на откидную скамью. Со стуком упала верхняя половина дубового ошейника, «фотограф» потянул на себя за уши голову Шарнеля, и палач, убедившись, что все участники его команды, а равно и все части тела приговорённого, заняли необходимые для работы позиции, спустил с четырёхметровой высоты на шею Шарнеля скользящий косой нож, утяжелённый свинцовой болванкой весом в тридцать восемь с половиной килограммов. Тело казнённого судорожно дёрнулось, и «фотограф», сделав шаг в сторону, без лишнего почтения бросил в корзину отрезанную голову Шарнеля. (И я, и священник, и уж тем более все участники экзекуции прекрасно знали, что разговоры об отрезанной голове, якобы продолжающей ещё жить и чувствовать по нескольку минут — не более чем досужие враки).

— И вот на этом месте, месье, и началось то, что мешает мне с тех пор жить и чувствовать себя спокойно, — тихим голосом сказал Ласко, но я слышал, как от нервной дрожи тихо стукнули его зубы. — Конечно, мне стоило ещё тогда воззвать к вам и попросить вашей помощи, но что-то буквально парализовало мне глотку. Не страх, нет, страх мне хорошо известен во всех его видах, от зубоврачебного кресла и плохой оценки в дневнике до мыслей об умирающем отце и свиста падающей рядом бомбы… Извините мою велеречивость, — через силу улыбнулся он, — это профессиональное. Нет, страха я не чувствовал. Как будто что-то надвинулось из предутренней мглы, что-то такое, на фоне чего я чувствовал себя маленьким, бессмысленным, способным только спрятаться и молчать…

— Жертвой хищника, — подсказал я.

— Да, жертвой хищника! — Кюре кивнул. — Это верное определение. А потом я на мгновение увидел, как над ошейником, над упавшим ножом гильотины, поднялась голова… Наверное, это была голова… Нечто ослизлое, мягкое, белёсое, как плоский червь. У него была такая поверхность, такой рельеф тела, что оно немного напоминало человеческую голову и шею. Видимо, у него были и глаза, и я благодарен, что они смотрели не в мою сторону… Охранник, стоявший у изголовья гильотины, похоже, тоже увидел это и упал замертво. Впоследствии оказалось, что он мгновенно умер от разрыва сердца. Позже выяснилось также, что на казнь мог смотреть ещё и часовой на соседней вышке, но когда его сняли в восемь утра с площадки, он был в кататоническом ступоре. Его выписали только полгода назад из клиники нервных болезней, но он почти ничего о себе не помнит, и это, видимо, хорошо… Я заорал от ужаса что было мочи и, честно говоря, потерял всякое достоинство, но всем остальным участникам казни в этот момент было не до того, что творилось у изголовья гильотины. Собравшись вокруг трупа, они с видимым усилием скинули обезглавленное тело в корзину, вслед за головой. Когда «фотограф» вернулся на своё место, жуткое видение уже исчезло, на земле лежал мёртвый часовой, а я — я, признаться, сидел на коленях здесь, в часовне, и дрожал, обняв крест и шепча имя Пречистой Девы…

— Гм, — заметил я. — Чрезвычайно любопытная история. В самом деле, жаль, что я не знал о ней раньше…

— Кстати, если это не слишком нескромный вопрос с моей стороны, то как возможно, что вы об этом не узнали? Я думал, что такие вещи не могут пройти мимо вашего внимания…

— Мимо моего внимания они, как видите, и так не прошли: ведь я здесь и готов помочь вам. Но лично я ведь не гегелевский абсолютный дух, я локален во времени и в пространстве и чисто физически не могу уделить всем процессам равную долю внимания. Это просто противоречило бы законам статистической физики! К тому же подобные инциденты обычно связаны с тварями Извне, а они на то и твари Извне, чтобы скрывать Вовне свои планы и свои возможности… Что до неожиданных смертей и безумия, то каждый год несколько сот человек встречаются лицом к лицу с этими порождениями запредельного мрака, и большая часть из них, к сожалению, гибнет, а я лишь вынужден подвести печальную статистику, не зная ни времени, ни обстоятельств этой гибели. Ведь у тварей, в отличие от людей, нет ни времени, ни обстоятельств!

— Так это был не дьявол?! — воскликнул кюре. — Не потустороннее явление? Пришелец из иных миров?!

