Алексей Николаевич Желоховцев

«Культурная революция» с близкого расстояния

(Записки очевидца)

I. Накануне катастрофы

Китаистами называют тех, кто занимается китайским языком и его иероглифической письменностью, а также культурой, историей, экономикой и вообще жизнью этой огромной страны. Все китаисты стремятся побывать в Китае. В конце 1965 года и я готовился к такой поездке.

Впервые я побывал в КНР на стажировке в 1957–1958 годах, и вот через семь лет представилась возможность вновь посетить эту страну. Я должен был ехать по программе обмена между министерствами высшего образования СССР и КНР; к тому времени в нашей стране находилось значительное число китайских студентов, прибывших именно по этой программе. Обыкновенная взаимность в отношениях между государствами, казалось, обеспечивала мою командировку, но время шло, а согласия все не было. Мой заграничный паспорт был готов еще в сентябре 1965 года, но ответа китайской стороны пришлось ждать до февраля 1966 года, то есть пять месяцев. Да, в Китай в этот период было поехать не просто.

Еще в июле 1960 года Советское правительство было поставлено перед необходимостью отозвать из Китая советских специалистов. С тех пор в советско-китайских отношениях улучшения не наблюдалось. Китайская сторона настойчиво проводила политику сокращения связей и контактов между китайскими гражданами и советскими людьми.

С 1963 года в китайской печати велась открытая антисоветская кампания, не затухавшая ни на один день. Борьбу против КПСС в Китае называли «борьбой между пролетариатом и буржуазией», «классовой борьбой». Эту борьбу, как утверждала «Жэньминь жибао» 23 марта 1965 года, «нельзя прекращать ни на день, ни на месяц, ни на год в течение ста, тысячи и даже десяти тысяч лет».

В ноябре 1965 года, в то время как моя поездка в Китай оставалась под вопросом, в редакционной статье «Жэньминь жибао» (от 11 ноября) говорилось, что у КПК и КПСС «существует то, что разъединяет, и нет того, что объединяет, существует то, что противопоставляет, и нет того, что было бы общим». Это принципиальное заявление о расколе было дословно повторено в официальном письме ЦК КПК, направленном ЦК КПСС 7 января 1966 года.

В условиях непрерывно нарастающей волны антисоветизма было трудно рассчитывать на теплый прием для советского специалиста. Должен сказать, что, регулярно читая китайские газеты, наполненные антисоветскими заявлениями чуть ли не по любому поводу — от клеветы на советские кинофильмы до лживых обвинений в «сговоре с империализмом», я даже сомневался, что смогу поехать в Китай.

Когда же разрешение на въезд в КНР было все же получено, на сборы оставалось лишь четыре дня — после долгих лет ожидания, длинных месяцев оформления выехать пришлось в спешке.

Наконец 2 февраля 1966 года я вошел в международный экспресс «Москва — Пекин».

Поезд мягко тронулся, оставляя за собой на платформе окоченевшие фигуры родных в толстых шубах. В вагонах заиграла музыка. Инструменты были те же, что и у нас, но мелодия совсем иного склада.

Когда в морозной дымке промелькнули цветные купола Загорска с золотом крестов, в купе вошел проводник-китаец. Этот состав обслуживала китайская бригада. Форма проводника по своему покрою ничем не отличалась от китайской партийной одежды: тот же френч с двумя нагрудными накладными карманами, наглухо застегнутый высокий воротничок. Только цвет ее был темнее обычного синего, отливал чернотой.

— Куда вы едете? Давайте билеты, — раздельно выговорил проводник по-русски.

— Здравствуйте! Мы едем в Пекин учиться, — по-китайски ответил я за себя и своих спутников.

— Добро пожаловать! — воскликнул он на родном языке и от удовольствия расплылся в улыбке. — Вы едете учиться китайскому языку? Надолго ли?

— На десять месяцев.

— Вы очень хорошо говорите по-китайски. Я все понимаю, каждое слово, — сказал он, следуя традиционной вежливости и приветливости китайского народа.

— Я учился полгода в Пекине в 1958 году, — объяснил я беглость своей речи, — но уже шесть лет я почти без практики и говорю плохо. А до этого учился в СССР.

Сказать так было необходимо, чтобы хоть как-то оправдать режущий ухо немузыкальный акцент, с которым я говорю по-китайски и не могу расстаться, как с собственной тенью.

— Что вы! Что вы! Вы теперь едете во второй раз, и говорить будете еще лучше, — отвечал проводник с покоряющим доброжелательством. — Учиться будете в самом Пекине?

Я кивнул. Он вдруг посерьезнел и сказал без привычной для китайца улыбки, требуемой национальным этикетом.

— Сейчас к нам ездят мало…

— Да, поехать было нелегко. Я ждал такой возможности семь лет. Я должен был выехать еще в прошлом году, к началу учебного года, а еду только сейчас, в феврале.

Он внимательно выслушал и утешил:

— Времени у вас еще много, много…

Мы заговорили о пекинской погоде, о том, не слишком ли жарко будет летом, что меня беспокоило, так как в прошлый приезд я в Пекине летом не жил. Тогда в вагоне я еще не знал, что это будет один из немногих разговоров с китайцем за долгие месяцы жизни в Китае.

Покончив с билетами, проводник спросил, какой чай мы предпочитаем, и на дружный возглас: китайский! — принес в пакетиках зеленый цветочный чай «Молихуа». Цветы жасмина, по-китайски «моли», добавляются в чай для аромата. Такой чай любят пить в Северном Китае. На столе появились чайные кружки из толстого фарфора, с крышками, украшенные пейзажными картинками тонкого рисунка. Их переносят на фарфор методом переводных картинок. Всем роздали китайские кожаные шлепанцы, без задников, очень удобные в пути. Когда чаи был готов и мы взялись за кружки, появились иллюстрированные журналы «Китай» за последние полгода…

Началась спокойная вагонная жизнь.

Проверка документов и таможенный досмотр на нашей пограничной станции прошли быстро.

— Много ли работы? — спросил я у пограничника.

— Не очень, в Китай теперь ездят мало, — отвечал тот, возвращая наши паспорта.

Нельзя сказать, что меня, да и всех остальных, не беспокоила эта сакраментально повторяющаяся фраза. Конечно, я внушал себе, что Китай теперь уже не тот, что раньше, и отношение ко мне будет иное. Я приготовился ничему не удивляться и все принимать спокойно.

— Теперь в Китае, — рассказывал один из моих знакомых, побывавший недавно там, — никто не останавливает тебя на улице, чтобы выразить свои дружеские чувства, не кидается обниматься…

— А здороваются ли? — поинтересовался я.

— Мало и неохотно. Если поблизости никого нет — тогда другое дело! Но редко, очень редко. И совершенно не разговаривают.

— А что, разве это опасно?

— Для них — да.

На границе КНР молодой китайский пограничник внимательно рассматривал наши паспорта. Он стоял в дверях купе, а из-за его плеча выглядывали еще двое. Пограничник читал паспорта медленно, настолько медленно, что я невольно усмехнулся.

— Вас только четверо? Почему не пять? — вдруг спросил он.

Нас, молодых китаистов, едущих в Пекин на стажировку, действительно должно было быть пять человек, но у одной из наших коллег тяжело заболел муж, и она не решилась оставить его. Ее отсутствие и удивило пограничника, поджидавшего нас во всеоружии осведомленности.

После таможенного досмотра нам предложили пройти в зал ожидания.

Пока мы брели по путям к станции, любезный таможенник успел мне рассказать, что он выпускник Пекинского института иностранных языков, что эмблема, изображенная на станционном здании, составлена из стилизованных иероглифов слова «рабочий» и символизирует рабочий класс, что в Китае сейчас «все переменилось» после 1958 года, когда я там жил несколько месяцев, и, по его словам, стало гораздо лучше.

— Вы увидите в Пекине новые здания на площади Тяньаньмэнь — Дворец собрания народных представителей и Исторический музей. Замечательные здания, вы их еще не видели. В Пекине многое изменилось.

Я отвечал ему, что безусловно с большим интересом посмотрю новую площадь, новые здания и прочее. Да и то, насколько «все изменилось» и каково жить при этих изменениях, мне тоже было любопытно.

Как только мы приблизились к станции, таможенник умолк. Я, правда, не придал этому значения.

Усевшись в углу зала ожидания, напоминающего фойе заурядного кинотеатра, мы стали разглядывать его. В убранство зала входил и гипсовый бюст Мао Цзэ-дуна на красном фоне обтянутой бархатом стены. Нам принесли чай. Это было очень кстати, так как вокзал отапливался совершенно недостаточно, а может, его и вообще не отапливали. (Должен признаться, что после теплых московских квартир я в Китае в зимнюю пору изрядно мерз в нетопленных или плохо отапливаемых помещениях.) В центре зала на длинном парадном столе лежали журналы и брошюры.

— Наверное, антисоветчина, — сказал мой попутчик Виктор. Полистав их, я убедился, что он прав.

Мы просидели так несколько часов, пока нам не напомнили, что пора вернуться в вагон.

Уже стемнело, когда наш поезд побежал по китайской земле. Я лег пораньше, чтобы с рассветом глядеть на Китай из окна вагона.

Пейзаж при пробуждении ничем не напоминал монгольский. Плоских, слегка волнистых степей больше не было. Дорога шла по речной долине, с одной стороны поезд прижимался вплотную к обрывам. Это было лёссовое плато Северного Китая, о котором столько написано и прочитано. Желтого цвета земля, как прессованная пыль, глубокие обрывистые овраги — каньоны. Жилища в пещерах по склонам оврагов, похожие на пчелиные соты, с трубами на ровной поверхности земли. Видны были последствия жестокой засухи — чахлые деревья, голая, без травы, почва, пересохшие реки, через которые могла бы перебрести курица. На непривычно узких дорогах редко попадались двухколесные, наклонно посаженные телеги, запряженные лошадьми, мулами и ишаками. В этот мертвый сезон поля были пустыми, безлюдными и производили впечатление унылое. Только дымки из укрывшихся от ветра в каньонах глинобитных домиков или из пещерных жилищ — яодунов говорили о человеческой жизни.

Мы прошли в китайский вагон-ресторан, и ребята познакомились с палочками и китайской кухней.

Мы выходили гулять на каждой станции, утомленные продолжительностью трансазиатского путешествия. Международный поезд останавливался у безлюдных платформ, к нему не подпускали никого из посторонних.

На подходе к Пекину поезд затерялся среди голых, сухих, буро-желтых гор. Короткие туннели сменялись тупиками, головные вагоны становились хвостовыми и наоборот. Наконец мы вырвались из теснин на равнину — впереди Пекин. Радио заиграло с особой торжественностью. Мы промчались через пригороды и медленно подползли к платформам пекинского вокзала, новое здание которого — просторное и импозантное, с первым в городе эскалатором на второй этаж — построено было недавно.

Пекинский вокзал тоже гордость, как и все роскошные постройки, возведенные в трудные, голодные годы. На платформе, как и на промежуточных станциях, было малолюдно. Нас встретили уже занимающиеся в Пекине коллеги, сотрудники консульства и посольства, некоторые из них были знакомы нам еще по Москве и студенческим годам, и это придавало встрече ощущение радости и теплоты. Были здесь и представители китайских университетов, принимающих нас.

Подняв голову, я тут же обнаружил за огромными стеклами второго этажа вокзала, где находился зал ожидания, десятки пар черных, внимательно-любопытных глаз. Китайские пассажиры разглядывали нас, останавливаясь даже в застекленной галерее, ведущей к дальним платформам. Невольно охватило чувство, будто ты находишься на витрине выставки.

— Где же им еще посмотреть на иностранцев? — заметив мое смущение, сказал сотрудник нашего посольства.

Мы зашли на контрольно-пропускной пункт для иностранцев. Формальности заняли не более пяти минут, и мы двинулись к выходу на площадь. Там представители университетов «рассортировали» нас по машинам. Крохотный, европейской модели, бог его знает какой фирмы и какого года выпуска автомобильчик был набит до отказа. Кроме шофера в нем ехали Лида — моя попутчица и коллега-китаистка, двое встречающих и я. В ногах пришлось примостить еще два чемодана, так что повернуться было негде. Рядом со мной сидел молодой китаец с грубоватыми чертами лица. Мы представились друг другу. Он сообщил, что его зовут Ма, что родом он с юга, из чжэцзянского города Цзиньхуа и что он — мой фудао. Слово это с трудом поддается переводу, а означает оно то, что он должен будет меня консультировать, служить посредником в общении с людьми и учреждениями, жить в одной комнате, разговаривать о чем угодно, заботиться об условиях моего быта и учебы — короче, всегда и всюду быть рядом. Так уж заведено теперь в Китае. Меня его сообщение обрадовало; это же отлично, что я буду жить вместе с китайцем: наконец-то можно будет улучшить свою разговорную речь! Жаль, конечно, что он чжэцзянец — их диалект просто несравним с нормативным пекинским. Правда, прожив более десяти лет в Пекине, Ма говорил очень хорошо. Смеясь, он рассказал мне, что прошлой, осенью ездил на родину повидать родных и нахватался там диалекта.

Наша вторая спутница была фудао Лиды. Ее звали Линь. Черты ее лица были куда мягче, чем у чжэцзянца Ма. Линь была миловидна и выглядела очень интеллигентно. Она была родом из Нанкина. Хорошо зная о своей привлекательности, Линь держалась гордо и отчужденно. Мне даже на первых порах показалось, что она не очень доброжелательна по отношению К нам, но, к счастью, это оказалось следствием моей мнительности.

Педагогический университет находился на «Внешней улице нового пролома», как следует перевести «Синьцзекоу вай дацзе». Четырехугольник старого Пекина, строго ориентированный по частям света, охвачен мощными городскими стенами. Разросшийся после того, как в 1949 году в него перенесли столицу, Пекин расползся далеко за пределы старых стен. Ворот в них уже не хватало, и стали делать проломы, от одного из которых и получила название оживленная улица. Университет был переведен сюда из центра города после 1949 года. Часть корпусов с аудиториями еще были недостроены, и, например, химический факультет размещался пока в пекинских хутунах — переулках. Парадный въезд тоже оставался недостроенным, и спланирован он был как-то странно — сбоку, упираясь в шестиэтажное административное здание.

Мы въехали через боковые, южные ворота и по узкой асфальтированной аллее мимо аудиторий, цветника-парка, светло-серого административного корпуса и астрономического факультета с куполом обсерватории проехали по прямой до большого панно с парящим профилем Мао Цзэ-дуна и лозунгами. Свернув в сторону и попетляв по сложному узору аллей, мы высадились под бетонным козырьком четырехэтажного дома из серого кирпича. У входа стояли вьетнамцы-первокурсники.

Моя комната оказалась на втором этаже, рядом с канцелярией по работе с иностранными студентами. Она была вытянутой, прямоугольной формы, с цементным полом и высоким окном. Застеклена была только первая рама, во второй вместо стекол оказалась мелкая проволочная сетка. Ма сразу же объяснил мне, что сетка нужна от комаров.

От окна сильно дуло, четыре витка радиатора нагревались только утром и вечером, так что дважды в сутки температура в комнате резко менялась. Понимая, что отопление в корпусе, где живут вьетнамцы, должно поддерживаться с особой заботой, а в китайских общежитиях, быть может, и вовсе не топят из экономии, я никогда не жаловался, хотя часто вспоминал теплые московские жилища. Я поставил постель у окна, а за нею — стол — подальше от холода. По другую сторону окна стояла кровать моего фудао Ма и его стол. У двери с его стороны — этажерка для книг, а с моей — платяной шкаф.

Стены комнаты сильно облупились, были испещрены следами гвоздей и кнопок, оставшимися от прежних жильцов.

Вскоре к нам зашел пожилой человек очень низкого роста, передвигавшийся как-то странно — бочком. Он назвался Ваном, сотрудником канцелярии по работе с иностранцами. Ма поспешил сообщить мне, что товарищ Ван ведает хозяйственной частью. Ван поинтересовался, не понадобится ли мне еще что-нибудь. Бегло осмотрев комнату, я попросил настольную лампу. Как выяснилось впоследствии, такая роскошь не полагалась даже иностранцам, но Ван лампу мне все же достал, хотя на хлопоты у него ушло немало времени.

Когда мы знакомились, я попросил Вана написать его фамилию и имя — это обычно в Китае. Корявые иероглифы выдавали его малую грамотность.

Мы разговорились. Ван рассказал, что он родом из Маньчжурии, участник партизанской войны, а позднее боец Народно-освободительной армии. Жизнь не дала ему возможности учиться, он остался полуграмотным и ценил свою службу дороже всего на свете. Детей у него не было. Они с женой в свое время, чтобы засвидетельствовать свою преданность политике сокращения рождаемости, отказались иметь детей и остались бездетными. Мне понравилась простота Вана. Ко мне Ван с первого же знакомства относился с симпатией и предупредительностью. Как и все люди из народа, он хорошо знал китайский классический театр и, если не было свидетелей, любил поговорить о нем.

Через стену от меня жил вьетнамский стажер Бак Нинь. Он познакомился со мной в первый же день, был очень приветлив, и мы подружились с ним. Бак Нинь преподавал китайский язык в Ханойском университете и в Пекин приехал на два года для совершенствования. К нему ходили поочередно три китайских преподавателя, с которыми он занимался у себя в комнате. На занятиях они постоянно запускали магнитофон, отрабатывая произношение. В часы досуга Бак любил играть на гитаре и национальных инструментах, тихонько напевая. В его комнате собирались и другие вьетнамцы — с третьего и четвертого этажей. Часто, проходя по коридору, я слышал знакомые мелодии советских песен, которые они насвистывали. Иногда они пели их по-вьетнамски.

Условия, в которых я жил в Пекине, были необычны для меня, да и вообще для иностранца. Тут негде уединиться. Всегда с тобой кто-то находится рядом, всегда надо быть подчеркнуто вежливым, уметь себя сдерживать, улыбаться. Только во сне человек остается наедине с собой.

Общежитие размещалось в новом здании, прочной и солидной постройке, но ни для уединения, ни для размышлений оно не предназначалось, обитатели его были постоянно на виду друг у друга. Даже в стене, вдоль которой стояла кровать моего фудао, был сделан сквозной прямоугольный вырез, и в него вставлена книжная полочка, но щели в ней просвечивали в соседнюю комнату, и там, видимо, можно было слышать каждое произнесенное у меня слово. Точно так же жили и остальные студенты, моя комната отнюдь не была исключением. Стены так строились для того, чтобы слышать, и никто не удивлялся этому. Взаимное недоверие тут было, как я вскоре убедился, обычным, господствовала нервозная подозрительность, которую нельзя было не почувствовать с первых же дней пребывания в стране. Но лишь впоследствии я понял, что всеобщая слежка и взаимное доносительство в Китае тоже стали в порядке вещей.

Из страха быть заподозренным в утаивании на собраниях все говорили о себе и обо всем, ничто не оставалось вне публичного обсуждения — от каждого произнесенного слова или от выражения лица и до естественных отправлений. За пределами Китая даже вообразить подобное невозможно.

Этот аккуратный прямоугольный вырез в степс моей комнаты запечатлелся в памяти.

Мои соседи слева, с которыми я сразу же пожелал познакомиться, оказались молодыми сотрудниками той же канцелярии по работе с иностранцами. Они встретили меня с обычной китайской вежливостью, поговорили о погоде, о национальных обычаях. Но вскоре я обратил внимание, что жильцы этой комнаты непрестанно сменяются. Почти никто не ночевал там дважды. Это, видно, было чем-то вроде дежурного помещения. Такое соседство, учитывая сквозную нишу в стене, естественно, было неприятно. Я успокаивал себя мыслью о том, что это вызвано скорее недоверием друг к другу, чем ко мне.

Мне очень хотелось познакомиться с коренными пекинцами, чье произношение обладает редкостной натуральной естественностью. Канцелярия благожелательно приняла мою просьбу, но оказалась бессильной помочь — в Пекинском педагогическом университете преподавателей-пекинцев не нашлось. Все, с кем я знакомился, были выходцами из самых разных провинций Китая. Говорили китайцы-преподаватели, разумеется, очень хорошо, но речь их была либо бледной, заученной, когда они следили за ее чистотой, либо малопонятной для иностранца, если в увлечении они сбивались на родной диалект. Пекинский говор, на котором общались между собой люди, приехавшие со всех краев Китая, то и дело перемежался армейским жаргоном. «Напасть», «атаковать», «ударить», «мобилизовать», «бороться» и другие характерные словечки употреблялись в обычном быту. Фразы с лихими призывами или же ложно пафосные звучали в повседневном общении довольно странно, приобретали порой юмористический оттенок.

В день приезда для нас был устроен ужин, даже чрезмерно обильный, потому что после дальней дороги хотелось только спать. Вечером и днем мы гуляли по университету в сопровождении сотрудников канцелярии. Нам показали сад и оранжереи, детский сад и ясли, библиотеку, сводили на медосмотр в амбулаторию. Когда проверяли глаза, я удивился заниженности нормативов. Врач пользовался обычной таблицей букв, но я видел на два ряда ниже его указки, хотя зрение мое по нашим понятиям было хуже нормального.

Запомнилось посещение детского сада, хорошо построенного и поставленного. Как мне потом объяснили, в свое время он был организован советскими специалистами. Дети весело пели и плясали, но пели они песни только про Мао Цзэ-дуна и революцию. Вряд ли они понимали что-нибудь, но сильно увлекались собственным исполнением. «Долой!», «Слава!» и прочие возгласы хором неслись от приветливо улыбающихся рожиц. На них можно было прочесть неподдельное наслаждение от дружного коллективного выступления, музыки и ритма.

Мы были заняты дважды в день, и это были приятные занятия: музеи, парки, театр, вечер, прием. В Китае умеют принимать гостей. Даже для обыкновенных студентов прием был устроен безупречно по своей организованности.

Погожим февральским днем нас свозили в храм Неба, потому что в солнечную погоду он удивительно красив. Одно утро мы провели во дворце-музее Гугу-не, правда не успев осмотреть и половины. Два дня ушло на осмотр грандиозного исторического музея на площади Тяньаньмэнь. Посетили мы и роскошный Дворец Всекитайского собрания народных представителей на другой стороне той же площади.

В холле Дворца смотритель, лощеный, прилизанный молодой человек, усадил нас на кожаный диван, а сам пошел звонить начальству.

— Что можно показать советским? — кричал он в трубку, не допуская мысли, что его могут понять. — Я думаю, что залы Тибета и Синьцзяна не стоит!

После паузы, выслушав инструкцию, он повторил на военный манер:

— Хорошо, хорошо! Залы Тибета и Синьцзяна, а также Тайваня, Хэйлунцзяна и Внутренней Монголии не открывать! Хорошо!

Оторвавшись от телефона, он торжественно прошагал через холл и произнес:

— Прошу начать осмотр.

Он снова превратился в живое воплощение любезности. Мы осмотрели несколько залов, собравших лучшие образцы современного прикладного искусства. Всюду, в каждом зале, нас подводили прежде всего к бюстам, портретам и изречениям председателя Мао.

Недели две мы присматривались и осваивались в новых для нас условиях. Потом нас с Лидой пригласили в канцелярию обсудить учебный план.

В приемной канцелярии, расположенной на нашем же этаже, нас приняла заведующая товарищ Чжао. Мы поблагодарили ее за заботу о нашем устройстве и приеме, а затем перешли к вежливым взаимным расспросам. Товарищ Чжао сообщила нам, что она старый член партии, долгое время жила в знаменитой Яньани, резиденции руководства КПК во время войны с Японией.

— Заведующая Чжао — старая революционерка! — польстил мой фудао Ма.

— Что вы, что вы, я простая пожилая женщина, — скромно возразила Чжао.

Тем не менее из разговора с нею выяснилось, что ее внук устроен в детский сад парка Бэйхай. Расположенный в одному из древнейших пекинских дворцов над озером Центрального парка, сад этот был доступен только для детей старых и заслуженных работников компартии и правительства. Это показательное детское учреждение хорошо описано западными журналистами, которых непременно водят туда.

Затем мы перешли к нашему учебному плану. Лида, впервые оказавшись в Китае, смущалась и поначалу робко и неохотно говорила по-китайски. С организацией ее учебной работы все оказалось в порядке. У меня же возникли осложнения. В первой же беседе выяснилось, что я попал в КНР чуть ли не по недоразумению. Я уже восемь лет занимался изучением китайских средневековых повестей и связанных с ними литературных новелл, фольклора и т. д. Однако при переводе документации относительно моей темы китайский переводчик термин «художественная проза» перевел словом «саньвэнь», а не «сяошо», что значит: классическая проза высокого стиля — сочинения историков и эссе, эпистолы, то есть нечто совсем иное. Я огорчился таким оборотом дела. Чжао выслушала мои возражения и холодно заявила:

— Древние повести и новеллы, которыми вы занимаетесь, сочинения дурные, идеология их скверная, у нас в университете их не изучают, и никто не согласится руководить вашей работой.

У меня были основания возражать, так как мне было хорошо известно, что до самой своей кончины виднейший специалист в этой области профессор Ван Гу-лу работал именно здесь, в этом самом университете. Трудно было поверить, что у него не осталось продолжателей.

— Сейчас у нас никто не занимается столь дурными произведениями, — твердо сказала Чжао. — Если б мы знали, что вы занимаетесь ими, то вообще не смогли бы вас принять.

Такая неприкрытая угроза на меня сразу же подействовала отрезвляюще. В самом деле, если разобраться в документации и выяснить неточность перевода, налицо будет прекрасный повод отправить меня обратно без дальнейших разговоров! Побыть даже две недели в Китае, конечно, тоже неплохо, но мне хотелось работать, и я спросил с покорностью, что же, собственно, мне будет предложено.

Чжао подумала и сказала, что лучше всего мне заняться историей прозы «саньвэнь» и древним китайским языком с профессором Го. Имя это я знал по научным статьям, оно принадлежало известному ученому среднего поколения. Занятия со столь видным специалистом меня устраивали, но все же я попросил времени для размышлений. Подумав, я возблагодарил судьбу за полезную для меня неточность в переводе.

Такой шаг показался разумным и заведующей Чжао. Вторая наша встреча прошла значительно мягче. Китайская сторона настаивала на занятиях по подготовленной ею программе, и я принял ее. Со своей стороны я в дополнение уже не требовал, а просил предоставить мне материал не только для учебы, но и для самостоятельной исследовательской работы по теме, которой, я занимался долгие годы. Теперь уже Чжао ответила мне, что над этим надо будет подумать.

Во время третьей встречи главным лицом стал профессор Го. Он был заместителем декана филологического факультета. Практически он возглавлял всю работу по литературоведению, так как сам декан факультета занимался лингвистикой, а второй заместитель, с которым мне еще предстояло познакомиться, был не ученым, а партийным работником. Меня обрадовало, что профессор Го северянин, — я легко понимал его речь. При встрече я преподнес ему оттиски своих статей, предварительно целый вечер обсуждая с Ма, как получше и поточнее перевести на китайский их названия. Статьи произвели на профессора Го хорошее впечатление, он сказал мне немало приятных слов. Да и в канцелярии теперь стали относиться ко мне с меньшей подозрительностью. Натянутость и предубежденность начали спадать, относительно конечно.

Во время четвертой встречи профессор Го торжественно объявил о согласии администрации «по мере возможности» предоставлять мне материалы по теме «сяошо» для самостоятельного изучения. О консультациях не было сказано ни слова — в них отказывали, — и все же это был шаг навстречу моей просьбе. Такое решение, безусловно, приняли под влиянием профессора Го, который был Настоящим ученым. Я поблагодарил, многозначительно подчеркнув, что достаточно подготовлен для работы над этой темой и смогу обойтись без китайских консультаций. Профессор Го принял этот намек молча. Месяца через два на одном из наших занятий он сообщил, что готов консультировать меня и по материалам средневековых повестей. Увы, я успел только единожды воспользоваться его знаниями.

Во время одной из наших бесед профессор Го пояснил, почему вредны средневековые повести. Оказывается, потому, что они «пропагандируют тезис, что в жизни человека нет ничего выше любви», а это очень дурно и реакционно. Любовь, оказывается, одурманивает молодежь и «уводит ее от революции». Это столь дико и смешно прозвучало в устах мыслящего человека, что я не выдержал и сказал с улыбкой:

— Вы, видимо, считаете меня зеленым юнцом, а я уже восемь лет работаю, давно женат, имею двоих детей… Меня рассказы о любовных свиданиях испортить не могут… Может быть, я выгляжу слишком молодо?

Профессор Го явно почувствовал себя неловко и всем видом старался показать, что сам он ни при чем и к подобным ханжеским благоглупостям отношение имеет разве что вынужденное. Глядя на него, смутился и я — уже от собственной бестактности: ведь он и сам прекрасно понимает, что к чему.

Постепенно занятия наладились. Они, правда, не приносили мне прямой пользы в исследовательской работе, но для специального образования были очень полезны. Я следил за тем, чтобы занятия не прерывались, и иногда просил увеличить количество часов. Профессор Го всегда шел навстречу моим пожеланиям; часто мы беседовали с ним не два часа, а все четыре. Он не был формалистом.

Но лояльность его оставалась непогрешимой. Мне было известно от студента Пекинского университета, швейцарца Билетера, что многие сборники и исследования по классической литературе попадали в КНР в разряд запрещенных книг. Их запрещали, собственно, для широкого читателя и издавали ничтожным тиражом с грифом «Для внутреннего пользования». Такие книги были недоступны для иностранцев, и поэтому казалось, что изучение древней культуры в КНР после 1959 года сошло на нет. На самом же деле прекратилась лишь широкая публикация. Я спрашивал Го об известных мне материалах, но он всегда давал уклончивый, официальный ответ.

Например, я широко пользовался каталогом журнальных и газетных статей по древней китайской культуре за 1911–1949 годы, но аналогичный каталог за годы народной республики (1949–1962 годы), как ни странно, попал в число запретных «внутренних материалов», хотя в нем не содержалось ничего, кроме списка опубликованных в КНР статей. Я спросил у профессора Го объяснения этому. Он официальным тоном сообщил:

— Качество каталога недостаточно высоко, чтобы издавать его для всех, поэтому он издан только как внутренний материал.

Разумеется, я понимал, что для всего этого имелись веские политические причины, связанные с гонением на старую китайскую культуру и традиции, но Го, видимо, не желал распространяться на такую тему. Развитие событий превратило затем мои догадки в уверенность.

Однажды, вернувшись с урока, я заговорил с Ма о странном положении иностранца в их стране. Уже месяц, как я здесь, но со мной никто, кроме него самого да официальных лиц, не разговаривает. Обидно быть в Китае и не общаться с китайцами, не слышать живой китайской речи, не говорить самому.

— Вполне достаточно, что с тобой разговариваю я и товарищ Го, — отвечал он мне. — Ты можешь еще слушать радио…

— А почему не разрешается разговаривать с иностранцами? — в упор спросил я.

— Мы, китайцы, очень вежливые люди. Просто тебе не хотят докучать разговорами… — уклонился он от прямого ответа.

— Это недоразумение! — не отставал я от него. — Ведь я приехал практиковаться в разговорной речи тоже. Тебя и товарища Го мне для этого недостаточно. Может быть, мне можно слушать лекции?

— Твой уровень знаний слишком высок, чтобы слушать лекции вместе со студентами в университете, — заявил он, в лучшем виде соединяя отказ и комплимент.

— А я и не говорю о знаниях, — продолжал настаивать я. — Мне важно слышать, как говорит лектор по-китайски. Вот что мне действительно необходимо…

— Мы обсудим этот вопрос.

В марте меня наконец допустили на лекции по истории литературы, которые читались для китайских студентов пятого курса. Особенно интересны были лекции по литературе эпохи Юань, когда Китаем правили завоеватели, потомки Чингис-хана. Преподаватели обычно отдавали дань «идеям» Мао Цзэ-дуна, вульгарному социологизму и национализму, но, как потом, во время «культурной революции», мне стало понятно, дань была тогда не слишком-то обременительной. Куда важнее было то, что на этих лекциях воспитывалось уважение к талантам прошлого, зачитывались и разъяснялись великолепные отрывки, слушатели знакомились с настоящей литературой.

Аудитория реагировала живо, была внимательной и непосредственной. Даже малейшее подозрение относительно связи лекции с действительностью КНР, с современным положением литературы невероятно будоражило студентов.

Как-то преподаватель Ли, рассказывая о китайской литературе в период монгольского владычества, безапелляционно заявил:

— Тогда обстановка в стране была сложной, политическая и классовая борьба была сложной, литература была тоже сложной и… богатой!

Последнее слово, вырвавшееся у лектора после многозначительной паузы, пробежало по слушателям, как электрический заряд. Улыбки заговорщической причастности появились на многих лицах, студенты зашептались. Мне кажется, что никто из них не предполагал тогда, что до «культурной революции» осталось не более двух месяцев.

Из библиотеки мне начали приносить книги и научные журналы. Толстые переплетенные комплекты были пыльными, пожелтевшие формуляры на, них сохраняли первозданную незаполненность. Вручая мне их, мой фудао неизменно напоминал, что все эти журналы, выходившие до Освобождения, чрезвычайно «дурные». Теперь я уже убедился, что для меня делалось больше, чем для самих китайцев — им бы такие журналы не дали ни за что! Но и для меня оставался закрытым, недоступным какой-то фонд. Опыт научил меня заказывать книги списками, так как обычно заказ выполнялся процентов на десять.

Мне также разрешили посещать библиотеку Пекинского университета. Процедура, правда, оказалась все же сложной. Я писал заявление на книгу своему фудао, он советовался с преподавателем Го, потом, получив его подпись, шел в канцелярию, где составлялось особое отношение на бланке, с печатями и подписями. При общей благожелательности на такое дело уходило недели две.

Затем, с бумагой и, конечно, в сопровождении фудао, я направлялся в библиотеку Пекинского университета. Книги мне выдавали на следующий день. Никаких других книг, кроме упомянутых в отношении, получить было нельзя, так что при всем желании удавалось сделать немного. Когда же книги оказывались наконец на столе, Ма проявлял к ним живейший интерес. Специалист и преподаватель, окончивший аспирантуру по древнему языку, он еще и в глаза не видывал первоисточников. Эти «дурные» книги таким, как он, не выдавались вовсе. Что уж говорить о рядовых студентах и просто гражданах! Памятники старой китайской культуры и после революции были для них недоступными. Если до Освобождения они веками принадлежали немногим посвященным, так как считались сокровищем, то после Освобождения какую-то часть их объявили «дурными» и снова укрыли завесой запрета. Постепенно количество запретного возрастало. Казалось, кто-то стремится зачеркнуть вообще все прошлое.

Все пришло одновременно — и лекции, и чтение древних источников, и занятия с профессором Го. Я с трудом урывал часок, чтобы походить по книжным магазинам. У букинистов в эти первые месяцы я скупил сотни книг, и это было счастье. Когда же изредка удавалось выкроить свободный день, я проводил долгие часы у длинных полок со старыми, серо-желтыми изданиями. В магазине на улице Люличан, всегда пустом, в продолговатом холодном зале, освещенном люминесцентными лампами, продавцы грелись у угольных жаровен. Мне приносили стул, и я часами перебирал на полках книги. Новые появлялись редко, и главное было — закупить те, которые я еще застал выставленными. Книги в Китае дороги, в два-три раза дороже, чем издания в СССР, и, хотя я покупал у букинистов со скидкой, книги «съедали» все мои ограниченные финансы.

Удачное начало работы подняло мое настроение. Приятно было глядеть на растущие ряды книг на этажерке; вскоре пришлось просить, чтобы мне выдали еще одну, и любезный Ван тотчас же притащил ее.

Удовлетворенность делает человека неосторожным, и как-то поутру, будучи в отличном расположении духа, я спросил Ма:

— Вот уже второй месяц я живу в Китае, и мне непонятно, почему наши социалистические страны не могут поладить…

Спокойный и доброжелательный Ма вдруг словно взбесился. Рот его передернулся, он вскочил и, размахивая кулаками, стал кричать:

— Вы предали революцию и Китай! Ваша помощь — сплошной обман, фикция! Нас не обмануть и не подкупить! Мы не можем ладить с ревизионистами! У нас никогда не будет с ними ничего общего! Мы живем бедно, но мы делаем революцию, а не продаем ее ради «всеобщего благосостояния».

Я был совершенно ошарашен этим взрывом ненависти. Хотя с демагогией китайской печати нам всем пришлось познакомиться давно, но одно дело — печатная, все терпящая страница, совсем другое — живое слово человека, с которым ты живешь бок о бок. Правда, вся его фразеология была полностью скалькирована с газетных статей того времени. Я отлично понимал, что «предательство революции» и прочие «гррромкие» слова, которыми не уставали сыпать пекинские лидеры, — это всего лишь камуфляж. Этот поток клеветы потребовался для того, чтобы никто в Китае не помышлял жить получше. Вести такую политику можно было, только нагнетая антисоветскую истерию. Поэтому каждый шаг к урегулированию советско-китайских отношений воспринимался ими как нож острый. Китайская пропаганда усиленно нажимала на то, будто голод и лишения, которые принес китайскому народу авантюристический курс Мао Цзэ-дуна, вызваны разрывом дружественных отношений по вине Советского Союза. С больной головы на здоровую! Старый как мир прием. А то, что все годы СССР оказывал Китаю большую помощь — об этом нм слова.

Все это я услышал и в гневной речи Ма. Все по писаному, ни одного собственного слова! Истеричный пафос тоже, конечно, был предписан свыше.

Мне было дико и больно слушать такие речи от человека, который успел внушить к себе симпатию. Это подействовало, как холодный душ, поставив сразу все на место. Это был первый, хорошо запомнившийся мне урок.

— Я заговорил о дружбе наших стран, не зная, что это будет для тебя оскорбительно, — улучив минуту, когда он переводил дух, спокойно сказал я.

На Ма это подействовало отрезвляюще.

— Мы в Китае, — заговорил он, постепенно успокаиваясь, — долгое время ставили Советский Союз в пример своему народу. Теперь Советский Союз уже не может служить для нас образцом. Наше будущее будет другим. Подлинные революционеры — это мы. Революция вечна!

— Недавно я прочел статью из албанской газеты, — заметил я. — В ней пространно ведутся рассуждения о том, кто достоин управлять СССР, а кто нет. Но ведь это беспардонное вмешательство в наши дела. Вряд ли это может способствовать налаживанию вновь отношений между нами.

Ма снова принялся с жаром излагать установки китайской пропаганды.

Продолжать разговор было бессмысленно. Я сказал, что пора идти завтракать, и вышел из комнаты. По дороге в столовую я размышлял над тем, что произошло сейчас между мной и моим фудао. Как узнать, что он думает на самом деле? Разве может человек вести откровенный разговор, если у него за стеной магнитофон? Нет, конечно. Ведь магнитофон следит в первую очередь за его лояльностью, сообразил я. Мое отношение к их официальной догме им достаточно известно. А раз так, то выкрики моего собеседника, видимо, предназначались прежде всего для его собственного самосохранения. «Рискованная у него работенка по китайским понятиям!» — в утешение себе подумал я и даже почувствовал незнакомую мне гордость за то, что я такой опасный человек. После этого случая я стал гораздо осмотрительнее и старался во время своих разговоров по возможности не лезть на рожон и не касаться политических тем.

Месяца через полтора после нашего приезда Ма сообщил мне:

— Вас с товарищем Лидой примет заместитель декана товарищ Лю. Он хочет побеседовать относительно вашей учебы и жизни. Он не принимал вас раньше потому, что был очень занят.

— Товарищ Лю… В какой области он специалист? Какие у него научные труды?

— Он политработник, старый революционер, но хорошо разбирается в культуре и науке.

Я вспомнил по ассоциации знакомого мне по Москве политработника Чэня, с которым познакомился в 1959 году. После Освобождения его поставили у руководства китайской кинематографией. Он быстро вошел в курс дела, действительно хорошо стал разбираться в искусстве, написал уйму статей. Для меня он был примером человека, быстро развившегося и духовно выросшего на совершенно новой для него работе. Маленький, редковолосый Чэнь страдал гипертонией от переутомления и целыми днями не выходил из номера московской гостиницы. Я приводил к нему врачей и подолгу беседовал. В общении Чэнь был прост и доступен.

Лю принял нас в назначенное время, что само по себе являлось хорошим знаком. В накуренной комнате, обставленной как обычная аудитория, нас с Лидой встретил тронутый сединой пожилой человек среднего роста, ширококостный и по-крестьянски плотный, с сильными, резкими движениями и редкими, крупными, желтоватыми зубами. Усадив нас в кресла, сам он, видно по привычке, продолжал ходить из угла в угол. Позволить себе такое в присутствии приглашенных, да еще иностранцев, в уважающем приличия Китае мог только человек, чувствующий себя полновластным хозяином. Меня, уже приученного к обычаям страны, его манера держать себя удивила.

Каждую такую официальную беседу я пытался использовать с максимальной выгодой и выдвигал разного рода предложения, задавал различного рода вопросы. Я расспрашивал Лю о его собственной научной работе. Он же, показывая свою эрудицию, старался говорить посложнее. Но литературы этот один из руководителей филологического факультета совершенно не знал. Его знания, например, романа «Сон в красном тереме» не выходили дальше названий пьес, которые on смотрел в театре. (Обычно китайские классические романы перекладываются в пьесы.) Чтобы расположить его, я заговорил с ним, как с коллегой.

— Вы понимаете, — говорил я, — что ученый не может работать без оригиналов. Ведь он исследователь.

— Но зачем исследовать «дурное»? — возражал он улыбаясь, словно выказывая тем самым понимание. — Мао Цзэ-дун нас учит…

Следовала цитата.