Я покачал головой:

— Вы неправы в обоих суждениях, дорогой месье кюре. Дьявол — явление абсолютно не потустороннее, он своего рода обезьяна, передразнивающая человека, и может существовать там и только там, где существует человек. Иначе говоря, дьявол не может измыслить гнусности большей, чем гнусность, придуманная человеческим разумом, потому что, говоря вашим профессиональным языком, человек подобен Творцу и оттого потенциально всемогущ, а дьявол — нет. Что до пришельцев, вы просто избалованы научной фантастикой, всеми этими новомодными фильмами и телевизионными шоу с людьми в резиновых масках, играющими инопланетян! Уверяю вас, большинство пришельцев по духу своему совершенно человекообразны, — точно по той же самой причине сродства разума Творению, по которой человекообразен и ваш дьявол. Только, разумеется, они способны на добро и оттого стоят неизмеримо выше демонических сил… Или же пришельцы так погружены в свои переживания и мысли, что вызовут у вас лишь скорбное непонимание, но не отвращение. А это существо, которое вы описываете — оно вообще не принадлежит нашему миру. Оттого и вид его вызывает у неподготовленных людей чувство, которое сродни безумию; ведь сам факт существования таких тварей ломает ту привычную картину мира, которую человек познаёт с раннего детства и до конца своих дней!

— Но что же это была за тварь?!

— Этот вопрос нуждается в более подробном изучении. Но вы ведь, как я вижу, не закончили свой рассказ? Что произошло после того, как палачи вернулись на свои места? Неужели никто не заметил ничего необычного?!

— О нет, месье, начальник тюрьмы увидел, что охраннику стало дурно, и тотчас кликнул тюремного доктора, занимавшегося оформлением свидетельства о смерти Шарнеля. Доктор осмотрел охранника и констатировал обширный инфаркт, приведший к мгновенной смерти. Таким образом, катафалк в то утро увёз два тела. Я, видимо, был потрясён достаточно сильно, так как окончательно пришёл в себя лишь вечером, обнаружив, что ужинаю у знакомого аббата в Ле Марронье и несу околесицу, которую мой достопочтенный собеседник принимал за пьяный бред. Ну, а палачи, разобрав гильотину и получив от начальника тюрьмы необходимые бумаги для закрытия командировки, уехали на своём грузовике обратно, в центральную тюрьму департамента… Я бы, честно говоря, и забыл бы про эту историю, но меня насторожила неожиданная гибель доктора Сентонжа.

— Да, он умер от сердечного приступа на дамбе, недалеко от дома, — подтвердил я. — Загадочные обстоятельства смерти. Я помню, что Мишель, мой помощник, счёл в тот раз, что Сентонж мог случайно встретиться с каким-то ужасным существом. Значит, вы полагаете, что это была не случайность?

— Нет, месье, это была не случайность! — Ласко покачал головой. — За пару дней до того, как я узнал о смерти Сентонжа, тюремные рабочие из числа заключённых, убиравшие на кладбище, нашли могилу Шарнеля раскопанной и осквернённой. Точно кто-то выбирался из неё, кто-то очень неприятный и крупный, вроде медведя, только покрытого слизью… На дне нашли только несколько костей и щепки от деревянного гроба! А у нас в тот день как раз произошла очередная казнь, отрезали голову одному арабу, изнасиловавшему и убившему мать с дочерью-француженкой прямо здесь в городе. По этому поводу на кладбище и наводили порядок. Надо же было куда-то пристроить новую могилу! А тут такое… — Священник снова помотал головой, точно отгоняя наваждение.

— Казнь араба, разумеется, прошла без всяких проблем, — сказал я утвердительным тоном, и преподобный согласился со мной. Было видно, что весь дальнейший рассказ отнимает у него много сил, и я решил задавать наводящие вопросы, чтобы хоть немного облегчить страдания этого пожилого, привыкшего к равнодушию, но, в общем-то, доброго и честного человека.

Оказалось, что при совершении следующей казни вновь нашли разрытую могилу, на сей раз ту, что служила последним пристанищем останкам казнённого араба. Кюре не поленился пролистать новости и не без удивления узнал, что в те же дни без вести пропала при загадочных обстоятельствах Мадлен Камбер, немолодая бездетная женщина, бывшая при жизни любовницей Сентонжа. После трагической смерти доктора она переехала в Лотарингию и собиралась посвятить свои дни скромному труду ради жалования и уходу за огромной коллекцией гераней, собранной ею не без помощи Сентонжа. Исчезновение мадам Камбер почти не наделало шуму, ведь во Франции пожилые одинокие женщины нередко пропадают без вести, особенно если перед этим они не забыли завещать жильё и деньги какому-нибудь жиголо. Куда удивительнее было то, что я ничего не мог сказать о финале этой трагической истории; мадам Камбер, которую я мог бы с полным правом называть и мадам Сентонж (ибо их союз с доктором был куда прочнее большинства тех браков, что формально заключаются в присутствии нотариуса, любовника невесты и нескольких полупьяных свидетелей этого акта гражданского позора), буквально исчезла, растворилась, точно и не было её никогда во Вселенной — ни её, ни её любви к Сентонжу, память о котором точно так же медленно, но верно истаяла отовсюду, кроме человеческих сердец.