— Здесь в Китае я не начинаю, а продолжаю начатую работу. В 1958 году вы сами издали книги, по которым я работаю. С тех пор обстановка в Китае изменилась…

— Да, обстановка изменилась! — с радостью согласился он, потому что ни в чем не соглашаться было все же неудобно.

— В Китае быстро меняется обстановка, — продолжал я, — а работа еще не закончена. Выбирая материалы, я не делю их на хорошие и дурные, я смотрю те, которых нет в СССР…

Лю в конце концов все же согласился обсудить мою просьбу. Труднее было с Лидой. Она просила заняться с нею современным разговорным языком, и Лю отказал ей, сославшись на то, что у них нет такого специалиста. Это был только предлог, так как с Бак Нинем занимались.

— Любой китаец может с ней разговаривать. Например, товарищ Ма, — сказал я, указывая на своего фудао. — Нам действительно не хватает разговорной практики.

Вместо прямого ответа Лю вдруг заговорил на модную тему: «не бояться трудностей, не страшиться смерти», которая, как припев или заклинание, повторялась в китайских газетах все весенние месяцы. Меня раздражал этот словесный героизм, вечно требующий подхлестывания однообразными лозунгами-заклинаниями. Неужели бахвальское, механическое талдыченье может побудить людей к самопожертвованию?

Я объяснил ему, что советские люди трудностей не боятся.

— Смешно призывать к прилежанию тех, кто выучил тысячи китайских иероглифов. Вам, китайцам, тоже не просто их изучить, а нам, иностранцам, еще труднее. Мы выбрали себе нелегкую профессию и работать умеем!

При всей справедливости сказанного меня охватило неприятное чувство — как-то непривычно было во всеуслышание хвалиться — получалось, что Лю заставил-таки меня заговорить чуждым мне языком.

Пожелав нам успехов, он сказал:

— Вы хорошо работаете, но надо и уметь отдыхать. Мао Цзэ-дун учит нас не только работать, но и отдыхать, заниматься спортом…

Под цитаты из сочинений Мао мы с Лидой покинули затянутый табачным дымом кабинет.

Лида, так и не договорившись о занятиях, вскоре выхлопотала себе перевод в Институт языка, чтобы заниматься по твердой студенческой программе.

В Китае даже самые обычные вещи становились для нас праздничным событием. Раз в неделю, по четвергам, съезжаясь в наше посольство, мы дружно расхватывали советские газеты. Они были не слишком-то свежие, но читать их доставляло большую радость. Старые фильмы, прокручиваемые в клубе посольства, мы смотрели с не меньшим удовольствием, даже если уже видели их прежде в Москве.

Раз в неделю я наведывался к своим спутникам по купе, на самую западную окраину Пекина, в Институт языка. Там учились только иностранцы, и вход туда был свободнее, чем куда-либо еще.

Как-то апрельским вечером я провожал из Института языка своего приятеля Леню. Вынырнув из узкого, темного хутуна, мы влезли в длинный шкодовский автобус. Встречи, которые не могли быть частыми, оживляли нас, особенно меня, потому что после перевода Лиды в Институт языка я остался в единственном числе в Педагогическом университете. Всю дорогу мы болтали без умолку и, Сойдя на перекрестке, продолжали разговор. Сошедшие вместе с нами пассажиры растаяли в темноте. Вдруг из нее вынырнула и остановилась перед нами какая-то фигура. Это был еще совсем молодой человек, но бледный и тщедушный. С трудом подбирая слова, он спросил по-русски:

— Вы советские?..

Мы ответили ему по-китайски, довольные, что наконец хоть кто-то из многочисленного населения китайской столицы решился заговорить с нами. Он назвался Ли. Было уже поздно, и мы условились с Ли встретиться еще раз, чтобы более обстоятельно поговорить обо всем, что интересует нас и его.

Встретились мы ровно через неделю и долго гуляли. Много раз стиранная, выцветшая одежда выдавала бедность нашего нового знакомца. Мы бродили по улицам, не вызывая подозрений — в глазах прохожих он сходил за обычного в Китае сопровождающего при иностранце. Он действительно и был в данном случае сопровождающим, но инструкцией не предусмотренным.

История этого молодого человека дала мне для познания китайской жизни куда больше, чем все виденное со стороны.

Ли два года учился в Народном университете, пока под напором юношеской искренности не проговорился в коридоре о своем недовольстве политическим курсом Мао. Последовало официальное осуждение, отчисление с факультета, кампания по перевоспитанию. Может быть поэтому он заболел ранней гипертонией, и зрение его сильно ухудшилось. Теперь, после больницы, его уделом оставался только физический труд, — он был направлен на перевоспитание, строить кирпичные хлевы и склады. Приходилось колесить через весь город с запада на восток да еще потом ехать на пригородном поезде. Это чересчур утомительно и накладно. Поэтому он жил всю неделю в рабочем общежитии, в окружении людей, принимавших его за опасного государственного преступника, а в субботу поздним вечером приезжал к матери на воскресенье. За месяц тяжелого труда он получал всего 22 юаня. Для наглядности укажу, что для обеспечения сносного по китайским понятиям существования надо было получать не менее 40 юаней. Этот больной интеллигент чувствовал себя на работе изгоем. Он отдыхал только дома, крутя рычажки радиоприемника, слушая на трех языках Москву.

— У нас сейчас в разгаре движение за «четыре чистки»[1] — все политические, конечно, — рассказывал он. — Два раза в неделю собрания после работы. Тянутся они бесконечно, потому что каждый хочет засвидетельствовать свою чистоту. Выступать безопаснее. Но я отмалчиваюсь, выступаю только тогда, когда партийный секретарь обращает на меня внимание. Я устал и одинок… У нас, у китайских интеллигентов, культ личности Мао Цзэ-дуна лежит тяжелым камнем на сердце. Тоскливо и горько…

Он часто повторял эти печальные слова.

— Того, что происходит у нас, прежде и вообразить невозможно было… Культ — вот что давит и губит Китай сегодня. Ради культа забывают и о марксизме, и о ленинизме, и о народе. У честных и думающих людей тяжело на сердце.

Ли говорил о страшной душевной опустошенности. Для души, чтобы не одичать окончательно, он занялся изучением педагогических воззрений Макаренко.

— Макаренко тоже перевоспитывал людей, но он поднимал их! Воров и преступников он готовил к труду, они становились рабочими и инженерами. А у нас? Вы знаете, что такое китайское воспитание? Или перевоспитание? Нет, у нас не поднимают дух человека! Главное — в том, чтобы подавить его, превратить в покорного, бессловесного. У нас не народ поднимают до интеллигенции — о нет! — у нас давят ту интеллигенцию, которая была, загоняют ее вниз.

— Не слишком ли пессимистичны вы? — осторожно спросил я. — Все же в КНР тысячи людей получают образование.

— Их нельзя назвать интеллигенцией. Они не умеют мыслить, — сказал Ли. — Пользы от них мало, но раздавить мыслящих они могут, и сделают это. Если человек стал грамотным, получил какие-то знания, то от этого он еще не становится интеллигентом. Чтобы стать им, нужно еще научиться думать, а это не просто… У нас каждый кончивший школу считается интеллигентом. Но они не умеют и, главное, не хотят думать. Зачем им это? На собрании каждый повторяет одни и те же фразы и дрожит, как бы не оговориться. Ох, как это отупляет! А повторение до одури при изучении сочинений Мао! Мы учим небольшую статью пять, десять раз. Каждое предложение надо повторять и повторять. Так в старину учили конфуцианские каноны сюцаи.

В феодальном Китае, чтобы получить должность императорского чиновника, надо было выдержать экзамен по конфуцианским священным книгам. Сюцаем называли того, кто прошел первый тур экзаменов на должность, но еще не получил ее. Многие так всю жизнь и оставались сюцаями.

— Ну а рабочие? Что думают те, с кем вы работаете?

— Многие из них обмануты и верят. Мао Цзэ-дуну, — сказал Ли. — Для рабочих все осужденные — контрреволюционеры и изменники. Меня они считают полоумным… — Как бы отвечая на мой немой вопрос — «почему же?» — он продолжал:

— Много хорошего было сделано после Освобождения, особенно до пятьдесят седьмого года. В пятьдесят восьмом году уже стало нехорошо, а затем дошло и до несчастья. Но вы ведь знаете, что вину за голод в последующие два года наши руководители возложили на Советский Союз!

— Это неправда, — горячо сказал я. — СССР помогал индустриализации Китая, нередко даже в ущерб себе…

— Я-то знаю, но другие не знают. Я знаю, что это клевета. Но для чего? К чему изолировать Китай? Что кроется за этим? Мне многое непонятно, и когда я задумываюсь, то просто пугаюсь.

Некоторое время мы шли молча. Вдруг он спросил с неподдельным волнением:

Как вы считаете — нападут американские империалисты на Китай?

— Едва ли, — сказал я. — Ведь нынешняя китайская политика им на руку.

— Я тоже так думаю, — сказал он. — Мне просто хотелось посоветоваться, а не с кем. Наши не хотят помогать Вьетнаму совместно с СССР, они хотят использовать победу Вьетнама против СССР. А поскольку вы ему помогаете, это им не удается. Вот почему не будет единых действий. Я верю в искренность того, что говорит радио Москвы, — добавил он. — Здесь у нас готовы опорочить любое предложение, если оно исходит от СССР.

— Да, это большое несчастье, что наши страны разъединены, — сказал я. — Мне кажется, что если б не было раскола, то и американцы не посмели бы начать агрессию во Вьетнаме!

— Может быть, — устало согласился он. И снова заговорил о культе личности, об экономических ошибках. Он рассказывал, как близко к сердцу принимали люди бедствия своей страны, как его отец, экономист, не перенес трагических ошибок шестидесятых годов и умер с горя, хотя и не подвергался преследованиям.

Временами Ли вспоминал о своей роли гида и начинал рассказывать о Пекине. Правда, знал он прошлое не слишком хорошо.

Мы встречались с ним еще раза два.

Приближались майские праздники.

— Мы увидимся теперь только после праздников, ровно через две недели, — сказал, прощаясь, Ли.

Но я его так и не увидел: он не пришел.

Может, не захотел рисковать? Или сказал мне все, что хотел? Или же его заметили и он уже никуда не мог приходить? Не знаю, но без него мои прогулки по пекинским улицам в чем-то потеряли.

Я стал ходить в кино. Правда, не столько ради развлечения, сколько ради навыка воспринимать на слух беглую речь.

Китайский зритель также чуток к прекрасному, как и любой другой. Когда в Пекине шел фильм «Ранней весной, в феврале», фильм, как мне говорили, действительно художественный, романтичный и человечный, у кинотеатров стояли толпы. Я не видел его, только слышал о нем. Фильм этот был осужден и запрещен.

Но как бы ни относиться к китайскому кино, оно единственная реальность для сотен миллионов людей. Ничего другого они не видят, иностранных фильмов в КНР не показывают.

Вот, например, виденный мною «хороший», то есть отвечающий требованиям пропаганды, фильм «Подземная война». Знакомые хорошие актеры, уже много лет подряд снимающиеся в военно-приключенческих фильмах. Знакомый сюжет — события времен антияпонской войны, знакомые персонажи. Его вполне можно было бы назвать комедией, если б он не преследовал вполне серьезных целей. Война, изображенная в фильме, была игрушечной, веселой, задорной. Враги — японские солдаты — падают, как оловянные солдатики. Чем только их не убивали — и кольями, и дубинами, и копьями, и камнями. Их подрывали на минах, затаскивали в траншеи, заманивали в ямы, протыкали, резали, кололи и пристреливали, в то время как трясущиеся фигуры в японских мундирах отчаянно визжали, верещали, скакали, испускали дух. Партизанская война в фильме преподносилась как всем доступная игра, где с помощью подземных ходов герои появляются отовсюду, возникают из лёссовых галерей чистенькие, без пылиночки, как и полагается в кинобоевике. Народная война в подземных галереях — веселая и победоносная штука! — такова идея фильма, «оптимистически» трактующего народную войну по Мао Цзэ-дуну, цитаты из которого подолгу занимают весь экран.

Бросалась в глаза утрата человечности и гуманности. Их место — для большей достоверности событий, что ли? — заняло изображение льющейся крови, агоний. Вот японца прокалывают насквозь копьем, и он корчится в муках, глаза его буквально лезут на лоб, и он испускает дух, — все это крупным планом. А вот детишки добивают раненых врагов: стоит контуженному японцу поднять голову, как к нему устремляется юный герой и — бац по башке!.. Другой подняться-то не может, он только охнул, а уж детишки спешат прикончить его… Хоть и веселая это комедия, но для нее нужны крепкие нервы и привычка к жестокости, как обыденному поведению.

В зале было много молодежи, и у нее фильм вызывал ликование и восторг. Зато сдержанно отнеслись к фильму те, кто постарше и сам пережил войну с японцами. Что и говорить, война была нешуточной!

— Вы участвовали в освободительной войне? — спросил я, направляясь к выходу, у пожилого китайца.

— Да, — он внимательно посмотрел на меня, а потом на моего фудао Ма.

— Похожа ли она на ту, что изображена в фильме?

— Не слишком, — сказал он и тут же спохватился. — В тех местах, где воевал я, она была несколько иной!

Ма тут же не преминул сформулировать главную идею фильма:

— Это настоящий фильм, он учит, что войны не надо бояться. Народная война непобедима. Это только ревизионисты изображают ужасы войны. Наш фильм показывает, что народу война не страшна.

Обычно я смотрел китайские фильмы по телевизору на своем этаже, вместе со служащими канцелярии, реже в городских кинотеатрах и регулярно, по субботам, — вместе с китайскими студентами. Студенческие киносубботы устраивались в «северной столовой», которая после ужина превращалась в кинозал. Билет туда стоил вполовину дешевле, чем в городе, а вьетнамцев и меня, как гостей, пускали бесплатно. Организовывал сеансы местком, дежурных присылал студенческий союз. Все зрители приходили со своими стульями. Китайцы обычно тащили приземистые табуретки, а мы, иностранцы, волокли увесистые стулья со спинками.

Студенты встречали нас гостеприимно, в центре зала сохраняли свободное место, где мы и усаживались. Правда, вьетнамцы ходили не слишком часто, и, когда выключали свет, китайские студенты дружно поднимались и занимали пустующее место, гремя своими табуретками. Ма, разумеется, всегда был рядом и старался, чтобы никто со мной не разговаривал. Но я садился у самого края, и в темноте кинозала ко мне часто подсаживались и приветливо заговаривали. Однажды, когда погас свет, пришедшая на сеанс со своей матерью-преподавательницей девушка пересела поближе к экрану и оказалась рядом со мной.

— Вы советский! Как вам должно быть странно смотреть такие фильмы? — не без наивности воскликнула она.

Мать тут же ее одернула и шепнула:

— Осторожнее, он не один…

Перед началом сеанса студентам обычно сначала показывали диапозитивы с изречениями Мао Цзэ-дуна, не имеющими с фильмом никакой связи. Затем — документальную или научно-популярную ленту. Среди них попадались любопытные, например о всекитайском соревновании работников сферы обслуживания, где повара с невообразимой скоростью крошили овощи и лепили пельмени, мясники — разделывали туши, продавцы — обрабатывали товар. Или фильм об электрификации деревни с несчастными случаями для острастки неосторожным.

Непосредственно перед фильмом снова диапозитив с изречениями Мао Цзэ-дуна на красном фоне, но уже поближе к теме фильма.

Здесь я видел, в частности, «Красный короб» — фильм, который вышел в начале 1966 года и сумел удержаться в дни «культурной революции», потому что понравился хунвэйбинам.

Герой фильма, на манер некрасовского коробейника, берет на спину короб с товарами ширпотреба и провизией — маслом, например, — и отправляется в горы торговать вразнос. В фильме мало кадров, где бы в той или иной форме не упоминался председатель Мао.

Коробейник непрерывно вспоминает высказывания Мао Цзэ-дуна, учит наизусть целые его труды и сборники цитат. Все его хорошие поступки по фильму «вытекают» из «идей» Мао, как бы мотивирующих всю жизнь героя. В кадр очень часто включается портрет или бюст Мао Цзэ-дуна. Разносчик говорит, что его привели сюда «идеи» председателя Мао, крестьяне славят «счастливую эпоху председателя Мао» и т. д. Молодые продавщицы изображены как люди, отказавшиеся от всякой личной жизни, как образцовые люди, «выросшие в эпоху Мао Цзэ-дуна». Молодежь — лучше и вернее старшего и среднего поколения: эта идея фильма, несомненно, одна из причин его успеха у хунвэйбинов. Фильм всячески внушает, что только «идеи» Мао Цзэ-дуна способны нести добро и счастье народным массам.

Это, так сказать, фильмы «хорошие». Но видел я фильмы и «плохие».

Печать строго осудила кинофильм студии «Тяньма» «Красное солнце», поставленный известным режиссером Тан Сяо-данем. В этом фильме о войне за Освобождение противник был показан сражающимся всерьез.

Перед тем как показать этот фильм, иностранцам о нем была прочитана целая лекция. Нас остановили на аллее, пригласили сесть на свои стулья, которые каждый нес, и сотрудник канцелярии Сюй, в присутствии по меньшей мере троих сослуживцев, разъяснил в духе газет вредность фильма. Речь его была вполне стереотипной:

— Китайский народ добился освобождения благодаря гениальным идеям председателя Мао. В этом фильме вы не увидите портрета нашего любимого вождя, не услышите ни одного его слова. Это злостное извращение и вражеская клевета на китайскую революцию и Народно-освободительную армию.

В кинофильме действительно — и нельзя не поразиться мужеству его создателей — нет ни бюста, ни фото, ни портрета Мао Цзэ-дуна, никто из действующих лиц ни разу не цитирует его изречения.

«Красное солнце» меня пригласили смотреть в нашем университете, и пригласили неспроста, а потому, что я ходил до этого в Вэйда, то есть в Пекинский университет, смотреть «Сестры по сцене», тоже осужденный фильм. Вообще весной 1966 года у всех было впечатление, что нам показывают только осужденные фильмы, а других просто не бывает.

В Вэйда просмотр состоялся в студенческой столовой — громадном, похожем на ангар помещении с двумя этажами окон.

Перед кинофильмом был концерт студенческой самодеятельности — сперва хоровое исполнение песни о Мао Цзэ-дуне, затем массовая хореографическая сценка, изображающая войну вьетнамцев с американцами, и в конце — танцевальная группа вместе с хором снова славила вождя. Постановочно это было сделано просто здорово, вполне современно по пластическому решению. Юноши и девушки — все как на подбор, все изумительно стройные и красивые, в плотно облегающих спортивных костюмах. Под звуки гимна вождю танцующие обращались к гигантскому золотому профилю Мао Цзэ-дуна, занимавшему весь задник, так что по бокам оставалось место лишь для красных знамен. Профиль на красном фоне излучал золотое сияние, и к этому человеку-солнцу танцующие простирали руки, падали на колени, живописно группируясь и меняя позы. Хор доходил до неистового крещендо, приводя всех в экстаз, наэлектризованность на сцене достигала немыслимого нагнетания. Мне стало душно в возбужденном всеобщим поклонением зале. Это было чем-то сродни языческому культовому исступлению. Казалось, что и поклонение солнцу, и культ грома и огня, и самозабвение перед волей неба — все впитано этим искусством, колоритным и по-своему выразительным благодаря обаянию и силе молодости. В самозабвенном неистовстве была какая-то ритуальная сила, для полноты, картины, казалось, не хватало единственно человеческих жертвоприношений, человеческой крови… Я тогда не знал, что скоро на алтарь культа личности Мао Цзэ-дуна прольется кровь жертв «культурной революции».

И вот после такой самодеятельности нам показали «Сестры по сцене». Этот фильм можно по большому счету оценить как замечательный успех китайской кинематографии. Пока он еще шел, попасть на него в Пекине было нелегко. Зрители, пользуясь темнотой, нередко аплодировали вопреки газетной пропагандистской кампании. Но в такой аудитории, как студенты Пекинского университета, реакция на фильм была странной, я бы даже сказал, страшной.

В фильме есть эпизод, когда старая актриса, выброшенная на улицу за ненадобностью, кончает жизнь самоубийством. Негодующие артисты винят за это дельца-антрепренера, и одна из актрис восклицает: «Как это бесчеловечно!» Услышав эти слова, тысячная аудитория китайских студентов расхохоталась! Такое нелегко понять, но ведь уже шесть лет группа Мао Цзэ-дуна насаждала среди молодежи ненависть к таким понятиям, как гуманизм, человечность. Поэтому над бесчеловечным отношением к старой женщине китайские студенты были способны только рассмеяться: гуманизм для них — просто глупость, которую давно развеяли «идеи председателя Мао».

Создатели кинофильма совершили «ужасное преступление» — в нем выведен образ честного, революционно мыслящего и деятельного человека, который ни разу даже не вспомнил о «великом вожде» Мао Цзэ-дуне! В КНР такое не остается безнаказанным. Шанхайские подпольщики, изображенные в фильме, тоже, оказывается, не подлинные. «Какие же они коммунисты, если ни разу не вспомнили о вожде?» — восклицали китайские критики и разражались потоком обвинений в «клевете», «измене» и прочем.

Ходили ли в то время китайские зрители на «хорошие» фильмы? И как воспринимали их?

Ходили — им больше нечего было смотреть, а они страстные любители зрелищ, для них всякое зрелище — праздник. Один из самых театральных на свете народов был вынужден питаться суррогатом искусства. Зрительные залы в Китае всегда переполнены — китайца не могут отвадить даже фальшивые, антихудожественные, пропитанные культом Мао Цзэ-дуна фильмы и пьесы. К тому же стали системой «культурные походы» в театры и кино, а как отказаться от этого? Ведь могут припомнить при случае!

А вот как воспринимали — сказать сложнее. Внешне с экзальтацией, а вот как в душе? Чужая-то душа — потемки.

Настали майские праздники. Канцелярия хлопотала, чем бы нас занять. Гулянье в парке Ихэюань прошло под дождем. Студенческая самодеятельность, которой нас так щедро угощали, самоотверженно выступала в грязи — так раскисла от дождей затвердевшая после полуторагодовой засухи пекинская почва. На следующий день я купил себе плащ, и дожди кончились.

Нас повезли на Великую Китайскую стену и знаменитое Шисаньлинское водохранилище. День был чудесный, солнечный. Стена, причудливо извивающаяся по горам, под ясным небом казалась нечеловеческим творением. В прозрачном воздухе толпились четко очерченные горные вершины, песчаная дымка низким пологом застилала долины.

Водохранилище, которое мы церемонно объехали, иссохло. Не помогло даже то, что сам Мао Цзэ-дун символически брался за лопату на этой народной стройке, где трудились десятки тысяч людей — вода иссякла, и жужжащий движок перекачивал мутную жижу через грандиозную величественную плотину — символ напрасного труда. Мы прогуливались с вьетнамцами вдоль плотины, и все сопровождающие китайские сотрудники нервничали, когда я спрашивал, куда ушла вода. Особенно они заволновались, когда я заметил:

— Да, энтузиазм строителей был велик, но, очевидно, не нашлось толковых специалистов, чтобы сделать правильные расчеты.

После Шисаньлинского водохранилища мы отправились осматривать великолепный подземный дворец-гробницу минского императора, недавно вскрытый и представленный для публичного обозрения. Экскурсоводы начинали свой рассказ с извинений, что вся эта роскошь выставлена напоказ, — она, мол, должна служить воспитанию «классовой ненависти». Но, кроме любопытства к памятнику прошлого, ни у кого я не заметил иных чувств.

На обратном пути вьетнамцы запели. Это были песни, которые они разучивали на уроках китайского языка — про Мао Цзэ-дуна, про «алеющий Восток», про единство и солдат-героев.

— А сейчас мы споем для тебя, — крикнул мне вдруг запевала.

И вьетнамские ребята затянули наши советские песни: «Москва моя» сменялась «Катюшей», потом все хором пели «Подмосковные вечера», а лучший их солист — песню космонавтов и «Я люблю тебя, жизнь». Под конец они спели «Широка страна моя родная», причем первый куплет — по-русски.

Сопровождавшие нас китайцы совершенно растерялись. Они переглядывались, перешептывались, ерзали, но наконец, видимо, приняли решение: не вмешиваться! Они сидели с отсутствующим видом, показывая, как им тягостно и неприятно слушать подобные песни и как нетактично петь такое в их присутствии. И все же, когда раздались русские слова песни, сидевший рядом со мной молодой преподаватель-китаец доверительно шепнул мне по-русски:

— А я тоже понимаю. Я учился раньше русскому!

Я вздрогнул от неожиданности — ведь до этого мы все время говорили только по-китайски. Я взглянул на него и увидел, что он взволнован. Хотя разговор наш на этом прервался, я был рад, что мой сосед в душе остался по-прежнему дружелюбным.

Автобус ускорил ход. Все заметно устали. Смолкло пение. Как-то неприметно передвигаясь, вокруг меня со всех сторон сели китайцы, отделив от вьетнамцев. Я не реагировал, утомление взяло свое. Сквозь дремоту я наблюдал, как сотрудники канцелярии и преподаватели пытались развлечься.

— Давайте устроим шуточное собрание, — выдвинул идею Ма.

Кто-то предложил обсудить вопрос: кому должно принадлежать более важное место в жизни — мужчинам или женщинам?

Не помню, что говорил в защиту мужчин первый выступавший, но, когда нашелся молодой человек, отстаивавший первенство женщин, все оживились. Он аргументировал свою точку зрения так:

— Девушки усваивают сочинения председателя Мао лучше, быстрее и прочнее, чем парни. Им должно принадлежать первенство!

— В самом деле! Точно! Действительно! — заговорили все.

Ма, непринужденно улыбаясь, тоже согласился с ним и пояснил:

— Это потому, что у девушек мысли быстрее настраиваются на правильный путь. Они не разбрасываются, а упорно идут вперед, не сворачивают в сторону.

— Верно, верно, парни часто не идут прямой дорогой, блуждают, у них меньше устоявшихся идей, — заговорил сидевший рядом со мной китаец с изрытым оспой лицом.

В начале мая 1966 года китайцы еще решались шутить с «идеями» председателя Мао…

В «плане праздничных мероприятий», предложенных канцелярией, два мне пришлись по душе: посещение курсового вечера китайских студентов — как раз того потока, где я слушал лекции, и майский фейерверк. Особенно хотелось пойти к студентам. Если не удастся поговорить с ними, то следует хоть посмотреть, как они веселятся.

Но канцелярия отменила собственное приглашение. Причиной послужило политическое покушение в магазине для иностранцев. Мой фудао Ма, выслушав на специальном семинаре информацию об этой истории, так обеспокоился, что даже потребовал для меня усиления охраны. Ко мне приставили заместителя заведующего канцелярией Вана — самого рослого и сильного из всех сотрудников канцелярии (не надо путать его со скромным завхозом — фамилия Ван широко распространена в Китае). Покушение в магазине всполошило всю иностранную колонию в Пекине. Первым рассказал мне о нем один молодой дипломат из ГДР. Он учился в Москве, а потом приехал совершенствоваться в языке в Пекин. Он превосходно говорил и по-русски. Пострадавшей при покушении оказалась Люся Малова, жена сотрудника посольства ГДР, ожидавшая ребенка.

Дело было так. Неизвестный китаец оказался в магазине, куда обычно китайцы не вхожи. Он подошел к светловолосой женщине и рубанул сзади ножом-секачом, метя в основание затылка.

Какое-то шестое чувство подсказало женщине об опасности. В момент удара она обернулась и тем спасла себе жизнь.

Удар секача рассек ей лицо до кости. Она упала, и преступник решил добить ее ногами. К счастью, удар по животу ему не удался. Продавцы и служащие магазина равнодушно взирали на происходящее, никто из них даже пальцем не пошевельнул.

На помощь бросился не «герой эпохи Мао Цзэ-дуна», которого неустанно воспитывают в духе маоцзэдуновской заповеди «не бояться трудностей, не бояться смерти», а малиец, член правительственной делегации. Безоружный малиец принял удары на себя и спас беременную женщину от верной гибели. Но сам был поранен. Когда он рухнул под ударами, покушавшийся беспрепятственно покинул магазин. Никто не остановил его и снаружи. Задержан он был значительно позже.

Верховный суд КНР приговорил злодея к расстрелу. О нем сообщили, что это был классовый враг, но все же многое в этом покушении оставалось непонятным. Как мог контрреволюционер войти в охраняемый магазин, почему его никто не спросил ни о чем? И неспроста, видно, хунвэйбины год спустя обвиняли Верховный суд в «предательстве».

Я разговорился с Ма относительно этой истории. Даже ему рассказали только о ранении малийца, а то, что одной из жертв была беременная женщина, скрывали.

— Это первый случай нападения на иностранных друзей в Пекине после Освобождения, — сказал Ма. — Мы в этом повинны, поскольку забыли, что такое возможно. Поэтому все растерялись. Но мы извлечем из этого случая хороший урок и не допустим повторений.

И Ма тут же принялся читать мне лекцию об обострении классовой борьбы при социализме. Я сказал в ответ:

— Дело вовсе не в этом. Мне кажется, что покушение в магазине вызвано вашей националистической пропагандой.

Ма сперва опешил, а затем пустился убеждать меня в отсутствии какого бы то ни было национализма в КНР.

Я доказывал ему, что национализм есть. Мы препирались до полной устали. Но спор для Ма был делом долга, и оставлять за мной последнее слово ему было запрещено.

Итак, под предлогом, «как бы чего не вышло», канцелярия решила не пускать меня на студенческий вечер, но на фейерверк все же отпустила. Сопровождал меня сам заместитель заведующего канцелярией Ван, потому что меня пригласили посмотреть фейерверк с трибун центральной площади Тяньаньмэнь. Ма был допущен только на площадь. Мы ехали в специальном небольшом автобусе, старом и дребезжащем, но зато просторном. Кроме нас с Ваном ехал один вьетнамец — представитель чуть ли не ста обучающихся вьетнамских студентов, несколько преподавателей и административных работников — всего восемь человек.

Поездка была долгой, потому что наш автобус шнырял по извилистым переулкам, объезжая центральные улицы, где происходили народные гулянья. Все курили и весело болтали, преподаватели держались со мной очень любезно. Все были в хорошем настроении. На трибуне перед входом нас разделили: иностранные гости и китайские приглашенные занижали разные трибуны, со мной пустили только одного Вана.

Приехали мы задолго до начала и поневоле разговорились. Ван, чувствуя себя хозяином, принимающей стороной и следуя правилам хорошего тона, традиционной китайской вежливости, развлекал меня беседой.

Сначала мы говорили о политике, в частности о Вьетнаме. Ван вежливо и настойчиво внушал мне, что остановить агрессию может лишь мировая война, поэтому не нужно посылать Вьетнаму военные материалы — это помощь, видите ли, «недостойная», а надо обострить берлинский вопрос или еще что-нибудь, неважно что, и начать мировую войну.

— Империализм боится мировой войны. Его угрозы — дутые угрозы бумажного тигра; чем скорее разразится мировая революционная война, тем скорее погибнет империализм!

— А как вы считаете, будет Китай участвовать в такой войне? — спросил я.

— Китай сделает, что сможет, — последовал не слишком-то определенный ответ.

— Для победы над империализмом Китай мог бы сделать многое, — возразил я. — Но не хочет и не делает.

— Вы первыми должны начать войну, — заявил Ван. — Вот тогда только мы вам поверим.

Он перевел разговор, стал расхваливать новый фильм «Подземная война». Как я уже писал, фильм этот непосредственно готовил зрителя к новой, «веселой» войне с «бумажными тиграми», войне, которой прежде всего не надо бояться, и тогда «бумажные тигры» сгорят в ее пламени.

— Значит, вам понравился этот фильм. А вы участвовали в войне? — спросил я Вана. (В Китае не говорят обычно «был на фронте». Партизанская война сначала против японцев, а потом против гоминьдана шла повсеместно.)

Ван охотно рассказал, что в ранней юности партизанил в Южном Хэбэе; сражаться под землей ему не приходилось, но все же военные годы запомнились на всю жизнь. Он быстро выдвинулся и стал кадровым партийным работником. После Освобождения получил высшее образование в Педагогическом университете, где и остался служить-в канцелярии. У него, однако, сохранялись военная выправка и здравомыслие военного человека.

— Война, правда, была не совсем такой, как ее изображают в этом фильме, — заметил он осторожно. — Но мы должны готовить молодое поколение к испытаниям, а не запугивать его. Что такое война, узнать можно только в бою.

Ван поинтересовался жизнью в СССР: он ничего о ней не знал.

Нашу беседу оборвал фейерверк. Великолепный, сказочный. С каждой вспышкой ракет в пекинском небе возникали все новые и новые фантастические композиции. Это была ошеломляющая симфония цвета, света, огненных линий, фигур. Описать китайский фейерверк словами невозможно, его надо видеть. Сотни тысяч глаз собравшихся на площади китайцев жадно впитывали в себя буйную красоту праздника огня и света.

Последним развлечением майских празднеств была поездка в планетарий. Я в детстве увлекался астрономией, частенько бывал в Московском планетарии, да и взрослым слушал там лекции о галактиках, о новейших астрономических открытиях. Поэтому отправился в планетарий охотно.

Пекинский планетарий по оборудованию не был совершенным, но зато зритель был благодарным. Помещение заполнили вьетнамцы-первокурсники, вероятно не видывавшие ничего подобного. Сначала всех провели через выставочные залы. В них на макетах и диаграммах были представлены Платон, Коперник и Ньютон, вертелись спутники и космические корабли. Но никакого упоминания об СССР не было, хотя приборам и астрономам Китая выделялось достаточно места. Не удержавшись, я спросил экскурсовода:

— А кто из космонавтов изображен у вас?

— Чей это космический корабль, советский или американский?

— Мы объясняем только принципиальную сторону вопроса, не затрагивая политики.

— Ваш рисунок непохож на советские корабли, это, вероятно, американский корабль, — съязвил я.

— Мы не хотели такого сходства, мы объясняем лишь принципы его движения, и только.

— Никто, это принципиальная схема.

— Вы нигде не упоминаете Гагарина?

— Нет.

— Почему?

— Мы разъясняем только принципиальные вопросы.

Тут вмешался мой вездесущий Ма.

— Товарищи из планетария поступают совершенно правильно, — заявил он. — Они разъясняют принципиальные научно-атеистические вопросы, а не льют воду на мельницу американского империализма и современного ревизионизма.

Иначе реагировали вьетнамцы. Слушали и смотрели они с неподдельным любопытством и увлечением. Их любознательность, их умение вникать и схватывать восхищали меня. У них нашлось слово сочувствия.

— Гагарин сделал великое дело, — сказал мне Нгуен Тхи Кань, с которым я затем познакомился поближе. — Мы тебя понимаем. Жаль, что о нем здесь ничего не сказано.

На обратном пути я заметил Ма, что не понимаю, почему исследования космоса замалчиваются в КНР.

— Неужели китайский народ не интересуют открытия в космическом пространстве?

— Интересуют, почему же, интересуют, — с явной неохотой ответил он.

— Почему же тогда события, связанные с запусками космических кораблей, у вас не освещаются?

— Мы не желаем раздувать миф о военной мощи империализма.

— Зачем же тогда замалчиваете успехи советских космонавтов?

Он не отвечал.

— Может, вы считаете, что незачем тратить деньги на исследования в космосе?

— Нет, не потому. — Ма явно собирался с мыслями. — Космос исследовать необходимо. Когда Китай поднимет свою науку и технику, он тоже начнет исследования космического пространства. Я думаю, это будет скоро. Советские космонавты — представители народа, они мужественные и смелые люди. Но современные ревизионисты используют их успехи, чтобы выторговывать у империализма позорный мир и чтобы унижать Китай.

— Какая чепуха! — не удержался я.

Стоит ли говорить, в какое состояние приводили меня такие разговоры. После них скверно спалось.

Сразу же за праздничной программой последовала однодневная поездка в Тяньцзинь, организованная нашим посольством. Мы ехали в автобусе с китайским шофером. У городской черты на шоссе стояли особые, каменные блокгаузы контрольно-пропускных пунктов — специально для иностранцев. Паспорта дважды тщательно проверялись. Кроме них на нас было выписано особое отношение, нечто вроде подорожной. Многочисленный персонал был поглощен сверкой и уточнениями.

Тяньцзинь раньше являл собой конгломерат городов всех стран. Здесь были немецкий, французский, английский, итальянский, русский, японский кварталы. Город расползся, застроенный вне единого организующего плана.

Поездка для меня не совсем удалась, так как в день приезда книжные магазины — а они славились — были выходными. Парк над водой, который мы осматривали, также выглядел непрезентабельно: вода ушла, оставив лужи вместо прудов и озер, обнажив грязное дно.

Днем мы бродили по улицам, запасшись картами. Заметно было, что даже в этом большом городе народ не привык к иностранцам, и на нас в упор глазели любопытные. В магазинах нас сопровождала целая толпа, если мы останавливались, вокруг кольцом собирались люди. Да, иностранец в Тяньцзине был теперь в диковинку. Все в нем — и лицо, и одежда, и манеры — интересовало любознательных. Люди шли за нами по улицам не спеша, словно у них не было своего, более существенного дела. В них не чувствовалось никакой враждебности.

Любопытство, которое мы вызывали, и внимание, которое нам оказывалось, рождали смешанные чувства, но, главное, изоляция, созданная вокруг, воспринималась искусственной и неестественной, каким-то извне навязанным карантином, которому вынужден подчиняться этот пестрый и радушный город и любопытный люд, живущий в нем.

Обратно в Пекин мы вернулись за полночь. Улицы были ярко освещены, группы молодежи стояли на перекрестках вперемежку с увеличенными нарядами полиции. Передали сообщение, что Китай провел очередное испытание атомной бомбы.

До двух часов ночи наш университет сиял огнями праздничной иллюминации, и ворота, задрапированные красной тканью, были распахнуты. Груды смятых бумажных цветов в канавах, обломки транспарантов, веселая музыка громкоговорителей и пение патриотических песен, несущиеся вразнобой из аллей парка, розария и распахнутых окон аудиторий. Китайцы торжествовали.

Утром Ма принес мне экстренный выпуск газет. Красные иероглифы вещали о применении термоядерных материалов, оправдавших свое назначение при испытательном взрыве. Той сообщения был безудержно хвастлив.

Так закончилась праздничная карусель, выбившая меня из обычной колеи. Когда я снова сел за свой стол, то, прежде чем приняться за работу, по привычке просмотрел не читанные еще праздничные номера газет. Мое внимание задержалось на первомайской речи Чжоу Энь-лая, которую он произнес перед многотысячной толпой молодежи.

Красный карандаш моего фудао жирной чертой обвел абзац. Это было то место в речи Чжоу Энь-лая, где он говорил, что самая главная задача в Китае — это «великая пролетарская культурная революция».

— То, что сказал премьер Чжоу, очень важно! Очень! Это самое важное, что сейчас происходит в китайской политической жизни, — воскликнул Ма.

— В СССР культурная революция произошла давным-давно, — заметил я. — Ленин и вся партия боролись за всеобщую грамотность, за приобщение трудящихся к тем культурным ценностям, которые накопило человечество.

— Нет, это не то. Речь идет о том, чего у вас никогда не было и быть не может! — заносчиво сказал Ма.

II. Взрыв движения

Хотя канцелярия не выписывала мне китайских газет, но Ма сам регулярно подписывался на них каждый месяц и давал читать мне. Он считал это очень серьезным делом. На более долгий срок он не мог подписаться из-за недостатка денег. Вообще, получая зарплату, Ма приобретал на свои хлебные талоны несколько пачек печенья, потом сладости и подписывался на газету. Извиняющимся тоном он признался мне в своей слабости — он любит сладкое. Оказывается, в его родной провинции Чжэцзян, на юге, где растет сахарный тростник, сладкое входит в повседневную пищу, а здесь, на севере, в общем для всех рационе он испытывает недостаток в сладком. Поэтому он покупал печенье, хотя трехразовое питание ему было обеспечено.

Газета доставлялась к нам в обеденное время. После обеда Ма любил почитать ее перед сном. По шуршанью скользящего на пол листа легко было узнать, что он уснул. Тогда приходила моя очередь читать, и, стараясь его не тревожить, я просматривал газету. То ли пример Ма был заразителен, то ли китайские газеты с их трескучим жаргоном действовали одинаково, но я тоже приучился засыпать днем. Интересных сообщений бывало мало, информации о событиях в мире — почти никакой. Сводка вьетнамского командования — вот единственный ежедневный столбец, который наверняка стоило прочесть.

Целые страницы газет сплошь заполнялись проработочными материалами. Проработка в печати велась издавна, но в 1966 году она достигла особенно высокого накала. Обычно такие кампании отличались продуманной постепенностью, выдавая тщательную внутреннюю организацию. То полгода ругают чью-то статью, потом еще полгода — какую-то пьесу или фильм, затем полгода честят какого-нибудь критика или литературоведа и т. д., заботясь о том, чтобы проработки не наезжали одна на другую. Каждая такая кампания должна была находиться в фокусе внимания, и очередность их поэтому свято соблюдалась.

Осенью 1965 года в проработках произошел качественный сдвиг. Они повелись сразу в нескольких областях. Одновременно ругали ученого-историка и драматурга У Ханя, бранили кинофильмы «Ранней весной, в феврале» и «Сестры по сцене», прорабатывали драматургов Ян Хань-шэна, Ся Яня, Тянь Ханя за попытку оживить традиции прогрессивной литературы и театра тридцатых годов. Все эти кампании, особенно против У Ханя, приняли истерический характер. Обвинения, брань и угрозы заполняли газетные статьи, но никаких видимых карающих мер не следовало. Правда, как дело обстояло в действительности, для большинства долгое время оставалось неизвестным, поэтому проработки напоминали какую-то странную игру для взрослых.

С начала мая ежедневно из номера в номер пекинские газеты стали печатать злые проработочные статьи, в которых на все лады склонялось имя Дэн То. Его обзывали «заправилой черной банды».

— Кто такой Дэн То? — спросил я Ма.

— Партийный работник. До пятьдесят седьмого он был главным редактором «Жэньминь жибао», а теперь секретарь пекинского горкома партии, — неохотно ответил Ма.

— Как же это может быть, что партийный работник оказался «заправилой черной банды»?

— Бывает, — уклонился от прямого ответа Ма. — Разоблачение Дэн То — еще одна большая победа идей Мао Цзэ-дуна!

Всякое событие в КНР всегда оказывается такой победой, и дальше рассуждать уже не о чем. Все же секретарь столичного горкома — немаловажное лицо в партии, и Ма, члену столичной организации, он должен был бы представляться высоким руководителем.

Как выяснилось из чтения многочисленных статей, Дэн То обвинялся в том, что он под псевдонимом публиковал в 1960–1962 годах очерки, в которых подвергал сомнению некоторые «идеи» Мао Цзэ-дуна. Действительно, читая приводимые в статьях цитаты, я не мог не поражаться смелости очеркиста, говорившего удивительные для китайских условий вещи. У него, например, был фельетон, едко высмеивавший словечко «великий» и «великую» привычку вставлять его всюду, где надо и не надо, наподобие заклинания.

В самом деле, в Китае тогда все песни, гимн, радиопередачи начинались и кончались этим словом. Вначале мне было как-то странно слушать ежедневно по нашему университетскому радио непрерывный торжественный рефрен: «великий вождь Мао Цзэ-дун», «великий кормчий». Вскоре от частого повторения слово это как-то стерлось, не воспринималось в его серьезном значении.

Большую часть своих эссе и фельетонов Дэн То объединил в две книги: «Записки из села трех» и «Вечерние беседы в Яньшани». Книги эти теперь запрещены в КНР, и наличие их служит поводом для осуждения и расправы над владельцем.

Идейные позиции Дэн То были резко антимаоцзэдуновские. Дэн То писал, что следует «учиться» у государства, которое «сильнее нас», «объединяться» с ним и «радоваться, когда друг сильнее тебя» («Законы дружбы и гостеприимства»). Он прозрачно намекал: «Кто высоко мнит о себе и после первых успехов отпихивает от себя учителя, тот ничему не научится». Подобные высказывания были поняты в КНР как осуждение разрыва с Советским Союзом и вызвали крайнее озлобление сторонников Мао Цзэ-дуна.

Великолепен фельетон Дэн То «Великое пустословие», в котором он высмеял не вообще бахвальство, а известный тезис Мао Цзэ-дуна «Ветер с Востока одолевает ветер с Запада». В заключение язвительного разбора Дэн То публично советовал Мао Цзэ-дуну уйти на покой: «Делу не поможет даже употребление самых великих слов и фраз, наоборот, чем больше будешь их говорить, тем хуже. Поэтому я бы хотел посоветовать любителям великого пустословия: лучше бы вы, друзья, больше читали, больше думали и меньше говорили, а когда захочется говорить, то немедленно шли на покой и не тратили бы напрасно своего и чужого времени и сил!»

Читая бранные проработочные статьи и пропуская ругань в поисках сути, я обнаружил, что Дэн То был весьма сведущ в древней культуре. Он даже участвовал в составлении «Новых трехсот избранных танских стихотворений». Золотое время древней китайской поэзии оставило необъятное, многотомное наследство, и знатоки из века в век составляли томик «Трехсот избранных». Стихи, вошедшие в эти «Триста…», были общеизвестны в Китае. После Освобождения решено было отказаться от старого сборника и составить новый из стихов, более отвечающих современным вкусам, но по традиции числом триста.

Дэн То принимал участие в составлении сборника, и новые триста стихотворений оказались стихами социальной критики, стихами гражданского содержания, стихами обличительными и мужественными. Да, такая традиция жила в китайской литературе от зарождения ее, и что, казалось бы, странного или преступного собирать и печатать обличительные стихи более чем тысячелетней давности? Разве не так же поступали в свое время и у нас с русской дореволюционной литературой, заботливо спасая от забвения произведения запрещенные, революционные, обличительные? Разве это не естественно после смены общественного строя? Увы, по нынешним китайским меркам, оказывается, нет. Критикуя Дэн То за включение в сборник обличительных стихов, газеты утверждали, что он сделал это с целью опорочить нынешнее руководство! Танские поэты ругали вельмож и императоров, пекинские лидеры приняли стихи на свой счет.

Такая примитивная прямолинейность, разумеется, была рождена инициативой угодливого критика, которому важно было только одно — сказать, что Дэн То виновен. А в чем именно, какое это имеет значение? Важно уничтожить Дэн То. И Дэн То был уничтожен.

Находясь в Китае, живя среди китайцев, я тем не менее не очень-то представлял напряженность внутренней политической борьбы, ожесточенность соперничества группировок в центральном руководстве. Сейчас для понимания происходившего следует сказать вкратце о том, что мне стало известно впоследствии. В сентябре — октябре 1965 года Мао Цзэ-дун дал указание подвергнуть критике драматурга У Ханя. Верный приспешник Мао Цзэ-дуна шанхайский критик Яо Вэнь-юань немедля написал проработочную статью, но в ЦК КПК было оказано противодействие, и центральная печать ее не поместила. Статья появилась в Шанхае и лишь через двадцать дней — в центральных газетах. При ЦК была создана «группа по делам культурной революции», в которой наибольшую активность проявил Пэн Чжэнь, член Политбюро и первый секретарь пекинского горкома. В феврале Пэну удалось распространить письмо ЦК, им самим составленное и подписанное, которое было направлено к фактическому свертыванию кампании.

В противовес Пэну и поддерживавшим его в ЦК работникам, супруга Мао Цзэ-дуна Цзян Цин, которая в то время не занимала никаких официальных постов ни в партии, ни в правительстве, по поручению маршала Линь Бяо, члена Политбюро и министра обороны, провела в Шанхае совещание армейских политработников, продолжавшееся двадцать Дней. Совещание приняло «Протокол», который стал платформой в проведении «великой пролетарской культурной революции». «Протокол» означал ревизию решений ЦК КПК и отрицание всей культурной политики за семнадцать лет народной власти.

В этом документе говорилось: «После основания государства в литературно-художественных кругах наша политика была узурпирована антисоциалистической, антипартийной, антагонистической к идеям Мао Цзэ-дуна черной линией. Эта черная линия есть сочетание буржуазных эстетических идей с идеями современного ревизионизма и так называемыми литературой и искусством тридцатых годов… Мы решительно намерены провести на культурном фронте великую социалистическую революцию».

В приведенной цитате громогласные обвинения в «антипартийности» и «буржуазности», слова о будто бы «антисоциалистической», «черной линии» — ложь и демагогия для обмана собственного народа; все развитие КНР по социалистическому пути в первые годы после победы народной революции служит тому веским опровержением. Но правда то, что в китайской культурной жизни развитие часто не соответствовало установкам Мао Цзэ-дуна и его «идеям», потому что на его пути вставали здоровые силы партии, опиравшиеся на опыт революционной борьбы в прошлом и, в частности, на опыт прогрессивной литературы и искусства тридцатых годов, которые развивались независимо от маоизма, под влиянием коммунистов-интернационалистов в КПК. Такая деятельность действительно противоречила «идеям» Мао Цзэ-дуна, для чего и потребовался переворот, демагогически названный «социалистическим». «Протокол» шанхайского совещания дважды правил лично Мао Цзэ-дун.

В апреле давление группы Мао Цзэ-дуна возросло. В газетах появились вторая статья Яо Вэнь-юаня, нацеленная теперь прямо против Дэн То, и ее многочисленные перепевы. Оставался последний шаг — массовое «народное» движение. О нем говорилось еще в февральском «Протоколе», но он тогда не был опубликован.

25 мая вечером, возвращаясь из кино в общежитие, я заметил необычную суету. В коридоре торжественно вещало радио.

Не знаю, что это была за передача — центрального радио или университетского. Диктор читал размеренно и торжественно, читка сменялась парадной музыкой и возобновлялась через каждый час. Такие передачи уже бывали. Например, когда ЦК КПК получил приглашение послать делегацию на XXIII съезд КПСС II ответил длинным грубым заявлением. Эти полные озлобления слова гремели тогда день-деньской по всему университету. Когда началась та передача, я находился в комнате, где стоял телевизор, и смотрел кинофильм. Телевидение не нарушало программу в тот вечер, и заявление ЦК пошло на полчаса позже, чем по радио, в обычных теленовостях. Поэтому, когда в коридоре неожиданно зазвучал торжественный голос диктора, все китайцы поднялись и, как по команде, двинулись вон из зала к громкоговорителям. Я досмотрел фильм в одиночестве, а затем пошел к себе в комнату. Ма сидел у радиоприемника. Он пустил его на всю мощь, воздух буквально сотрясался от решительного голоса диктора.

Когда передача заявления окончилась, Ма выключил приемник и поднялся. Надо было что-то сказать, и я повторил несколько малопонятных мне фраз на память. Он их охотно растолковал.

— По-моему, это просто ничем не оправданная грубость и бестактность, — сказал я.

— В политической борьбе церемонии излишни, — заявил Ма. — За приглашением скрывается компромисс и предательство!

— Речь идет о единстве ради интересов революции!

— Есть только один язык революции — наш язык!

— Это значит, добавлять к каждому слову «великий» или «революционный», — съязвил я, вспомнив фельетон Дэн То.

— Мы осуждаем тех, кто говорит, как ты.

В тот вечер Ма был необыкновенно напыщен.

И вот сегодня, 25 мая, снова торжественно вещало радио, и содержание передачи, чем больше я вникал в него, удивляло меня.

— Студенты и преподаватели Пекинского университета сегодня вывесили дацзыбао, обвиняющую в перерождении, в отступлениях от идей председателя Мао ректора и партком Пекинского университета, которые вместо революционной линии председателя Мао проводили черную, контрреволюционную, буржуазную линию. Дацзыбао подписали семь человек…

Диктор, насколько улавливалось на слух, затем перечислил имена подписавшихся. Дацзыбао — газета больших иероглифов. Собственно, это афиша, но не государственная, а индивидуальная. В ней некто или группа единомышленников прокламирует свои взгляды, мнения и предложения. На дацзыбао идут большие листы бумаги, их склеивают в длинные полосы или в широкие простыни, часто пестрые.

Я вспомнил, как раньше, в 1957 году, во время борьбы с «правыми» элементами все «чистые» революционеры свидетельствовали свою революционность в дацзыбао, которые занимали и стенды, и стены, и целые здания, их развешивали на веревках, как белье. Чтение таких дацзыбао — занятие трудное, и ему отдаются только в рабочее время. Но никогда еще не приходилось слышать, чтобы обыкновенная дацзыбао передавалась как сообщение государственной важности.

Суета в коридорах меня настораживала и возбуждала любопытство. Я подошел к окну. Университетский городок сиял огнями, студенты не спали, несмотря на поздний час, а ведь китайцы очень рано ложатся, и девять вечера — для них час поздний. После полуночи я вновь подошел к окну, а потом лег спать в уверенности, что, кроме меня, никто не ложится. В эту ночь Ма впервые не явился ночевать, и я оставался один.

Утро 26 мая в Пекине было пасмурным. Серый день, ветер, освежающая влажность после болезненно сухой зимы. Обычно я выходил завтракать позже китайских студентов и шагал в столовую по пустым аллеям и парку, встречая только возвращающихся вьетнамцев. Сегодня же было людно, оживленные группы молодежи сновали по территории. Стены столовой, почты, кинозала покрылись свежими дацзыбао. Клеили все новые и новые, они уже громоздились в три ряда, и авторы становились на плечи друг другу, чтобы добраться до незанятого места на стене. Я остановился перед китайской студенческой столовой. Над входом длинной полосой висели дацзыбао, сверху шла крупная надпись: «Наш партком и администрация — черные с ног до головы», а за нею — обоснование. Первый абзац, который я прочел, обвинял партком в измене генеральной линии КПК, в проведении буржуазного, контрреволюционного курса, заодно с «преступниками из Бэйда», как сокращенно называют китайцы Пекинский университет. Вокруг молча стояли поглощенные чтением студенты.

Вдоль здания бегал молодой человек лет двадцати, в невероятно застиранной и заплатанной одежде, с короткими, не по росту рукавами. Широко разводя руками, он кричал, что «изменники» преследуют и унижают «трудящиеся массы», что его отчисляют за неуспеваемость «вопреки классовому принципу и генеральной линии КПК». Худое его лицо с тенями от бессонницы оставалось неподвижным, и только рот судорожно дергался, когда он восклицал:

— Разве это не буржуазная, контрреволюционная политика? Пусть они ответят перед массами!

— Это ревизионизм, — сказал стоявший у стены юноша.

— А разве я не говорил? — радостно подбежал к нему оратор. — Ведь это же потрясающее небо и землю преступление!..

Остальные молчали.

— Вы один подписали? — спросил самый решительный юноша.

— Да. Но нас много и будет еще больше, — сказал оратор и побежал вдоль стены к новой группе любопытствующих.

Все студенты в тот день еще были с сумками в руках, потому что собрались идти на занятия.

Возвращаясь после завтрака, я шел уже по многолюдным аллеям. Вокруг витийствующих и жестикулирующих ораторов возникали скопления, кое-где шли споры, и тогда толпа брала в кольцо спорящих. Такое скопище студентов меня удивило. Вьетнамцы тоже читали дацзыбао.

— Сегодня китайские студенты не вышли на занятия, — сообщил мне один из них. — Они говорят, что у них культурная революция.

— А у вас занятия будут?

— У нас пока будут, — сказал он. — А как у тебя?

— Не знаю, — отвечал я, и мне впервые пришла в голову невеселая мысль, что «культурная революция» затронет, наверное, и меня.

Так я познакомился с крестьянским пареньком из Вьетнама Нгуен Тхи Канем.

Придя к себе, я застал. Ма. Вид у него был усталый, но возбужденный.

— Ты можешь мне объяснить, что происходит? — спросил я. — По пути в столовую мне бросилась в глаза надпись особо крупными иероглифами: «Долой черный партком!» Что это значит?

— Китай — страна социалистическая и революционная, — блестя глазами, сказал Ма. — У нас каждый может высказывать свое мнение, Китай — самое демократическое государство в мире. Некоторая часть наших студентов придерживается мнения, что партком и ректорат совершили политические ошибки. Поэтому они пишут дацзыбао, чтобы снять с должности тех, кто за это ответствен. Такое возможно только в Китае!

— Да чтобы снять плохого директора вуза вовсе не нужна революция!

— Но ведь это совсем не то, — возразил Ма. — Речь идет не просто об ошибках и недостатках в работе. Речь идет о недовольстве масс. Это политическая борьба, классовая борьба, доказательство обострения классовой борьбы в социалистическом обществе!

— Значит, дацзыбао пишут массы?

— Нет, так еще нельзя сказать. Сейчас их пишут студенты, пока беспартийная и некомсомольская молодежь. Члены партии почти не участвуют. Мы читаем их дацзыбао, но это еще не значит, что они правы. Правота и истина выясняется при обсуждении. Ведь они тоже имеют право на критику.

— В дацзыбао упоминается имя парторга Чэн Цзинь-у. Что это за человек? Я с ним не встречался.

— Да, он не успел тебя принять. Товарищ Чэн — очень занятой человек, много работает; если бы ты приехал не один, а с группой иностранных студентов, возможно, он бы тебя принял. Осенью он принимал вьетнамцев, но их было более ста человек. Поскольку вас с Лидой было только двое, мы решили ограничиться приемом у товарища Лю, заместителя декана факультета.

— Да я вовсе не в претензии к нему. Просто мне хотелось узнать хоть что-нибудь о нем.

— Товарищ Чэн пришел к нам в университет в шестьдесят втором году. До этого он был политработником НОА. С шестнадцати лет участвовал в антияпонской войне, потом в гражданской войне, трижды был ранен, прошел путь от простого бойца до политработника. Товарищ Чэн — старый революционер и член партии, вступивший в нее на поле боя; он верный боец председателя Мао и лично видел его в Яньани, — словоохотливо откликнулся на мою просьбу Ма. — У нас в университете он выполнял тогда важное задание партии по искоренению современного ревизионизма и преклонения перед иностранщиной. Ты же знаешь, что у нас здесь раньше были ваши советники. Так вот товарищ Чэн успешно провел эту трудную и ответственную политическую борьбу. Тех товарищей, кто поддался дурному влиянию, мы направили в деревню на перевоспитание физическим трудом, чтобы они пожили одной жизнью с народом. Это очень полезно для их сознания. Благодаря товарищу Чэну у нас теперь здоровый революционный коллектив.

— Значит, он верный боец председателя Мао? — не без иронии переспросил я.

— Да. Но и таких людей можно критиковать. Китай — демократическая страна. Кто прав, кто нет, решит после обсуждения собрание… Да, к твоему сведению — сегодня мы все читаем дацзыбао, поэтому занятия прекращены, а завтра будет обсуждение, — сказал он, выходя из комнаты.

Дни стали шумными. Гул голосов долетал ко мне в комнату. В аллеях толпились спорящие студенты, а стены зданий покрывались листами исписанной бумаги. Идя обедать, я уже должен был проходить сквозь плотную массу людей, среди беспокойно жужжащих голосов.

Ко мне подошел маленький завхоз Ван:

— Вы понимаете, что написано в дацзыбао?

Я кивнул.

— Партком просил меня уведомить вас, что дацзыбао — метод культурной революции и это внутреннее дело Китая. Мы просим вас не читать их, — со своей обычной любезной улыбкой продолжал Ван.

— Постараюсь, — сказал я. — Хотя это довольно трудно: ваши аршинные дацзыбао расклеены на каждом шагу. Я просто не могу не видеть их, когда иду обедать.

— И все же мы просим вас не читать дацзыбао. Они говорят только о внутренних делах, вас они не коснутся никоим образом. Читая дацзыбао, вы можете получить превратное, одностороннее представление о наших делах. Вам, конечно, интересна жизнь КНР и такое великое движение, как культурная революция. Через месяц или два мы организуем для иностранных студентов специальные лекции, где можно будет задавать вопросы и получать ответы на них. Возможно, вас даже допустят на эти лекции вместе с вьетнамцами.

— Спасибо, — без энтузиазма поблагодарил я его.

В один из дней конца мая после обеда, вместо строго предписанной университетским режимом тишины, радиоузел начал трансляцию заседания парткома. Выступал парторг Чэн. Он требовал наказать демагогов, категорически отвергал обвинения в том, что он «черный», что он — участник какой-то банды, что он против генеральной линии и т. д.

— Так могут говорить только карьеристы и незрелая молодежь, — сказал Чэн и с надрывом стал выкрикивать: — Что они понимают в революции?! Смотрите, моя преданность Мао Цзэ-дуну доказана кровью! Я до последнего дыхания верен нашему любимому вождю, мы все, весь партком преданы нашей партии! Мы сражались за освобождение, эпоха Мао Цзэ-дуна создана нами! Это мы строим новый, сильный, могучий Китай! Мы не боялись смерти и трудностей на поле боя! Да здравствует председатель Мао! Слава! Слава! Слава!

Я продолжал слушать. Выступавшие говорили об ошибках в работе, об их исправлении, о здоровой и конструктивной критике, о кучке демагогов и карьеристов, спекулирующих на революции.

— Партийцы должны выступить перед беспартийной массой и дать отпор, — сказал кто-то под треск аплодисментов.

По аллеям шли студенты, но вместо книг и тетрадей они несли скамеечки и стулья. Было объявлено открытое партийное собрание университета. Оно продолжалось весь день, и снова без умолку всюду гремели репродукторы. Хочешь не хочешь, а приходилось слушать. Кто-то предложил создать тройки из членов партии, чтобы счищать со стен «безосновательные» дацзыбао. Предложение было принято среди криков и шума. В одном из выступлений упомянули даже меня.

— Товарищи, — убеждал оратор. — В нашем университете много иностранцев. Есть наши друзья из Индонезии и Вьетнама, а есть и другие иностранцы. Есть даже один советский. Это человек из страны современного ревизионизма. Мы должны быть бдительными, нельзя вешать дацзыбао в открытых местах, где их прочтут враги Китая!

Взрыв криков последовал за его словами:

— Предлог! Обман! Контрреволюция!

— Пусть он ответит, пусть товарищ нам ответит! — закричал чей-то высокий хриплый голос. — Скажи, как говорил председатель Мао про дацзыбао! Отвечай, отвечай сейчас же! Ты знаешь или нет, что сказал председатель Мао?! Дацзыбао должны быть вывешены повсюду, чтоб их мог читать народ!

Смысл спора был ясен: представитель парткома под предлогом присутствия в университете иностранцев намеревался снять направленные против него дацзыбао, а его противники отстаивали их.

Яростные споры шли и о том, как долго может находиться на стене уже вывешенная дацзыбао и кто имеет право снимать старые и вывешивать новые: стен, свободных от бумаги, в университете уже не хватало. Обклеено и исписано все, куда только может достать взгляд. Если на высоте третьего этажа знаки покрупнее, ниже, на уровне глаз, — убористый бисер. Прочесть все было уже физически непосильно.

Шум становился невыносимым. Все еще не придавая серьезного значения происходящему и злясь из-за того, что мне не дают работать, я в конце концов ушел в город. Там шла обычная, размеренная жизнь.

В европейском по стилю кафе на Сидане мне подали кофе, по которому я так соскучился. Кофе, правда, был довольно скверный, но я обрадовался и такому. Оглядывая зал, я вдруг заметил, что сидящий в углу юноша-китаец в больших очках кивнул мне и пригласил сесть за его столик. Я хоть и удивился этому, но подсел к нему. Он, как и все китайцы, был одет в синее, но вместо обычного для них френча на нем была спортивного покроя куртка, узкие, по европейской моде, брюки, на пальцах сверкали перстни.

— Мы ведь с вами встречались в клубе, — сказал он по-английски.

— Вы ошиблись, — ответил я.

— Простите, я плохо вижу. Разве вы не чилиец? Тогда из какой же вы страны?

— Из Советского Союза.

— Не может быть! Как вы сюда попали? Транзитом? Ведь вы враг правительства.

Слово-«правительство» он выделял и дальше.

— Какой же я враг Китая? — усмехнулся я. — Всю жизнь я занимаюсь изучением китайской культуры. А вы, узнав, кто я, не побоитесь разговаривать со мной?

— Нет, — ответил он. — Во-первых, я болен и очень плохо вижу, поэтому и принял вас за другого человека, а, во-вторых, я не здешний, а из Гонконга. У отца там большой магазин, и мне наплевать на здешние порядки. Я тут тоже гость. Жаль, что из-за болезни я не могу учиться.

Он извлек из карманов несколько антисоветских пропагандистских брошюр, изданных в Пекине на английском языке. Китай завален антисоветской литературой. Эти книжки, брошюрки и журналы выставлены повсюду, где бывают иностранцы: в гостиницах, в магазинах, на вокзалах, в отделах регистрации документов. Китайцы покупают их, а иностранцам такие издания на немецком, русском, английском, французском, японском и других языках навязывают обычно бесплатно.

Антисоветская пропагандистская литература прорабатывается всеми в порядке обязательного усвоения. Китайские студенты учат иностранные языки по пропагандистским брошюрам. Весной в парке я не раз встречал их, когда они монотонными голосами заучивали заданный текст. Вообще бездумная зубрежка — существенная часть обучения китайского студента.

— Вот что мне дают читать, — продолжал мой собеседник. — Мне нельзя читать много, а по-английски я читаю лучше, чем по-китайски. Ваша страна сделала очень много для Китая, это знают все китайцы, не только здешние, но и у нас, в Гонконге.

Я заметил, что наша беседа привлекла внимание посетителей кафе и даже вызвала у них беспокойство. Столики вокруг постепенно пустели, официантки тревожно переговаривались в углу у стойки.

— Вы не спешите? — спросил юноша. — Мне хочется поговорить с вами.

Он принялся рассказывать о своей жизни в Гонконге, жаловался на низкую квоту для китайцев в тамошнем университете, куда принимают свободно только белых, а китайцев — значительно меньше, посетовал на скуку в Пекине, — он явственно ощущает, что окружающие избегают общаться с ним, испытывают какой-то страх. В общем жить ему здесь нерадостно и сложно.

— А вас здесь считают, наверное, врагом номер один, — говорил он. — Непостижимо, как власти вас пропустили сюда. Правда, сами китайцы в душе питают к Советскому Союзу и вашему народу чувство дружбы и благодарности, но боятся выказать его.

Он заметил, что о китайском народе нельзя судить по кучке политиканов, цепляющихся за личную власть.

— Что они сделали с Китаем! — горестно сказал он. — Ведь здесь стало жить куда хуже, чем в Гонконге! Никто не смеет сказать, что он думает, все шпионят друг за другом. Как это тягостно, даже трагично… Отец мне говорил, что именно при помощи советских людей Китай быстро рос и жить в нем становилось все лучше и лучше. А сейчас здесь, как в пустыне. Я живу тут пятый год, и никто не хочет водить со мной знакомство, а мой единственный друг сослан в деревню… Одиночество в Китае! Это ведь против всех правил и уклада нашей жизни. В Китае всегда так были сильны родственные связи и дружба между сверстниками. А я здесь совсем один, знакомлюсь только с иностранцами. И чем дальше, тем хуже! А знаете, сколько в Пекине слоняется без работы молодежи, выпускников школ? Сотни тысяч. Кончив школу, они должны ехать в деревню. На год — самое меньшее. Так решило правительство. А они не едут. Но раз у них нет справок о физическом труде — они не могут ни поступить в вуз, ни пойти на завод.

— Разве работа на заводе не физический труд? — удивился я.

— Но это же не деревня! Правительство считает, что физический труд важен не сам по себе, а потому, что надо жить в деревне вместе с крестьянами. Не есть мяса, не есть риса. Ты знаешь, что нельзя брать с собой туда консервы и получать посылки с продуктами? Надо жить вместе с крестьянами, вместе есть и вместе работать! Труд — не самое главное, главное — отупление людей, чтобы они поменьше рассуждали.

О том, как живет наша страна, он ничего не знал и забросал меня вопросами. Я понимал, что молодой националист из Гонконга не был убежденным другом нашей страны, но он с определенным интересом слушал мой рассказ о советской жизни.

Больше мы никогда не встречались.

Дни шли. Наступил июнь, а занятия в университете так и не возобновлялись. Студенты и преподаватели липли к обклеенным бумагой стенам зданий, как мухи к сладкому. Интерес к дацзыбао возрастал. Но среди толпы были уже не только воинственно возбужденные, но и встревоженные лица. То тут, то там появлялись следы содранных дацзыбао. Их соскребали стальными щетками члены партии, группами по три-четыре человека, выполняя решение партийной организации, особенно на тех аллеях, по которым мы с вьетнамцами ежедневно ходили в столовую. Но «свято место» пусто не бывает. Их место немедленно занимали свежие студенческие дацзыбао, и вокруг них скапливалось особенно много людей.

На перекрестках аллей появились фанерные стенды, на них вывешивались каллиграфически написанные дацзыбао на плотной красной бумаге. Я их сразу же про себя окрестил официальными. В них выражалась поддержка партийному комитету, партбюро факультетов и лично парторгу Чэну. Подписывались они не отдельными лицами, а целыми организациями, вроде: «Весь коллектив студентов и преподавателей астрономического факультета» или же: «Партгруппа 2-го курса физического факультета» и т. д. Были дацзыбао и от самого парткома и комсомольской организации. На видном месте висело постановление открытого партийного собрания. Я прочел его и с удовольствием увидел, какое значение придавалось моей особе. Один из пунктов решения гласил: «В связи с тем что в университете обучаются иностранцы, в том числе из Советского Союза, необходимо строго соблюдать постановление Государственного административного совета об охране престижа нашей страны и не вывешивать дацзыбао критического характера в местах, открытых для иностранцев…»

Сбоку возле постановления на старых газетах крупными иероглифами под огромной шапкой «Слушаться только самых высоких указаний — указаний горячо любимого вождя председателя Мао!» было написано: «Полюбуйтесь, как они извращают указания председателя Мао! Председатель Мао нас учит: «Дацзыбао должны вывешиваться в общественных местах, доступных для широких масс.» Встанем на защиту указаний председателя Мао! Защитим ЦК партии! Долой черный партком! Долой черного бандита Чэна! Полюбуйтесь, как они борются против самых высоких указаний председателя Мао!»

Чтобы у читающих не было сомнений, жирная черная стрела прочеркивала текст и вонзалась в роскошную красную бумагу постановления парткома.

Вот те и на! Это было уже что-то новое: открытое выступление против парткома под лозунгом «защиты ЦК». Да и вообще вся атмосфера, царящая в университете, говорила о том, что партком оказался бессильным остановить «революционеров», а занятия были сорваны.

Как-то мимо меня прошла группа пожилых людей, в университете — это обычно преподаватели. Они шли быстро, взволнованно переговариваясь.

— Студенты забыли дисциплину, — раздался за моим плечом раздраженный голос. — Они затыкают мне рот цитатами из Мао Цзэ-дуна, как будто председатель Мао против дисциплины…

— Они никого не слушаются, и ничего с этим не поделаешь, — отвечал ему спутник. Покосившись на меня, они умолкли.

Все эти события, правда, пока не сказывались на мне лично. Профессор Го пунктуально приходил на занятия. Теперь мы все чаще оставались вдвоем. Мой фудао Ма стал явно манкировать своими обязанностями. Мне казалось, что он даже умышленно избегает меня, опасаясь возможных расспросов. Утром Ма исчезал до того, как я успевал открыть глаза, а появлялся поздно, вопреки всем правилам, после двух ночи, бесшумно, как кошка, крадясь в темноте и также бесшумно укладываясь в постель.

Однажды, вернувшись после завтрака, я застал Ма в комнате.

— Ты сегодня свободен? — удивился я.

— Занят, очень занят. Но я специально дожидался тебя, чтобы передать тебе, — Ма явно чувствовал себя неловко, — что канцелярия по работе с иностранцами и факультет просят тебя не читать дацзыбао.

— Мне об этом говорил уже Ван. Пожалуйста, могу не читать.

— Вот и хорошо! Но я не знал, что он уже беседовал с тобой.

Поразительно! Впервые за три месяца я столкнулся с организационной неувязкой: такого не бывало, чтобы один китайский работник не знал, что говорил другой.

— Знаешь, как я сейчас занят? — извиняющимся тоном стал объяснять он. — В университете началось массовое движение, небывало массовое, оно проходит с огромным энтузиазмом. Но иностранцы не должны в нем участвовать. Это наше, чисто китайское внутреннее дело. Поэтому мы просим тебя не читать дацзыбао и советуем не ходить в библиотеку.

— А как же мне менять книги? — спросил я.

— Менять их буду я. Около библиотеки проходят массовые митинги революционной молодежи. Поэтому мы и не советуем тебе туда ходить.

Поскольку второй запрет под видом «совета» касался моих занятий, я принял его не без раздражения.

— Ваши митинги мне ни к чему, а вот задержки с книгами досадны.

— Администрация университета, — убеждал меня Ма, — охотно шла навстречу твоим пожеланиям в пределах возможного. Мы создаем необходимые для работы условия. Теперь мы ограничиваем твою деятельность, но только потому, что это совершенно необходимо. Мы желаем тебе добра.

— Хорошо, — сказал я, и Ма тут же вышел.

Я решил последовать совету Ма и вести себя осторожно.

Митинги учащались. Они собирали сотни две-три человек и проходили на покрытой угольной пылью площадке возле Студенческих столовых, на стадионе, у эстрады самодеятельности, на ступенях библиотеки, перед главным входом административного корпуса и даже в столовых во время еды.

Активисты уже сорвали голос и хрипели, но, чем глуше звучал сорванный голос, тем резче были жестикуляции и хлестче смысл сказанного. Поперек аллеи повесили транспарант: «Долой черное царство!» На асфальте громадным белым столбцом протянулся лозунг: «Долой черного бандита Чэна!»

Как-то в первых числах июня в часы полуденного сна в коридоре захрипели репродукторы и после шума и треска, на фоне гвалта и возни, звонкий девичий голос закричал:

— Да здравствует культурная революция! Долой предательскую черную банду! Долой контрреволюционный партком! Все революционные товарищи, объединяйтесь! Председатель Мао учит нас: «Революция — не преступление, бунт — дело правое!» Дорогие товарищи, революционная молодежь! Вы родились и выросли в самую великую эпоху — эпоху нашего любимого вождя Мао Цзэ-дуна! Вставайте и сплачивайтесь, боритесь за развитие и победу великой пролетарской культурной революции! Долой гнилую черную клику, долой ревизионистский буржуазный курс!..

Затем из репродуктора понеслись нечленораздельные крики, шум, топот, гам. Кто-то пронзительно завопил:

— Смерть Чэну! Смерть сволочам! Смерть! Смерть! Долой контрреволюцию!..

Вдруг что-то щелкнуло, и передача прервалась. Я выбежал в коридор. Мой сосед-вьетнамец с взволнованным лицом стоял у двери в свою комнату. Сотрудники канцелярии сновали по коридору. Бак Нинь поздоровался со мной.

— Ты слышал? — спросил он. — Это передавали революционные студенты. Говорят, они захватили радиоузел.

— Захватили?!

— Да, заняли силой. А сейчас, должно быть, руководство выключило ток. Завтра все узнаем. — И Бак Нинь зашагал наверх, где на третьем этаже жили остальные вьетнамцы.

Действительно, на следующее утро я прочел огромное объявление парткома.

«Группа обманутых демагогами и карьеристами студентов, — говорилось в нем, — не останавливаясь перед насилием и хулиганством, захватила радиоузел университета и, в нарушение законов государства, самовольно повела антипартийную радиопередачу… Партком проведет расследование и накажет преступников… До окончания следствия радиоузел выключается…»

Я шел, направляясь в город, посредине асфальтированной аллеи, стараясь не убыстрять шаг. Шестиэтажный, облицованный керамической плиткой прямоугольник административного корпуса поднимался с правой стороны. Возле него, как обычно в последнее время, шел митинг.

— Внимание, товарищи! Иностранец! — раздался вдруг резкий выкрик.

Оказывается, на аллее, пролегавшей вдоль здания, по которой я шел, были выставлены пикеты и пикетчик предупреждал собравшихся обо мне.

Оратор умолк. Собравшиеся все повернулись в мою сторону и глядели на меня в упор.

— Советский — донесся шорох голосов.

И вдруг их словно прорвало:

— Мао Цзэ-дун ваньсуй! Ваньсуй! Вань-ваньсуй!.. (10 тысяч лет Мао Цзэ-дуну), — нараспев проскандировало несколько голосов.

Толпа заревела, вторя.

Я невольно ускорил шаг и шел, глядя прямо вперед, мимо этой экзальтированной, ревущей толпы. Только отойдя метров на сто от нее, оглянулся. Лица всех по-прежнему были обращены в мою сторону, оратор уже заговорил снова, но из доносившихся до меня отдельных слов я так и не уловил смысла.

В воротах я, как обычно, поздоровался с дежурными. Но мне не ответили — кто отвернулся, кто потупился. Этого прежде не бывало: китайцы народ вежливый.

2 июня началось как обычно. В пять тридцать, как всегда прежде, в коридоре зазвучало радио, а ведь несколько дней оно молчало вовсе. Но вставать мы не спешили. Ма проснулся с трудом: он накануне возвратился поздней ночью и поспал не больше двух-трех часов. Закончилась бодрая вступительная музыка. Сейчас убудет обзор центральных газет. Так и есть. Я не очень вслушивался в смысл передачи. Вдруг Ма порывисто вскочил с постели и стал поспешно натягивать одежду. Я прислушался. Знакомые слова. Повторяется радиопередача от 25 мая, но тон диктора другой — сообщение о первой дацзыбао «культурной революции» идет в обзоре центрального партийного органа — газеты «Жэньминь жибао»! Значит, сообщение напечатано.

— Ты слышишь? Важная новость! ЦК партии поддерживает революцию, — возбужденно говорит Ма и убегает, бросая уже на ходу: — Сегодня занятий у тебя не будет.

Волнение Ма меня смутило, любопытство было разожжено, но, раз нет занятий, надо распорядиться этим свободным днем. Я решил отправиться по книжным магазинам. Почему бы не попытаться обойти все в один день? Ведь может быть неплохая добыча.

3 июня, в день, который трудно забыть, мне вновь пришлось отправиться в город, так как занятия не возобновлялись. Пройти я мог только мимо шестиэтажной коробки административного корпуса. Не без опаски и любопытства подходя к нему, еще издали я различил скопление людей на ступенях. Несколько ораторов размахивали руками, весь цоколь фасада уже был обклеен дацзыбао, и парни лепили свежие с лестниц под окнами второго и даже третьего этажей.

— Долой черный партком! Долой черное царство! Долой Чэна! Защитим председателя Мао! Да здравствует великая пролетарская культурная революция! Да здравствует председатель Мао! — скандировала толпа.

Каждый лозунг сперва хрипло выкрикивал кто-то один, а затем остальные повторяли мощным хором. На этот раз никто не обратил внимания на иностранца.

Возвратился я около семи часов вечера со сравнительно малым уловом: интересующих меня книг я так и не нашел. Спускающееся солнце било прямо в глаза, мешая рассмотреть необычную сутолоку у ворот.

Я хотел было войти, но двое юношей вдруг преградили мне путь.

— Кто такой?

В ту же минуту меня окружили человек тридцать. Я огляделся. Это были студенты младших курсор в заплатанной белесо-синей одежде, выцветшей от солнца и стирок.

— Я студент, иностранный студент, иду к себе домой, в общежитие, в одиннадцатый корпус, — пояснил я.

— Ваш билет?

Студенческого билета у меня при себе не оказалось.

Возникла пауза, ребята переглядывались, не зная, как быть. Но тут из дежурки выбежал привратник — тот самый, что недавно перестал отвечать на мои приветствия, и сказал:

— Да, да, это наш студент, из Советского Союза. Он у нас один, и все мы знаем его в лицо!

— Из Советского Союза?! У нас есть в университете советский? — послышались недоуменные голоса. Все уставились на меня, не скрывая изумления.

— Да, я советский! Приехал к вам по международному соглашению.

— Проходите, — вежливо сказали мне. — Но не забывайте больше ваш билет.

Толпа послушно, с чисто китайской организованностью расступилась.

Аллея была пуста. Но издалека доносился неясный гул, нарастающий с каждым моим шагом. Перед главным входом административного корпуса бушевала толпа.

— Долой! Долой! Снять! Снять! — слышались выкрики.

Ярость толпы была невиданной, ее охватило остервенение. Казалось, она состояла из бесноватых. Но пикеты аккуратно стояли у всех входов в здание, которые были заперты, видимо, изнутри.

Вдруг вслед за волной криков и угроз, выбрасывая кулаки над головами, студенты навалились на боковую дверь, пытаясь сорвать ее. Придавленные жалобно вопили, дверь выстояла, штурм не удался.

— Бингур! Би-ингу-у-р! — раздался возле меня знакомый возглас продавца фруктового мороженого.

Внешне бингуры похожи на эскимо и довольно дешевы. Чтобы задержаться и посмотреть, что произойдет дальше, я не спеша купил себе бингур, развернул и стал сосать. Рядом стояли с бингурами несколько безучастных китайских студентов.

…Вдруг раздался грохот, взрыв криков, восторженный вой толпы. Звуки неслись от главного входа. Все кинулись туда, и я за ними, но подойти вплотную к зданию не отважился. Огромные, обитые медью парадные двери сбиты, и людской поток вливается в здание. Проходит несколько минут — и молодые ребята выволакивают из распахнутых дверей пленников. Одного за другим их спускают со ступеней. Кого-то волокут за ноги, лицом вниз, кого-то, упирающегося, тянут за руки, кого-то, напротив, удерживают, чтоб не убежал. И около каждого пленника давка и кипение, их норовят ударить, лягнуть, толкнуть, но так как желающих много, слишком много, то они мешают друг другу, и лишь кое-кто дотягивается и достает. Пленники бледны, растерянны, их лица перекошены от страха. У одного изо рта течет струйка крови. Все они уже пожилые люди, беспомощные в цепких молодых руках. Я узнал парторга и нескольких парткомовцев. Их повели друг за другом в глубь университетского городка, к стадиону. Наконец, видимо, последняя жертва спустилась вниз по ступеням. За нею хлынули торжествующие, сияющие молодые люди, снова загремели победные клики:

— Да здравствует председатель Мао! Да здравствует победа великой пролетарской культурной революции!

Потрясенный этим зрелищем, я поспешил домой. Шел напрямик, сократив путь, и вышел к углу общежития. Там стояли несколько встревоженных сотрудников канцелярии, среди них Ван и жильцы моего этажа.

— Вы проходили мимо главного здания? — спросил меня Кун, серьезный человек лет тридцати, ведавший политработой среди вьетнамцев. — Что там происходит?

— Не знаю. Ведь я не должен видеть того, что там делается, это внутреннее дело Китая, — сказал я с невинным видом.

— Ну полно тебе! — дружелюбно, давая понять, что ему все ясно, сказал Кун. — Что с парткомом?

Он явно нервничал и с нетерпением ждал, что я скажу. Другие сотрудники старались казаться невозмутимыми и не вмешивались в наш разговор.

— Студенты ворвались в административный корпус, силой выволокли наружу членов парткома и заняли здание, — громко сказал я.

Все сразу обернулись: они еще ничего не знали!

— Когда? Вы это видели сами? Что они делают? Что кричат? — засыпали меня вопросами.