Новая казнь в тюрьме принесла новую трагедию. Был убит и растерзан на клочки Мориньи, наследник старинного рода и член коммунистической партии, старый друг Сентонжа, отчаянно защищавший доктора от нападок в прессе. Мориньи я помнил по Сопротивлению, и опять-таки смерть его оказалась для меня полнейшим сюрпризом. Если бы Ласко не назвал мне его имя, я бы мог, пожалуй, с трудом вспомнить, как выглядел и что делал этот Мориньи. Власти муниципалитета обвинили в нападении большую стаю бродячих собак, замеченную неподалёку, а когда через несколько дней могила Мориньи оказалась вскрыта и осквернена, жандармы бросили за это в кутузку двух студентов-коммунистов из соседнего колледжа, обвинив их в надругательстве над трупом по идейным соображениям. Нечего и говорить, что в день казни могила очередного покойника, гильотинированного перед тем на тюремном дворе, снова оказалась разрыта — и это несмотря на то, что на кладбище предприняты были специальные меры безопасности, исключавшие подобный вандализм; говоря проще, кладбище было перекрыто бетонными плитами! Но и это не остановило зловещего гробокопателя. И вот сегодня, когда наступил день очередной казни, суеверное сердце преподобного Ласко более не выдержало этого таинственного мрака, и он, преодолевая все препоны профессиональной этики, решился обратиться ко мне за помощью, чтобы, по его словам, предотвратить какую-нибудь новую катастрофу.

Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить остальные детали случившегося. Разумеется, все жертвы странных смертей жили в самых разных местах страны, довольно далеко от тюрьмы, и умирали либо пропадали отнюдь не в день следующей казни, а примерно через два-три дня после неё. Кладбище приводили в порядок днём после свершившейся экзекуции, пока гроб с телом гильотинированного стоял здесь, в часовне. За полсуток перед казнью, после раннего ужина, всех заключённых в тюрьме запирали на засовы по камерам, расставляли часовых и прекращали всякое движение по тюремному подворью, за исключением самого необходимого; примерно в одиннадцать вечера из центральной тюрьмы департамента приезжали палачи на своём грузовике и приступали к монтажу гильотины. На это время вся тюрьма как бы переходила в их распоряжение. Но у палача и двух его помощников было работы невпроворот, в то время как «фотограф», начальник тюрьмы и дежурный медик улаживали необходимые формальности и подписывали различные бумаги, без которых в Республике отправить человека в мир иной кажется порой чрезвычайно сложной задачей. Словом, все были заняты, и никто, кроме часовых, не мог бы увидеть, что в это время творится на тюремном кладбище. Что до часовых, мне также не составило труда узнать, почему они не видели происходящего. Людская молва — страшное дело, и часовые, напуганные судьбой своего снятого с вышки сумасшедшего товарища, просто поддались её голосу; в ночи казней они сознательно не следили за происходящим во дворе тюрьмы, чтобы не увидеть чего-то такого, что могло бы потревожить их рассудок. Иначе говоря, часовые знали, что в часы казни во дворе тюрьмы что-то происходит, и отнюдь не горели желанием узнать, что именно. Даже служебный скандал и угроза увольнения в случае разоблачения пугали их не так сильно, как мысль, что они могут, подобно своему коллеге, оказаться свидетелями зрелищ, запретных человеческому глазу. Оттого никто из них при всём желании не смог бы сказать, что же случалось на кладбище — до самого конца очередной роковой смены они старательно смотрели наружу, вовне тюремного двора.

— А почему бы не поставить там кинокамеру? — поинтересовался я у священника.