Но я еще не владел языком настолько, чтобы пулеметной очередью выстреливать слова в ответ. Однако на последний вопрос я ответил твердо:

— Они кричат: «Да здравствует победа великой пролетарской культурной революции!»

— Спасибо, — сказал Кун, и голос его дрогнул. — Вы идете отдохнуть?

— Да. До свидания.

За моей спиной началось взволнованное обсуждение событий.

В холле тоже толпились люди, в коридорах — непрерывное хождение, хлопанье дверей.

— Товарищи! Товарищи! Поздравляем вас всех! — загремели вдруг громкоговорители. — Революционные студенты и преподаватели университета! Черный партком свергнут, черная банда Чэна разгромлена, черные элементы ответят перед массами! Мы защитили председателя Мао! Мы защитили ЦК партии! Черному царству настал конец. Революционные студенты и преподаватели университета взяли власть в свои руки. Да здравствует победа великой китайской культурной революции! Да здравствует председатель Мао! Слава, слава, слава!

Радио щелкнуло и умолкло. Но тишина не наступила. Она уже не возвращалась более. В открытые окна доносилось монотонное, многоголосое выкрикивание лозунгов, топот сотен ног, а когда я поднялся наверх, к себе, ударил первый барабан. Низкий, мощный звук поплыл неторопливо и мерно разлился вокруг. Я лег и долго не мог уснуть. Ма не объявлялся. А барабан все бил и бил. Издали, из города, ему стал вторить другой, третий…

III. Первые дни новой власти

4 июня. Бьют барабаны. Непрерывно. Ночью, утром, весь день. То близко, то где-то далеко. От них нельзя укрыться нигде. Сквозь бой барабанов прорываются только хрипловатые, натруженные возгласы: «Да здравствует Мао Цзэ-дун!», «Защитим председателя Мао!», «Слава великому кормчему!» И шествия. В университетском городке, на городских улицах, от митинга к митингу. Много раз проходили они мимо меня. С обочины тротуара разглядываю идущих. Все они очень молоды. Латаная, заношенная одежда. Шарканье ног об асфальт — многие босы, на других — видавшие виды кеды. Можно смотреть на этих ребят в упор, но не встретить ответных взглядов. Ни дружелюбия, ни ненависти, ни любопытства. Они безразличны.

Впереди они несут на носилках вчетвером портрет председателя Мао. Портрет обрамлен красным бархатом, увит цветами и зелеными ветвями. За портретом идут знаменосцы. Знамена — ярко-алого цвета, и форма их необычна — это длинные узкие стяги на высоких древках, шелк их змееобразно вьется, он легок и трепещет на ветру. За знаменами следует оркестр. Барабан — обязателен, прочее — по воле случая, но чаще всего к нему присоединяются звонкие китайские гонги. За оркестром послушно тянется колонна, иногда с боку идут активисты. Они то и дело подносят к глазам листки с лозунгами дня. Лозунг выкрикивается хриплой скороговоркой, и колонна дружно подхватывает и хором повторяет его. Вслед за лозунгом вверх взлетают сжатые кулаки.

Университетские дацзыбао рассказывают о преступлениях «старого парткома». Главное из них — сопротивление «великой пролетарской культурной революции». Узнаю немало изумительных вещей: партком, сказавшись в кольце беснующейся толпы, просил по телефону о помощи. Обращался в райком — там отказали: сами бессильны. В горкоме никто на зов не ответил: горком тоже разогнан. Когда уже не было сомнений, что возникла опасность для самой жизни, руководство университета обратилось за защитой к полиции. Последовал ответ: «Мы не вмешиваемся в движение». Позвонили в гарнизон, искали помощи у военной силы — тоже напрасно: «Мы проводим линию масс». Наконец, звонили в «группу по делам культурной революции» при ЦК КПК — ответ тот же: «Мы проводим линию масс». А массами-то были в тот день две-три сотни взвинченных юных крикунов, докричавшихся до погрома. Большинство студентов, не зная, что к чему, оставались 3 июня безучастными.

Партийный аппарат парализован. За спиной беснующейся молодежи, размышлял я, встали и полиция и армия, открывшие зеленый свет погромщикам. Это был разгул, охраняемый и поощряемый могуществом государственного аппарата. Правда, пружины, запускавшие в ход движение, тогда еще не обнаруживали себя.

Поддержанные силой карательного механизма, победители выступили палачами своих жертв. Им доверили новую роль, функцию государственной важности: пресечь рост «уродов и чудовищ» в Китае, как назвал Мао Цзэ-дун тех, кто выступал против его авантюристического курса. Изречение об «уродах и чудовищах», оправдание бесчинств «культурной революции», в первый же день было начертано золотыми знаками на красном фоне и вывешено на самом оживленном перекрестке аллей. «Уроды и чудовища», по Мао Цзэ-дуну, вырастают сами по себе, но сами по себе не исчезают, их надо беспощадно искоренять…

4 июня по плану мне надо было отправиться в библиотеку Бэйда — Пекинского университета. Для этого у ворот моего Педагогического университета я должен был сесть в автобус и, проехав полчаса, выйти у ворот Бэйда.

Почти все работники канцелярии и даже сама заведующая Чжао, тщетно пытаясь скрыть беспокойство, с утра слонялись по холлу и коридорам, о чем-то перешептывались по углам. Здесь же бродили и несколько вьетнамцев. Увидев, что я собрался уходить, завхоз Ван сказал мне, что из университета никого не выпускают.

— Как так? По какому праву? — возмутился я, но меня успокоил один из вьетнамцев.

— Нет, нет, иностранцам можно. Их пускают.

Ван смутился.

— Правда? Я не знал, — стал оправдываться он. — Вы взяли с собой документы? Никогда не забывайте их!

— Взял, взял! — заверил я его.

На рубашке у меня красовался университетский значок, а в бумажнике лежал студенческий билет.

Еще издали я заметил у ворот толпу. Яростно жестикулировавшие парни и девушки пытались прорваться — одни внутрь, а другие — наружу.

— У меня здесь брат, я его давно не видела, — убеждала молоденькая девушка, по виду работница.

— Нельзя. Все заняты революционной деятельностью, — отвечал пикетчик с красной нарукавной повязкой. Он был неумолим, держался с большим достоинством. — Мы никого не пропускаем.

— Долго ли так будет?

— Сколько потребуется для революции!

— Могу я пройти? — обратился я к строгому пикетчику.

— Пожалуйста. Иностранцев мы не задерживаем.

— А почему же вы никого не выпускаете? — не удержавшись, спросил я его.

Пикетчик строго взглянул на меня и отчеканил:

— Чтобы ни одна сволочь не ушла от расплаты перед революционными массами!

«Да, не поздоровится тем, кто ждет часа расплаты», — подумал я, выйдя за ворота.

Следом за мной пытался проскользнуть какой-то тип с велосипедом. Таких, как он, я не раз видел за своей спиной, куда бы я ни шел. И вот сейчас его буквально сцапали «революционные» студенты и силой уволокли в дежурку, несмотря на сопротивление. На нем повисло сразу шестеро юнцов. Он боролся и ругался, и даже до меня долетали обрывки слов: «Долг!.. Задание!.. Работа!..» — смешанные с бранью.

Глядел я на эту сцену не без удовольствия. Все было ясно: «революционеры» сцапали… филера! Да, да, обыкновенного «человека в штатском», чье незримое, но постоянное присутствие за плечами угнетало всех нас, учившихся в Китае иностранцев.

У ворот Бэйда тоже толпилась масса народа, стремившегося проникнуть внутрь. Я протиснулся и предъявил свой специальный пропуск.

— Библиотека не работает, вам нет смысла сюда ходить, — вежливо отказал мне пикетчик.

— Я хочу повидать своих советских друзей, которые здесь учатся.

Такая просьба озадачила его, и он обратился за советом к старшему, тоже студенту. Привратник же безучастно сидел в будке.

— Вы сюда ходили и прежде?

— Постоянно.

— Тогда проходите, можно. Но мы пускаем вас в последний раз. У нас идет культурная революция.

— Неужели мне нельзя будет видеться с соотечественниками?

— Да, нельзя. Разве что только в канцелярии. Никого постороннего мы на территорию не пропускаем, потому что идет революция. Но сегодня мы делаем для вас исключение. Проходите!

И я официально в последний раз вошел в Пекинский университет.

В аллеях ветер гнал песок и пыль вперемешку с клочьями разноцветной бумаги, покрытой неразборчивыми иероглифами. Здания залеплены до третьего этажа дацзыбао, шелестящими под ветром, словно кроны деревьев.

«Смерть Лу Пину! Разоблачим преступников! Вскрыть гнезда старых контрреволюционеров!..» — кричали, вопили, проклинали, осуждали, грозили иероглифы. Они были адресованы вполне определенным людям — ректору университета Лу Пину, членам парткома и профессуре. Их имена либо были обведены черной рамкой (знак прижизненного некролога человеку, которого отныне никто не посмеет считать живым), либо накрест перечеркнуты красным (зов к пролитию крови) или черным (угроза смертью).

Посредине аллеи маршировали колонны. Среди восторженных юнцов, изможденных проведенными без сна ночами, мелькали бледные, как маски, немолодые лица с плотно сжатыми губами. На них я читал испуг и замешательство, усердие из страха, жажду спасения.

У входа в общежитие для иностранцев косо повисла свежая дацзыбао: «Ты, выскочка из «интеллигентных» кровопийц, — читал я, — выступая на партийных собраниях, льстил черному бандиту Лу Пину, лез в партию, хвастался знанием иностранных языков, втерся через покровительство Лу Пина в канцелярию для работы с иностранцами, сам живешь в шикарных условиях иностранного общежития! Ты ублюдок и сукин сын буржуазного эксплуататорского класса! Ты карьерист, раб черной банды, лжекоммунист и враг идеи Мао Цзэ-дуна! Раскайся! Мы тебя предупреждаем! Это самое последнее предупреждение!»

«А ведь до этого времени тех, кто жил с иностранцами, считали самыми верными и самыми преданными, — подумал я. — Что же происходит в Китае? Какая же это «культурная революция»? Это, скорее, определенная политическая линия…»

В нашей немногочисленной университетской колонии только и разговору было, что о происходящих событиях. Рассказывали об избиении профессора Цзянь Бо-цзаня, о расправе с ректором Лу Пином — его спасло от гибели только то, что он попал в больницу, об издевательствах даже над парторгом столовой для иностранцев, которого заставляли надевать мусорную корзину на голову и ходить на четвереньках.

Я возвратился к себе в Педагогический университет поздно вечером. Аллеи сияли гирляндами ламп, но были совершенно безлюдны. Зато со стороны стадиона доносился рев толпы. Я свернул на аллею, идущую параллельно стадиону, и шел, держась в тени деревьев. Поле стадиона, освещенное десятками мощных рефлекторов, было сплошь покрыто людьми. Они сидели на корточках или же прямо на земле. Мне удалось добраться почти до самого ярко освещенного помоста. Из-за молодого тополька я увидел на помосте несколько человек. Один как-то особняком стоял в центре, это был парторг Чэн. Двое юношей с торжественными лицами стояли за его спиной, еще несколько расхаживали по подмосткам. Вдруг один из них подошел к рампе и, повернувшись к Чэну, истошно завопил:

— Ты предал председателя Мао! Ты черный бандит! Ты царь черного царства нашего университета!

Следом за ним заревела толпа, голоса слились в сплошной гул, затем гул этот стал словно бы ритмически распадаться, и я отчетливо услышал, как тысячи людей скандируют: «Ша! Ша! Ша! — Смерть! Смерть! Смерть!!» Мне стало жутко.

Я перевел взгляд на тех, кто сидел поблизости. Они уставились на осужденного. Лица их были сосредоточенны, даже озабоченны, они почти не кричали. Они напряженно вглядывались и, казалось, хотели угадать собственную судьбу.

Вдруг по чьей-то команде скандирование оборвалось, и с эстрады донесся голос Чэна:

— Я сражался за революцию! Я пролил кровь за председателя Мао! — взывал он к толпе и, судорожными движениями засучивая рукава, протягивал руки, видимо показывая шрамы.

— Врешь! Врешь! — в ответ ему кричали молодые люди на эстраде, и каждый выкрик сопровождали пощечиной.

— Я горячо люблю председателя Мао! Я пожимал ему руку в Яньаин!

— Предатель! — слышалось в ответ, и раздавалась новая пощечина.

— Я боролся с ревизионизмом и иностранными рабами! — с отчаянием, срывающимся голосом кричал Чэн.

«Молодые революционеры» хохотали.

— Товарищи! Смотрите, как врут уроды и чудовища! А ну, склони-ка голову перед массами! — И один из парней с силой ударил Чэна по затылку.

Чэн качнулся, закрыл лицо руками и, трясясь, опустился на эстраду. Он повалился на бок и, раскинув руки, забился в истерике.

— Сволочь! Урод и чудовище! Черный бандит! — продолжали кричать над ним юнцы.

— Смерть! — выкрикнул какой-то паренек и, подбежав к корчившемуся Чэну, пнул его ногой.

— Смерть! Смерть! — скандировала толпа, и активисты на эстраде дружно стали пинать Чэна ногами.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнотворный комок, и побрел в общежитие. В голове стоял какой-то туман, на душе было муторно, отвратительно.

В холле сгрудились сотрудники канцелярии и о чем-то возбужденно говорили. Ко мне подошел маленький Ван.

— Что делается в городе? Нас не выпускают отсюда, — пытаясь улыбнуться, заметил он.

— В городе ничего особенного не происходит, — начал я, и все с напряженным вниманием прислушивались. Когда же я заговорил о том, что происходит в Вэйда, сотрудники плотным кольцом окружили меня и стали расспрашивать, кого там осудили и осуждают ли там мелких кадровых работников.

— Видимо, да, и многих. А в нашей канцелярии никого еще не осудили? Здесь нет «уродов и чудовищ»? — спросил я.

— Нет, нет, пока никого.

Мое сообщение их, очевидно, испугало. Они и до того выглядели растерянными и подавленными.

Ма в комнате не было. Он, безусловно, находился на стадионе. Я лег. Не умолкая, гремели барабаны. Я никак не мог избавиться от озноба.

Ма так и не ночевал дома. Утром он забежал на минутку, чтобы спросить, что я собираюсь делать.

— Вероятно, пойду в город. Ведь занятий нет, и я свободен.

— Занятия от нас не уйдут. Но пойти в город — очень хорошо, очень хорошо! Ты же видишь — в университете идет культурная революция!

— А многих осудили? — в упор спросил я, и Ма, до того державшийся самоуверенно, вдруг стушевался.

— Нет, немного. И почему ты говоришь — осудили?

— Если работника называют уродом и чудовищем, разве это не осуждение?

— Нет, ведь так говорят не все, а лишь некоторые. Их мнение должно быть подтверждено всем коллективом! Революционными массами!.. — Испытанные слова вернули Ма его прежнюю самоуверенность.

— A у нас на факультете обнаружились «уроды и чудовища»? Товарищи Лю и Го не пострадали?

— Нет, нет. Правда, у нас пока еще не началось по-настоящему… — сказал он и, явно не желая продолжать разговор, ушел.

Собираясь идти завтракать, я вышел в коридор. Как обычно, здесь сновали студенты с полотенцами и маленькими ракетками: столы для пинг-понга занимали середину умывальных залов, и утренняя разминка у китайцев начиналась обычно с пинг-понга. С третьего и четвертого этажей сбегали по лестнице вьетнамские студенты. Вдруг в привычный уже гомон голосов вплелся новый звук — мягкий, но четкий топот ног, и в коридоре появились человек двенадцать совсем молодых ребят в стоптанных кедах, а то и вовсе босиком. Я почему-то обратил внимание на их невероятно худые руки, видимо, питались они не слишком калорийной пищей. Двое из них, держа крепко за руки, вели пожилого привратника. Хотя шли они медленно и внешне держались спокойно, чувствовалось, что ребята возбуждены. Сюда, в общежитие для иностранцев, они явно вошли впервые в жизни.

— Что за иностранец? — поравнявшись со мной, спросил один.

— Советский, — отвечал привратник.

Они прошли дальше, смерив меня с ног до головы взглядом.

— Он друг Китая? — услышал я тот же голос.

— Нет, — сказал привратник. — Он специалист по Китаю.

У двери комнаты, где жил заместитель заведующего канцелярией Ван, они остановились.

— Здесь? — спросил высокий бледный паренек с черными кругами под глазами.

— Здесь, — подтвердил привратник.

Ребята отпустили его и сгрудились возле двери Вана. Один осторожно постучал в нее.

— Вэй! — раздалось изнутри. — В чем дело?

— Выходи! — спокойно сказал кто-то.

— В чем дело? — распахивая дверь, спросил Ван.

И в ту же минуту к нему устремились руки, множество тонких рук с высоко закатанными рукавами вцепилось в его одежду, плечи, шею, воротник. В одно мгновение Ван оказался в коридоре, его окружили, схватили под руки и повели.

— Пошли! Массы ждут тебя! Они будут спрашивать, а ты ответишь! Живее!

Быстрыми шагами, в полном молчании они прошли по коридору и спустились по лестнице. Ван молчал, он только побледнел, ссутулился и, понурив голову, глядел в пол. На нем был новый синий партийный костюм — наглухо застегнутый френч с накладными карманами, аккуратные синие брюки, кожаные ботинки.

«Наверное, он догадывался, что ждет его, — подумал я. — Вот и оделся, словно на парад на площади Тяньаньмэнь…»

Все обитатели общежития, стоя у дверей своих комнат или около умывальной, глядели им вслед. Только из соседней со мной дежурки не вышел никто. Из любопытства я толкнул дверь — никого! Впервые на ночь и день я остался безнадзорным.

Университетский комитет комсомола ненадолго пережил партком. Его разогнали тоже в июне, примерно неделю спустя.

Сразу же после захвата власти в университете «революционными» студентами появились дацзыбао о том, что следует выволочь на расправу всех «приспешников черного парткома». В их числе назывался и комсомольский комитет, который был, разумеется, первым помощником парткома в университете…

С утра радио передавало призывы: «Революционеры, на штурм!» Вся территория опустела, так как коллектив собрался в полном составе перед комсомольским комитетом: в его разгроме было много показного, демонстративного, и «революционеры» сгоняли всех, чтобы показать воочию свое могущество.

Зверство было совершенно диким, членов комсомольского комитета били публично и жестоко, в кровь, водили по одному по аллеям, чтобы каждый мог на них полюбоваться. Активисты, человек двадцать, сопровождали каждого пленника и били по очереди. Я наткнулся на такую группу, когда пошел обедать.

Комсомолец был совсем юным, не старше второкурсника, обыкновенным китайским студентом, внешне ничем не отличавшимся от своих мучителей. Его волокли по аллее; после побоев он не мог идти самостоятельно, поэтому одни поддерживали его под руки, а другие продолжали бить. Все встречные студенты в аллее выражали свою преданность «культурной революции» обычным способом: плевками в жертву, которая в своей беспомощности уже и утереться-то не могла.

— Кто это?! — воскликнул я громко.

Активисты посовещались и решили, что иностранному студенту следует разъяснить происходящее.

— Мы не делаем из этого тайны, — сказал мне совсем юный подросток, которого выделили для этом цели. — Он член комсомольского комитета и прислуживал черному парткому.

— Зачем вы его бьете? — продолжал расспрашивать я.

— Он виновен в насаждении черного царства в нашей стране, и его будут судить массы, — спокойно рассуждал маоцзэдуновец. — Вы сами еще молоды и должны нас правильно понять. Он не только враг, но и предатель. По возрасту он мог бы быть вместе с нами, ведь он тоже вырос при Мао Цзэ-дуне. У него были все возможности усвоить идеи председателя, а он вместо этого прислуживал врагам председателя из партийного комитета! Мы обходимся с такими сурово потому, что они виновны вдвойне, нет, втройне!

— А вы сами были комсомольцем?

— Нет, — гордо отвечал он. — Я не причастен к черным организациям.

В китайском университете процент комсомольцев был не особенно велик. Впрочем, с рядовыми обращались гораздо мягче: достаточно было публичного осуждения прежнего разоблаченного руководства.

В июне вообще было много неясного в управлении университетом, но необычно большую роль в нем играл студенческий комитет, или союз. Он одно время назначал всесильных дежурных для поддержания «порядка» из числа наиболее активных участников движения. Партийная организация после разгона парткома была обезглавлена и уже никаких активных выступлений самостоятельно не предпринимала.

Университет с каждым днем все труднее было узнать. Лозунги под ногами на асфальте, лозунги на полотнищах поперек аллей, крупные надписи на разноцветных бумажных полосах вдоль зданий и множество индивидуальных и групповых дацзыбао. Пройти можно, только проталкиваясь через толпу студентов. Все читают, обсуждают, записывают в блокноты. Громадный лозунг поперек аллеи остановил взгляд: «Смерть черному бандиту Чэну!!!»

— Привет! — окликнул меня знакомый голос.

Ма успел уже позавтракать и шел навстречу.

— Что это значит? Неужели они хотят убить этого человека? — воскликнул я.

— Это надо понимать фигурально, — спокойно ответил он. — Революционные массы возмущены черной бандой и ее соучастниками.

Я хотел было напомнить Ма, что раньше он был совсем другого мнения о парторге, но заметил, что к нашему разговору прислушиваются, и сказал только, что Чэн был парторгом шесть лет. Те, кто написал лозунг, просто кровожадные личности, которым не знакомы ни благодарность, ни гуманность.

При слове «гуманность» Ма презрительно рассмеялся.

— У тебя больные мозги, — снисходительно сказал он. — Ты классово ограничен и не понимаешь логики классовой борьбы, как и все эксплуататоры. Правда, я не хочу сказать, что ты сам эксплуататор, но психология у тебя та же. Мы делим врагов на тех, кто держит в руках оружие, и на тех, кто его не держит. Сейчас вторые для нас опаснее первых, первых мы уже не боимся. Те враги, кто не держит в руках оружия, стараются, чтобы мы переродились. Поэтому они для нас очень опасны. Они насаждают в красном Китае ревизионизм и буржуазную идеологию. А наш великий вождь…

Я резко повернулся и ушел, так и не дав ему досказать дежурной фразы.

Быстро справившись с обычным для иностранцев завтраком — простоквашей в пузатом кувшинчике белого фаянса, четвертьлитровой бутылочкой молока, ломтем холодного мяса, овощным салатом и лепешкой-юбин, поджаренной в масле, я возвращался к себе в общежитие через парк. Здесь нет толчеи и гораздо тише, чем на аллеях. Навстречу мне шло человек восемь молодых ребят, с виду просто мальчиков, очень похожих на тех, которые утром явились к нам в общежитие за Ваном. Самый щупленький из них важно выступил вперед и, медленно произнося слова, чтобы понял иностранец, сказал:

— Мы активисты культурной революции со второго курса. Мы бы хотели поговорить с вами.

— О чем же? — спросил я.

— Мы хотим сказать, что мы стоим за революцию. Мы не пожалеем жизни ради революции! Мы защищаем ЦК партии и председателя Мао! Мы не боимся трудностей.

Они заговорили наперебой, повторяя навязшие на зубах лозунги.

— И еще мы хотим спросить у вас: почему вас приняли в наш университет? — продолжал тот же паренек.

— Я приехал сюда в соответствии с международным соглашением.

— Это мы знаем. Но почему в наш университет?

— Так решили ваши руководители. Мне было бы куда удобнее учиться в Бэйда, а не у вас.

— Вот видите, — крикнул он, обращаясь к своим спутникам. — Это дело рук черной банды! В наш революционный университет они нарочно прислали ревизиониста.

Стоявший рядом юноша прервал его:

— Но ведь Бэйда тоже революционный университет?

— С кем вы встречались здесь? — продолжал строго первый юнец.

Меня забавлял этот разговор. Ребята держались прилично, а их изможденный вид и потрепанная одежда вызывали даже сочувствие. Да, ели они не досыта, — я знал, как питаются китайские студенты — чашка риса, пампушка, чай. Долгими часами сна они старались обычно возместить недостаток питания. Теперь они лишились к сна: они творят «культурную революцию».

— С кадровыми работниками университета, — сказал я. — По приезде со мной беседовала заведующая канцелярией по работе с иностранцами Чжао, потом заместитель декана филологического факультета Лю…

— Чэн принимал вас? — перебив меня, спросил кто-то сбоку.

— Нет, — обернувшись к спрашивающему, сказал я. — Он был очень занят, не смог принять.

— Ничего, теперь у него будет много времени. Сейчас Чэн Цзинь-у держит ответ перед революционными массами за свои преступления. Он сохранил в университете советскую ревизионистскую систему и хотел выращивать из нас буржуазную смену. Но ему это не удалось. Его черные замыслы раскрыты! Вы здесь появились не случайно, — продолжал наступать этот паренек.

— Меня ваши внутренние дела совершенно не интересуют, — как можно спокойнее возразил ему я.

— Товарищи! Мы не можем терпеть ревизиониста в революционном университете! — вдруг выкрикнул кто-то сзади.

— Как вы относитесь к идеям Мао Цзэ-дуна? — спросил меня первый заговоривший со мной паренек.

— Я сторонник марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, а потому противник националистических идей.

Я заготовил заранее такой ответ. Расчет мой был прост: во-первых, в нем не следует упоминать Мао Цзэ-дуна, а во-вторых, ответ должен быть бескомпромиссным — это их, безусловно, озадачит. Так оно и было. Ребята, не привыкшие к открытому осуждению святыни, растерялись.

— Вам следует серьезно заняться изучением идей Мао Цзэ-дуна. Вы с ними недостаточно знакомы, — после довольно долгой паузы посоветовал мне мой оппонент.

Я промолчал и, пожав плечами, двинулся вперед. Все расступились. Но едва только они оказались за спиной, как раздались крики и брань:

— Ревизионист!

— Сволочь! Долой ревизионистов!

— Товарищи! Здесь же вопрос о международных соглашениях!.. — донесся до меня чей-то успокаивающий голос.

Я обернулся, чтобы взглянуть, у кого же это проснулся здравый смысл, и как нельзя вовремя: вдогонку мне летел кусок кирпича, брошенный энтузиастом «культурной революции». Я уклонился от удара.

Нас разделяло шагов десять, не больше. Ребята смолкли, но продолжали глядеть на меня.

С ними заговорил высокий парнишка:

— Этот вопрос касается всего коллектива университета и нуждается в обсуждении. А решать его надо в масштабе всей страны!..

— Революционное сердце не может терпеть живых ревизионистов! — успел расслышать я чей-то возглас.

Ребята снова заспорили, перекрикивая друг друга и яростно жестикулируя.

Я предпочел идти своей дорогой.

«Революция» начала меня тревожить не на шутку. На стенде, на перекрестке аллей, где раньше висели официозные красные дацзыбао парткома, теперь появился огромный лист белой бумаги с необычно крупными иероглифами. И вот что я прочитал на нем: «Долой черное царство! С 1949 по 1966 год они помыкали нами, пили нашу кровь, предавали великого вождя председателя Мао, не слушая его слов! Они самозванно объявляли себя коммунистами, пошли по капиталистическому пути, против идей Мао Цзэ-дуна!.. Долой черное царство! Да здравствует великая пролетарская культурная революция! Защитим председателя Мао!»

Стена физической лаборатории в боковой аллее была занята, так сказать, тематической дацзыбао: «Преступления черной банды». Вместе с целой толпой студентов я принялся изучать ее. Мое присутствие вызвало у них перешептывания, но, видимо, они пришли к общему мнению: пусть иностранец читает, пусть правильно поймет «культурную революцию». Стена была заполнена жалобами и прошениями обиженных местными властями, говорилось о злоупотреблениях, о пороках.

Тут же висел длинный список мебели и прочего имущества в коттедже парторга Чэна; подумать только, у него кроме супружеской двуспальной кровати была еще кушетка и софа для гостей! Студенты читали и возмущались. Сами они жили в узких комнатушках вчетвером и спали на двухэтажных деревянных нарах.

В центре всех этих жалоб, доносов и обвинений висело заключение «революционной группы расследования», которая поработала в столовой для профессоров и кадровых работников университета.

«Наши профессора и начальство из черной банды, — начиналось заключение, — каждый день имели выбор из ста блюд феодальной кухни, которую они лицемерно называли «национальной»…» Далее перечислялось число свиных и говяжьих туш, съеденных в профессорской столовой за прошлый месяц и за прошлый год, — число немалое, несколько сотен, тысячи кур и уток, сотни литров масла, десятки тысяч яиц.

Истощенные, бледные лица студентов искажались гневом. Переспрашивая друг друга, они лихорадочно записывали эти кричащие цифры. Толпа гудела от возмущения.

На одном из листов была изложена жалоба на «кровавое преступление». Речь шла о самоубийстве юноши, приехавшего из деревни, которого отчислили за неуспеваемость.

У библиотеки соорудили высокий дощатый помост — не то трибуну, не то эстраду, не то эшафот. На фоне красных знамен на нем стоят выстроенные в шеренгу люди, опустив на грудь головы в ушастых бумажных колпаках. На многих бумажные накидки, сплошь покрытые надписями. В руках они держат фанерные щиты с перечнем «преступлений». На груди у некоторых висят плакатики: «Черный бандит».

— Склони голову! — вдруг услыхал я возглас за спиной и резко обернулся: к импровизированному эшафоту вели сравнительно молодого человека. Двое держали его под руки, а третий ударял по затылку — человек этот не желал опускать голову, он стойко и упрямо выпрямлялся.

Тогда конвойные остановились, стали осыпать осужденного бранью и бить куда попало. Избиваемый не сопротивлялся, он шатался из стороны в сторону, пытаясь устоять. Проходившие по аллее студенты сгрудились вокруг жертвы:

— Контра! Сволочь! — неслись выкрики.

Человек упал, и все наперебой стали пинать его ногами, но он не издал ни одного стона или крика.

Вдруг от собравшейся на судилище толпы отделились человек пять и бегом понеслись к нему, крича:

— Его будут судить массы. Ведите его сюда!

Разъяренная толпа, только что с холодным ожесточением избивавшая беззащитного человека, при властном окрике мгновенно дисциплинированно расступилась. Жертва недвижимо лежала на асфальте.

— Вставай! — крикнули подбежавшие студенты еле дышавшему человеку, подняли его и потащили к эстраде. Избитый из последних сил несколько раз пытался поднять голову, но, получив затрещины, беспомощно ронял ее снова. Я смотрел, как его втащили на сцену и прислонили к заднику, обтянутому красной тканью. Он соскользнул на пол. Ему приказали встать на ноги и влепили несколько увесистых пощечин, но тщетно. Тогда подошел здоровенный детина — кто-то из ведущих активистов — и заработал солдатским ремнем. Удары ремня привели избитого в чувство, он встал на ноги. На него натянули бумажный колпак клоуна и накинули бумажную хламиду. Двое юнцов начали быстро что-то писать на ней черной тушью. Еще один парень замазал его лицо белой краской, макая кисть в большую консервную банку — в старом национальном театре злодеев гримировали белым…

Для меня, выключенного из жизни китайского общества иностранца, «культурная революция» стала представляться бесконечным, непрерывающимся ни днем, ни ночью, кошмарным спектаклем, конец которого был неизвестен.

В тот же день я возвращался из клуба советского посольства.

У ворот университета я хотел было предъявить пропуск.

— Не нужно, — сказал паренек с красной повязкой на рукаве. — Теперь вас знают все дежурные. Проходите, пожалуйста! — Это мне понравилось: может «культурная революция» действительно ко мне не имеет никакого касательства.

Собрание перед библиотекой продолжалось. Осужденные по-прежнему стояли шеренгой, у самого края рампы, держа на вытянутых руках над головой фанерные щитки с перечнем своих «преступлений». Время шло, и вдруг люди начали один за другим мешковато валиться на помост. Все глазели на них, но никто к ним не подходил, не трогал их — это, видимо, никого не удивляло. Я был настолько потрясен этим зрелищем, что не удержался и спросил стоявшего рядом паренька с красной повязкой, что с ними.

— Они стоят так целый день. Человек же не может простоять долго, держа руки над головой — вот они и падают, — охотно объяснил он мне, нарушая строгий запрет вступать в разговор с иностранцами. — Только их нечего жалеть. Ведь это черные бандиты и предатели. Они захватили власть в парткоме и насаждали здесь черное царство. Зато теперь пришло время, и революционные массы спросят с них.

А в это время на эстраду, освещенную ярким светом ламп, вышли молодые ребята с ремнями в руках и принялись самозабвенно хлестать упавших. Те поднимались, снова падали, фигуры «революционеров» прыгали вокруг них, пряжки ремней поблескивали в лучах света, а возбужденная толпа, требуя смерти, скандировала:

— Ша! Ша! Ша!

Как завороженные смотрели китайские студенты на эстраду, не могли оторвать от нее взгляда. Я пытался понять их, окаменевших, сосредоточенных и потрясенных: ведь каждый из них подсознательно страшился того, что может попасть туда, может стать таким, одним из тех, ибо в Китае, как говорили им, «революция вечна» и «не надо бояться хаоса». Ведь никто из них не знал, что готовит им будущее.

IV. Будни нового порядка

Обычными стали барабанный бой и толчея в аллеях. Странно было думать, проходя мимо залепленных дацзыбао аудиторий и лабораторий, что здесь кто-то когда-то занимался, что-то изучал, исследовал. Собрания — вот их назначение. Собрания шли безостановочно, с трансляцией и без, но всегда с хриплыми, возбужденными ораторами, бурной общей реакцией и резкими репликами.

Площадь перед библиотекой стала местом дискуссионных митингов. Они начинались с наступлением темноты и шли при свете «юпитеров» до поздней ночи. Словесные бои нередко переходили в обычную драку, и тогда толпа грозно рычала, а проворные активисты с воспаленными от бессонницы глазами. растаскивали спорщиков. Такие места назывались «боевыми площадками».

Суды с рукоприкладством и «уничтожением авторитета» происходили на стадионе.

«Мы должны уничтожить авторитет буржуазного образования и буржуазных знаний», — формулировали задачу судов многочисленные лозунги. Вот почему маоцзэдуновцы подвергали людей публичным издевательствам и бесчеловечному обращению! Ставя к столбу в дурацких бумажных колпаках седовласых профессоров и деканов, «революционеры» смотрели на них как на подопытных животных, которые собственной гибелью должны убеждать «массы» в ничтожестве образования, лишенного «идей» Мао Цзэ-дуна.

А погода стояла отличная, и в аллеях расцвели мимозы. Университет наполнился пряным ароматом и самыми причудливыми переливами мягких красок.

Как-то после завтрака я прогуливался по окаймленным цветущими мимозами аллеям. Со стадиона, где всегда кого-то мучили, вдруг раздался такой исступленный рев, что я невольно шарахнулся в сторону и стал за дерево. На аллею вырвалась вопящая, возбужденная толпа и с поднятыми кулаками, подстегиваемая собственным криком, бегом понеслась, не разбирая дороги, через цветочные бордюры и живые изгороди. Люди бежали плотной массой. Они выкрикивали чьи-то имена, но я уже и не старался вникнуть в смысл, а плотно прижался к стволу дерева, чтобы остаться незамеченным. Так поступил не я один — все находившиеся в аллее китайцы тоже быстро расступились. Бегущие пронеслись мимо, тяжело дыша, и ворвались в подъезд четырехэтажного жилого корпуса для преподавателей и их семей. Из открытых окон донеслись крики.

— Он член партбюро факультета и все дни не выходил из дому. Скрывается от масс. Его почему-то забыли сразу выволочь! — возбужденно рассказывал собравшимся возле дома любопытным щуплый подросток, прибежавший со стадиона.

«Выволочь» стало излюбленным словечком активистов «культурной революции». Оно означало, что человека насильно тащат на публичную расправу.

— Победа! Еще одну сволочь выволокли! — прокричал звонкий юношеский голос из распахнутого окна на втором этаже.

Из подъезда, подгоняемый пинками активистов, быстро вышел, согнувшись в три погибели, пожилой человек. Толпящиеся у подъезда «революционеры» плевали в него, норовя попасть в лицо. Не желая, чтобы его волокли, он сам из последних сил спешил к помосту на стадионе.

«Революционеры», оставшиеся в квартире «выволоченного», принялись за работу. Чей-то звонкий голос торжественно читал членам семьи «революционную» мораль и требовал «идейного перевоспитания».

— Вы должны помочь другим понять всю тяжесть совершенных преступлений, — доносилось из окна. — Если самые близкие родственники открыто обличат преступления, то это будет отвечать пылкости классового чувства. Классовые чувства должны быть сильнее, чем перешедшее из старого общества чувство родства. Во имя культурной революции и в соответствии с идеями председателя Мао вы должны выступить. Это спасет вас самих от ошибочных идей…

Пока он говорил, другие ребята, с виду совсем мальчуганы, заклеивали окна квартиры бумагой, расписывали их крепкими ругательствами и проклятьями.

Теперь я понял, что означает такое заклеенное окно жилого дома, ведь я видел их уже немало: в каждом подъезде непременно одно или два заклеенных окна.

Я старался выходить из общежития пореже и много читал у себя в комнате. Но, кроме посещения столовой, мне все же приходилось раза два в день наполнять свой термос кипятком в кубовой возле физической лаборатории сверхнизких температур. Небольшое здание лаборатории сияло люминесцентными лампами. Там всегда кто-нибудь работал допоздна. Проходя как-то мимо двери лаборатории, я обратил внимание на приколотую к ней дацзыбао.

Лаборанты осуждали заведующего лабораторией за то, что он «выше головы ушел в физику», «забывает о политике», «перегружает научной работой» так, что «не остаётся времени на изучение сочинений председателя Мао».

На следующий день я увидел приколотый к этому дацзыбао листок из блокнота. То, что на нем было написано, буквально потрясло меня своей смелостью и высоким чувством человеческого достоинства.

«Я верю в физику, науку не только сегодняшнего дня, но и будущего, — писал ученый в ответ на обвинения дацзыбао. — Если сейчас мои знания нужны Китаю, то через двадцать пять лет они станут еще нужнее и важнее. А политику и идеи Мао Цзэ-дуна люди быстро забудут».

На другой же день наружные стены лаборатории были сплошь заклеены новыми дацзыбао. Отповедь ученого, тщательно и крупно переписанная, красовалась в центре, окаймленная траурной рамкой. Рядом красивыми размашистыми знаками стоял ответ:

«…Идеи Мао Цзэ-дуна — солнце человечества, вершина революционной науки нашего времени. Они сейчас побеждают в Китае и завоюют его через год, а через двадцать лет завоюют весь мир. Они навечно станут путеводным светом человечества! А тебя, ничтожное насекомое, люди забудут уже через десять дней…»

Я не был знаком, даже не видел никогда этого китайского физика, я только знал, что он учился в Советском Союзе и руководил в Педагогическом университете лабораторией сверхнизких температур. Но я собственными глазами читал и даже переписал в свой блокнот его полный отваги и достоинства ответ. И я знаю, что не забуду его, пока буду жив сам. Судьба его мне неизвестна — жив он или растерзан толпой фанатиков, но в его лаборатории свет погас.

Схваченных «революционеры» судят, но как живут и что делают осужденные в остающееся время суток? Постепенно они начали попадаться мне на глаза. Очевидно, к одним относились строже, а к другим — гораздо снисходительнее. Если одних волокли полубегом по аллеям, цепко держа за локти, то другие, с опущенной на грудь головой и озираясь по сторонам, сами шли по вызову на суд или какую-нибудь другую «революционную» процедуру.

Разоблаченных и осужденных «врагов революции» «водили» по университету. Это — особое наказание. Его смысл, как мне разъяснили, — уничтожение человеческого достоинства. Так поступали только с теми, кто известен своей ученостью, образованностью или опытом руководящей работы, чтобы развенчать их, развеять ореол вокруг «старой», либо же «черной» культуры — к ней «революционеры» относили все, что существовало до «идей» Мао Цзэ-дуна. Но по сути дела, сама унизительная процедура «вождения» — это возрождение средневекового обычая. Вообще «культурная революция» возродила многие мрачные и невежественные обычаи средневековья, с которыми я знакомился в повестях XI–XIII веков.

Вот это страшное, дикое зрелище, виденное мною воочию:

…Окруженный четырьмя активистами, медленно идет человек. Он связан, и у каждого из них в руках конец веревки. На нем островерхий бумажный колпак и нечто вроде бумажного плаща. Все это небрежно размалевано черными иероглифами, постоянно повторяющими выражения «контрреволюционный элемент», «черная сволочь», «предатель», «черепаха», «подонок», «сукин сын» и прочее. Немного поодаль, позади, шествует с громадным барабаном барабанщик. Медленно и мерно он бьет в него, а в паузах осужденный высоким фальцетом выкрикивает:

— Я старый контрреволюционер! Я не понял идей председателя Мао! Я презирал революционные массы! Я жил, как буржуй! Я каждый день предавал революцию! Я гнул спину перед черной бандой! Я преданно проводил черную линию!..

За барабанщиком тянется процессия человек из пятидесяти. Время от времени они выкрикивают здравицы в честь председателя Мао и громко заявляют о своей решимости довести до конца «культурную революцию».

Я стоял на обочине, глядя на это шествие. В этот момент осужденный почему-то прокричал свое покаяние тише, чем обычно. Тогда шедший рядом активист размахнулся и дал ему затрещину, прикрикнув:

— Громче!

Шествие следовало дальше, и голос осужденного звучал громче.

Китайский народ любит зрелища, он очень музыкален. Поэтому все, что делали «революционеры», было театральным, торжественным, заранее продуманным церемониалом, нечто вроде какого-то священнодействия.