— Её поставили, — ответил Ласко, — во время прошлой казни. Хорошая камера с ночной плёнкой на три с лишним часа работы, со светосильным объективом. Но, вы знаете, её кто-то украл! Прямо с тюремного двора, да! И я, — кюре понизил голос, — я не уверен, что вынести такой большой предмет из охраняемой тюрьмы незамеченным вообще было бы под силу человеческому существу! Нечто таинственное преследует нас, точно злой рок, и, пожалуй, без вашей помощи человеческий разум здесь окажется бессильным…

Я только улыбнулся:

— Не беспокойтесь об этом больше, месье Ласко. Картина происшествия мне вполне ясна, и я, разумеется, сегодня же остановлю это безумие. К сожалению, говоря о «безумии», я говорю только о таинственных смертях друзей Сентонжа и о здешнем кладбищенском гробокопательстве, но не об обычае смертной казни, от которой постепенно отказываются все цивилизованные народы. Прекратить это я не смог бы, к сожалению, никаким запретом. Людям нравится убивать друг друга, им нравится узнавать, что однажды поутру, в соответствии с принятым ритуалом и обычной процедурой, кто-то был умерщвлён, а они остались жить и читают о чужой смерти в газетах… А теперь сделайте, пожалуйста, доброе дело: договоритесь с начальником тюрьмы, чтобы я мог присутствовать на казни, не прячась и не скрывая своего лица.

— Это будет тяжело, — ответил кюре, — но я постараюсь.

Через полчаса всё было улажено. Все участники будущей экзекуции разместились за столом в кабинете начальника тюрьмы; бледный как смерть молоденький охранник принёс кофе. Помимо меня, здесь были тюремный комендант, врач, Ласко, два конвойных, которым предстояло войти несколько минут спустя в камеру смертника, представитель прокуратуры департамента, а также все члены команды исполнителей уголовных приговоров. То был палач, сильный лысеющий человек, по традиции несший свою службу обществу уже в третьем поколении, и его помощник — «фотограф», мужчина средних лет с крепкими волосатыми руками и невыразительным бледным лицом, водивший грузовик и поднимавший на «древе правосудия» нож, который он при сборке собственноручно прикреплял к гире, а после использования — натачивал как следует. С ними работали трое рабочих, в чьи обязанности входило собирать гильотину, мыть её после использования, а также вязать жертву лесками и кидать её на скамью. Священник, путаясь в словах от смущения и страха, представил меня собравшимся как доктора Лекри, и я быстро вошёл в доверие к этим людям.

Допив кофе, мы стали собираться. Сегодняшней жертвой гильотины должен был стать Арнольд Бюлем, бельгиец по происхождению; он убил своих родителей ради страховки, необходимой для покрытия ставок в предстоявшей крупной игре на тотализаторе, и суд решил, что Бюлем не заслуживает ни снисхождения, ни раскаяния. Это был маленький, глазастый человек, который всё время плакал в своей камере и всё же ухитрился заключить с тюремными охранниками несколько пари: игра полностью поглотила его. Участники экзекуции по очереди вошли в отдельный корпус тюрьмы, где содержались смертники, один за другим спустились в подвал, чтобы воспользоваться оборудованным в бомбоубежище времён войны маленьким туалетом, где сильно и резко пахло свежей землёй. Затем, не соблюдая никакой особой тишины или очерёдности, все под предводительством коменданта тюрьмы гурьбой направились к камере, в которой маялся бессонницей обречённый на заклание человек.

Выслушав представителя прокуратуры, сказавшего приговорённому традиционные слова о смерти и о храбрости, Бюлем свою храбрость вмиг потерял. Прямо в камере ему надели длинную рубаху, которая впоследствии становилась для казнённого саваном, затем связали леской руки и колени; один из ассистентов палача выстриг волосы Бюлема на затылке и разрезал воротник савана сзади до плеч, освободив шею приговорённого для рокового удара ножа. Бельгиец тихо плакал, потеряв всякое представление о реальности происходящего. Как и большинство приговорённых перед казнью, он не боялся ни боли, ни смерти; страшнейшим из его мучений было ощущение, что в разыгрывавшейся мистерии уничтожения разумного существа от него самого более ничего уже не зависит.

Теперь настала очередь Ласко. Семенящего голенями Бюлема приволокли по коридору в часовню, уже успевшую пропитаться зябким предутренним холодком. Торжественно надев на шею фиолетовую ленту, кюре перекрестил и облобызал коленопреклонённого Бюлема, вложил ему в рот пропитанную кислым вином облатку и вновь призвал приговорённого к мужеству. Бельгиец ещё дышал, лицо его двигалось, но все понимали, что это уже агония. Охранники, поставившие было Бюлема на колени перед алтарём в часовне, вновь рывком подняли его на ноги и одним движением кинули в руки двух дюжих рабочих из бригады экзекуторов. Те подхватили Бюлема под мышки, в то время как третий рабочий открыл дверь часовни, сразу за которой в свете прожекторов высилось древо гильотины. Палач стоял у рычага, а его помощник, приподняв полусогнутые сильные руки, уже приготовился вцепиться в уши жертвы и вытянуть в струнку зажатый в ошейнике хребет казнимого.