Но существовали у них наказания и другого рода: трудовые команды. Тут все было без театральности. Наткнулся я как-то на такую команду у себя в Педагогическом университете. Я направлялся к северным воротам. Аллея шла вдоль жилого квартала и была почти безлюдна. Только на середине прохаживались конвоиры с красными повязками, большей частью девушки лет восемнадцати — двадцати. Поравнявшись с ними, я увидел, что в канавах по обеим сторонам аллеи копошатся какие-то люди. Это и была команда осужденных, они чистили канавы.

Работали старики и старухи, на груди у них висели на длинном шнурке дощечки с позорными надписями. Старые люди, присев на корточки, короткими, ручными цапками прочесывали траву и кустарник, собирая жухлые листья, бумажки и прочий мусор. Подобное унижение седин до этого времени было просто немыслимо в Китае, я даже остановился в растерянности. Девушка-конвоир подошла ко мне и, любезно улыбаясь, сказала:

— Здесь проход разрешен, пожалуйста.

— Что это за люди? — спросил я.

— Это враги революции, тунеядцы и кровопийцы. Они недостойны называться людьми, — твердо сказала она.

Я подошел к скорчившейся в канаве старухе со слезящимися красными глазами — на вид ей было за шестьдесят — и, наклонившись, прочитал на болтавшейся у нее на груди дощечке: «Родственница контрреволюционного элемента».

— Но ведь сама-то эта старая женщина не контрреволюционер? — спросил я у девушки-конвоира.

— Как она может быть не контрреволюционером! — удивилась та. — Ее сын — крупный черный бандит. Он был врагом председателя Мао внутри партии!

Тут ко мне подошел паренек постарше, очевидно начальник конвоя, и предложил проводить меня. Я последовал за ним.

Старики вдоль всей аллеи возились в канаве. Все они были бледны, никто не говорил ни слова.

В конце аллеи к нам подошла еще одна девушка-конвоир.

— Вот эта старуха плохо работает, — указала она на согбенную фигуру.

Оставив меня, молодой начальник подошел вплотную к осужденной и довольно вяло прикрикнул:

— Давай! Пошевеливайся!

В его голосе не было угрозы, а только усталость. Он не ударил старую женщину, хотя для этого у него был повод; а ведь в те дни осужденных избивали и оплевывали даже без малейшего повода. Девушка-конвоир куда лучше усвоила «идеи» Мао Цзэ-дуна: на ее широком лице кроме фанатичной веры в свою правоту можно было прочитать недоумение. Ей очень хотелось примерно наказать строптивую старуху. Начальник понял, что ему следует объяснить свое поведение.

— Я сопровождаю иностранца, — сказал он. — Это советский стажер.

Видимо, он действительно постеснялся моего присутствия и воздержался от рукоприкладства при таком свидетеле. Но девушка была настроена воинственней.

— Какое это имеет значение?! Я не согласна! Мы должны делать культурную революцию, а не оглядываться на иностранцев, да еще на ревизионистов!

Начальник явно струхнул от такой острой критики и поспешно зашагал вперед, я последовал за ним. У первой боковой аллеи он остановился и предложил мне свернуть в нее: там трудовых команд не было.

Мне требовалось заглянуть в прачечную, а для этого я должен был пройти мимо начальной школы. Возле школьной ограды, за которой с веселым гамом резвились ребятишки, меня обогнали двое школьников, видимо седьмого класса.

— Здравствуйте, советский друг! — сказал мне на ходу один из них. — Мы помним о нашей дружбе и любим Советский Союз!

Лицо его было серьезно, он смотрел прямо перед собой, а не на меня.

Пробежав еще немного вперед, ребята оглянулись и крикнули по-русски:

— Дружба!

Это слово, сказанное юными китайцами, мне было тогда так дорого и необходимо.

Как-то, возвращаясь к себе в общежитие, я увидел над входом плакат с надписью: «Антиревизионистское здание».

Что-то новое. Но что это означает? Буду просто игнорировать, решил я.

В вестибюле ко мне подошел сотрудник канцелярии:

— Вы читали надпись у входа?

— Читал.

— У вас есть замечания?

— Нет. Меня она не касается. Ведь я иностранец, и ваши внутренние дела не имеют ко мне ровно никакого отношения, — резко ответил я, чтобы пресечь всякие разговоры на эту тему.

А все объяснялось просто. После того как руководство канцелярии по работе с иностранцами было изгнано, молодые сотрудники решили отмежеваться от него этой надписью и заняться «революционной» деятельностью. Они целыми днями заседали, плотно набиваясь в прежний кабинет заведующей, и приняли ряд «великих» решений.

Об одном из них я узнал из объявления, вывешенного на стене: срочно установить доску с изречениями Мао Цзэ-дуна у входа в общежитие. Объявление можно было понять как приглашение иностранцам участвовать в этом «священнодействии». Но охотников среди них не нашлось.

Тогда сюда пригнали команду осужденных. Я возвращался из столовой, когда они начали рыть ямы. Было жарко. Под козырьком подъезда стоял молодой конвоир с красной повязкой и лениво болтал со стариком-привратником. Я поздоровался и спросил конвоира, что за стройка здесь затевается.

— Мы вроем столбы, набьем доски, обтянем их красной материей, а поверх напишем изречения председателя Мао золотыми знаками, — словоохотливо сообщил он мне. — Это будет очень красиво, торжественно и величественно.

— А что за изречения?

Оказалось, что он забыл, какие именно слова вождя будут начертаны. Завтра сюда придут художники и напишут их.

— А кто эти люди? — задал я ему свой обычный вопрос.

— Контрреволюционеры и помещики, — отвечал конвоир.

В самом деле, у одного из землекопов на груди был нашит знак из белой ткани с надписью «помещичий элемент».

— Так, значит, вы помещик, — обратился я к осужденному. — Кем же вы были до «культурной революции»?

Пожилой человек, бледный и осунувшийся, в кургузой и нескладной робе растерянно глядел то. на меня, то на конвоира.

— Говори, говори! — милостиво разрешил ему конвоир.

— Я прежде был членом партбюро на историческом факультете, — робко ответил он.

— О, так значит помещиком вы были до Освобождения?

— Нет, до Освобождения я был в восьмой армии.

— Так когда же вы были помещиком? — наивно спросил я.

— Я им никогда не был, но мой отец имел больше двадцати му[2] земли и считался помещиком. Я сам всегда участвовал в революции…

Тут конвоир вмешался в разговор.

— Это написано о его социальном происхождении, — ткнул он пальцем в надпись на груди осужденного. — Он вышел из враждебного народу класса. Сейчас во всей его деятельности сказались привычки паразита — все то, что у нас в Китае называется ревизионизмом.

— А вы сами член партии? — осведомился я.

— Нет, но я принадлежу к молодому поколению эпохи Мао Цзэ-дуна! — с нескрываемым самодовольством отвечал конвоир.

— А ведь он стал коммунистом, когда вас еще на свете не было и когда за членство в партии гоминьдановские реакционеры казнили людей. Он уже тогда рисковал жизнью за революцию! — высказал я сотую долю возмущения перед непробиваемой бессовестной демагогией.

Конвоир держался с невозмутимым достоинством истинного победителя.

— Работайте! Живее поворачивайтесь! — прикрикнул он на свою команду и, обратясь ко мне, снисходительно заметил:

— Вам, иностранцам, трудно понять Китай. Вы нас никогда не понимали и не поймете. Вас, наверное, в Советском Союзе считают специалистом по Китаю?

Я отвечал утвердительно, и собеседник хихикнул.

— Конечно, конечно, знающих китайский язык иностранцев совсем немного. Все вы поэтому специалисты, — он лукаво улыбнулся. — Знаете, что сказал про вас премьер Чжоу? Нет? Наш премьер Чжоу говорил об иностранных специалистах по Китаю…

Тут мой собеседник сделал многозначительную паузу.

— Он назвал их дипломированными учеными лакеями американского империализма и современного ревизионизма. Так он говорил. Но главное, он сказал, что их держат для предсказаний, что будет происходить в Китае. Так вот, ни одно их предсказание никогда не сбывается! Так сказал премьер Чжоу. А вы знали, что начнется культурная революция?

— Не знал, — честно сознался я.

— Вот видите! — конвоир был горд и счастлив. — Эти люди, которых нельзя считать людьми, если они не исправятся, кричали о своих заслугах перед революцией. Но кому нужны их заслуги, если они не хотят усваивать идеи председателя Мао? Это же самая худшая контрреволюция. Их ничтожная кучка, и массы легко с ними справятся, но их трудно распознать.

— А если человек сражался с гоминьдановцами, это ничего не значит?

— Нет, почему, конечно, это хорошо. Но не главное. Интеллигенты, — увлекся он новой мыслью, — легко поддаются на порывы, но не способны к твердости. Он сражался с гоминьдановцами. Это так, но после победы революции он хотел жить в довольстве, ни в чем себе не отказывая.

— А для чего совершается революция? Разве не для того, чтобы народу жилось лучше?

— Революция совершается во имя революции! Революция вечна, Китай всегда будет революционным. Лучшая жизнь — это жизнь ради торжества идей Мао Цзэ-дуна. Революция позволяет массам овладевать идеями Мао Цзэ-дуна, а это всего важнее!

— Значит, революция совершается ради «идей» Мао Цзэ-дуна? — иронически спросил я.

— Вам этого не понять, ваше сознание заражено современным ревизионизмом, — заявил он мне.

— А что означает такая надпись? — спросил я, не желая углублять спор, и указал на еще одного осужденного с нагрудным знаком «контрреволюционный элемент».

— Я тоже был членом партии и выступал против культурной революции, — сухо сообщил мне носитель знака.

— Он из тех, кто признал свою вину, — самодовольно заметил конвойный. — Прежде он считался профессором.

— Что же с ними со всеми будет? — спросил я у конвойного как мог спокойнее.

— Мы еще не решили, — последовал ответ. — Они осуждены, но приговора еще не было. Пока мы их исправляем физическим трудом. Вы видите, что труд не тяжелый, но идейно он очень полезен, потому что наглядно показывает им самим величие идей Мао Цзэ-дуна. Это очень важное средство перевоспитания! Потом дело каждого будет рассмотрено. Мы называем такие собрания судом потому, что каждый член коллектива имеет право разоблачать их злодеяния. Но уже сейчас мы перевоспитываем их не только трудом, но и сменой условий жизни. Мы выселили их из квартир, конфисковали имущество и наложили арест на зарплату. Теперь они живут все вместе, и мы охраняем их от гнева масс. Революционеры безгранично великодушны! Сейчас они живут почти в тех же условиях, что и многие крестьяне, простой народ Китая.

— Но почему вы унижаете их человеческое достоинство, бьете, оплевываете?

Конвоир поразмыслил, прежде чем ответить.

— Это классовая борьба, и они — наши классовые враги. Разве у классового врага может быть человеческое достоинство? Смешные слова! Мы не считаем их людьми. У них были прекрасные возможности перевоспитаться и стать верными учениками председателя Мао Цзэ-дуна, ведь со времени Освобождения прошло уже семнадцать лет. Но они сами не захотели сделать этого. Напротив, они проводили черный курс, устроили в Китае черное царство и ждали того часа, когда ой потеряет свой красный цвет. Мы должны их унижать. Старое общество создавало культ вокруг никчемных знаний. Нам нужно вытравить в массах всякое преклонение перед бесполезными знаниями старой интеллигенции. Вот почему мы их водим с барабаном и надеваем позорные колпаки. Пусть все видят, как они смешны и беспомощны! Грош цена их науке! А как они держали себя раньше, как нагло отказывались изучать сочинения председателя Мао. Они позволяли себе издеваться над нами — новой революционной сменой. Не понимали, что сочинения Мао Цзэ-дуна — вершина человеческой мысли!

Заведя разговор с этим пареньком, который показался мне не таким уж фанатичным, я думал, что услышу какие-то нормальные человеческие рассуждения и слова, но снова, увы, в который раз! — хлебнул стандартной агитации.

Пока мы спорили, команда ускорила темп рытья. Люди, конечно, внимательно слушали, но старались ничем не показать своего интереса и работали с особым нажимом. Ни одна голова не поднялась и никто не смотрел в мою сторону, когда я уходил.

Обычно я шел обедать минут на двадцать позже вьетнамских студентов. Все-таки их насчитывалось чуть ли не сто человек, они выстраивались в очередь и плотно занимали столы. Повар европейской кухни, которого держали в столовой для иностранцев, превратился теперь, так сказать, в моего личного повара — я был у него единственным клиентом. Но я предпочитал китайскую кухню и сохранил в своем рационе из европейской еды только молоко и простоквашу. Приходил я всегда в одно и то же время и сразу получал свой обед на подносе. Ждать совсем не приходилось, чем я очень дорожил.

Однажды, из-за выезда на экскурсию; вьетнамцы запоздали к обеду. Когда я вошел в зал, около раздаточной еще стоял народ.

— Подождите, пожалуйста! — попросила меня повариха, хозяйничающая с половником у супового котла.

От нечего делать я начал бродить по залу вдоль окон, а потом прошелся по темному коридору. Там помещалась контора столовой, и за дверью щелкали на счетах, стояли контрольные весы для продуктов, на полкоридора развалилась груда капустных кочанов, связками лежала у стен зелень к завтрашнему обеду. Коридор выходил в светлый зал прежней столовой для кадровых партийных работников и профессуры. Я остановился на пороге и осмотрелся.

В столовой кроме преподавателей и вообще людей пожилого возраста обедало много молодежи. Дежурные с красными повязками контролировали раздачу пищи, наблюдая за поварами. В дальнем углу зала появилось прорубленное в стене окно с надписью: «Для уродов, чудовищ и всей сволочи нашего университета». У окна стояло в очереди несколько человек с алюминиевыми мисками и нагрудными знаками. Из дверей к окну пробирались все новые осужденные. Им предстояло пересечь весь зал, лавируя между столами и обедающими. Один вошел было нормальной человеческой походкой, но кто-то из сидящих сразу громко крикнул ему:

— Склони голову, сволочь!

Провинившийся немедля согнулся, но было поздно: кто-то подставил ему подножку, другой пхнул споткнувшегося в спину, а молодой человек прямо напротив меня не спеша поднялся и, выждав, когда приблизится осужденный, плюнул ему в лицо.

Получив в миски порцию маринованной капусты и паровую круглую булочку-маньтоу цвета дорожного асфальта, осужденные спешили покинуть страшное место, чтобы поесть в одиночестве. Они торопились прошмыгнуть к выходу, но и на обратном пути их осыпали оскорблениями и ударами.

— Смерть дармоедам!

— Нечего кормить уродов и чудовищ!

— Зря еду переводим!

— Уничтожим негодяев по всей стране!..

Проклятия и озлобленные выкрики перемежались торжествующими возгласами:

— Да здравствует великая культурная революция!

— Да здравствует председатель Мао!

Я смотрел на происходящее как на сцену шабаша в театре, не отдавая себе отчета в реальности происходящего. Впрочем, деятельность по перевоспитанию «уродов и чудовищ» не мешала «молодым революционерам» энергично набивать рты рисом, вычищать лапшу из мисок и стучать черпаками по суповым пиалам.

Кто-то вежливо тронул меня за локоть. Повар Ли приветливо улыбнулся:

— А я вас давно ищу! Обед уже готов. Не надо стоять здесь.

— Мне было скучно ждать обеда… — объяснился я на всякий случай.

Самое тихое место в городе — парк Ихэюань в будний день. Тогда гуляют в нем только приезжие, а не пекинцы. Хорошо сесть в лодку на громадном озере, раздеться и загорать на воде. Сами китайцы обычно не загорают. В их саране так много солнца, что люди привыкли прятаться от него, они его не ценят. Китайцам странно смотреть на загорающего иностранца, они смеются, и только немногие молодые люди сбрасывают куртки и майки в ясный солнечный день.

Парк Ихэюань, дворцы и храмы, беседки, мостики, каналы, павильоны — все построено императрицей Цыси, последней самовластной правительницей маньчжурской династии. Строили его сравнительно недавно, можно сказать, что так и не достроили, но в конце XIX и начале XX века здесь работали лучшие зодчие и художники. Во дворце были собраны редкости, сокровища и драгоценности, шедевры прикладного искусства работы лучших мастеров. Ихэюань, с его обширным водным зеркалом и расписанными галереями по набережной, — любимое место отдыха, куда на выходные выезжает трудовой Пекин. Здесь хорошо в любую погоду, даже в дождь, когда, прогуливаясь по галерее, можно из-под крыши любоваться заботливо распланированным ландшафтом озера, арок, островов и златоверхих крыш.

Переплыть озеро в лодке и вернуться обратно занимает два с половиной часа. Лежа в лодке, я наслаждался солнечным утром и царящей на озере тишиной, прерываемой только ревом турбин на соседнем аэродроме. Тихо — это значит, что не слышно барабанного боя и монотонного выкрикивания лозунгов, повторяемых как буддийское заклятие.

За широким озером — причудливый белокаменный мостик с павильоном, прихоть старой императрицы, а потом озеро поменьше, с заливами и полуостровом-холмом, кустами и деревьями у берега, как будто это уже не городской парк.

Лодка скользнула в тень моста, когда сверху меня окликнули по-английски. Студент-китаец в очках и с книжкой перегнулся через перила павильона. Я ответил ему, что я русский, и парень весело сбежал вниз. Я подвел лодку к берегу, мы поздоровались.

Он сожалел, что не может говорить по-русски. Сам он был из Внутренней Монголии, знал монгольский язык, а в Пекине учил сначала русский, потом английский, а теперь испанский. Услышав это, я понял, что преподавание послушно следовало за флюгером китайской политики. Студент жаловался, что, кроме полуродного монгольского, других языков он толком не усвоил, но все же выговорил весьма чисто несколько отдельных русских слов.

Я уже собирался выйти к нему на берег, как сзади послышалось хлопанье весел. В широких белых чесучовых костюмах двое плотных широкоплечих мужчин дружно налегали на весла. Лодка их была обыкновенной, прогулочной, которую каждый может взять напрокат, но шла она у них особенно быстро.

Моего приветливого собеседника как ветром сдуло в кусты. Оттолкнувшись от берега, я медленно погреб вдоль травы, загорая в одиночестве, а вновь появившаяся лодка, не замедляя хода, описала дугу и нырнула обратно под мост, чтобы уйти в большое озеро.

Поплавав вдоль берегов, я не спеша погреб по середине к далекому причалу. И снова меня окликнули. Пожилой человек в обычной синей робе назвался спасателем. Его лодка подошла к моей, спасатель узнал, что я советский, и любезно предложил искупаться в озере. Я отказался: слишком илистой была вода. После прозрачной, чистой воды наших рек, насыщенные лёссом китайские воды казались непривлекательными для купанья.

Но просто поговорить со спасателем, о простых и понятных по-человечески вещах было очень приятно. Он охотно рассказывал, какую рыбу разводят в озере, где и на что ее удят и какие крупные рыбины выросли тут за шестьдесят лет разведения. Рыб отлавливают для лучших городских ресторанов. Но старая крупная рыба умеет избегать сетей. Поймать ее можно только на удочку, однако дело это нелегкое: рыба в озере хорошо упитанна, привередлива, и надо знать, на что она любит брать, а вкусы ее меняются с погодой. Чтобы удить рыбу в парке, надо брать билет и при выходе, если попались рыбины крупнее килограмма, уплатить за вес. Огромное озеро было вырыто человеческими руками для императорского удовольствия и, несмотря на размеры, является мелким. Недавно к нему подвели новый канал, проточной воды хватает, за трое суток вода заменяется полностью…

Из парка я уходил довольным и успокоенным. В старинном квадратном дворике у выхода приятно было выпить холодный компот из кислой сливы или горячий цветочный чай. Старый парк оставался по-прежнему чудесным, столичный город пока еще жил спокойно и только в стенах университетов совершалась «культурная революция».

По университету поползли слухи о самоубийствах. Говорили, что работник разогнанного пекинского горкома КПК утопился в быстрых водах обводного канала, который обновлял воду озера в парке Ихэюань. Слышал я и о том, что преподаватель марксизма-ленинизма, простояв несколько суток у позорного столба перед беснующейся толпой «революционеров», не вынес издевательств и покончил с собой, бросившись в колодец. Но слухи и разговоры — одно, а вот когда видишь такие вещи собственными глазами — совсем другое.

В один из дней, проходя мимо административного корпуса, у входа в который, как это обычно бывало, шел митинг, я насторожился. Оратор обращался к собравшимся с парадной лестницы, как и в день штурма парткома, но слушатели вели себя непривычно, непрерывно двигались, старались заглянуть через головы впереди стоящих на что-то. Оказывается, они все подходили поглядеть на безжизненное тело худого, в обтрепанной одежде студента. В толпе оживленно обсуждали его гибель, не очень-то слушая кричавшего оратора. Студент этот был сиротой и, что особенно тревожило «революционеров», из крестьянской бедняцкой семьи. Как я узнал впоследствии, еще в годы гражданской войны сироту-мальчика подобрал политработник Народно-освободительной армии, пришедший со своей частью в его родную деревню. Сирота прижился в новой семье, был усыновлен, получил образование и поступил в университет, в чем ему помог приемный отец. После демобилизации комиссар был направлен в Пекинский педагогический университет. Он здесь работал и учился, стал видным деятелем в партийной организации, а теперь попал в число «больших черных бандитов». «Революционеры» писали и говорили, что если Пекинский горком во главе с Пэн Чжэнем — «черный магазин», то партком Педагогического университета — «черная лавочка». При осуждении бывшего политработника на собрании от студента потребовали отказаться от своего приемного отца, но юноша не пошел на это. Более того, опираясь на свое бедняцкое происхождение, как на последний, хоть и слабый, козырь, он пытался оправдать осужденного, а такое не прощалось уже никому.

— Мы были вынуждены осудить его самого, — распинался оратор со ступеней, — но не с легким сердцем мы пошли на борьбу с нашим братом по классу, обманутым классовым врагом. Мы хотели, чтобы он прозрел и осознал свою жизнь, но он упорствовал в заблуждении, поставил личную благодарность выше классовой. Он не хотел понять, что своей судьбой обязан не предателю революционных масс, а нашему великому вождю председателю Мао, освободившему китайский народ и поднявшему нас на великую культурную революцию. Шесть часов мы обсуждали его на собрании и поняли, что он переродился во врага и не способен склонить голову перед массами, послужить примером для других, не способен отстаивать великие идеи председателя Мао! И вот доказательство, что все так и есть на самом деле! Он выпрыгнул в окно от страха перед массами и от ненависти к революции! Он хотел своей смертью навредить культурной революции, новы все свидетели, что его злобный замысел сорвался! Он ничуть не повредил революции, а, напротив, доказал всем, что он враг. Теперь нет сомнений на этот счет. Но он своим самоубийством доказал и другое, он доказал, что враги культурной революции бессильны, даже своей смертью они не могут помешать тому, что идеи Мао Цзэ-дуна завоевывают семисотмиллионный китайский народ!

Апломб и демагогия оратора были безмерны, просто непередаваемы, но все же не воздействовали обычным образом на собрание. Оно шло необычно, без оваций и здравиц, без привычного нечленораздельного рева. Люди подходили посмотреть на погибшего, разговаривали вполголоса друг с другом о случившемся, и не было здесь той атмосферы опьяняющего массового экстаза, которая для меня казалась всего страшнее на «революционных» собраниях.

Я всегда питал симпатию к китайцам и охотно дружил со своими сверстниками. Но теперь, столкнувшись лицом к лицу с «культурной революцией», я невольно задумался. Университетская молодежь забросила книги, оплевывала седины, насмехалась над знаниями и самой наукой; эти прежде такие милые и вежливые ребята стали насильниками и погромщиками. Может ли что-нибудь еще быть горше? И все же я пытался объяснить самому себе их поведение: они только инструмент, орудие злой воли. Вина же за все творимое падает на тех, кто сознательно, в государственном масштабе развязал дикие инстинкты, сделал одних прямыми жертвами насилия, а других развратил насилием.

Вблизи трудно рассмотреть тайные политические пружины, скрытно действующие за спиной взбудораженной толпы. Кто и как руководил «культурной революцией»? Картина раскрывалась постепенно. «Революционеры» чувствовали могучую поддержку государственной силы за спиной, которая обеспечивала им безнаказанность и свободу рук. Как раковая опухоль, движение «культурной революции» поражало и уничтожало жизненно важные органы страны, а центр, мозг, ЦК КПК, был парализован либо, что еще хуже, поощрял их шаг за шагом. Любое хулиганство было оправдано, глумление над людьми вошло в быт. Ни один полицейский, ни один солдат не смели вмешиваться в поощряемый сверху произвол толпы. Жертвы и страдания стояли за словами демагогов о том, что «подобного китайской культурной революции в мире не было». Да, чего не было, того не было.

V. Триумф и позор «Рабочей группы»

Вдоль аллей на шестах натягивают проволоку и вешают грубые рогожи. На них удобно клеить дацзыбао, число которых умопомрачительно. Аллеи быстро превращаются в коридоры с исписанными бумажными стенами. Дацзыбао не умещаются, их хвосты загибаются и сползают прямо на землю. Любопытствующие читают их, садясь на корточки. Многие успевают что-то записывать. Жадность к чтению колоссальна, у многих какой-то одурелый вид.

Лето в Пекине необычно налетающими дождями. Они вдвойне благодатны: сулят урожай плодородным полям и смывают грязные дацзыбао. Но не успевает утреннее солнце просушить желтые рогожи, как энтузиасты «культурной революции» скатывают пестрые лохмотья и клеят новые листы. Все чаще в них мелькают угрозы «смерти», призывы «уничтожить», разоблачения все новых «преступлений». По бумаге пляшут черные иероглифы, «кровавые дела» описываются красным шрифтом, их внимательно читают тысячи людей. Да, угрозы на бумаге — дело нешуточное. На кого еще обрушатся удары «культурной революции»?

Последние дни июня запомнились мне очень ярким ночным освещением, бликами ламп в лужах на почерневшем мокром асфальте аллей Порывистый дождь то в дело сгоняет митинги со стадиона в ангары студенческих столовых. Университет не спит, до глубокой ночи читают дацзыбао или объявления на перекрестках: «Новая важная дацзыбао на физическом факультете, аудитория номер… Революционные студенты и преподаватели! Не медлите познакомиться с новым шагом культурной революции в нашем университете!..»

Как-то после дождя я возвращаюсь домой, прыгая через лужи. Из дальних студенческих столовых несется волна за волной гром оваций и приветствий — небывалое ликование. Узкая аллея среди рогож наполняется бегущими и орущими людьми, плотная масса оттирает меня на обочину: «Ваньсуй!» — «Да здравствует!» — вот что они кричат. В гуще восторженных студентов, урча, ползут плотно закрытые черные ЗИМы, на которых обычно разъезжает китайское правительство. Кто сидел в машине, нельзя было разобрать, но восторг провожающих достигал необыкновенного накала. Теснясь и толкаясь, студенты старались хотя бы дотронуться рукой до черного блестящего лака автомобилей. Не сразу удалось мне пересечь эту аллею и добраться до общежития. На всех углах повисли праздничные, приветственные дацзыбао: «Горячий привет руководящим товарищам из нового горкома! Горячий привет руководящим товарищам из ЦК КПК!»

Утро. «Революционеры» выстроились по краям аллей плотной синей толпой. Арка въездных ворот обтянута алой тканью. Гремят барабаны. Черные машины новой администрации въезжают под овацию, плавно скользят среди живых стен и замирают у подъезда административного корпуса. Навстречу им выходят «заслуженные» и «старые» «революционеры», те, кто 3 июня лично громил прежний партком и штурмовал это здание. Над ними — красный транспарант: «Приветствуем присланную председателем Мао «рабочую группу»!» Толпа скандирует: «Да здравствует «рабочая группа»!»

Из первой машины выходит начальник «рабочей группы» Чжан, в синей партийной форме, уже довольно пожилой человек. Прежде он был заместителем министра и входил в партийную организацию Государственного совета, которая не подчинялась «черному горкому». Вот почему ему доверили возглавить «рабочую группу». Рядовые члены «группы», вылезавшие из автомобилей, оказались в военной форме. Как работники армейских учреждений, они тоже были вне сферы влияния прежнего горкома, разгон которого санкционировал ЦК партии. «Рабочая группа», отвечая на приветствия молодежи, собралась у входа в завоеванное «культурной революцией» здание. Все уже подтягивались поближе в ожидании митинга, когда начальник вдруг махнул рукой:

— «Рабочая группа», присланная ЦК партии, всегда вместе с революционными массами! Нам не к лицу здесь работать!

Он решительно зашагал прочь от административного здания, и его подчиненные, по двое, пошли за ним. Роскошный шестиэтажный корпус был брошен под ликующие клики. Толпа устремилась за новым руководством, радостные крики стали оглушительными, люди, толкаясь, забегали вперед.

Организаторы встречи пришли в замешательство. Прямо на ходу они подбегали советоваться к решительно шагающему начальнику. Не успел он пройти до конца аллеи, как все было обдумано, решено и согласовано. «Рабочая группа» продефилировала мимо моего подъезда, вдоль общежития для иностранцев и остановилась у обыкновенного студенческого общежития.

Это был эффектный шаг.

— Мы будем работать там, куда вы нас пригласите! — заявил начальник «группы» Чжан с крыльца общежития.

Суета и суматоха захватили весь университет. Вокруг новой административной резиденции выставили часовых с красными повязками. Они стояли и на единственной аллее, по которой я мог пройти в столовую, так что мне приходилось ходить теперь вдоль постов. Вход в общежитие был превращен в парадный с помощью алой материи. Наверху — громадная надпись: «Да здравствует великая пролетарская культурная революция!» По бокам: «Да здравствует присланная председателем Мао «рабочая группа»!» и «Да здравствует КПК! Да здравствует ЦК партии! Да здравствует председатель Мао!» У входа, сбоку от крыльца, были установлены грандиозные по формату портреты обоих председателей — председателя республики Лю Шао-ци и председателя партии Мао Цзэ-дуна. Портреты увили цветами и лаврами. На подходах к резиденции установили стенды для дацзыбао и парадные стенды с цитатами Мао Цзэ-дуна и официальными лозунгами КПК.

Вот загрохотал огромный барабан, за ним пара маленьких, гонги. Начался торжественный митинг. Он длился целый день. Туда ушли не только студенты, но и работники канцелярии. Я сунулся было в кабинет по какому-то пустяку, но неудачно. Хозяин поспешно запирал дверь.

— Мы теперь подчиняемся «рабочей группе» ЦК партии, и все должны быть на приветственном митинге, — объяснил он мне.

Ораторы выступали один за другим. Активисты «культурной революции», представители факультетов, курсов, лабораторий вылезали на трибуну, чтобы показать свое присутствие. Говорил и представитель канцелярии.

Между выступлениями гремел оркестр. Толпа перед резиденцией постоянно сменялась, одни приходили, другие уходили, в воздухе колыхались алые знамена. С темнотой вспыхнули прожекторы. Толпа быстро росла, и вскоре у подъезда собрались все. Начальник Чжан поднялся на трибуну. В коридоре моего общежития хрипло заревели динамики. Обвалы аплодисментов, восторженный барабанный бой.

В пустом, всеми покинутом коридоре второго этажа я высунулся из распахнутого окна. На трибуне, держась строго, стоял оратор. Голос его был слышен мне по трансляции. Чжан заявил, что «культурная революция» победила, что пора устанавливать новый, революционный порядок и революционную дисциплину.

— Все виновные в черной линии и терроре черного царства персонально ответят за свою вину…

— Сплотим революционные ряды!..

— Достойно встретим годовщину нашей партии!..[3]

Он говорил громко и спокойно, под восторженные возгласы, сопровождавшиеся колыханием стягов. Каждую волну оваций оркестр усиливал барабанным боем.

— Культурная революция победила! Да здравствует победа великой пролетарской культурной революции!.. — закончил он.

В душном и влажном летнем Пекине я тяжело ловил ртом ночной воздух. Не верилось, что «культурная революция» кончилась, что судороги, сотрясавшие громадный Китай, так сразу и утихнут, как будто их не было. Под окнами пронесли новый транспарант: «Все на демонстрацию 1 июля!»

Демонстрация началась спозаранку. К восьми утра все уже выстроились в гигантскую извивающуюся колонну. То тут, то там затягивали песни, били барабаны. Стайки любопытных детишек носились вдоль строя. Во главе колонны — грандиозный портрет Мао Цзэ-дуна, за ним — портрет Лю Шао-ци, флаги и лозунги. «Рабочая группа» шла сразу же за знаменосцами, сохраняя еще свои армейские мундиры. Только с левой стороны груди они накололи красные карточки с надписью «рабочая группа». Длинная колонна поползла змеей мимо своего нового центра — резиденции «рабочей группы». Она замысловато петляла по аллеям, дорожкам, дворам университета, стараясь только не самопересекаться. Демонстрация так и не вышла за ворота, топтанием по кругу отметили студенты годовщину партии, и что-то зловещее, символическое было в этом бессмысленном движении на месте.

Только я собрался выйти, как появился Ма. Его освободили от участия в демонстрации. Я попросил его проводить меня в магазин. Мы пошли, причем не меньше четырех раз пришлось пробираться через колонну демонстрантов.

— Товарищи, дайте пройти! — вежливо обращался Ма к идущим, протягивая вперед руку, и под прикрытием его руки мы проскакивали колонну, тотчас смыкавшуюся за спиной.

— Что, культурная революция окончилась? — спросил я его как бы ненароком.

— Культурная революция победила. Начался организационный период, — спокойно ответил он. — Но говорить, что она кончилась, еще рано.

Послеобеденный мертвый час. Все спят, отдыхают — ведь сегодня праздник, впервые за последний месяц. Самое жаркое время дня, но я направляюсь в город, чтобы, не торопясь, изучать книжные магазины, пока в них меньше всего клиентов. Спускаюсь вниз. Даже у резиденции «рабочей группы» пусто. Две молоденькие девушки с красными повязками зевают, отбывая дежурство на скамейке у входа, да суетится какой-то паренек возле столба электропроводки. На столб наклеивалась свежая дацзыбао. Она не была ни приветственной, ни парадной. Черные знаки были написаны твердой и энергичной рукой:

«Есть один вопрос к «рабочей группе» — вопрос о правом оппортунизме! Почему в славную годовщину КПК в колонне вместе с революционными массами шли прихвостни черного парткома? Кто выпустил вновь уродов и чудовищ, осужденных председателем Мао? Мы знаем кто. Только правые оппортунисты поступают так, вопреки идеям председателя Мао. Мы предупреждаем правых оппортунистов! Мы их серьезно предупреждаем!! Потом будет поздно!!!»

За лесом восклицательных знаков были пущены заключительные лозунги:

«Долой правый оппортунизм! Защитим председателя Мао! Доведем до конца великую культурную революцию!»

Вечером, когда я возвращался из города, этой дацзыбао уже не было. Ее содрали. На такой опасный поступок могли решиться, конечно, только под защитой «рабочей группы».

Около студенческой столовой появилось громадное объявление. В нем официально провозглашалось возобновление занятий. Из длинного, вычурного текста я запомнил только общий смысл: «Давайте, товарищи, утром до обеда учиться, а после обеда заниматься культурной революцией! Давайте пойдем на двух ногах — революции и производства». Толпа вокруг объявления кипела от споров и разногласий. Напротив кучка студентов митинговала, причем паренек-оратор уселся на тополевой ветке, а его приятели подняли лозунг: «Да здравствует присланная председателем Мао «рабочая группа»!»

Какой-то тип с консервной банкой, подвешенной на шнурке за шею, подобрался к объявлению и намарал внизу черной тушью: «Долой правый оппортунизм!» Его схватили за руки — гвалт поднялся невероятный — и потащили к резиденции, но парень отбивался руками и ногами, хрипло рыча: «Мао чжуси ваньсуй!» — «Да здравствует председатель Мао!»

Борьба вокруг объявления не прекращалась целыми сутками. Марать его было запрещено, но противники возобновления занятий обклеили его со всех сторон полосами бумаги с изречениями Мао Цзэ-дуна, доказывая красными стрелками, что прокламация «рабочей группы» расходится с «идеями» их председателя.

Вновь возросло число дацзыбао. Большинство декларировало в заголовке «преданность присланной председателем Мао «рабочей группе»». Но возрастало и протестующее течение. Оно выдвинуло в противовес «рабочей группе» громадную декларацию: «Слушать только самые высокие указания! Повиноваться только самым высоким указаниям! Работать и жить в духе самых высоких указаний!»

«Левые» называли «самыми высокими указаниями» слова, директивы и сочинения Мао Цзэ-дуна. Они открыто выступили против «рабочей группы» и отказывались ей повиноваться. На ночных дискуссионных собраниях они устраивали дикие кошачьи концерты, по оставались в меньшинстве.

А «рабочая группа» росла. К ней присоединялись все новые и новые кадры. Снимая военную форму и нацепляя красные карточки, они проникали повсюду. Их стало так много, что решили сменить название, и «рабочая группа» именовалась теперь «рабочей комиссией». В ней было уже около сорока человек.

Появилась агитационная афиша: «Кто такие левые?» — подробно раскрывающая платформу оппонентов «рабочей комиссии». Если суммировать их разногласия, то «левые» считали «культурную революцию» незаконченной, возражали против возобновления занятий, требовали скорой «расплаты» с осужденными, пересмотра всей системы преподавания, а не только борьбы с отдельными лицами. Очень скоро они начали бороться со всеми мероприятиями «рабочей комиссии» без исключения.

«Рабочая комиссия» попыталась претворить в жизнь решение о возобновлении занятий. «Левые» не только сами ослушались; они являлись толпой в аудитории, избивая преподавателей и силой разгоняя несогласных с ними студентов. Все чаще попадались в аллеях перевязанные или украшенные синяками ребята-участники схваток.

«Комиссия» прекратила деятельность «трудкоманд», сняла с осужденных колпаки и нагрудные знаки, запретила издевательства и побои. «Левые» же продолжали с еще большей яростью набрасываться на осужденных, беспощадно избивать их в аллеях и во время митингов, устраивать самосуды, так что только вмешательство дежурных и сторонников «комиссии» спасало тем жизнь. На всех публичных судилищах «левые» выступали с требованием смерти для осужденных.

— Председатель Мао требует от нас быть бережливыми и экономными. Мы уже схватили сволочь, ответственную за черное царство. Но к чему кормить дармоедов? Смерть преступникам!..

Как-то я остановился в аллее, глядя на потасовку вокруг трибуны с осужденными людьми. Под вопли «Смерть! Смерть!» «левые» бросались в атаку. И, не в силах преодолеть сопротивление дежурных активистов, метали в трибуну битым кирпичом. Недалеко стоял осужденный, которого вели на сцену, потому что пришла очередь сменять жертвы. Побелевший пожилой человек трясся и повторял:

— Не вынесу! Не вынесу! Дайте мне лучше сразу умереть!..

Дежурные крепко держали его за руки и невозмутимо дожидались, когда потасовка кончится и понадобится замена.

Человек глядел на меня пустыми тусклыми глазами, Он дергался и вскрикивал:

— Я невиновен! Я ни при чем! Чего вы от меня хотите? За что спрашиваете? Что же еще вы хотите сказать? Я буду ждать, выскажите мне все, все, что хотите. Я потом еще раз спрошу, нет ли еще вопросов. Я буду говорить последним и на все отвечу! Я смогу на все ответить! Я ни в чем не виноват, у меня нет тяжелых ошибок, за мной не числится преступлений…

Его не прерывали, и он осмелел.

— Я ничем не руководил, меня никуда не выбирали! — выкрикивал он.

— У него гнилая идеология, — вдруг вмешался дежурный конвоир, обратившись ко мне с неожиданной доверительностью, как бы приглашая на свою сторону. Зрелище было отвратительное…

«Комиссия» распорядилась срывать дацзыбао «левых», если они «демагогически клеветали на присланную ЦК партии комиссию». Если же дацзыбао не подходила под рубрику клеветы, ее снимали через трое суток — минимальный срок жизни дацзыбао. Вокруг стендов возникали потасовки и свалки леваков с дежурными от «комиссии».

Наконец самоуправство «левых» переполнило чашу терпения. На общем собрании коллектива начальник Чжан в свете прожекторов произнес громоподобную речь:

— К ответу демагогов! Революция не простит крикунам! К ответу политических спекулянтов! Не позволим делать карьеры на культурной революции!

Большинство студентов и преподавателей поддержало «комиссию». «Левые» учинили обструкцию диким, нечленораздельным воем, так что даже выключили трансляцию.

Наутро после этого собрания появился поток новых дацзыбао. Часто они начинались с уверений, что автор еще их не писал и выступает впервые за время «культурной революции». Новым было и то, что многие в подписях к дацзыбао не ограничивались именем и фамилией, но и указывали партийную принадлежность — новые дацзыбао писали коммунисты! В них можно было прочесть точный подсчет, кто из демагогов и сколько раз выступал на собраниях, сколько вывесил дацзыбао, в скольких судилищах участвовал, как рвался к карьере и повышению.

Какого-то студента, исключенного за неуспеваемость весной, но вернувшегося сводить счеты с администрацией после начала «культурной революции», уличили в авторстве 170 «демагогических дацзыбао».

Борьба с «левыми» доносилась до моей комнаты взрывами воплей и проклятий. Никогда еще дни не проходили так шумно. Сотрудники канцелярии тоже оживились, их голоса гремели по коридору, они всюду шныряли с очень занятым видом.

— Ну, как идет борьба? — спросил я сотрудника канцелярии Сюя, столкнувшись с ним в коридоре.

— Неплохо! Восстанавливаем революционную дисциплину, — кинул он мне на бегу.

Ма в эти дни я совсем не видел.

Дацзыбао против «левых» занимали целые аллеи. Но «левые» отказывались сдаваться. Они отвечали, налепляя цитаты Мао Цзэ-дуна сбоку листов своих противников, и обвиняли их в «измене идеям председателя Мао».