Пришла моя очередь действовать. Я решительно обошёл гильотину кругом, и в тот момент, когда скамья опрокинулась, резко оттолкнул наклонившегося «фотографа» в сторону и сам вцепился в голову бельгийца, буквально выпихнув её из ошейника назад и в сторону. Начальник тюрьмы протестующе вскрикнул, один из конвойных, забывшись, окликнул меня по имени и должности, но казнь уже свершилась, и каждая секунда промедления грозила для всех новыми осложнениями. Исполнитель приговоров, как только тело оказалось на скамье, уже спустил рычаг, лезвие гильотины сорвалось со стопора и ударило вниз всею тяжестью, рухнув с четырёхметровой высоты в пустую прорезь ошейника…

— Что вы делаете, доктор Лекри?! — возмущённо закричал тюремный комендант, но крик его потонул в поднявшемся страшном вое и воплях.

«Фотограф», помощник палача, страшно и неестественно запрокинул голову к ночному небу и беспорядочно метался по тюремному двору в свете прожекторов, залитый с головы до ног отвратительно пахнущими струями белёсой, голубоватой жижи. Лицо его ежесекундно менялось, как смятый платок под струёй воды, изо рта торчал длинный синий обрубок, извергавший липкие струи, глаза, ставшие вдруг огромными и жёлтыми, далеко вылезли из орбит и повисли перед мясистым блёклым носом, точно бородавки на носу рыбы-удильщика. Он ужасно орал, и ничего человеческого в этом крике не было; так, пожалуй, мог бы трубить тифон парохода, тонущего в болотной трясине. Бюлем, скрючившись, целиком упал в корзину; французское правосудие могло ликовать — приговорённый был мёртв. Несомненно, за ним бы последовали за грань жизни и все остальные люди, что находились на тюремном дворе. Лишь моё присутствие немного помогало им держаться на краю реальности, подальше от того кошмара, в который пыталось забрать их раненое чудовище. Вопль твари, несомненно, доносился и до окрестных домов, и я не мог бы позавидовать в этот миг их жителям… Ситуация становилась крайне опасной для людей; поэтому, улучив момент, я достал из кармана автоматический пистолет и пристрелил страдающее чудовище. Корчившийся в посмертных спазмах агонии труп твари кулем рухнул на камни тюремной мостовой и начал растворяться, распадаться кусок за куском, как это и случается с подобными существами чаще всего. Минуту спустя всё было кончено. Бездна переварила свою добычу.

Брезгливо счистив капли нечестивой слизи с плаща и брюк, я подошёл к оцепеневшему палачу и привёл его в чувство. Затем я успокоил трясущегося от ужаса начальника тюрьмы и одобряющим жестом похлопал по плечу кюре, неустанно шептавшего моё имя. Остальные люди, стоявшие в стороне от рокового помоста, постепенно приходили в себя сами. Две-три таблетки диазепама и хороший отдых должны были в итоге привести их психику в порядок, сведя последствия пережитого сегодняшней ночью к нечастым кошмарным сновидениям.

Тюремный врач, наклонившись над корзиной для трупа, осмотрел Бюлема и констатировал его смерть как состоявшийся медицинский факт. Голова преступника, однако, была на месте, а это противоречило протоколу, предусмотренному для подобных случаев циркулярами министерства юстиции. Скрюченное, одеревеневшее в предсмертной судороге страха тело Бюлема водрузили на скамью, с трудом распрямили члены покойника, кое-как защёлкнули дубовый ошейник, и лезвие, вновь упавшее с четырёхметровой высоты, всё же отделило голову несчастного от плеч начисто, как того требовали закон и правосудие Республики. На сей раз врач подписал протокол о смерти, и ковылявшие по двору рабочие без лишних церемоний переложили останки Бюлема в тюремный гроб из дешёвой фанеры. Гильотину обмыли струёй воды из переносной мойки для автомобилей, и тою же струёй обдали грязные пятна слизи и крови, оставшиеся на камнях тюремной мостовой там, где прекратило своё существование тело «фотографа».

Ко мне нетвёрдой походкой подошёл тюремный комендант.

— Вам следовало бы объясниться, доктор Лекри, — сказал он, хотя по его тону нельзя было бы сказать с уверенностью, действительно ли он хочет получить объяснения.

— Извольте, — ответил я. — Возможно, вам известно, что месье Ласко вызвал меня сюда как специалиста по явлениям того рода, которое мы в итоге имели несчастье наблюдать. Я и в самом деле специалист по подобным тварям — возможно, лучший во Вселенной… здесь я не стану скромничать. Я знаю о них почти всё. Почти — это потому, что они, подобно людям, наделены свободной волей, и мне недоступно просто предугадать их намерения, приходится думать, сравнивать, сопоставлять, вести дневники… Когда священник рассказал о событиях на вашем тюремном кладбище, начавшихся после казни Шарнеля, и о странных смертях, которые стали случаться со знакомыми покойного доктора Сентонжа…

— Странные смерти? — перебил меня начальник тюрьмы. — Я про это ничего не знаю.

— Сейчас это неважно. Важно, что во время каждой новой казни могила предыдущего казнённого оказывалась раскопана, причём раскопана неведомой силой, а караульные ничего не видели, так как предпочитали отводить глаза. Для меня одного этого было достаточно, чтобы исключить версию о гробокопательстве или простом осквернении могил, но я, разумеется, принял меры к тому, чтобы проверить свои предположения о происходящем. Как бы то ни было, если бы вы, господин комендант, не боялись служебного скандала и учинили бы проверку, вы узнали бы о делах на кладбище много интересного. Самый обычный детектив, ни о каких тварях не имевших понятия, пришёл бы к тем же выводам, что и я, стоило бы ему познакомиться подробнее с обстоятельствами дела.

— Месье? — полувопросительным тоном произнёс комендант, желая поторопить меня с этим рассказом.

— Не стану тянуть время, — кивнул я в знак согласия. — Я знаю, как происходят казни на этой гильотине, и знаю, что все участники процесса экзекуции стоят со стороны помоста, у корзины и напротив, с того самого момента, как приговорённого выводят во двор. Когда падает рамка ошейника, гильотина превращается в ширму, скрывающую голову осуждённого и всё, что с ней происходит. Только один человек продолжает это видеть — и это, разумеется, помощник палача. Святой отец, — я указал глазами на Ласко, — сказал, что заметил над ошейником некую Тварь во время казни Шарнеля; о достоверности этого факта для меня свидетельствовало и то, что из двух часовых, имевших несчастье посмотреть на казнь со стороны ошейника, один умер, а другой сошёл с ума. Так часто случается с людьми, которые видят этих существ, особенно впервые…

— Да уж, — прибавил комендант, — кошмарные сны мне обеспечены.

— Попробуйте пить по утрам китайский лимонник, по тридцать капель настойки после еды, это должно защитить вас от кошмарных видений… В любом случае, меня сразу заинтересовало, почему же ничего не случилось с помощником палача? Ведь «фотограф» всё видит, он держит приговорённого за голову в тот момент, когда падает нож. Тогда я задумался о роли «фотографа» в процессе всей казни, на всех её этапах, и обнаружил странную вещь. С момента, как грузовик с гильотиной въезжает на тюремный двор, и до того мгновения, когда он покидает тюрьму, роли всех членов команды исполнителей приговора расписаны чуть ли не по секундам. И только после казни, когда рабочие моют и разбирают гильотину, роль помощника палача сводится к тому, чтобы снять с груза нож и убрать его в специальный футляр, после чего «фотограф» может на полчаса, иногда на сорок минут, чувствовать себя совершенно свободным.

— Так значит, тварь, жившая в теле Шарнеля, вселилась в помощника палача?! — вскричал кюре.

— Это был бы логичный вывод, — одобрительно улыбнулся я, — если предположить, что тварь когда-либо обитала в теле Шарнеля. На самом деле, Шарнель был самым обычным мерзавцем, каких земля немало носит, только что этот занимался ещё и оккультизмом. Я всегда предупреждаю людей, что с потусторонними силами лучше не связываться: потом хлопот не оберёшься! Слово «оккультизм» и слово «погибель» для человека означают одно и то же!

— Но при чём тут тогда оккультизм Шарнеля?!