Не помню, какое было число, когда «комиссия» вывесила официальное указание «сосредоточить огонь против демагогов и карьеристов». Указание требовало временно остановить расследование дел «черного парткома» и всех осужденных, чтобы перенести борьбу на «политических спекулянтов». Объявление было написано красивым почерком на громадном красном листе С золотой каймой. «Комиссия» хотела, конечно, торжественностью подчеркнуть поворот на 180 градусов в движении «культурной революции», но сил на это ей не хватило. Чьей-то ожесточившейся рукой торжественное объявление было перечеркнуто по диагонали, но не простой чертой: объявление «комиссии» левые перечеркнули цитатой из Мао Цзэ-дуна: «Революция не преступление, бунт — дело правое!»

Написанные давно, еще в годы гоминьдановского господства, эти слова когда-то выражали право китайского народа на революцию против мрачного и темного, полуколониального режима. Но в 1966 году, спустя семнадцать лет после Освобождения, в стране, называющейся народной республикой, против кого обращался сейчас такой девиз? В первой инстанции, конечно, против «рабочей комиссии».

Привыкнуть к будням «культурной революции» мне никак не удавалось. Занятий с преподавателем не было — я занимался сам, а для разрядки уходил в город. Стоило пересечь линию ворот, и начиналась нормальная, трудовая жизнь скромного и приветливого народа. Тихие, прохладные даже летом книжные магазины, любезность и предупредительность в ресторанах и кафе, улыбки продавцов на улицах, что бы они ни предлагали — фрукты или овощи, мороженое или печенье. Университет же походил на сумасшедший дом, и я жил в нем, огражденный, как стеклянным колпаком, своим иностранным гражданством.

Засидевшись как-то в гостях по случаю дня рождения у нашего стажера, я возвращался в общежитие глубокой ночью. Автобусы уже не ходили, на такси не было денег, да и найти такси в Пекине не просто — надо заказывать со стоянки. Куда проще прошагать по прямой как стрела, узкой асфальтовой ленточке с запада на восток. За час я обычно доходил от Института языка до своего Педагогического университета.

Город тих и безлюден, все спят, мирно тянутся вдоль шоссе капустные огороды, квадратики пшеницы и высокорослой кукурузы, и даже ярко-зеленый низкорослый рис. Среди серых, вросших в землю старых домиков под черепицей в ночном небе четко вырисовываются массивы кирпичных зданий институтов, заводов, элеватора. Зеленым гребнем проходит старинный городской вал — ему уже за шестьсот лет, и он порос сосной. Колючей проволокой окружены серые четырехэтажные поселки засекреченных министерств и заводов. Наконец передо мной возникает старинный глиняный дувал двухметрового роста — ограда моего университета с южной стороны.

Когда я подошел к воротам, был уже второй час ночи. Ворота закрыты, дежурные спят. Успеваю подумать, что усталость помогает «рабочей комиссии» наводить порядок. Перед воротами постукивают и робко покрикивают запоздавшие китайские студенты. Их человек шесть, есть и девушки.

— Опоздали? — спрашиваю я.

— Все спят, открыть некому, — дружелюбно ответил мне человек лет двадцати пяти, к которому притулилась девушка в очках.

— Махнем через ворота? — предложил я и, не дождавшись возражений, перелез первый. Все дружно последовали моему примеру, а девушка даже попросила помочь ей. От ворот мы пошли втроем.

Когда-то оба — моих попутчика учились на факультете русского языка. Теперь им заменили его на английский, но говорили они еще плохо, только отдельные слова. Мы расстались дружелюбно, но познакомиться и назвать свои имена они не решились.

На развилке я свернул влево и, перешагнув через глубокий кювет, хотел было пройти напрямик мимо котельной к своему общежитию.

— Товарищ! Подождите! — вдруг окликнули меня.

Сзади спешил уже немолодой низкорослый человек. Подойдя поближе, он вскинул на меня свои очки и сказал:

— У вас есть время поговорить со мной?

— Пожалуйста, хотя время уже позднее, — отвечал я.

— Я знаю. Но, понимаете ли, днем с вами нельзя разговаривать, особенно мне — у нас сейчас культурная революция. А мне хотелось бы с вами поговорить и посоветоваться.

— А почему именно со мной?

— Вы единственный советский человек в нашем университете, и вы не станете доносить на меня, не так ли? К тому же у вас ясная позиция. Правда, я с ней не согласен. Не думайте, что я поддерживаю линию современных ревизионистов. Но мне не по душе и то ожесточение и неблагодарность, с которой у нас нападают на Советский Союз, и то, как вас, советских, тут боятся и запрещают нам с вами разговаривать. А мне хотелось бы с вами поспорить!

— А у меня нет никакого желания здесь спорить с вами, — сказал я.

— Это ваше право, — миролюбиво согласился он и с недоверием спросил:

— А что, вы продолжаете учиться?

— Да.

— А как же культурная революция?

— Стало труднее учиться.

— У нас теперь никто не учится и не работает. Вы один во всем университете.

Помолчав немного, он сказал:

— Я хочу с вами посоветоваться потому, что знаю, с кем говорю. Вы не обижайтесь, но вас так называют — советский ревизионист. А как вы сами себя называете?

Его вопрос меня, признаться, озадачил. Пришлось размышлять вслух:

— У нас нет никакого нового названия. Как мы звались коммунистами, марксистами и ленинцами, так и зовемся.

— Ах так. Игнорируете… — проговорил он задумчиво. — Сейчас я вам поясню, в чем дело. Знаете, у нас в Китае часто бывает так, что людям сначала дают высказаться, выдвинуться, проявить себя, а потом уничтожают. Tax было у нас с правыми элементами в 1957 году. Сначала им дали свободу слова, выпускали на собраниях, печатали в газетах, а потом всех либо в деревню выслали, либо опозорили навсегда. Вы знаете об этом?

— Знаю, — сказал я. — Все китайские друзья, с которыми я познакомился в Москве на фестивале молодежи, после 1957 года исчезли…

— Значит, знаете, — кивнул он удовлетворенно. — Но так было тогда с правыми. А не будет ли того же сейчас с «левыми»?

— Как с «левыми»? — удивился я.

— Я ведь, знаете, «левый» элемент, — скромно сказал он.

Услышав слово «цзопай», которое теперь часто встречалось в дацзыбао, я посмотрел с любопытством на человека, который до сих пор казался не слишком-то интересным.

— Вы «левый»? Вы из тех, кто призывает уничтожать людей?

— Я не разделяю всех взглядов «левых», — торопливо заговорил он. — Но часто их повторял и всегда держался с ними вместе! Я думал, так безопаснее. Вы не способны понять, что такое наша жизнь. Каждый из нас непрестанно подвергается опасности. У нас каждый год обязательно движение, а стать его жертвой легче легкого. Я с «левыми», чтобы уцелеть самому. Я знаю, вы верите в гуманизм, но у нас гуманизма нет. Это буржуазный пережиток, а у нас только классовая борьба и классовые чувства. Пощады нет. Я думал, что, если буду повторять самые резкие и сильные призывы, меня не тронут.

— А вас тронули? — спросил я.

— Да, вы этого еще не знаете? У нас начали выволакивать на стадион «левых». Это делает «рабочая комиссия». Нас выводят на те самые подмостки, где мы месяц тому назад расправлялись с черным парткомом.

— Не может быть!

— Да, вы же не знаете… «Рабочая комиссия» хотела вывести самого Тань Ли-фу. Он у нас самый известный и речей говорил больше всех. Так вот, тридцать человек вышли за ним на помост и стали вплотную, повторяя, что у нас одно тело и одна душа! А когда выводили одного студента, он боролся и выцарапал глаз члену «рабочей комиссии».

Я молчал.

— Вы не верите, — обиделся он, — но я говорю правду. «Рабочая комиссия» хочет нас уничтожить. Может быть, культурная революция тоже ловушка для доверчивых, как и движение «ста цветов», кончившееся уничтожением правых элементов? Вы не знаете? Что думаете вы, советский человек, о культурной революции?

— Я думаю, что ваше движение, которое вы так назвали, не имеет отношения ни к культуре, ни к революции.

— Я не думал об этом, — сказал он. — Культурная революция — политическая борьба, культурная — потому, что она началась в вузах, а революцией мы называли все что угодно. У нас любая борьба называется революцией. Мы говорим, что революция идет непрерывно. Я вот и хотел посоветоваться, что мне делать. Вы не знаете, что будет с «левыми»? Что говорят иностранцы? Что думаете вы сами, советские?

— Так вы стали «левым» из страха? — ответил я вопросом на вопрос.

— На это ответить не просто. — Он нисколько не обиделся. — Хочется пожить спокойно, заниматься любимым делом — ведь я преподаватель. У меня семья и квартира, я преподаю на факультете иностранных языков. А у нас каждый год — новое движение, и уж не знаешь, что делать, как быть, чтобы тебя не трогали.

— Невеселая жизнь, — сказал я. — Но к чему же убивать людей и издеваться над ними?

— Что поделаешь — классовая борьба, так это у нас называется. Вообще-то мы не убиваем, но случается.

Подумав немного, он продолжал:

— Вот уже семнадцать лет Китаем управляют именем Мао Цзэ-дуна. И что же? Когда мы свергали прежний партком — теперь мы зовем его черным, — мы свергали его именем Мао. А как же партком управлял нами прежде? Тоже именем Мао! Вы знаете, эти парткомовцы все выдвинулись в 1962 году, когда у нас в университете боролись с правыми оппортунистами. Так они называли друзей Советского Союза. Они тогда клялись именем Мао Цзэ-дуна, и им верили. Теперь они продолжают кричать — председатель Мао! председатель Мао! — а им уже не верят. Мы так им и говорим: «Врешь, сволочь! Ты — негодяй, предатель!» А кого он предал? Опять-таки председателя Мао! А что же думает сам председатель Мао? О, если б знать это! Сейчас нас, «левых», преследуют за то, что мы были застрельщиками и активистами культурной революции. Говорят, что мы карьеристы и демагоги. Но разве мы не верим в председателя Мао? Мы верим! А если молодой человек хочет выдвинуться — что в этом плохого? Он же делает революцию, и, по-моему, справедливо, чтобы его выдвинули. Можно, конечно, не участвовать ни в чем, но тогда тебя могут схватить и спросить, почему не участвуешь? А начнешь участвовать — и тебя спросят, почему участвуешь? И что ответить? Да ведь здесь у нас — все за председателя Мао! Кто был против, тех уже давно нет!

— Значит, ваша непрерывная революция — это теоретическое обоснование непрерывных репрессий, — сказал я.

— Что поделаешь, — хмыкнул он. — В ходе революции действительно погибают многие. Но ведь еще Конфуций говорил, что в Китае слова не отвечают понятиям, и требовал, как он выражался, исправления имен… Может быть, наша непрерывная революция, нынешний этап которой именуется культурной, положит начало этому исправлению имен!

— Но ведь идея непрерывной революции — идея старая, ее выдвигал еще Троцкий. А вот практика ее, она, действительно, целиком ваша.

— Так вы осуждаете то, что происходит у нас, да? И то, как поступаю я, тоже, да? А что бы делали вы на моем месте? — спросил он. И вид у него был испуганно-виноватый и жалкий.

— Не знаю, — сказал я. — Но если у человека есть какие-то политические убеждения, то он их должен придерживаться до конца. Менять взгляды каждый год! Да ведь это просто непостижимо!

— У нас иначе не проживешь, — сказал он бесцветным голосом.

Помолчав немного, он заговорил снова, глядя куда-то в сторону:

— Четыре года прошло после голода. Всего четыре года назад мы ели траву, листья и кору. Это было время «большого скачка» и «народных коммун». А тут еще на нас обрушились стихийные бедствия. Не было китайской семьи, в которой бы кто-нибудь не умер. Народ только-только начал забывать голод. Только все стало налаживаться, и вот — культурная революция! Опять беда…

— Если бы у вас каждый год не организовывали какого-нибудь «движения», отрывающего людей от работы, если б ценили тех, кто работает по-настоящему, жизнь в Китае была бы несравненно лучше… — не удержался я, сразу же досадуя на себя за это.

— Что поделаешь! У нас на первом месте политика, — отвечал он. — Сейчас для нас главное — пережить культурную революцию. Когда мы скидывали черный партком, никто не вмешивался и не препятствовал этому. Значит, наверху были за нас. Теперь оттуда прислали «рабочую группу», и она борется с нами. Что делать, как быть, что говорить — ума не приложу!..

Он продолжал:

— Ходят слухи, что культурную революцию задумал сам председатель Мао. Потому я и был таким активным. Почему же нас сейчас преследуют? Да, невесело жить в Китае. Разве сейчас кто смеется у нас? Нам не до смеха, не до развлечений. У одних на душе страх, а другим, тем, кто занят культурной революцией, спать некогда, не то что веселиться. Вот потому никто и не смеется в Китае!.. Так как же все-таки мне быть?.. До культурной революции я был уверен, что через два-три года отношения с Советским Союзом восстановятся, хоть и не будут такими, как прежде. Но сейчас вижу, что вряд ли… Читаешь газету — все непонятно. — Он придвинулся ко мне и перешел на шепот, хотя вокруг не было ни души. — Ребята растерялись, звонили в редакцию «Жэньминь жибао», спрашивали, почему кладут конец культурной революции? Ведь идеи Мао Цзэ-дуна еще не победили. Им так ничего вразумительного и не ответили. Мы отправили делегацию в ЦК партии, вернее, не в ЦК, а в специальную «группу по делам культурной революции» при ЦК.

Как жаль, что председателя Мао нет в Пекине — он ведь живет около Шанхая. Но, говорят, от него приехал сейчас Кан Шэн, и скоро все прояснится. А пока мы будем бороться.

— Разве против вас теперь многие?

— Большинство студентов — нетвердые люди. Какой с них спрос, если социальное происхождение у них никудышное? Многие лебезили и угодничали перед старым парткомом, у них совесть нечиста. Они и рады «рабочей комиссии», поддерживают ее. Даже многие из революционеров, тех, что штурмовали 3 июня партком, перешли на сторону «комиссии» и стали ее активистами. Все меняется так быстро! Ни на кого нельзя положиться…

Исповедь этого «левого», этого «революционера», да еще в такое позднее время, меня изрядно утомила да и наскучила своей однообразностью, и я не старался скрыть этого. Он понял и напоследок сказал:

— Если вы меня встретите, то, пожалуйста, старайтесь не показать, что мы с вами знакомы. Я поэтому и не назову вам себя. Желаю успехов в учебе! Прощайте!

Раскланявшись, мы разошлись в разные стороны.

Ранний летний рассвет уже высветил контуры зданий. Двери общежития были заперты. Я постучал в окно привратнику. Тот, кряхтя, поднялся и, не попрекнув меня ни словом, впустил. Я осторожно прошел к себе в комнату. Ма снова не ночевал дома.

Весь следующий день я провел в книжном ряду пассажа. Душно. Продавцы поливают водой неровный асфальтовый пол. Когда я, просмотрев издания на верхних полках, дохожу до нижних и опускаюсь на корточки, невольно, в буквальном смысле, сажусь в лужу. Все же в книжном ряду прохладнее, чем в соседних магазинах, и несравнимо легче, чем на улице. Время от времени я покупаю мороженое или холодное молоко.

К шести часам, когда чуть-чуть спадает жара, я выползаю из пассажа. Сумка моя распухла от покупок. Это время разъезда служивого народа, вечерние часы «пик» — улицы наводнены велосипедистами, тротуары — прохожими, автобусы и троллейбусы — пассажирами. Пробираюсь по людной Ванфуцзин — главной торговой улице Пекина, стараясь попадать в тень — ведь даже сейчас свыше тридцати градусов. Как назло, мой троллейбус уходит, что называется, из-под самого носа. Из-за поворота показался встречный троллейбус, битком набитый пионерами. Высовываясь из окон, дети махали красными флажками и кричали хором:

— Председатель Мао приехал! Председатель Мао вернулся в столицу! Вернулся председатель Мао! Председатель Мао заседал во Дворце собрания народных представителей. Председатель Мао здоров! Очень здоров! Долгих лет жизни председателю Мао! Слава, слава, слава! Да здравствует председатель Мао!

Дети бросали из окна листовки, написанные твердым детским почерком-,— в них сообщалось все то, что им велели повторять вслух.

В очереди на троллейбусной остановке оживленно обсуждалась новость.

— Какая хорошая новость!

— Теперь начнется настоящая революция!

Все проявляли осторожную радость и вели себя осмотрительно.

Дома я застал Ма.

— Чем это ты так занят в последнее время? Даже дома не ночуешь! А вот, кстати, самого главного ты все-таки не знаешь, а я знаю! — поддразнил его я.

— Что ты имеешь в виду?

Нарочито равнодушно, словно не расслышав его слов, я спросил:

— Знаешь ли ты, где сейчас Мао Цзэ-дун?

— Нет… — Ма опешил.

— А я знаю. Он вернулся в Пекин и заседал сегодня во Дворце собрания народных представителей на совещании по поводу «культурной революции»!

— Откуда это тебе известно? — Ма был потрясен новостью и взбешен моей осведомленностью.

— Узнал в городе.

— Кто тебе сказал? Где? — Лицо Ма как-то вытянулось, он был полон решимости во что бы то ни стало докопаться до истины. Шутить было бы рискованно.

Видя его напряженность и враждебность, я предпочел рассказать про пионеров в троллейбусе.

Ма сразу обмяк, но не успокоился. Он устало уселся на кровать. Что-то из рассказанного мною его обеспокоило.

— Это очень важная новость, — сказал он.

— Потому я и рассказал тебе.

— Председатель Мао в Пекине! Теперь он лично возглавит движение за культурную революцию, будут перемены, — Ма поднялся. — Пойду расскажу товарищам. Это очень важная новость!

Когда я вышел вечером, перемены бросались в глаза. Резиденция «рабочей комиссии», по-прежнему разукрашенная в красный цвет, охранялась цепью дежурных. Громадный портрет Лю Шао-ци исчез, и теперь рядом стояли два одинаковых портрета, два одинаковых Мао Цзэ-дуна. «Левые» протестовали уже открыто у самого входа, обливая словесной грязью «рабочую комиссию». Поднимая кулаки, оратор выкрикивал проклятия. Слушатели вторили ему все громче и громче. Деревья, стенды и транспаранты были замазаны ругательствами. На стене дома «комиссии» аккуратный и чистенький, очень серьезный молодой преподаватель клеил коллективную дацзыбао: «Защитим рабочую комиссию от клеветы!»

Трое «левых» попытались силой оттащить его от стены, но безуспешно. Вмешались дежурные активисты.

— Смерть дармоедам! Долой правых оппортунистов! — неистово вопил очередной левацкий оратор.

На обратном пути, через какой-нибудь час, я увидел свалку. Поток участников митинга рвался в подъезд, дежурные телами преграждали им путь в дверях. Портреты Мао Цзэ-дуна между делом были опрокинуты, стенды с лозунгами тоже, дерущиеся топтали их на земле.

— Нажми, товарищи! Выволочем предателей из «рабочей комиссии»! — кричал кто-то, но в каше из тел нельзя было понять кто и откуда.

На помощь обороняющимся спешили активисты с красными повязками и просто студенты, сторонники «комиссии». Плотными, туго сцепленными шеренгами они начали оттеснять неистовствующих «левых» на задний двор. Наконец крыльцо было освобождено. Целая группа членов «комиссии» устремилась очищать поле боя. Председатель Чжан стоял на крыльце и распоряжался. «Левые» отступали, выкрикивая угрозы.

— Вы знаете, что приехал Мао Цзэ-дун? — улыбаясь, спросил меня подошедший вьетнамский коллега Нгуен Тхи Кань.

Я рассказал о том, что слышал в городе.

— Они выступают теперь против «рабочей комиссии» и думают, что председатель Мао поддержит их.

— А разве «комиссию» прислал не председатель Мао?

— Конечно, нет! Ее прислал Лю Шао-ци. Пока председателя Мао не было в Пекине, культурной революцией занимался председатель Лю. Он и послал «рабочие группы» осуществлять власть на местах и руководить культурной революцией. Председатель Мао, видно, к ним не имеет отношения…

До сих пор я привык видеть в газетах и на стенах портреты обоих председателей всегда рядом. Они украшали даже дверь соседней комнаты, где до «культурной революции» дежурные «некто» отсиживали, подслушивая и сменяя друг друга каждые сутки.

— В Китае все быстро меняется! — заметил я.

Вскоре нападки на «рабочую комиссию» прекратились. «Левые» решили вести себя организованно и обратились в «группу по делам культурной революции» при ЦК с просьбой выступить у нас в университете. Они разбились на отряды и под барабанный бой маршировали по аллеям, выкрикивая:

— Да здравствует новая победа культурной революции! Приветствуем «группу по делам культурной революции» при ЦК!

Высоких гостей ждали с нетерпением со дня на день. «Рабочая комиссия» тоже вывесила торжественные плакаты, приветствующие их приезд.

Парадный митинг готовился у библиотеки. Трибуну разукрасили зеленью и цветами. Повесили новый гигантский портрет Мао Цзэ-дуна, искусно подсвечиваемый по вечерам.

Наконец прибыли долгожданные гости. Подъехала длинная вереница машин и остановилась у административного корпуса. Со ступеней к прибывшим обратился с приветственной речью начальник «рабочей комиссии» Чжан. Вокруг толпилось немало народу, но «левых» не было. Они ждали у библиотеки. Приветственная речь завершилась взаимными вежливыми аплодисментами. Гости направились на главный, митинг, и сторонники Чжана потянулись следом. «Левые» держались прилично, даже усадили Чжана на трибуне.

Китайские руководители вели себя непринужденно, по дороге к библиотеке они заговаривали с ребятами и девушками, шутили, первыми протягивали студентам руку.

— Вот настоящие люди! — услышал я в толпе восторженные возгласы.

— Давайте знакомиться, — улыбаясь, обратился к собранию худощавый старик в очках. — Мы вас, товарищи, знаем. Все вы — революционные студенты и преподаватели Пекинского педагогического университета. Мы вас очень хорошо знаем, товарищи, а вот вы нас не знаете.

Толпа колыхнулась, все старались продвинуться поближе к трибуне, хотя радиотрансляция работала прекрасно. Раздались дружные хлопки, молодежь улыбалась, одобрительно посмеивалась шутке.

— Перед вами «группа по делам культурной революции» при ЦК партии! — продолжал старик. — Эта «группа» создана по прямому указанию председателя Мао! Вот товарищ Чэнь Бо-да, ее председатель, а вот его заместитель, товарищ Цзян Цин, супруга нашего горячо любимого вождя председателя Мао! Здесь есть и другие товарищи. С нами приехал, например, товарищ Ли Сюэ-фэн, первый секретарь нового пекинского горкома. Ну а товарища Чжана вы знаете лучше меня, он у вас начальник «рабочей комиссии»!

Такое непривычно неофициальное начало собрания с участием высокопоставленных руководителей словно опьянило собравшихся, сделало их как бы сопричастными к чему-то очень важному, государственному. Они тоже стали вести себя непринужденно, хлопали каждому представляемому, отвешивавшему совершенно театральный поклон, веселым оживлением встретили Цзян Цин, супругу Мао Цзэ-дуна.

Когда старик познакомил собрание с гостями, выступила вперед Цзян Цин и сказала:

— Товарищ Кан Шэн представил всех нас, а о себе забыл. Это говорит о его скромности. Позвольте представить вам товарища Кан Шэна.

Старик поклонился, блеснув очками. По толпе пронесся шепот. Цзян Цин, выждав, когда установится тишина, продолжала:

— Товарищ Кан Шэн не входит в «группу по делам культурной революции» при ЦК партии, но он наш главный советник. Ни товарищ Чэнь, ни я — мы ничего не предпринимаем и не решаем, не посоветовавшись с ним! Товарищ Кан Шэн обладает поистине драгоценным опытом классовой борьбы!

Увы, молодежь не знала историю своей революции. «Добрый старец» Кан Шэн на VII съезде КПК был публично назван «палачом партии» за то, что именно он проводил «чистки» в националистическом духе и обагрил руки кровью многих тысяч китайских коммунистов. Опыт организации массовых репрессий — вот чем действительно обладал Кан Шэн…

Затем председательствующий Чэнь Бо-да предоставил слово студентам. Выступили трое. Паренек говорил бледно, а две девушки ораторствовали с огромным пафосом. Временами, проклиная «черный партком» и заодно «современный ревизионизм», они переходили на крик, едва не срывая голос. Цзян Цин тогда привставала и, восклицая: «Хорошо!» — сама подавала им стакан с водой. Этот ее жест буквально потрясал собрание. Студенты гудели от восхищения — как проста и обаятельна эта деятельница!

Тонкая в талии фигурка Цзян Цин в плотно обтягивающей зеленой армейской форме была все время в движении. Армейская фуражка и массивные очки придавали ей внушительность и серьезность. Она была очень моложава. По виду никак нельзя было сказать, что ей уже за пятьдесят. Держалась она довольно свободно: непрерывно отпускала реплики, прерывала выступавших вопросами, всячески проявляла «революционную прыть», «подыгрывала» аудитории, срывая все время аплодисменты. Я наблюдал за ней с интересом.

После выступлений Чэнь Бо-да, Кан Шэна, Ли Сюэ-фэна, речи которых мне совершенно не запомнились, настолько умело они не сказали ничего интересного, слово взяла Цзян Цин. Ее речь взвинтила и накалила собрание.

Она начала с дифирамбов молодежи, с неприкрытой лести. «Левые» неистово аплодировали. Говорила она примерно следующее.

— Старшее поколение, все взрослые люди заражены пережитками прошлого и недостатками. Даже те, кто участвовал в революции и борьбе за Освобождение. Тогда они были хорошими, но сейчас, спустя семнадцать лет, погрязли в роскоши и разложились. Они стали мягкотелыми и боятся классовой борьбы. Но что самое главное — пожилые люди и среднее поколение не знают идей Мао Цзэ-дуна и не умеют их ценить, хотя именно эти идеи освободили Китай. А вот вы, молодежь, вы, люди, выросшие в эпоху Мао Цзэ-дуна, вы свободны от пережитков. У вас чистые мозги, вы не заражены буржуазными привычками. К вам не прививается ревизионизм. Вы на голову выше всех, кто старше вас по возрасту, потому что только вы одни можете по-настоящему овладевать идеями Мао Цзэ-дуна и осуществить их.

Речь ее все время прерывалась овациями. Затем Цзян Цин пустилась в самоуничижение.

— Вы — революционная молодежь, вы знаете идеи Мао Цзэ-дуна лучше всех. Вы — революционная смена. Мы не можем руководить вами, потому что новое творите вы! Мы не можем вами руководить, но мы всегда вас поддержим. Дерзайте, штурмуйте, атакуйте, разрушайте, уничтожайте, организовывайте, бунтуйте! Группа при ЦК поддержит любую вашу инициативу. Руководить вами мы не можем, а поддержать вас — можем!

«Левые» неистово аплодировали, выкрикивали здравицы в честь Мао Цзэ-дуна и «группы по делам культурной революции» при ЦК КПК.

— Вы — революционная смена, — продолжала Цзян Цин. — Вы поведете нашу революцию вперед. Мы, старшее поколение, уходим и оставляем вам свои революционные традиции. Вам председатель Мао оставляет Китай, вы им будете руководить. Школа культурной революции — великая школа! Вам будет принадлежать государство…

Студенты ответили дружным ревом. Они готовы были хоть сейчас руководить Китаем, просто горели желанием!

— Мы теперь говорим: «Вся власть «группе по делам культурной революции!» — заявила Цзян Цин. — Создавайте же свои комитеты культурной революции, берите власть!

Последние слова утонули в криках.

Бросалась в глаза абсурдность положения: человек открыто требует для себя полноты власти, отбирая ее у законных органов, и встречает восторженное одобрение!

Грубо льстя молодежи, спекулируя на ее неопытности и жажде деятельности, призывая к активности и инициативе, организаторы этой новой всекитайской затеи порождали у нее ложное самообольщение собственной значимостью, своим положением и ролью. Ну как же тут устоять?!

Эффект был немедленным. С момента отъезда руководителей митинги не прекращались. Ораторы сменяли друг друга, каждый хотел переплюнуть остальных энтузиазмом, исступленной страстностью. Уже не голоса, а хриплое рычание разносили по аллеям отцветающих мимоз микрофоны.

Под барабанный бой «левые» проводили крикливые агитационные демонстрации. На перекрестке появилось грандиозное объявление: «Все на выборы комитета культурной революции Педагогического университета! Революционные студенты и преподаватели, объединяйтесь вокруг революционного списка левых!» Рядом кто-то приписал категорично: «Если правые оппортунисты из «рабочей комиссии» посмеют вывесить свой список — размозжим по списку собачьи головы врагов председателя Мао!»

Издали доносится барабанный рокот. Из окна своего коридора я смотрю на по-прежнему парадно убранный подъезд студенческого общежития, где расположилась «рабочая комиссия». Там тихо, безлюдно. Несколько дежурных с красными повязками вяло слоняются вдоль стен с обтрепанными, старыми дацзыбао.

Постепенно рокот барабанов нарастает. На аллее, ведущей к подъезду резиденции «рабочей комиссии», появляется нескончаемая колонна студентов с двухметровыми портретами Мао Цзэ-дуна. Подойдя почти вплотную к зданию, колонна останавливается. Барабаны умолкают. Начинается давка, ряды расстраиваются. Дежурные сомкнулись плотной цепью у крыльца. Глухой шум тысяч голосов по команде организаторов умолк. Грянули барабаны и гонги. Тысячеголосый хор затянул ежедневно чуть ли не молитвенно исполняемую песню:

В открытом море полагайся на кормчего,

Мао Цзэ-дун подобен солнцу…

Революции опора — идеи Мао Цзэ-дуна…

Спели. На мгновение воцарилась тишина. Дежурные уже оттеснены внутрь подъезда. Какой-то паренек вскакивает на крыльцо и, закинув голову, пронзительно кричит куда-то вверх:

— Выходи-и!!!

Ответа нет. Он делает знак рукой, и к нему подбегают из толпы пять-шесть организаторов. Дежурные покорно расступаются перед ними, они исчезают в подъезде. Толпа спокойно ждет.

Проходит две-три минуты, и снова расступаются дежурные: на крыльце появляется начальник «рабочей комиссии» Чжан. Он идет сам, двое парней держат его под руки скорее символически. Позади толпятся члены «рабочей комиссии». Чжан делает шаг вперед, но его останавливает вытянутая перед ним рука.

— Склони голову! — тонким фальцетом взвизгивает сопровождающий.

Чжан на секунду замирает, потом, весь как-то сразу сникнув, склоняет голову на грудь.

Толпа восторженно орет, выкрикивает здравицы председателю Мао и лозунги:

«Да здравствует новая победа культурной революции!»

«Доведем до конца культурную революцию!..»

Те, кто стоит в первых рядах, тычут кулаки под нос Чжану. На шее у него уже висит доска с надписью: «Правый оппортунистический элемент».

— Кончилось ваше черное царство! — слышатся выкрики.

С час длился «митинг позора», а затем началось «шествие позора». Чжан, склонив голову, медленно шел по живому коридору. Ему плевали под ноги. Все члены «комиссии» по двое следовали за ним. Тоже с опущенными головами. Вокруг стоял сплошной вой и гвалт. На стадионе «рабочую комиссию» выстроили на помосте в две шеренги.

— Чудно, что творится! Ведь они говорили, что «рабочая комиссия» прислана ЦК. Вы помните, как ее встречали месяц назад? — услышал я за спиной голос вьетнамца Бак Ниня; он тоже наблюдал из окна за происходящим. — А теперь ее судят так же, как бывший партком!

Но он ошибся. Так судили только Чжана. Членам «комиссии», бывшим военнослужащим, позволили выступить с заявлением.

Мы пошли с Баком поближе к стадиону. Как раз в это время предоставили слово одному из членов «рабочей комиссии».

— Спасибо вам, революционные студенты и преподаватели Педагогического университета, — глухим голосом произнес он перед микрофоном. — Спасибо вам за освобождение! Вы освободили нас от гнета черного царства, вы свергли правый оппортунизм! Теперь мы сможем учиться у вас и сами примем участие в культурной революции! Спасибо!

Бывшим военным разрешили спуститься с помоста позора и поднять головы. «В открытом море полагайся на кормчего»… — снова запел весь стадион.

Чжан остался стоять на эстраде один, лицом к лицу с улюлюкающей толпой.

За месяц своей власти «рабочая комиссия» успела решить очень существенный для меня вопрос о двухнедельной поездке по стране — прежде это было вполне обычным делом для иностранных студентов, но в дни «культурной революции» потребовалось разрешение специальных инстанций. Мне предложили на выбор несколько маршрутов. Я выбрал северо-западные провинции — Шэньси (города Сиань и Яньань) и Хэнань (города Лоян и Чжэнчжоу).

Выехали мы — остальные иностранные студенты, я и, разумеется, мой фудао — как-то очень скоропалительно. Вьетнамцы, которых было большинство, относились ко мне очень дружественно, но Ма всю поездку не отходил от меня ни на шаг, всячески мешая общению с ними. Что же касается прочих иностранцев — индонезийцев, японцев и других, то с ними я мог общаться сколько угодно. Один из японцев, пропекински настроенный, не желал не то что разговаривать, но даже сидеть или стоять рядом со мной, если такое случалось во время экскурсии. Двое других, напротив, симпатизировали мне, особенно Такараси. Он очень интересовался китайской экономикой. В деревне уезда Линьсянь он выспрашивал бригадира, насколько повысилась у них урожайность за последние годы и как им удалось этого достигнуть.

— На шестьдесят процентов! И разумеется, на основе идей Мао Цзэ-дуна, — прозвучал ответ.

Всегда любезная улыбка Такараси вдруг сменилась откровенной ухмылкой.

— Наверное, вы все же стали вносить минеральные удобрения? — продолжал он.

— Да, конечно, — подтвердил бригадир, не желая, видимо, лгать. — Но идеи Мао Цзэ-дуна всего важнее!!. — И он понес привычный пропагандистский вздор.

Слушая его, Такараси насмешливо фыркал.

В Сиани нашу разнонациональную группу поместили в лучшем отеле, где прежде останавливались богатые иностранцы — их теперь мы не видели в Китае нигде.

В холле нас встретил молодой человек с необыкновенно тонкой и длинной шеей и совершенно птичьей маленькой головой. Он назвался Ваном, партийным работником Сианьского университета. К нему скоро присоединились работники провинциального и городского комитетов КПК. Пока мы размещались в номерах, они оживленно беседовали с нашими сопровождающими. Мой фудао Ма в их глазах был столичной фигурой. Местные обращались к нему особо почтительно, называли «Лао Ма», что принято только в обращении к старшему по возрасту и достойному человеку, а Ма был моложе своих собеседников.

— Вы прибыли из самого Пекина? Из резиденции самого председателя Мао? — вежливо осведомлялся Ван, хотя отлично знал, откуда мы приехали.

— Да, — с достоинством отвечал Ма. — В Пекине сейчас огромный подъем. Там занимаются культурной революцией! Даже на сон не хватает времени.

— У нас тоже проходит культурная революция, — обмахиваясь веером, сообщил Ван. — Когда вы освободитесь, приходите к нам, чтобы не спеша поговорить за ужином.

Ма с чувством превосходства столичного жителя поблагодарил его. Мне, разумеется, очень хотелось бы послушать их разговоры, но, зная, что это невозможно, я решил сам завести беседу:

— А что, у вас горком партии тоже черный? Его уже разогнали или еще нет? — без обиняков спросил я.

Сианьцы растерялись.

— В Пекине всем известно, что прежний горком был черным и разогнан, — поторопился внести ясность Ма. — Это не секрет. В нашем университете революционные товарищи уже покончили с черной бандой из парткома и ректората!

— О! — вырвалось изумленно-испуганно у Вана, быстро работавшего веером.

— …Потом у нас была «рабочая группа», но она страдала правым оппортунизмом, — продолжал, вдохновляясь, Ма.

Но тут его остановил горкомовец:

— Давайте поговорим после. — И, обращаясь ко мне, сказал: — В Сиани нет и не может быть черных организаций. Но и у нас тоже идет великая пролетарская культурная революция. Революционные массы в данное время демонстрируют по центральным улицам в поддержку великой культурной революции. Наша партийная организация руководит ими.

Значит, сианьские организации пытаются удержаться на поверхности, подумал я. Удастся ли им это — вопрос другой. Все же в Сиани дела шли пока еще иначе, чем в Пекине, порядок и дисциплина там сохранялись, буйства не было — я убедился в этом сам. И демонстрации были похожи на обычные праздничные шествия. Положение партийных органов оставалось пока прочным.

Мы осматривали город. Пагоды времен танской династии, развалины древней столицы, музей стел с древними каллиграфическими надписями — «каменный лес», богатейший исторический музей… В Сиани есть что посмотреть. Побывали мы с экскурсией также на сианьской фабрике эмалированной посуды, где изготавливались миски и тарелки необыкновенно яркого густо-красного цвета, и на красильной фабрике. Нас, иностранцев, даже пригласили в общежитие для рабочих. Это был единственный случай, когда я мог поговорить с рабочими — конечно, в присутствии вездесущего Ма и местного начальства, так что сопровождающих набралась целая свита.

Как и все новые китайские предприятия, красильная фабрика строила в непосредственной близости поселок для законтрактованных рабочих, съезжавшихся по набору со всех концов страны. В поселке имелись общежития для семейных и для одиноких, магазин, детские сады, ясли, школа, клуб, столовая. Выезд в город Сиань превращался для рабочих в особую экскурсию, и для нее администрация выделяла транспорт.

Рабочее общежитие представляло собой фундаментальное четырехэтажное здание из кирпича. Нас провели на второй этаж, где жили девушки.

По китайским условиям устроены они были отлично, куда лучше, чем китайские студенты Пекинского педагогического университета. В комнате метров шестнадцати стояли четыре кровати. У каждой кровати — тумбочка для одежды, рядом со входом — небольшой столик с зеркалом, повсюду безупречная чистота, белые покрывала на постелях, аккуратно вышитые наволочки на подушках. Девушки гордились своим общежитием и жить в нем почитали за счастье. В доме были и водопровод, и канализация, и даже два витка центрального отопления под окном с металлической сеткой от комаров. Только свободного места посредине комнаты оставалось маловато.

— Удобно вам здесь жить? — спросил я, когда все мы — и хозяева, и сопровождающие, и гости — расселись по мягким и чистым кроватям, потому что стул в комнате был только один, около столика.

— Удобно, — вежливо ответила одна работница. — Администрация следит, чтобы в комнате жили работающие в разных сменах. Мы живем вчетвером, но обычно в комнате только двое, остальные в это время работают. Кроме того, на этаже есть особая комната для занятий, где можно почитать газету, послушать радио, погладить или поштопать. За нашим маленьким столиком мы только причесываемся.

— Товарищи девушки хотят быть красивыми, — пошутил Ма.

Кроме нас, иностранцев, в комнате сидели сопровождающие всех рангов: Ма из Пекина, представитель Смани и представитель от местной организации — с фабрики. Хотя присутствовали еще американец, таиландец и двое японцев, интерес девушек вызывали главным образом я, советский человек, и Ма — гость из столицы. Все вопросы задавались мне:

— Скажите, есть ли сейчас среди советской молодежи люди, способные на подвиг? — таков был первый вопрос.

Пекинская пропаганда особенно нажимала на «перерождение» советской молодежи, но в самом вопросе мне послышалось некоторое сомнение. Он не был провокационным наскоком, просто люди хотели знать правду и готовы были с любопытством выслушать и другую сторону.

Как умел, я ответил девушкам, стараясь приводить конкретные примеры, которые знал из нашей печати. Ма несколько раз меня прерывал, но после его реплик внимание снова обращалось ко мне, и я продолжал с улыбкой, показывая, что привык к помехам. Наконец я не выдержал и попросил:

— Пожалуйста, не прерывайте, мне трудно говорить по-китайски!

Ма не хотел выглядеть грубым на людях. В комнате было немало работниц: они пришли со всего этажа, и многие стояли в коридоре у открытой двери.

Поэтому он тихо посовещался с другими сопровождающими.

— Времени у нас в обрез, — заявил представитель фабрики. — Пусть теперь гости спросят, если у них есть вопросы.

— В таком случае я спрошу, — не давая никому прервать разговор, сказал я. — Расскажите, пожалуйста, о вашем культурном досуге, что вы читаете и как проводите свободное время.

Мне охотно и по очереди ответило несколько человек.

Девушки на фабрике раз в неделю посещали киносеанс в клубе. По субботам работали различные кружки. Одна работница участвовала в самодеятельности, исполняя народные танцы. Через день на фабрике либо после смены, либо в перерыв проводился политчас с читкой и разъяснением передовых статей «Жэньминь жибао»; пропагандистами выступали местные партийные работники. Одна девушка сказала, что в свободное время она вышивает. Все умели вязать.

— Читаете ли вы художественную литературу, романы, журналы?

— Нет, — был общий ответ.

Сианьские представители заволновались: им не хотелось ударить лицом в грязь.

— Расскажите подробнее о занятиях, — попросил девушек горкомовец.

Мне рассказали, что прежде, до весны 1966 года, многие работницы занимались в вечерней школе общеобразовательного типа или же на курсах повышения профессиональной квалификации. Все эти занятия были прекращены, а вместо них введено изучение «идей» и сочинений Мао Цзэ-дуна. Теперь книги с его сочинениями были единственными, которые попадали в руки работниц.

— Я забыла! Мы же читали на политзанятиях роман «Песня об Оуян Хае»! — воскликнула вдруг одна девушка.

— И целиком прочли? — поинтересовался я.