— Это и есть самое страшное во всём этом деле. Шарнель приготовил всё, чтобы вызвать какую-то тварь, и явно надеялся, что с её помощью избежит гильотины в последний момент. Надо отдать ему должное: он не воспользовался своими знаниями до тех пор, пока не понял, что ошейник уже открыт для его головы. Впрочем, это не было актом сознательности. Расчёт Шарнеля был основан на простом, но очень интересном юридическом факте: как вы помните, за несколько минут до казни начальник тюрьмы — вы, господин комендант, — подписывает постановление прокурора об освобождении приговорённого из-под стражи в связи с отбытием срока уголовного наказания. Мало кто задумывается об этом казусе, но по совокупности всех юридических норм Французской Республики Шарнель, вырвавшийся с гильотины, был бы невиновен перед законом и неподсуден, пока не совершил бы новое преступление. Он, видимо, рассчитывал, что появившаяся в ответ на его зов тварь произведёт на всех именно тот эффект, который она в итоге и произвела. Вы бы ещё корчились сейчас в страхе, а некоторые уже отправились бы прямиком либо к праотцам, либо в психушку, если бы это существо прожило ещё хотя бы минуту. Но этого не случилось — ни сегодня, ни в тот раз. Вызванная Шарнелем штуковина Извне тоже довольно трезво оценила ситуацию: она позволила палачам казнить Шарнеля, напилась его крови, — они все очень любят человеческую кровь, — и, напав на «фотографа», вселилась в него. А после этого она принялась размножаться…

— Это как?! — подавляя тошноту, воскликнул комендант.

— Очень просто: вводя зародыш в свежеотрубленную голову очередного казнимого. А потом, приезжая сюда на очередную экзекуцию, она выкапывала предыдущий труп и освобождала свою прошлую личинку, предоставляя ей самостоятельно жить и искать пропитание. Новорождённое чудовище убегало, а на кладбище тюремные рабочие размещали тем временем новый инкубатор с новым зародышем внутри. Таков один из видов оплаты, который Франция вносила регулярно за удовольствие сохранять смертную казнь как форму поощрения пещерных чувств своих граждан. Поэтому лично я искренне надеюсь, что хотя бы будущий президент Республики внемлет голосу рассудка и навсегда вычеркнет из законодательства этот отвратительный архаизм!

— Но что же случилось с друзьями доктора Сентонжа и с ним самим?! — спросил кюре.

— Шарнель призвал тварь, чтобы отомстить за свою смерть и позор. Умирая, он считал себя невинной жертвой, а Сентонжа — подлинным преступником против естественного порядка вещей; таково всеобщее убеждение у людей подобной породы. Выпуская это существо в мир, он наверняка указал ему, с кем его душа желает расправиться, а дальше всё было уже делом техники. Возможно, вы не в курсе, но грузовик, на котором возят гильотину, принадлежит «фотографу», и в свободное от казней время он использует его по прямому назначению — возит в кузове разные грузы по стране. Так он, к примеру, вывез из тюрьмы кинокамеру и утопил её в Роне; кому же пришло бы в голову досматривать после казни фургон палача?! Помощник экзекутора спокойно, не опасаясь преследования, увозил новую личинку на грузовике, получал в день казни отпуск по службе и выгодный новый заказ на грузоперевозки, затем ехал в нужный ему город, находил очередную жертву, убивал её и, напоив вылупившегося зародыша кровью убитого, вселял его затем в кого-нибудь из местных жителей. Сейчас Мишель, мой помощник, и все его сотрудники будут проверять окрестности тех мест, где происходили убийства. Там наверняка откроется ещё кое-что интересное. Впрочем, господа, вас это волновать уже не должно…

— А сам помощник палача? Вы убили его вместе с тварью?

Я пожал плечами:

— Разумеется, нет. Он умер ещё во время казни Шарнеля, в ту же секунду, когда увидел подле себя вызванное Шарнелем чудовище. Скорее всего, он положил голову Шарнеля в корзину, а когда повернулся, существо прыгнуло на него — тут-то вы, месье кюре, и увидели эту штуковину. Настоящий «фотограф» мёртв уже довольно давно, и я даже не убил его тело — вы сами видели, что живой плоти там уже не оставалось, что самое бытие отторгло то, что в нашем мироздании занимало место этого конкретного помощника палача. Я не убил его. Так что вряд ли вам, господин комендант, доведётся найти способ положить меня в эту корзину на законном основании, — я показал головой в ту сторону, где рабочие заканчивали разборку гильотины.

— Но как же тварь проникала на кладбище, к своим личинкам?!