— Нет, не успели. Сейчас мы читаем только произведения председателя Мао.

Уже в 1966 году литература была недоступна китайским рабочим. Маоисты сознательно проводили политику культурного карантина, лишая людей элементарной духовной пищи. И это при свойственном китайскому народу стремлению к знаниям, образованию, искусству! Людей намеренно превращали в духовных калек, извращая нормальный путь роста и развития, притупляя природную любознательность и пытливость.

Между прочим, после этого разговора я занялся всерьез романом об Оуян Хае, который был разрешен к чтению в Китае. Впечатления были неутешительны.

Этот толстый том был последним китайским романом — не в смысле свежести типографской краски на его страницах, а потому, что больше в Китае не издавалось художественной литературы целых шесть лет, вплоть до 1972 года. Роман был издан в декабре 1965 года, переиздавался в 1966 году. С тех пор в китайских типографиях во время «культурной революции» печатались только сочинения Мао Цзэ-дуна.

В судьбе романа отразились многие перипетии «культурной революции», острой политической борьбы. Своей судьбой он и интересен. Что же касается литературных достоинств, то о них как-то неудобно даже говорить в связи с подобным произведением. После его появления первые страницы китайских газет 27 февраля 1966 года украсились сообщением, что Чэнь И, министр иностранных дел КНР и заместитель премьера Чжоу Энь-лая, и Тао Чжу, секретарь Центрально-Южного бюро ЦК КПК, долгие годы возглавлявший южные провинции страны, приняли доселе неведомого писателя Цзинь Цзин-мая и дали высокую оценку его произведению.

Немалая власть, которой обладали в стране оба деятеля, придавала их заявлениям характер официальной политической линии. Чэнь И и Тао Чжу в один голос заявили, что Цзинь Цзин-май написал «произведение эпохального значения», что его книга — «новая веха в истории нашего художественного творчества».

Чэнь И заявил: ««Песня об Оуян Хае» — это роман, необычайно захватывающий читателей, прекрасное произведение о социалистической эпохе. У нас уже есть кино, театр и драма о нашей собственной эпохе.

Но большой роман о героях социалистической эпохи, написанный так хорошо, как «Песня об Оуян Хае», пока что первый. Это — продукт партийного руководства, горячей помощи масс и труда писателя. В этом романе создан героический образ человека, воспитанного идеями Мао Цзэ-дуна, человека высокой классовой сознательности, абсолютно лишенного индивидуализма, справедливого и мужественного, ничего не страшащегося. Писатель описал своеобразные черты героя нашей эпохи».

Что за герой Оуян Хай и как он сконструирован на «идеях» Мао Цзэ-дуна, подробно расскажем далее. Здесь же заметим, что Чэнь И отвел последнее место роли самого писателя в создании произведения.

Тао Чжу со своей стороны, в частности, заметил: «После издания «Песня об Оуян Хае» встретила восторженный прием у читателей и огромное внимание со стороны общественных организаций, а это означает, что произведение — очень удачное, имеющее эпохальное значение, а сама социалистическая литература обладает невообразимо широкими перспективами».

Итак, благосклонное внимание маоистского руководства, по мнению Тао Чжу, гарантирует «эпохальное значение» романа.

Кончалось же выступление Тао Чжу стандартным для нынешнего Китая панегириком: «На творческом пути социалистической литературы появление «Песни об Оуян Хае» — результат того, что Народно-освободительная армия под руководством ЦК партии и товарища Мао Цзэ-дуна, под непосредственным руководством товарища Линь Бяо упорно изучала сочинения председателя Мао и выдвинула политику на первый план. Если мы искренне вооружимся идеями Мао Цзэ-дуна, глубоко погрузимся в практическую борьбу, то и не будучи писателями сможем создать хорошие произведения».

Таков был вывод: без писателей можно обойтись, сами, мол, напишем «хорошие» произведения, которые нам нужны!

Немедленно после публикации беседы китайские газеты и журналы запестрели отрывками из романа с продолжениями и без, хвалебно-подхалимскими статьями критиков, надменными выступлениями самого автора, делившегося уникальным опытом работы. Чуть ли не ежедневно печать напоминала об «эпохальном» романе, а его автор стал фигурой.

В речи Го Мо-жо, которую он произнес в апреле 1966 года, ученый и писатель рассыпался в похвалах «Песне об Оуян Хае». «Это эпохальный роман… — говорил Го Мо-жо. — Автор действительно живо показал Оуян Хая, живо отразил идеи председателя Мао. Товарищ Оуян Хай погиб в 1963 году, автор вместил в этот роман почти все курсы и политические установки до 1963 года и почти все идеи председателя…»

Действительно, незаурядная полнота для художественного произведения!

В начале «культурной революции» Цзинь Цзин-мая не трогали. Более того, он продолжал громогласно восхвалять Мао Цзэ-дуна, его «идеи» и политику, кидая камнями критики и доносов в тех, кто попал в беду. Оседлав «эпохальный» роман на манер белого коня, Тао Чжу, покровитель удачливого автора, въехал в Пекин, чтобы стать в самой столице заведующим отделом пропаганды ЦК КПК, придя на смену осужденным в ходе движения прежним руководителям.

Летом 1966 года роман печатался тираж за тиражом. Его читали на обязательных политзанятиях наравне с газетными передовицами, объявив образцовым. Тао Чжу не стеснялся власть употреблять, чтобы популяризировать свое литературное детище.

Роман написан о новом герое — маоцзэдуновце. Китайская пропаганда постепенно подходила к этой фигуре. Сначала еще в 1959 году Мао Цзэ-дун отверг самое понятие социалистического реализма и объявил, что китайская литература должна иметь свой собственный, «более передовой» творческий метод: «сочетание революционного реализма с революционным романтизмом». Образцом совершенства в литературе в духе новых требований были немедленно объявлены стихи самого Мао Цзэ-дуна, который вкусил полную меру литературной славы из сотен захлебывающихся критических статей.

За стихами Мао Цзэ-дуна другие «шедевры» не последовали. Китайская литература хирела, и пропаганда решила, что надо «слиться с жизнью»: героев брали из «действительной жизни» и возвеличивали их во всех родах и видах искусства. Все герои — солдаты, и притом не живые, а мертвые. Мертвых возвеличивать безопаснее: они сами уже не заговорят, а от их имени говорить можно все что угодно.

Оуян Хай совершил действительно героический поступок. 18 ноября 1963 года воинская часть переходила железнодорожный переезд. Из-за горы появился поезд, и лошадь в артиллерийской упряжке с испугу дернула и застряла на полотне. Катастрофа казалась неминуемой. Оуян Хай бросился на рельсы и, подняв лошадь на дыбы, вытолкнул ее с полотна железной дороги, но сам попал под поезд, был тяжко изувечен и умер в тот же день в больнице.

Героизм Оуян Хая официально объявили результатом изучения «идей» Мао Цзэ-дуна. Но не забудем, что и до появления «идей» Мао китайское революционное движение не знало недостатка в героях. Оуян Хай прожил двадцать три года и совершил героический поступок. Приписывание любого подвига «идеям» Мао Цзэ-дуна принадлежит, конечно, не ему, а китайской пропаганде, прежде всего армейским политорганам.

После смерти Оуян Хая началась его канонизация по всем правилам маоистской иерархии. Автор романа Цзинь Цзин-май получил прямое указание: «Через рост Оуян Хая отобразить изменения в частях за последние несколько лет». Он сам приводит полностью и без стеснения это указание в статье «Замысел и создание «Песни об Оуян Хае»». Знакомство с героем автор начал с того, что выслушал на специальном собрании речь Тао Чжу, который совмещал должность секретаря Центрально-Южного бюро ЦК КПК с постом политкомиссара соответствующего военного округа. В приложении к роману от октября 1965 года автор писал: «Без внимания, заботы и указаний командиров всех ступеней этот роман вообще никак не мог бы быть написан». Он откровенно поблагодарил все инстанции: командование и политработников воинской части № 6900, гуйянский уездный комитет КПК, редакцию журнала «Шоухо», армейское издательство «Цзе фанцзюнь вэньи шэ». Инстанции предоставляли материалы, отбирали конкретные эпизоды, участвовали в определении развития сюжета и характеров действующих лиц.

Каким был настоящий Оуян Хай, выяснить теперь невозможно. Сконструированный герой поглотил человека. Идеальный тип маоистских героев описал сам автор романа Цзинь Цзин-май: «К тому времени, как в частях началось в широких масштабах изучение сочинений председателя Мао, имелось немало таких бойцов, чей культурный уровень до вступления в армию был настолько невысок, что они могли высказать очень мало путного. Первая книга, которую они прочли до конца после поступления в ряды революционной армии, была «Служить народу». Однако если уж они выучат одну фразу, то сразу же применяют ее в жизни; как председатель Мао сказал, так они и поступают, поступают от всего сердца и с чистыми помыслами. Они поистине достигли душевной чистоты без грана эгоизма и корыстолюбия. Это новые люди шестидесятых годов, новые люди, поднявшиеся от примитивного понимания до вооруженности идеями Мао Цзэ-дуна».

Здесь сказано больше, чем кажется на первый взгляд. Пропаганда в армии явилась началом всеобщего насаждения «идей» Мао в стране. При этом пользовались в первую очередь невежеством новобранцев. Невысокий культурный уровень в Китае граничит с неграмотностью. Даже среди поступивших на первый курс университета из деревни по особой квоте имелись юноши, не прочитавшие ни одной книги в жизни, и хорошо, если они читали все страницы своего учебника — единственной книги, которую они видели вообще. Газеты деревенские пареньки тоже не читали: за всю жизнь им удавалось подержать в руках два-три номера. Статью Мао Цзэ-дуна «Служить народу», которую первой вкладывают в руки начинающего приобщаться к истинам маоизма, ему просто не с чем сравнивать. Она занимает всего три странички, и Цзинь Цзин-май называет ее «книгой» из низкопоклонства перед автором.

Маоистский идеал человека, который раскрывает Цзинь Цзин-май, именно таков: изначальная чистота, «незараженность» культурой, вплоть до полной и откровенной неграмотности, когда человек «может высказать очень мало путного»; затем изучение сочинений Мао Цзэ-дуна, но не всех, а специально отобранных для простого народа; буквальное применение «идей» в повседневной жизни, вернее, умение представить все обычные, диктуемые здравым смыслом поступки как «вдохновленные», «предуказанные» «идеями» Мао Цзэ-дуна. Под изучением имеется в виду прежде всего простая зубрежка, но не индивидуальная, а предпочтительно коллективная, так как она вернее отупляет многих сразу.

В заявлении Цзинь Цзин-мая ясно выступает заинтересованность маоистов в низком образовательном уровне и прямом бескультурье трудящихся. Не будучи способными развивать народное хозяйство страны, консервируя его низкий технический уровень, они неизбежно приходят к необходимости останавливать и рост людей, которых им иначе некуда девать. С другой стороны, система маоизма чувствует себя спокойно, только лишив человека всякой возможности сравнения; опасность для нее исходит от любой книги, образование само по себе подозрительно, и «новые», «лучшие люди», кроме книг Мао Цзэ-дуна, ничего не читают и не читали. Их достоинства аналогичны религиозной святости, не требующей ничего, кроме слепой веры и «чистоты духовной».

Наконец, привычка сообразовывать свои поступки и действия с изречениями Мао Цзэ-дуна вырабатывает автоматизм повиновения этим «самым высоким указаниям», каковы бы они ни были. Слепое подчинение слову Мао — важнейшая основа культа личности в Китае.

Роман «Песня об Оуян Хае» — этот образчик маоистской пропаганды — прожил жизнь столь же краткую и эфемерную, сколь и бесславную. О его провале у меня еще будет случай сказать ниже.

Во время поездки по стране мне бросилась в глаза упорно и повсеместно проводимая политика перемещения людей. Из сианьских партийных работников, с которыми я встречался, ни один не был коренным сианьцем. Ван, например, был родом из Шаньдуна, многие являлись выходцами из Шанхая и т. д. То же самое наблюдалось и у фабричных рабочих. Я не встречал среди них местных уроженцев. Молодежь, отобранная для работы на фабрике, съезжалась из разных мест. Самих же молодых сианьцев, если их принимали в число рабочих, отправляли в другие провинции. В этом принципе набора кадров я усмотрел желание центральной власти лишить местных руководителей и крупные организованные коллективы опоры в коренном населении.

Поездка была для меня очень интересной, но я не стану отвлекаться от темы своего рассказа описанием всего увиденного. Скажу только о том, что связано с «культурной революцией». Я заметил, что волна движения докатывалась до периферии пока медленно.

В небольшом горняцком городе Тунчуани, где мы неожиданно, из-за оползня, заночевали в гостинице рудоуправления, к нам с Ма подошел местный инженер. Он возбужденно расспрашивал Ма о «культурной революции» в Пекине и, всему удивляясь, твердил:

— У нас такого не было… Еще не было…

В Яньань нас повезли на автобусе по узкому, скверно вымощенному шоссе. Оно пролегало через поля и деревни, в которых иногда делались остановки. Для остановок были выбраны специальные места. Мы не могли общаться и говорить с крестьянами. Однажды во время длительной послеобеденной стоянки я решил погулять. Китайские сопровождающие очень встревожились и только после долгого обсуждения разрешили мне выйти за высокий забор — конечно, не в одиночестве — и пройтись в сторону полей, но никак не в деревню.

Из окна автобуса и на остановках я видел то, чего нельзя было скрыть: полное отсутствие сельскохозяйственной техники на полях, ручной труд, крохотные, но прекрасно ухоженные индивидуальные участки.

Молотьба, которую я наблюдал, проводилась цепами, вручную. Ишаки с шорами на глазах брели по кругу, вращая жернова, — это помол. Самым страшным бичом было отсутствие тягла. Смотреть на людей, перетаскивавших на себе тяжести, на людей в роли вьючного скота в XX веке просто больно. Лошадей же под перевозки явно не хватало, хотя на большой дороге, по которой мы ехали, попадались подводы, загруженные до предела выносливости животных. Грузовики даже здесь, на одной из немногих в стране пригодных для автотранспорта дорог, были редкими гостями, да и то зеленая армейская краска и подтянутые фигуры солдат выдавали их военное предназначение.

В сельских магазинах, вернее, лавках не было в продаже ни мяса, ни рыбы, ни молочных продуктов, но последнее, впрочем, вполне естественно, ибо коров в Китае не держат. Торговали галантереей и тканью по карточкам. На прилавке меня поразила соль. Она лежала грязной глыбой, которую можно было бы, по моим понятиям, предложить разве лишь какой-нибудь звероферме. На мой вопрос, кому соль предназначена и почему нет в продаже чистой, продавец объяснил, что крестьяне предпочитают грязную соль, потому что она дешевле.

— Вы не думайте, люди в таком виде ее не едят, — говорил он, заметив мое смущение, — крестьяне сами обрабатывают ее, они ее дома выпаривают, очищают и едят чистую белую соль. Они не хотят платить денег за то, что могут сделать своими руками.

Я видел каменные ступки, в которых крестьянки толкут зерно для каши. Это был застывший, законсервированный мир, лишенный следов технического прогресса. Источником энергии служили по-прежнему человеческие мускулы.

Конечно, об извечной отсталости китайской деревин я знал, по поразило меня именно отсутствие изменений. Ведь должно же было появиться что-то повое» Но его не наблюдалось.

Новое пришло в деревню в старом обличье. Как и многие века тому назад, предпринимались грандиозные ирригационные работы. Прежде их начинали обычно основатели китайских династий, сгоняя крестьян на бесплатный труд — отбытие повинности казне. И в наши дни был применен этот способ. Но строительство ирригационных систем, основанных на самотеке, без насосных станций, стремление к максимальной протяженности каналов, скверное инженерное обеспечение приводили к затратам труда впустую. Окруженные каналами поля иссыхали, потому что в них не было воды. Реки провинции Шэньси текли жалкими струйками, не будучи в состоянии напоить подготовленные к орошению площади. Воды не хватало, и гобийский северный ветер засыпал лёссовой пылью террасные поля на склонах сухих желтых гор, сооруженные каторжным ручным трудом. Некоторые из высокорасположенных полей, на которых первый же урожай погиб, так и оставались с тех пор не засеянными: китайский крестьянин, как и всякий человек, не любит сизифов труд.

Сама Яньань — небольшой городок с очень красивой пагодой — стоит на слиянии двух горных речек. Пейзаж в этом районе куда веселее: воды больше, горы покрыты зеленью низкорослых деревьев и кустарников, внизу — сады, великолепная кукуруза и китайское просо.

В течение десяти лет город являлся центром, откуда Мао Цзэ-дун осуществлял свое руководство. Кроме всяких выставок, памятных мест и музеев нам показали и стариков, помнивших встречи с ним.

Экскурсовод много и долго говорил о мудрости председателя Мао, о его близости к народу, о том, что при обсуждении вопросов о сельском хозяйстве он совершил историческую прогулку в ближайшую деревню. Затем выступил старик-крестьянин и опять говорил восторженными словами о встрече с председателем — это случилось давно, еще в начале сороковых годов, — но ничего конкретного тоже не сказал.

Пришлось спрашивать самому:

— Где вы встретили Мао Цзэ-дуна?

— Я пошел в горы собирать траву, — сказал старик, — а навстречу мне по горной тропинке идет необыкновенный человек! Я не знал тогда, что это сам великий председатель Мао, я думал, это кто-нибудь из важных ганьбу[4], поскольку мы знали, что ЦК партии расположился в пещерах недалеко от нашей деревни.

— Он был один?

— Он шел один, а сзади было несколько бойцов, но далеко позади.

— И вы с ним говорили?

— Да. Я не знал, несчастный человек, что это сам председатель Мао.

— А что именно он вам сказал? Вы не забыли его слова?

— Как я мог забыть?! Все помню.

— Повторите, пожалуйста.

— Председатель спрашивал, а я отвечал. Он спросил, сколько у меня в семье ртов и сколько нужно зерна на каждый рот, чтобы дожить до весны, спросил, что я сею и какой получаю урожай. Потом он попрощался со мной и пошел обратно…

Мао Цзэ-дун жил замкнуто, не общаясь с простыми людьми. Интересовали же его в этом случае, вероятно, размеры налогообложения. Он хотел брать с крестьян такой налог, чтобы получить максимальное количество зерна. Поэтому и стремился выяснить размеры минимума, необходимого для поддержания жизни человека. Минимум этот был невысок, потому что весной и летом пищу крестьян составляли зелень, овощи и плоды. Зерно, которое выдерживает хранение и транспортировку, было незаменимо для крестьянского питания только в зимний период.

Если в яньаньские годы тяжелое положение как-то оправдывало политику максимальных изъятий продукции, то сохранение подобной системы сейчас выглядело какой-то экономической дикостью. А между тем дело обстояло именно так.

«Идеи» Мао Цзэ-дуна сложились в Яньани, не без гордости говорили местные экскурсоводы. Скоро и воочию я убедился, что с тех лет маоистская политика в деревне осталась неизменной. Узнал я об этом уже не в Яньани, а в соседней провинции, куда наша группа попала после посещения Лояна и Чжэнчжоу.

В Лояне наша группа осматривала крупный тракторный завод, построенный с помощью. Советского Союза. И в парткоме, и в цехах, и директору, и рабочим я задавал вопрос: «С какого года вы здесь работаете?» Ответы варьировались незначительно: либо с 1961 года либо с 1962 года. Никто из двенадцатитысячного заводского коллектива советских людей в глаза не видал. А ведь завод начал работать еще в 1958 году. На нем трудился большой коллектив бок о бок с советскими специалистами. Специалисты уехали, а куда делись те, кто работал вместе с ними? Те, кого они выучили? Неизвестно. В огромном Китае эти люди исчезли бесследно.

В Лояне, а затем в Чжэнчжоу до нас начали доходить вести о важных событиях, происходящих в Пекине. На пленуме ЦК КПК была одобрена «культурная революция». Все местные дацзыбао сообщали, что пленум проходил в присутствии «революционных масс».

Официальные красные дацзыбао с новостями из столицы захлестывали провинцию. Пленум ЦК, шестнадцать пунктов о «культурной революции», потом — встреча Мао Цзэ-дуна с «революционными массами». Каждую официальную новость отмечали парадами и демонстрациями. Но никаких насильственных действий, на манер пекинских, я нигде не замечал.

Во время поездки в уезд рядом со мной в автобусе сидел работник сельхозотдела Хэнаньского провинциального комитета КПК. Он разговаривал со мной очень дружественно, расспрашивал об ирригации в СССР, и я искренне пожалел, что мало мог ему рассказать об этом. Он заметил, что бывал в Советском Союзе — в Чите и Хабаровске. Этот короткий разговор остался в моей памяти, и, когда через год до нас дошли вести о сопротивлении, которое встретила «культурная революция» в Хэнани, я не слишком удивился этому. Вспомнил я и о демонстративно выставленной брошюре Лю Шао-ци в мемориальном музее одного недавно умершего деятеля. Все значение этого я понял гораздо позднее, когда обвинения против «председателя Лю» стали достоянием гласности. Тогда же я не представлял себе, насколько была примечательна эта книжечка для позиции хэнаньских коммунистов!

Поездка в уезд Линьсянь провинции Хэнань была для нашей группы несколько неожиданной, окончательное решение китайская сторона приняла только в Чжэнчжоу. В Китае вообще неохотно пускают иностранцев в деревню; такое расположение к нашей группе было явно вызвано особыми обстоятельствами: нарастанием событий в Пекине, откуда пришло распоряжение задержать нас вне столицы подольше. Таково было общее мнение. При этом поездка затянулась на три дня, и расходы хозяев возросли, но, очевидно, они были готовы пойти на это.

Линьсянь расположен в центре Китая, в колыбели китайской цивилизации. От провинциального центра Чжэнчжоу мы поездом доехали до Аньяна. Неподалеку от этого города находится древнее городище — остатки первой исторической столицы Китая, когда им управляла династия Шан в XIV–XII веках до пашей эры. Я сожалел, что программа не предусматривала посещение этого места, которое промелькнуло за окном нашего автобуса.

От Аньяна, расположенного на равнине, шоссе углублялось в горы; Линьсянь оказался зажатым между отрогами хребта Тайхан-шань. Раньше засуха являлась бичом этих мест, воды не хватало даже для питья, урожай сохранялся редко, население страдало от голодовок. Теперь же нас везли в передовой, показательный уезд.

Ослепительное безоблачное небо над головой. Зной. Вокруг светло-желтые, крутые, безлесные горы. Кустарники на склонах кажутся пыльными, а не зелеными. Желтая сухая почва под ногами. Дороги в Линьсяне бегут по речным долинам между горами, ложа рек пересохли, машина спокойно переезжает через тоненький ручеек.

В течение десяти лет все население уезда работало над созданием единой оросительной системы, не получая государственных кредитов и помощи машинами. Каналы были построены человеческими руками, они оросили до 70 процентов пашни.

Строители располагали в неограниченном количестве только неквалифицированной рабочей силой. Поэтому принимались такие инженерные решения, которые требовали обширных затрат труда, но меньше материалов. Строители опирались почти исключительно на местные ресурсы. За деньги покупался у государства только цемент.

Крестьяне Лнньсяня проделали огромную работу. В горном хребте обыкновенными кирками были пробиты туннели. Из-за гор пришла вода. От туннелей на десятки километров протянулись водоводы. — Каждый из них — сооружение уникальное. Ложе водовода высечено в скале, он вьется лентой по склону гор, постепенно снижаясь, так что вода поступает самотеком. Узкие ущелья и даже две довольно широкие долины водоводы пересекают по акведукам. Чтобы уменьшить потерн от испарения, водоводы сделаны узкими, но глубокими, вода течет по ним с большой скоростью.

У крестьян не было кирпича: уезд не имеет своего угля, обжигать кирпич не на чем. Выход был найден: население поголовно, особенно женщины, старики и дети, занялось вырубкой каменных брусков. Камень брали из окрестных гор — одну гору, отдельно стоящую, вообще разобрали — и превращали в обтесанные бруски, каждый из которых заменял два кирпича. Этими каменными брусками облицовывались водоводы, каналы и акведуки, выкладывались плотины. Такие бруски ничего не стоили, их изготавливали ручным трудом, своими силами и переносили в корзинках на коромыслах к месту кладки. В осенне-зимний сезон на строительные работы в уезде выходило ежедневно до ста пятидесяти тысяч человек, но даже в страду работы не прекращались, и меньше десяти тысяч строителей не бывало никогда.

— Приходилось ли заставлять людей? — спрашивал я местных работников, которые нас сопровождали.

— Только первые два года было трудно. Крестьяне сначала не верили в свои силы, не верили, что придет вода. Потом работать стало легко, народ трудился охотно.

Нельзя было не поверить сказанному: ведь безводье грозило голодной смертью крестьянам. Строители, разумеется, работали бесплатно.

— Почему же государство ничем не помогало народной стройке?

— Государство нуждается в средствах на большие дела! Оно не дает кредиты сельскому хозяйству…

Увы, это тоже была правда. Маоисты не желали расходоваться на увеличение производства продовольствия в стране. Основные средства уходили на осуществление великодержавной политики, тут они не скупились!

В результате произведенных работ долина оказалась с обеих сторон на высоком уровне опоясана водоводами, откуда по местным небольшим, но также аккуратно облицованным брусками стокам вода поступала на поля. Жить крестьянам стало легче. Они собирали на своих полях либо один урожай батата, либо два урожая: весенний — пшеницы и осенний — кукурузы. Урожайность возросла на 85 процентов, и уезд Линьсянь перестал быть голодной обителью.

Но была ли решена проблема благосостояния крестьян? Нет, в условиях примитивного труда решить ее оказалось невозможно, несмотря на самоотверженность крестьянства. Труд на полях оставался ручным, малопроизводительным, он давал очень слабый выход товарной продукции.

Положение усугублялось тем, что урожай у крестьян изымался по большой части безвозмездно… Хотя государственный налог, оплачиваемый поставками зерна, в Китае и не превышает 20 процентов урожая, маоисты получают много зерна бесплатно, с помощью так называемых добровольных фондов, которые практически определяются ежегодно в зависимости от урожая и из-за которых крестьянам остается на потребление довольно скудный минимум зерна. В 1966 году, например, несмотря на хороший урожай, крестьяне получили лишь прежний прожиточный минимум, зато в собраниях и речах по поводу добровольных фондов недостатка не было. Как-то я спросил местного партийного работника:

— Какие культуры всего выгоднее возделывать в Линьсяни?

— Это смотря кому выгодно… — отвечал он неожиданно для меня.

Выяснилось, что провинциальные и уездные власти, следуя указаниям из центра, всячески заставляли крестьян сеять пшеницу и кукурузу. За два урожая эти культуры в условиях Линьсяни давали максимальный выход продовольствия. Но главным их достоинством была высокая транспортабельность: зерно легко сохранять и вывозить, сбор хлеба легче учитывать и контролировать. Крестьяне превосходно понимали, что в таких условиях хлебом сыт не будешь, зерновыми не прокормишься.

Из года в год, несмотря на все старания начальства, деревня увеличивала посевы батата. Батат очень плохо переносит транспортировку, изымать у крестьян батат натурой практически бессмысленно, его дальше уездного центра не увезешь, и дольше месяца он не пролежит. Урожай батата доставался поэтому самим земледельцам и служил для них главным источником питания. Но, несмотря на бережное обращение, когда каждый клубень, как ценность, перекладывали руками с великими предосторожностями, батат не выдерживал хранения. Два весенних месяца, когда кончался батат и еще не было зелени, крестьяне могли прожить только на зерне. А получить зерно для питания можно было лишь по разрешению начальства, от которого, таким образом, прямо и непосредственно зависела жизнь каждой семьи. Сколько дать зерна — больше или меньше — решалось в каждом конкретном случае по-разному. Можно себе представить колоссальную власть администрации над сельским населением!

В уезде нам показали деревню Дацайюань. Она вся входила в одну производственную бригаду. Бригадир сказал, что жителей в деревне — 1300 душ, на поля в страду выходит 987 человек — все, кто старше восьми лет.

Мы посетили несколько крестьянских домов. Вот как выглядел, например, один из них. Квадратный участок огорожей глиняным забором — дувалом и глухими стенами дома. Дом низкий и длинный, выходит окнами в замкнутый двор. Жилое помещение состоит из двух комнат, первая служит прихожей и кладовой: здесь стоят полутораметровые глиняные кувшины, настоящие амфоры, в которых хранится зерно.

Кухня помещалась в отдельной от жилого дома постройке.

— Чем вы топите? — задал я вопрос.

Оказалось, что дважды в год крестьяне собирались обозом в соседний уезд, где можно было добывать уголь на поверхности и собирать в отвалах.

Все делалось исключительно собственным трудом, никаких денежных затрат не требовалось.

Дом строился узким и длинным, чтобы перекрытия крыши были покороче. Дерево — великая ценность в безлесном Китае. На перекрытия шли ветки и палочки, которые в нашей лесистой стране и на дрова не пустили бы. Окошки в крестьянских домах были остеклены заботливо подобранными кусочками стекол, причем не стекло подбиралось к рамке, а рамка по размеру стекла. Рамки делались из привозного бамбука, ими дорожили. Но главной ценностью крестьянского дома была дверь. Ее делали из настоящих досок прочного южного дерева и устанавливали на деревянных шпеньках.

— Сколько лет может прослужить такая дверь? Давно ли она у вас? — спросил я у пожилой женщины через переводчика, потому что хэнаньский говор, хотя он и близок пекинскому, я сам понимал не больше чем наполовину.

— Она была еще при деде… Я не знаю, сколько ей лет, — отвечала крестьянка.

Дверь была из сандалового дерева:

В другом доме меня поразило вообще отсутствие двери. Ее заменял плотный плетеный камышовый полог. Хозяева объяснили, что у них тоже раньше была сандаловая дверь, но во время войны японский офицер остановился переночевать в их доме и велел расколоть дверь на дрова, чтобы приготовить себе завтрак. Он считал, что сандаловое дерево горит с особо приятным ароматом. Даже сейчас, хотя прошло уже больше двадцати лет, хозяева побелели от ненависти, рассказывая о таком варварстве. За долгие годы семья оказалась не в состоянии приобрести новую дверь взамен сожженной: привозное дерево недешево. Они мерзли каждую зиму из-за минутной прихоти японского оккупанта.

В каждом доме, где мы побывали, держали свинью, а то и две. Китайские свиньи — высокорослые, худые, черно-белые, с длинной щетиной и очень проворные. Кормят их скудно, поэтому свиньи дают только мясо, а не сало. Мясо едят по большим праздникам.

За околицей располагались приусадебные участки крестьянских семей. Они по площади крохотны, но удобрены, политы, и каждый комочек земли буквально перетерт руками. С ранней весны и до поздней осени с них собирают урожай овощей, начиная просто с зелени, похожей на наш шпинат, только погрубее и гораздо урожайнее, затем лука-порея, баклажанов и кончая осенним турнепсом.

В августе на огородах царили баклажаны. Они походили на маленькие деревья, около метра высотой, а с них свисали плоды, не стручкообразные, а круглые, похожие на огромные помидоры, только синего цвета.

По краям участка у тропок росла китайская конопля, из. семян которой крестьяне жали масло.

Деревенская жизнь шла практически без денег. Рынка не было, до ближайшего города — Аньяна — не близко. Все деньги, которые только попадали в крестьянские руки, уходили на покупку одежды по талонам. Хотя нормы выдачи на человека были низкими и не каждый год можно было сшить штаны из новой ткани, крестьянам постоянно не хватало денег, чтобы выкупить ее.

Нас, иностранных гостей, в деревне принимали радушно.

VI. Августовские погромы

Вечером 20 августа, когда поезд доставил нас в Пекин, было прохладно и сыро. Лужи на перроне, на площади. Недавно прошла гроза. Нас с Ма еще в вокзальном туннеле встретил Сюй.

— Вас ждет такси.

Сюй необычно собран, сосредоточен.

Такси?! Ма поражен. Ведь это нарушение экономии. Для встречи и проводов иностранцев университет всегда предоставляет свою машину с шофером. Это и экономнее, и приличнее.

— Канцелярии запрещено брать машины. Гараж взят под контроль хунвэйбинами, — коротко поясняет Сюй.

— Какими хунвэйбинами?! — Ма ничего не понимает.

— В университете созданы два отряда хунвэйбинов. Как, ты этого не знаешь?

Ма потрясен. Какие перемены!

В такси Сюй вежливо осведомляется у меня, как прошла поездка. Ма не дает мне раскрыть рта и восторженно тараторит без умолку сам.

— Очень, очень хорошо! Были в Яньани — революционной базе. Осмотрели все места, где жил и работал председатель Мао… Я везу товарищам памятные значки, фото и конверты с марками, на них очень красиво изображен председатель!..

— А мы видели председателя на Тяньаньмэне… Два раза!

На лице Ма отчаяние.

— Это только я видел два раза, — гордо говорит Сюй. — А есть такие, кто видел его три раза. Председатель Мао здоров, очень здоров!

— Как я отстал от вас всех! — с горечью проговорил Ма.

— Но зато ты побывал в Яньани, — утешал его Сюй.

Сюя так и распирало от желания рассказать Ма новость. Его не могло удержать от этого даже мое присутствие.

— Председатель Мао призвал революционную молодежь создавать отряды хунвэйбинов, чтобы защитить его от врагов и сохранить красный цвет нашего государства, — сообщил он. — У нас сначала возникло больше двенадцати отрядов, но они вскоре объединились, и теперь у нас два крупных отряда — отряд «Цзинганшань»[5] и отряд «Маоцзэдунизм».

— Какое между ними различие?

— Большое. Во-первых, в них входят ребята с разных факультетов, а во-вторых, у них различен боевой дух…

— Ты тоже вступил в отряд? — перебил его Ма.

— Пока нет. Ты же знаешь — я член партии. А нас не берут без испытательного срока…

Воцарилось молчание, такое красноречивое, что я не выдержал и оглянулся на Ма. Впившись пальцами в колени, Ма глядел в одну точку. Мысль его лихорадочно работала — ведь он тоже был членом партии.

— Это ужасно, что я так долго не был в Пекине! Как я завидую вам всем, кто видел председателя Мао! — проговорил он наконец, и в голосе его звучала растерянность.

— Я прохожу испытательный срок при отряде «Цзинганшань», — оживился Сюй. — После выборов комитета культурной революции мы поочередно возглавляем канцелярию — я и еще двое товарищей. Я вынужден был работать с комитетом культурной революции, иначе было нельзя, — извиняющимся тоном объяснил Сюй. — Наш отряд хоть кое с чем и не согласен…

— А кто же выступает против комитета? — не в силах скрыть волнения, выспрашивал у него Ма.

— Отряд «Маоцзэдунизм». Они хотят разогнать комитет.

— Что происходит на филологическом?

— Большинство поддерживает отряд «Маоцзэдунизм». Первый и второй курсы — самые активные.

Слабо освещенные вечерние улицы китайской столицы, омытые дождем, были малолюдны. Мы проехали через весь город, почти не останавливаясь. Вот и университетские ворота.

— А-а-а-а! — ворвался внутрь машины рёв толпы.

Десятки лиц заглядывали к нам в окна, десятки рук схватились за корпус маленькой машины.

— Не шевелись! — сказал мне Сюй.

Вместе с Ма они высунулись в боковые дверцы и закричали во все горло:

— Машина канцелярии по работе с иностранцами! Пропуск утвержден комитетом культурной революции!

В толпе молодежи я видел не только студентов, но и много школьников.

Сюй отчаянно махал в воздухе какой-то бумажкой. От проходной военным шагом подошли двое с красными повязками и значками с изображением Мао Цзэ-дуна на груди.

— Дайте дорогу, — сделал знак рукой один из них, узнав Сюя.

Машина медленно въехала на главную аллею и направилась к общежитию.

Не успели мы поставить в комнате сумки и чемоданы, как Ма, посоветовав мне отдыхать, сам тут же ушел. Ночевать он не вернулся.

Утром я зашел в канцелярию: в столовой мне не дали завтрака — там не знали, что я приехал.

— Не волнуйтесь, все постепенно наладится, — успокаивали меня сотрудники. — Сейчас все очень заняты — культурная революция! Главное — поменьше суеты и шума.

От завхоза Вана я узнал, что университет охраняют хунвэйбины, что они — люди молодые и могут кое в чем ошибиться. Постепенно они ко мне привыкнут, будут знать в лицо. А сейчас возможны недоразумения.

— Я отсутствовал каких-то две недели, а изменения за это время произошли большие — хунвэйбины, всюду — новые лозунги, новые дацзыбао, новые изречения Мао Цзэ-дуна. Куда ни взгляни, только один Мао Цзэ-дун…

— Нет, почему же, есть еще Линь Бяо, — осторожно заметил Ван и показал на парадный плакат с его высказываниями, на котором типографией был воспроизведен почерк «ближайшего соратника».

— Вообще я не понимаю, зачем надо вешать повсюду все эти изречения?

Ван, почувствовав, что надо «давать отпор», сказал внушительно:

— Сочинения председателя Мао столь глубоки, что постигать их надо ежедневным изучением на протяжении двадцати лет. Только тогда можно научиться правильно применять идеи председателя Мао! Так считает наша партия.

На этом наш разговор окончился.

В университете было тихо и безлюдно. Я шел по усыпанному клочками бумаги парку, по коридорам из дацзыбао, скрывающих цветущие кустарники аллей. Лишь изредка встречал я одиноко бредущие фигурки студентов. «Куда же девались революционные массы?» — не без иронии подумал я. Начал читать дацзыбао. Они висели теперь друг против друга: одни принадлежали отряду «Цзинганшань», другие — отряду «Маоцзэдунизм». Между ними шла яростная перепалка. Просто удивительно, как выдерживала бумага столько брани, истерического визга. Такого мне еще никогда не доводилось читать.

Центральное место занимали объявления о собраниях, судилищах и выездах на «революционные операции». Мне стали понятны тишина и безлюдье на территории университета: хунвэйбины спозаранку выезжали в город на «революционные операции».

Бегло проглядев заголовки, я понял, как изменился тон дацзыбао за последний месяц. Помимо того, что они стали грубее и ругательнее, они призывали к действию: Искоренить! Разбить! Подавить! Уничтожить! Выволочь! Разоблачить! Разгромить!

В одной из дацзыбао «маоцзэдунистов» под невинным заглавием: «Великий вождь Мао Цзэ-дун учит нас быть бережливыми и экономными» — авторы дацзыбао из соображений «бережливости» и «верности идеям Мао Цзэ-дуна» требовали скорейшей — до 1 сентября — физической ликвидации всех осужденных в ходе «культурной революции» лиц. Они требовали «немедленного и скорого суда революционных масс» над «врагами внутри университета». Эта же дацзыбао призывала отдать все силы подготовке «революционной термоядерной войны», целью которой будет «вычищение трех нечистей: американского империализма, современного ревизионизма и реакции». Начинать же рекомендовалось с «современного ревизионизма»!

«Десять вопросов к товарищу Лю Шао-ци», — прочитал я далее и остановился. Появление чьей-либо фамилии в дацзыбао, даже если обвинение — сплошной вздор, очень скверный знак. Другое дело речи, которые произносят Цзян Цин, Чэнь Бо-да и Чжоу Энь-лай. Они занимают целые стенды, фамилия — из уважения к «революционности» оратора — пишется красным или в красной рамке. А здесь к Лю Шао-ци обращались с ядовитыми вопросами.

Председателя КНР спрашивали, как случилось, что он послал «рабочие группы» «подавлять культурную революцию» и как он намерен ответить за это преступление перед «революционными массами»? Почему его жена ездила в Индонезию в юбке и серьгах и даже надела колье?.. Почему в своей статье о работе коммуниста над собой на десять цитат из Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина он только один раз цитирует Мао Цзэ-дуна, тогда как «идеи Мао Цзэ-дуна — это вершина марксизма-ленинизма, и его следует цитировать не в пропорции один к десяти, а в десять — сто — тысячу и десять тысяч раз больше».

Это было только начало кампании, и Лю Шао-ци еще называли «товарищем». Но выступление это не было ни одиночным, ни случайным. В университете были сняты портреты «председателя Лю», которые раньше пользовались почти тем же статусом, что и. портреты самого Мао Цзэ-дуна.

Наткнулся я и на «десять обвинений против Го Мо-жо». Известность этого литературного и научного имени заставила прочесть довольно объемистый текст. Еще в апреле, до начала массового движения, Го Мо-жо выступил с покаянной речью, в которой отрицал все свое творчество и клялся, что будет «изучать по-настоящему идеи Мао Цзэ-дуна». В своем отступничестве он перешел все границы самоунижения. Наша «Литературная газета» 5 мая 1966 года поместила перевод этой его речи без комментариев. В КНР речь Го Мо-жо передавалась по радио. Она воспринималась как показание барометра, как предостережение, как политический ход изощренного деятеля. «Но спасет ли она его или не спасет?» — думал я. Уже три месяца шла «культурная революция», а Го Мо-жо оставался под защитой своего покаяния. И вот — снова «десять обвинений». Его винили за переводы — «насаждение иностранной культуры»; за контакты в прошлом с советскими людьми: «преклонение перед иностранщиной»; за исторические сочинения и пьесы — «пропаганда феодализма и реакции»; за недостаточное внимание к «идеям» Мао Цзэ-дуна — «буржуазная идеология» и даже за «буржуазный национализм» — когда-то Го Мо-жо был министром в гоминьдановском правительстве. Все припомнили, но публичное осуждение Го Мо-жо так и не состоялось: его спасло публичное самоуничижение, на которое не решился больше никто из известных писателей Китая.

В общем впечатление от всех новшеств было удручающее, надвигалось нечто зловещее и грозное. Я вернулся к себе какой-то неспокойный, подавленный.