— Вы, возможно, не поверите: через туалет! Эти существа Извне вообще любят канализацию, уборные и всё, что с ними связано. А ваш туалет в отдельном блоке для смертников оборудован в подземном убежище, в яме, скаты которой одеты бетонными плитами. Если вы обратите внимание, то заметите, как сильно в кабинке пахнет землёй. «Фотограф» уходил туда, запирался и, отодвинув бетонную плиту, проникал под землю, продавливаясь сквозь неё, как червь. Пять-семь метров, и он уже среди могил… Ну, а стучать в кабинку и беспокоить уважаемого человека по пустякам, да ещё после такой деликатной процедуры, как казнь, в нашем обществе не принято. Вот вам и всё объяснение!

— Значит, мы имеем все основания быть вам благодарными, — задумчиво проговорил начальник тюрьмы.

Кюре взглянул на него с ужасом.

— Да, — согласился я, — вы имеете для этого все основания. На этом свою работу здесь я считаю вчерне законченной, а начисто её доделают ребята Мишеля. Потомству этого чудища нечего делать здесь, в нашей Вселенной. А меня ждут другие дела, в том числе, к сожалению, и дела подобного рода, и таких дел накопилось немало. Доброго вам дня, господа!

Я пожал руку всё ещё оцепеневшему от свалившегося на него сверхъестественного ужаса коменданту, вежливо кивнул священнику и направился к выходу со двора.

— Подождите! — окликнул меня комендант. — Во имя всего святого!

Я остановился, и начальник тюрьмы неуверенной походкой подошёл ко мне. За ним приблизился, семеня, и преподобный Ласко.

— Вы говорите, что этих тварей ещё много, — произнёс комендант, — и что они обитают в какой-то неведомой бездне. Значит, они приходят сюда, в наш мир… Но как это возможно? Почему это вообще происходит?

— Потому что люди вызывают их, — ответил я. — Даже сильнейшие из этих существ не смогли бы сами проникнуть через барьер, отделяющий наше пространство от их обиталищ, разве что в часы великих космических катастроф… Но люди впускают их, приподнимая перед ними завесу бытия. Такова свободная воля людей. А поскольку этот мир принадлежит людям, постольку никто не властен запретить им делать то, что они делают. Человек, получив по праву рождения своё место под солнцем, имеет право обойтись с ним как угодно. Разграбить мир, превратив его в пустыню. Сжечь в атомном огне. Продать за бесценок пришельцам из космоса — если, конечно, в космосе найдётся такая раса, которая не побрезгует его купить. Превратить Землю в царство добра и свободы, в оплот надежды для всей Вселенной. Не думать о солнце и космосе, жить только сегодняшним днём, ковыряясь в земле и моля высшие силы о ниспослании обильного урожая. Или же человек может поступить ещё вот так вот, может скормить себя, своих сородичей и вообще целый кусок мироздания, отдать всё, что ему принадлежало по праву рождения, этим ужасным существам из Бездны. Это всё планы и цели, порождённые свободной человеческой волей. Никто не смеет препятствовать им — никто, кроме самих же людей.

— Но ведь не все люди этого хотят! Вот вы, вы же ведь этого не хотите? И вот поэтому вы и защищаете мир от тварей, пока другие отдают его на съедение?!

— Нет, — ответил я, — вовсе не поэтому. Я не вправе вмешиваться в судьбу мира, пока этого не хочет от меня свободная и однозначно выраженная человеческая воля. Я не могу распоряжаться судьбой мироздания, не превратив его при этом в собственный кукольный театр с марионетками. Как следствие, я живу так, будто ни во что не вмешиваюсь, живу, с кажущимся равнодушием внимая людскому добру и злу. В этом смысле я, пожалуй, точно такая же тварь, как и эти страшные существа — но только я намного, намного страшнее!

— Так вы и сами тоже пришелец из бездн?! Но какое вам тогда дело до нас и до нашей Вселенной?! — вскричал начальник тюрьмы.

— Когда-то я создал её, — ответил я, — и теперь пытаюсь защитить то, что сделал однажды. И если кто-то способен мне в этом помешать, то, разумеется, это не существа из-за пределов бытия и не стихийные силы природы, а одни только вы — люди. И помочь мне в моих делах, среди всех сил и всех чудес мироздания, тоже способны только вы…

И, оставив бедолагу коменданта переваривать услышанное, я повернулся спиной к грузовику, в недрах которого исчезали последние части гильотины, и не без облегчения покинул тюремный двор. Со стороны Альп, от края до края небес, уже развевалось в тот час в холодной выси сияющее алое полотнище — там, на востоке, вставала в урочный час над Францией заря нового осеннего дня.

Content

Анри-Огюст Латимер
Место под солнцем