В середине дня пришел Ма, бледный после бессонной ночи. Оставив нераспакованными свои вещи, он энергично занялся более срочным делом — принялся обклеивать репродукциями и плакатами свою половину комнаты. Большой цветной портрет Мао Цзэ-дуна, на который резко снизили цену, так как портрет вождя перевели в категорию «предметов первой необходимости», занял середину стены и смотрел прямо на меня. Вообще же в Пекине ощущался даже дефицит его портретов, которые стали чем-то вроде заклинательного знака, оберегающего от произвола, подобно тому как в старом феодальном Китае люди верили, что лубочные картинки заклинают духов и отпугивают нечистую силу.

По обеим сторонам портрета Ма прикрепил печатные изречения — «юйлу» — Мао Цзэ-дуна и рукописное «юйлу» Линь Бяо. Над столом он приклеил цветную репродукцию с картины маслом: на вершине горы в окружении целой свиты стоит молодой Мао Цзэ-дун с пышной шевелюрой, а к нему поднимается во главе отряда солдат-юноша в военной форме.

Ма ткнул в него пальцем и сказал:

— Линь Бяо! Самый верный соратник, самый лучший ученик председателя Мао.

Китайская национальная живопись «гохуа» не знала масляных красок, картины маслом появились в Китае только в нашем столетии. После 1949 года на них обычно изображались парадные сцены.

Покончив со всем этим декорумом, Ма лег отсыпаться, а я отправился в город.

Первое, что я обнаружил в городе: все книжные магазины были закрыты.

Я брел по пассажу Сиданя, в котором так часто проводил свой досуг. Все ставни и стены его книжных лавок залеплены надписями: «Книжные червяки! Немедленно прекратить торговлю реакционным хламом!» Торговал только один зал у входа: правая сторона — сочинения Мао Цзэ-дуна (по сниженной цене!), рядом — пропагандистские издания с документами о «культурной революции», левая сторона — продажа «юйлу» — изречений Мао разнообразных фасонов и репродуцированных портретов Мао. Очередь, давка, в руках «счастливчиков», уже купивших «предмет первой необходимости», мелькают пестрые листы. В зале я увидел старого букиниста, у которого. приобрел десятки книг. С нагрудной надписью «реакционный элемент» он ходил с леечкой и поливал каменный пол. Бледное, одутловатое лицо украшали наклейки пластыря. Он прошел мимо, не подав виду, что знает меня. Школьники лет четырнадцати — шестнадцати с красными повязками прохаживались среди расступавшихся перед ними покупателей, стояли за спинами продавцов. У входа ребята наклеивали плакат: «Покончить с распространением яда! Долой реакционную книготорговлю! Сделаем книжные магазины оплотом идей Мао Цзэ-дуна!»

Я поинтересовался, когда откроются букинистические магазины, у продавца, стоявшего за прилавком, где продавались толстые тома сочинений Мао и было свободнее. Меня тут же окружили ребята с красными повязками, и, не дав ответить продавцу, парнишка постарше сообщил:

— Магазины закрыты для наведения чистоты и внутреннего порядка. Среди книг, которые там продавались, во многих не упоминается председатель Мао. Есть книги реакционные и ревизионистские. Те, кто торговал ими, будут держать ответ перед массами.

Он предложил мне купить книги Мао Цзэ-дуна. Я отказался и вышел на улицу. Часть витрин была заклеена воззваниями или закрыта ставнями. Во всех остальных на фоне собранной в лучеобразные складки красной материи стояли либо разных размеров бюсты Мао, либо его портреты в позолоченных рамах. На противоположной стороне витрина была разбита вдребезги. Я перешел улицу и оказался у магазина грампластинок. Тротуар, выложенный как и на всех центральных улицах Пекина, квадратиками плоской серой черепицы, рифленной в клеточку, покрывал слой битого шеллака. Осколки пластинок лежали даже на мостовой. — Поворошив их ногой, я увидел красную наклейку и прочел надпись разбитой пластинки. Это была запись китайской народной песни. Я заметил, что за мною, привалившись к стене у входа в магазин, наблюдает паренек с красной повязкой. В самом магазине — разгромленном, опустошенном — расхаживали, переговариваясь, школьники с красными повязками. Я подошел к пареньку и спросил:

— Почему вы разбили эту пластинку! Ведь это китайская народная песня?

— Песня плохая, — любезно улыбаясь, ответил он. — В ней нет ни слова о председателе Мао. Такие песни сеют яд, а магазин этот — черное логово буржуазной идеологии! Мы оставляем только песни про Мао Цзэ-дуна.

Рядом размещался магазин оптики. В нем распоряжались ребята постарше. Над прилавком, где продавались очки в дорогой оправе и темные очки, тянулась надпись: «Оправы для буржуазной сволочи, тунеядцев и негодяев всей страны». Покупателей в магазине не было. Все слоняющиеся по залу были хунвэйбинами. В глубине виднелась еще одна надпись: «Долой буржуазную привычку ходить в черных очках!»

Я шел дальше по центральной улице Сиданя. В следующем квартале юнцы школьного возраста громили парикмахерские и ателье, «рассадники буржуазного образа жизни». Они наклеивали на витрины ультиматумы с перечислением запрещенных причесок. Нельзя носить пробор, нельзя взбивать кок, нельзя носить длинные волосы, нельзя зачесывать волосы назад и т. д.

На дверях ателье висел ультиматум, запрещавший шить пиджаки и брюки «иностранного покроя». Женщинам запрещалось носить юбки, «перенятые у заграницы». Ультиматум завершала угроза быстрой и беспощадной расправы с нарушителями.

Около автобусной остановки стоял пикет хунвэйбинов с ножницами в руках, ими командовал паренек постарше, видимо студент. Когда подходил автобус, пикетчики выстраивались в две шеренги, образуя коридор, и по одному пропускали выходящих пассажиров. Никто даже не пытался протестовать, все проходили молча, понурившись. Пикетчики выхватывали девушек с длинными волосами и тут же без разговоров срезали им косы. Девушки не сопротивлялись. Весь тротуар был усыпан обрезанными косами — длинными и короткими, толстыми и тоненькими, некоторые были перевязаны ленточками, другие — толстой цветной синтетической нитью, модной у китайских девушек.

— Зачем вы так делаете? Какой в этом смысл? — спросил я у ребят, когда очередная группа девушек была острижена и отпущена.

— Мы боремся со старыми буржуазными нравами, — ответил на мой вопрос юный пикетчик. — Носить косы — это советский ревизионистский обычай. Мы не позволим в красном Китае Мао Цзэ-дуна соблюдать его. Китайские девушки должны носить революционные короткие волосы.

— А это что значит? — спросил я его и указал на проезжавшего мимо велосипедиста.

У пожилого человека полголовы от лба до затылка было выстрижено наголо под машинку, а на другой половине сохранились гладко зачесанные длинные волосы.

Хунвэйбины наперебой стали рассказывать, что три дня назад в какой-то средней школе был отпечатан на гектографе ультиматум — отказаться от проборов, но нашлись негодяи, которые решили сохранять прическу с пробором, и их специальный патруль, выставленный на одном из перекрестков, стриг в наказание вот таким образом.

— Он будет так ходить десять дней! Мы проследим за этим!

Неподалеку находился прежде знаменитый сычуаньский ресторан. Перечные блюда этой провинции славятся в Китае. На большую улицу ресторан выходил узким коридором, все помещения располагались в глубине. Я свернул туда не столько для еды, а чтобы опомниться от происходящего, и ошибся. Вход был уже заклеен проклятиями против управляющего, которого называли «контрреволюционным элементом». «Сукины дети! Немедленно откажитесь от своих 5 процентов! Да здравствует государственный контроль!»

Ресторан был смешанным, государственно-частным предприятием. Неожиданно хунвэйбины потребовали фактически ликвидации капиталистов, которые по-прежнему получали от государства фиксированные 5 процентов на вложенный капитал в качестве выкупа. Эти выкупные выплачивались уже много лет, и конца им не было видно. Теперь хунвэйбины требовали положить этому конец…

Я шагнул внутрь. Поперек коридора висело полотняное объявление: «Столовая для хунвэйбинов и революционных масс». Под ним полная старая женщина, «украшенная» нагрудным знаком «эксплуататорский элемент», копошилась с метлой.

Меню из десятков блюд было сорвано и заменено стандартным: капуста, лапша, маньтоу. На раздаче рядом с поварами дежурили хунвэйбины. Здесь можно было поесть очень дешево — за несколько копеек — неаппетитную и скверно пахнущую прошлогоднюю капусту, черную лапшу, серое маньтоу. Большинство старалось все же взять себе что-нибудь подоброкачественнее. Я стал в очередь, где продавали холодное рубленое мясо. Курицу, баранину, свинину подавали на блюдечках, крохотные порции. Мясо было приготовлено отлично.

— Положите побольше, пожалуйста! — попросил я с полной готовностью заплатить, но раздатчица вдруг остановилась в смущении, ибо дело было не в деньгах. Немедленно рядом с ней появился мрачный парень с красной повязкой.

— Иностранцу можно! Накладывай, — распорядился он.

Мне положили грамм сто пятьдесят мелкорубленой курицы, и я понял: размеры порций контролируются хунвэйбинами. Только сейчас я увидел над раздаточной плакат: «Слушаться председателя Мао! Быть экономным в еде! Не обжираться!»

В этой очереди стояло немало рабочих. На модернизированных предприятиях заработок выше, и они, конечно, могли себе позволить кусочек курицы. Лица людей были мрачными.

С закуской в руках я подошел за пивом. Китайское пиво очень вкусное и крепкое, напоминает лучшие немецкие марки. С удивлением я обнаружил, что вместо кружек пиво наливают в стаканы.

— Дайте мне кружку, — попросил я.

Около бочки, разумеется, стоял контролер с повязкой. Осмотрев меня, хунвэйбин согласился.

— Иностранцу можно…

Мне единственному налили кружку пива. Остальные получали стакан, и ни капли больше. А до этого в Китае всегда пили кружками.

Решив, что впечатлений у меня от нового этапа «культурной революции» вполне достаточно для одного дня, я сел в автобус, направлявшийся в район моего университета. На одной из остановок в автобус ворвался патруль хунвэйбинов. Их было человек пятнадцать. Грубо проталкиваясь, они бесцеремонно осматривали пассажиров и прицепились к моему соседу.

Это был человек лет сорока, уже начинающий лысеть. Его редкие волосы были аккуратно разделены пробором, на коленях у него лежал потертый портфель.

— Сюда! — сделал знак остальным юнец, который шел первым, и в ту же минуту вокруг нас образовалось плотное кольцо. — В какую эпоху ты живешь, сволочь? — заорал юнец на пассажира и, вцепившись рукой ему в волосы, запрокинул его голову назад. — Ты забыл, что живешь при Мао Цзэ-дуне! Носишь буржуазный пробор и портфель таскаешь, кровопийца! Обуржуазился, проклятый перерожденец! Забыл про культурную революцию! — Для вящей убедительности хунвэйбин пару раз стукнул пассажира головой о дюралевую раму окна. — Почему не подстригся до сих пор?

— Я был очень занят… Все время собрания, не успеваю… — лепетал трясущимися губами побелевший от страха пассажир.

— Предупреждаем тебя последний раз! Не то худо будет! — пригрозил ему командир патруля.

На следующей остановке хунвэйбины вышли. Дрожащей рукой мой сосед поправил встрепанные волосы, стараясь сгладить злополучный пробор. Мы сошли с ним у университета — возможно, он тут и работал.

Дни бегут. «Культурная революция» из стен университетов и институтов переместилась на городские улицы. Не за горами уже и мое возвращение на родину. Мои планы приобрести нужные китайские книги оказались под угрозой. Книжные магазины стали главным объектом деятельности хунвэйбинов. Попытаюсь съездить на Люличан, решил я, может, там повезет.

Люличан — это уголок старого Пекина, славящийся уже чуть ли не три века своими книжными рядами. Много букинистов и антикваров, там находится и знаменитая «Жунбаочжай» — мастерская несравненных репродукции национальной живописи — «гохуа».

В автобусе школьницы, сменяя друг друга, читали пассажирам цитаты Мао Цзэ-дуна. Потом пели, призывая пассажиров подтягивать, и усталые люди, ехавшие с работы, подпевали. Молодой рабочий, скорее для видимости, шевелил губами, выдавливая слова, воспевающие «великого кормчего».

— Товарищ, что же вы не поете? — вдруг спросила его сидевшая рядом женщина.

— Пою! Пою! — поспешно ответил он и запел еще громче.

Вдруг, резко раздвинув пассажиров, ко мне подошла девушка с красной книжкой, формой напоминающей блокнот. Стоя напротив, она принялась читать звонким голосом цитаты Мао, время от времени вскидывая на меня глаза, а потом пошла шпарить наизусть, глядя в упор.

Выйдя на Люличан, я первым делом отправился в магазин «Жунбаочжай». Мне повезло — открыт. Вхожу, но что я вижу? Исчезло все: и книжные закладки, расписанные мастерами миниатюры, и длинные настенные свитки с птицами, цветами, пейзажами, и даже картины о новой жизни после Освобождения. Ничего этого нет. Ни быта, ни строительства, ни патриотизма, ни традиций. Зато повсюду литографии прищурившегося, улыбающегося, пишущего, курящего Мао Цзэ-дуна. Он и солнце, он среди солдат, и всюду он на вершине. Много плакатов с изречениями Мао Цзэ-дуна. Сохранился, правда, прилавок, где можно купить тушь, краски и кисти — они, очевидно, отнесены к предметам первой необходимости, как средство для изображения Мао Цзэ-дуна!

Огорченный, я зашагал по Люличан дальше. Антикварный магазин закрыт. Магазин китайских старых книг закрыт. Еще один букинистический закрыт, ювелирный тоже. Еще и еще вижу я закрытые, обклеенные шельмующими лозунгами двери. Вот магазин эстампов, где я так любил бывать! Сквозь стеклянную дверь стараюсь заглянуть внутрь: нет, тут пока ничего не разгромлено. Скульптуры и керамические фигурки стоят на полках, а эстампы свалены грудой в угол. Я покупал их после каждой стипендии.

Да, Люличан выглядел так, словно над ним пронесся ураган.

Кривыми переулками, где, пешеходу нелегко разойтись с велорикшей, я прошел на Дачжалар. Снова торговые ряды — женское платье, обувь, детские товары, старинные аптеки, оптика, да и чего только нет! На витрине обувного магазина ультиматум: «Снять буржуазные модели! Убрать идейно гнилую продукцию!» «Революционные массы, долой кожаные ботинки! Откажемся от нравов эксплуататорских классов!»

Захожу в универмаг. На прилавках «охранительные» объявления: «Идейно гнилой товар снят с продажи». Под стеклом витрин обращения: «Товарищи революционные покупатели! Если вы обнаружите плохие, идейно не выдержанные товары в нашем магазине, просьба высказать ваше драгоценное для нас мнение».

По магазину хунвэйбины ведут молодого человека. Руки у него выкручены назад и вверх, так что локти упираются в спину, а голова опущена. вниз. Ведут его полубегом трое, позади следуют еще несколько молодчиков с красными повязками.

— Реактивный самолет… — слышится шепот.

При быстром движении скрюченное человеческое тело действительно напоминает контуры реактивного самолета.

Они проходят быстро, как и появились. Толпа покупателей смыкается, словно ничего не произошло.

Я быстро убеждаюсь, что не смогу привезти жене в подарок китайский чайный сервиз. Все сколько-нибудь красивое и национальное снято с продажи.

У меня было около ста юаней, которые я намеревался истратить на книги. Но книг не будет — в этом я уже убедился, значит, надо их истратить, и побыстрее, на что-нибудь другое в магазине для иностранцев неподалеку от Ванфуцзина.

До центра я добрался с трудом, в переполненном автобусе. Торговая улица Ванфуцзин сильно пострадала от «культурной революции»: сорваны вывески, разбиты и заклеены витрины. Бурная деятельность хунвэйбиновских пикетов терроризировала не только продавцов, но и покупателей — их теперь почти не было видно. Но в магазине для иностранцев имелись еще кое-какие товары и — главное — было спокойно.

Завернув за угол на Ванфуцзин, я едва успел пройти с десяток шагов, как мне под ноги скатился кубарем по ступенькам одного из подъездов и распластался на тротуаре какой-то человек. По виду ему можно было дать лет пятьдесят. Распухшее лицо в кровоподтеках, одежда изодрана и испачкана грязью, на теле сквозь дыры виднелись синяки. Следом за ним сбежали его преследователи — четверо хунвэйбинов. Наградив свою жертву еще пинками, они поставили ее на ноги и, вывернув руки, поволокли по улице, продолжая избивать кулаками и ногами. Вокруг непрерывным потоком двигались прохожие, делая вид, что не обращают внимания на эту сцену.

Около часа под палящим солнцем я безнадежно пытался сесть в автобус или троллейбус: очередь стояла огромная. Вконец отчаявшись, я вдруг услышал окликавший меня незнакомый голос. Я обернулся. Передо мной стоял студент с повязкой хунвэйбина.

— Здравствуйте! — сказал он. — Вы ведь из Педагогического университета, верно? И возвращаетесь домой?

Я подтвердил.

— Садитесь к нам в автобус! Мы тоже возвращаемся в университет.

Он показал на автобус, остановившийся рядом из-за пробки на перекрестке. На бортах его, украшенных портретами и изречениями Мао, было написано мелом «спецмашина». Автобус был битком набит хунвэйбинами. Я вошел.

— Где вы были? — поинтересовался я у своего соседа.

— На революционной операции. Ежедневно мы по очереди едем на Ванфуцзин наводить революционный порядок. Сегодня там была наша группа.

— А чей это автобус?

— Мы его конфисковали в одном учреждении для нужд революции, — ответил хунвэйбин.

— А вы знаете, что ваш закон запрещает китайцам разговаривать с иностранцами?

— Так ведь это же было до культурной революции. К нам, хунвэйбинам, он не имеет никакого отношения. И потом надо же пропагандировать культурную революцию!

Он рассказал, что с самого утра они обходили центральные районы города и конфисковывали у жителей «лишнюю» мебель, предметы роскоши и драгоценности.

— Что же вы со всем этим делаете — уничтожаете?

— Нет. Мебель свозим в комиссионные магазины и продаем, а ценности прямо передаем государству…

Когда мы проезжали Синьцзекоу — оживленное торговое место, автобус сбавил скорость: здесь не только тротуары, но и проезжая часть улицы были заставлены подержанной мебелью — кроватями, шкафами, диванами, сундуками… — невообразимое скопище старья. Небольшой мебельный магазин, куда хунвэйбины свезли конфискованные вещи, заполнил ими всю улицу. Удивительно, но находились люди, которые покупали мебель, только что отнятую у других.

— У нас великая эпоха Мао Цзэ-дуна, и все мы делаем революцию, — любезно объяснил мне мой сосед-хунвэйбин. — Мы сейчас не церемонимся со всякой сволочью.

— Наши главные враги — перерожденцы внутри компартии, — добавила стоящая рядом девушка. — Они забыли, что всем обязаны нашему солнцу, председателю Мао. Мы конфискуем у них предметы роскоши и помогаем им очистить сознание!

— А кто покупает эти вещи? — не удержался я.

— Революционные товарищи, — не задумываясь, заявил мой сосед.

— Вещи — не главное, главное — сознание, идеи, — добавила девушка. — Если человек следует идеям Мао Цзэ-дуна, искренне их, воспринимает, открывает им свою душу, никакие вещи ему не страшны, он — хозяин вещей. А партийные перерожденцы чужды идеям нашего председателя!

— Как же вы вылавливаете врагов председателя Мао? — спросил я. — И почему вы уверены, что никто не спасется?

— Нас много. Впереди идут школьники, маленькие застрельщики революции. Они знают все, что делается в их квартале, и говорят нам. Поэтому мы приходим всегда наверняка…

Вечером с университетского стадиона вновь несся оглушительный рев. Собрание хунвэйбинов, вернувшихся из города, было посвящено «подведению итогов дня и обмену революционным опытом». Их собралось несколько тысяч. Когда я, поужинав, вышел из своей столовой, кругом было пусто. У подъезда жилого корпуса для семейных преподавателей меня окликнули стоявшие там две взволнованные женщины. Я подошел к ним.

— Вы посмотрите, что у нас творится! Какой ужас! Они ушли два часа назад. Зайдите поглядите!

— Кто они?

— Хунвэйбины.

Они повели меня по неосвещенной — из «экономии» — лестнице. Дом был кирпичный, четырехэтажный, по пекинским условиям шикарный, в нем только не имелось газа, и готовить еду приходилось на плитках, отапливаемых угольными брикетами.

— Кто здесь живет? — спросил я перед дверью квартиры, в которую меня пригласили зайти.

— Хозяин был членом партбюро факультета. Его давно уже увели.

Мы вошли в скромную двухкомнатную квартиру. Все в ней было перевернуто сверх дном: кровати, сундук, шкаф опрокинуты, белье и одежда валялись посреди одной комнаты, на цементном полу другой дымилась куча пепла.

Женщины рассказали, что здесь произошло.

Хунвэйбины пришли к ним в дом около полудня. Их было человек двенадцать. С ними находились двое «революционных» преподавателей; они присутствовали как свидетели. Среди хунвэйбинов не было никого, кто учился бы на том же факультете, на котором преподавал хозяин дома. Начали с конфискации мебели. Ее стащили во двор и увезли на грузовике. Затем занялись «идейным воспитанием».

— Где портреты председателя Мао? Почему нет его портретов? — накинулись хунвэйбины на подростка — сына хозяина, его сестренку и их мать и били всех их по лицу.

Хунвэйбины сорвали со стен картины, репродукции, фотографии, рвали их и топтали ногами. Обломки рамок, изодранные в клочья картины валялись на полу.

— А где у вас сочинения Мао Цзэ-дуна? — кричали они.

К счастью, нашелся томик «избранного». Его отложили в сторону, а остальные книги объявили «плохими».

Хозяев заставили сложить домашнюю библиотеку на полу и сожгли ее. Пепел от книг я и увидел на цементном полу во второй комнате.

Девушки-хунвэйбинки расправлялись с посудой и одеждой. Они перебили чашки и тарелки.

— Чашка с драконами — феодальная чашка!

Бац об пол!

— Чашка с цветочками и розочками — буржуазная, мещанская чашка!

Бац об пол!

— Где бюст Мао Цзэ-дуна? — спрашивали хунвэйбины и топтали ногами фарфоровые статуэтки рыбака, крестьянской девушки и поэтов.

Аквариум с золотыми рыбками выбросили в окно, как пережиток феодализма.

Девушки рвали в клочья пиджаки и брюки европейского покроя, а потом юбки хозяйки дома.

— Иностранные рабы! Изменники! — вопили они.

Парни в это время вышли на балкон и перебили горшки с кактусами.

— Бесполезная роскошь!

На балконе была обнаружена забившаяся в угол кошка.

— Смотрите-ка на этих буржуев! — закричал один из хунвэйбинов и, схватив кошку за хвост, разбил ей голову об стену. Он хотел выбросить ее во двор, но девушки запротестовали:

— Положи дохлятину к ним в чулан и запри его! Пусть буржуазная сволочь дышит смрадом.

Вся семья взмолилась о пощаде, но хунвэйбины были неумолимы и навесили на чулан замок, чтобы хозяева не смогли избавиться от трупного запаха. Тогда вмешались свидетели-преподаватели.

— Не нужно так делать, — стали уговаривать они. — Мы отберем у них вторую комнату и вселим в нее революционную семью одного из активистов. Если в квартире останется падаль, она будет смердеть и новым жильцам.

Этот аргумент подействовал. Кошку выбросили в окно.

— Они похитили у вас что-нибудь? — спросил я у хозяйки квартиры.

— Да, кое-какие мелочи — авторучку мужа, его и мои наручные часы, очки, блокноты, бумагу и записные книжки-дневники… Это все полбеды. Но они конфисковали и унесли все рукописи и конспекты мужа, все письма. Сказали, что займутся расследованием наших преступлений…

Я заметил на полу битые пластинки.

— Мы любим русские песни, — грустно сказала женщина. — Пластинки эти у нас уже давно. Они разбили их о голову сына. Очень уж они разозлились, когда нашли у нас советские пластинки. Искали советские газеты и журналы, но у нас их не было. Еще в 1961 году муж сам все сжег.

Она рассказала, как, расправившись с вещами, хунвэйбины принялись за людей. Сначала потребовали отречься от схваченного главы семьи. Но она и сын отказались писать отречение. Отказались они и осудить его «гнилые идеи», отказались и написать хунвэйбинам «благодарность за освобождение от оков старого быта и переход к новой жизни». С час потратили хунвэйбины на уговоры, а потом всех поставили спиной к стенке и спросили: «Хорошо ли мы боремся со старыми нравами? Хорошо ли распространяем идеи Мао Цзэ-дуна?»

Не получив ответа, они снова стали бить их по лицу так, чтобы они затылком ударялись о стену.

— Мы долго терпели, думая, что они уйдут на собрание, — сказал мне мальчик. — Но потом они, посовещавшись, решили оставить пять человек «бороться» с нами. Мы не выдержали и сдались… Я сказал им: «Вы хорошо распространяете идеи Мао Цзэ-дуна. Вы хорошо боретесь с буржуазией». Тогда они перестали нас бить и пошли на собрание. Но предупредили, что придут снова, не сказав когда. Поэтому мы ничего не убираем. Пусть все валяется!

— Как же вы решились меня позвать после всего этого? — удивился я.

— Ах, нам теперь все равно, — обреченно сказала женщина. — Мы просто хотели, чтобы вы знали, что у нас творится.

С глубоким участием я попрощался с этими несчастными людьми, которых ждало еще так много испытаний и незаслуженных оскорблений.

Я шел к себе в общежитие по совершенно пустым аллеям. Вовсю гремел репродуктор, транслировавший собрание хунвэйбинов на стадионе. Хриплые выкрики ораторов смешивались с воем сборища. Победные рапорты перемежались с критическими выступлениями, междоусобные распри накаляли атмосферу. Отряд «Маоцзэдунизм» хулил комитет «культурной революции» по любому поводу. Сейчас речь пошла о заслугах школьников перед массовым движением.

— Мы должны возглавить боевые отряды маленьких застрельщиков революции! — кричали репродукторы. — Мы, хунвэйбины, — главная сила культурной революции, носители и пропагандисты идей председателя Мао! Лучшие из лучших должны возглавить дружины школьников. Мы поведем их на революционные операции!

Гром аплодисментов, и оратор сменился. Четкий, деловой голос начал критическое выступление.

— Товарищи работают не покладая рук, а результаты все еще невелики. В чем дело? Что нам мешает? Я скажу прямо — саботаж революционного дела! У нас снова подняли голову консерваторы. Товарищи, саботирует руководство университета, саботирует комитет культурной революции. Они набили его сорокалетними монархистами!..

Поднялся дикий рев. Кто ревел «за», а кто и «против». После вынужденной паузы оратор продолжал:

— Я докажу! Я всем докажу! Что говорят сегодняшние монархисты? Вот что они говорят: мол, революционные операции — дело военное, его должны возглавлять знающие люди, и назначают во главе групп командиров народного ополчения. Но что знают эти дерьмовые командиры?

Снова рев.

— Во главе должны стоять люди с революционным опытом! — надрывался оратор. — Если человек безжалостен к врагам председателя Мао, если у него заслуги перед культурной революцией, он и в десять лет может командовать, а не то что в двадцать!

Из репродуктора понеслись хрипы, крики и стоны. Я понял, что в президиуме собрания началась стычка с рукоприкладством. Наэлектризованная толпа рычала, как дикий зверь.

— Товарищи хунвэйбины! — истошно провизжал кто-то фальцетом в микрофон. — Долой авторитеты! Да здравствует самый, самый, самый революционный красный авторитет — горячо любимый председатель Мао!

Голова моя гудела, как котел. Обессиленный, я бросился на кровать и включил транзистор. Москва передавала репортаж о футбольном матче. Веселый, азартный голос комментатора сразу же вселил уверенность в завтрашнем дне. Родина дышала спокойно, ее спокойствие передалось и мне.

Опять новость. Наш Педагогический университет переименован в Университет революционного воспитания. Правда, новое название пока еще не получило окончательного утверждения в высших инстанциях, но такая надпись налеплена на прежнюю табличку у входа. С хунвэйбинами соприкасаюсь ежедневно, хочу я этого или нет. Город для меня пока открыт. «Революционные операции» красных охранников развивались у меня на глазах. Но в самом университете их активность значительно ослабла в последнее время: не хватало сил действовать на два фронта.

Уже несколько дней чувствовалось, что центр движения «культурной революции» перемещается к нашему посольству. Я часто бывал там. Как-то мне позвонили из посольства и сообщили, что приезжает группа туристов из Москвы, в том числе и знакомые мне китаисты. Я с радостью отправился на вокзал встречать их. Туда же поехали и сотрудники посольства.

Середина просторной площади перед новым пекинским вокзалом обычно пуста, только полицейский стоит на каменном круге, регулируя движение больше для декорума. Прохожие огибают площадь по краям, там же останавливается и троллейбус. Сойдя с него, я сразу понял: здесь что-то происходит. Вокзальная публика обычно спешит с деловым видом, а сейчас все замерли на тротуарах. Оглянувшись, я увидел, что трое хунвэйбинов, схватив юношу с пышной шевелюрой, быстрым шагом ведут его по площади к полицейскому. Вокруг всей площади черное скопище людских голов наблюдало за ними во все глаза; я смотрел вместе со всеми.

Подойдя к кругу, где стоял полицейский, один из хунвэйбинов поднялся на каменный постамент и грубо столкнул с него полицейского. Отлетев в сторону, тот даже не пытался протестовать, а послушно отступил подальше. Тем временем хунвэйбины втащили юношу на каменный круг и бросили на колени. Двое держали его за вывернутые назад руки, а третий поставил ногу на шею и стал мерными движениями бить его лицом о камень. По камню расползалось кровавое пятно. Публика безмолвно наблюдала за этой бесчеловечно жестокой сценой. Весь передернувшись, я быстро вошел в здание вокзала.

На платформе, куда прибывали международные поезда, небольшая группа иностранцев обменивалась новостями. Подошел пхеньянский поезд. Мы встретили московских туристов, бодрых, веселых. Получив приветы от друзей и знакомых, поболтав о новостях, мы передали наших туристов на попечение гидов китайского «Интуриста», а сами поехали в советское посольство.

— Что у вас там происходит? — спросил я товарищей из посольства.

— Сам увидишь!

Собственно, пока было известно, что хунвэйбины хотят переименовать улицу, на которой находится наше посольство. Казалось бы, что особенного? Пусть себе называется «Антиревизионистской улицей». Сойдя в начале улицы, мы втроем не спеша направились к зданию посольства, читая заголовки дацзыбао, налепленных на стены домов и глухие каменные заборы.

У одного из моих спутников был с собой фотоаппарат, и он фотографировал дацзыбао. На пустынной улице в жаркий час сразу же, откуда ни возьмись, возникла толпа. Какой-то подросток-школьник, но еще без красной повязки, увидев фотоаппарат в руках у иностранца, встал у стены и загородил собой дацзыбао.

Но тут вмешался какой-то пожилой человек в добротном штатском платье.

— Отойди, пусть снимают! Пропаганда культурной революции — дело хорошее!

Школьник послушался и отошел в сторону.

Сначала я прочел длинную дацзыбао, написанную учащимися женской средней школы. Они требовали переименовать улицу. Хунвэйбины вузов вывешивали в поддержку школьников свои дацзыбао. Они писали: «хорошая революционная инициатива», «замечательный почин», «одобряем и поддерживаем» — и были совсем неагрессивны. Но когда мы прочитали дацзыбао студентов Пекинского института китайской медицины, то невольно закралась мысль, что готовится нечто более значительное, чем демонстрация в связи с переименованием улицы, ибо не случайно этот разухабистый листок призывал к «кровавой мести». Я переписал весь заключительный абзац текста:

«Советские ревизионисты! Довольно! Довольно! Довольно! Новые обиды и старая ненависть — все запечатлелось в наших сердцах, ни за сто, ни за тысячу, ни за десять тысяч лет мы не забудем, не забудем, не забудем! Мы отплатим за обиды! Сейчас мы не мстим, потому что время не настало, но придет час, и за все отомстим! Когда настанет наш день, мы сдерем с вас кожу, вытянем ваши жилы, сожжем трупы и развеем прах!» Подписано: Пекинский институт китайской медицины, Лю Чжун, Чжан Кай-сюань и еще две неразборчивые фамилии.

Поражала не сама угроза, в сущности нелепая и смешная. Поражали аморальность ее авторов — будущих врачей, неблагодарность за все сделанное нашим народом.

Проведя вторую половину дня в посольстве и вечером возвращаясь домой, я решил сам посмотреть, как готовятся к предстоящей демонстрации.

Вечер тихий, душный. Улица за воротами посольства пуста. Только на углах торчат фигуры пикетчиков-школьников да прохаживаются из конца в конец квартала дежурные — местные жительницы. Проезжая часть перегорожена в трех местах баррикадами из портретов Мао Цзэ-дуна, увитых гирляндами, асфальт исписан лозунгами. За то время, что я пробыл в посольстве, число дацзыбао возросло.

В прилегающем к посольству районе срочно сооружались временные отхожие места. Даже на них были написаны лозунги: «Да здравствует председатель Мао!» и «Все для народа!» Ведь здесь предстоит находиться часами сотням и даже тысячам людей, и организаторы загодя таким образом заботились о них. Видимо, ожидалась долгая блокада — в течение нескольких суток.

На домах появились огромные плакаты-рисунки, метра два на полтора. На одном из них здоровенный хунвэйбин, обутый в кеды, заносит ногу над тщательно выписанным — с портиками и колоннами — зданием советского посольства. А рядом такой же по композиции рисунок, только вместо хунвэйбина нарисована лубочная пухлая фигурка девочки-пионерки, школьницы с галстуком. Она подняла над головой тяжелую глыбу, чтобы обрушить ее на все то же здание посольства, но уже с надломившимися колоннами по перекошенному фасаду и без красного флага.

Да, видимо, находиться здесь куда опаснее, чем в университете, хотя в нем и свили гнездо хунвэйбины. Меня даже удивило, что товарищи в посольстве довольно спокойно отнеслись к угрозе блокады, которая, как это теперь мне стало ясно, была неминуема.

— Приехал укрываться к нам? — шутливо спрашивали они меня.

Блокада, однако, началась на сутки позже, чем я предполагал, — в ночь на понедельник 29 августа. Но телефонная связь с посольством сохранялась — я несколько раз звонил туда из общежития.

Мне жаловались на рев громкоговорителей и на невозможность выходить куда-либо. Так продолжалось уже несколько суток. Столовая не работала: прекратился подвоз провизии. Потом мне позвонила жена корреспондента «Правды» и спрашивала, не могу ли я купить молока для ее годовалого сына. Она забыла, что дело было не в том, что нельзя купить молока, а в том, что его невозможно доставить.

Пострадали в первую блокаду и наши немецкие друзья. Их задержали хунвэйбины перед воротами советского посольства, куда они приехали посмотреть фильм, и заставили покинуть машину. Потом всех потащили в соседнюю школу, где допрашивали пять часов — не советские ли они, сопровождая эту процедуру побоями, пинками. Об этом мне рассказал знакомый сотрудник посольства ГДР, который дежурил в тот вечер и вынужден был вмешаться, чтобы выручить из беды своих соотечественников.

Когда блокада кончилась, я тут же поехал в посольство. «Антиревизионистская улица», на которую я свернул, сойдя с троллейбуса, была покрыта клочками бумаги. Повсюду виднелись следы пребывания многотысячной толпы.

— Долой советских ревизионистов! — выкрикнул школьник на углу и бросил в меня камнем. Такие же выкрики раздавались и из дворов, мимо которых я проходил. А ведь до блокады обитатели этой улицы, и взрослые, и дети, здоровались с нами по-русски, говорили слова дружбы.

Августовская блокада была серьезной, хотя и бессмысленной провокацией, но впоследствии маоцзэдуновцы превзошли самих себя. Безобразия во время ноябрьских праздников 1966 года и бесчинства в январе — феврале 1967 года велись с куда большим размахом.

VII. Царство хунвэйбинов

Сентябрь в Пекине запомнился мне не календарной переменой времени года, а переменой в поведении хунвэйбинов. Они подогревали свое настроение периодическими сборищами на Тяньаньмэне, освящавшимися выходами самого председателя Мао. Произносились парадные речи, возбуждающие юных погромщиков, взбадривающие их на новые «дела». И вдруг на одном из митингов Линь Бяо, «самый верный соратник» Мао Цзэ-дуна, покритиковал «революционную практику» хунвэйбинов.

В тот день сборище было особенно грандиозным. Весь городской транспорт и весь парк грузовиков были мобилизованы для перевозки хунвэйбинов. И все же перевести всех в центр Пекина было невозможно. Поэтому большинство наших университетских «красных охранников» ранним утром двинулись пешком, длинной, на несколько кварталов, колонной.

Когда университет пустел и наступала тишина, заниматься становилось спокойно. Постепенно таяла стопка книг, выданных мне «про запас» библиотекой за два дня до того, как после разгрома «рабочей комиссии» в ней окопались хунвэйбины.

Вечером я отправился в город и у Сисы, оживленного торгового перекрестка, встретился с товарищами, советскими студентами и стажерами из других университетов. Мы прошлись по неестественно пустой большой улице и зашли поужинать в ресторан Сиданьского пассажа, который теперь превратился в столовую для «революционных масс» со строго подконтрольной раздачей еды.

Когда мы, подкрепившись, вышли оттуда, уже совсем стемнело. По улице тек нескончаемый людской поток — хунвэйбины возвращались чуть ли не миллионной массой после митинга на центральной площади. Посреди улицы, впритык друг к другу, надрывно трубя, ползли переполненные счастливчиками автобусы. Мы влились в эту массу, устремившуюся из города к университетскому западному предместью. Идущие вяло перекидывались ничего не значащими словами. И все же несколько раз до моего слуха долетало, что сегодня Линь Бяо сказал нечто важное.

На следующее утро университетская жизнь снова бурлила. Никто никуда не поехал, все остались митинговать на стадионе. Митинг, с короткими перерывами на еду, длился несколько дней. Хунвэйбины усваивали указания Линь Бяо, данные им с трибуны площади Тяньаньмэнь.

В торжественных, высокопарных выражениях маршал сказал хунвэйбинам, что они чрезмерно увлеклись «мелочами» и пошли «окольными путями» в «культурной революции», преследуя лавочников, квартиросдатчиков и парикмахеров, в то время как главный враг — это «стоящие у власти внутри партии и идущие по капиталистическому пути».

Так сказал маршал Линь Бяо. А рядовые ораторы, разумеется, расшифровывали смысл его слов и в лоб требовали «бороться с партийцами».

— Проверить всех, доселе не осужденных членов партии, находящихся в университете! Расследовать степень их причастности к «черному царству»! Обратить особое внимание на преступления преподавателей против идей Мао Цзэ-дуна! — выкрикивал один из университетских ораторов на поле стадиона.

Примерно к тому же призывали и все остальные, привнося незначительные вариации в смысл своих речей. Их голоса гулко разносились радиотрансляцией по коридорам общежитий и аллеям парка.

Выступление Линь Бяо сократило бесчинства на улицах города, но зато развязало новую волну преследований членов Коммунистической партии Китая. Каждый китайский коммунист оказался под подозрением.

С другой стороны, премьер Государственного совета Чжоу Энь-лай широко распространил свое выступление перед хунвэйбинам и, в котором открыто брал под защиту национальную буржуазию. Требование хунвэйбинов ликвидировать выплату фиксированных 5 процентов прибыли китайским капиталистам было отклонено. Самих капиталистов, деятелей демократических партий, а также китайских реэмигрантов, как правило буржуазного происхождения, правительство взяло под защиту. Что же это получается? — думал я. Группа Мао Цзэ-дуна старательно выкорчевывает у своих молодых последователей прежде всего «пережитки социализма», а лучшая, боевая часть партии становится главным и единственным объектом контрреволюционной и антинародной по своему существу» «культурной революции» и уничтожается руками молодежи.

Обсуждение речи Линь Бяо и следовавших за нею одна за другой директив «группы по делам культурной революции при ЦК» и Государственного совета проходило не очень гладко; было много путаницы и неразберихи.

Больше всего сумятицы вызвала редакционная статья «Жэньминь жибао» от 3 сентября «Бороться не силой, а словом». В ней осуждались грубые методы физической расправы с инакомыслящими; статья призывала «перевоспитывать» их путем убеждения. Читать такое обращение в то время, когда уже две недели в китайской столице царил самый настоящий террор, было довольно необычно. Я подумал, что группа Мао Цзэ-дуна ищет алиби и хочет откреститься от содеянного, возложив всю ответственность на «невоздержанность и пыл» молодежи, которую она же на это благословляла.

Газета призывала хунвэйбинов объединиться и создать общенациональную «революционную организацию». С самого начала я отнесся скептически к этому призыву официального органа, поскольку соперничество среди хунвэйбинов, проявившееся с момента возникновения отрядов «красных охранников», нисколько не уменьшилось с ходом событий.

В самом отношении к передовой «Жэньминь жибао» проявилось ожесточенное соперничество участников движения. В университете передовую распространяли как официальный документ. Ее переписывали крупным шрифтом от руки на громадные официальные щиты, ее развешивали в виде типографских листовок на деревьях и столбах. Этим с энтузиазмом занимался комитет «культурной революции» университета и его сторонники в отряде «Цзинганшань». Зато отряд «Маоцзэдунизм» саботировал это дело, по ночам маоцзэдунисты перечеркивали тушью крест-накрест свежерасклеенные листовки с передовой и рядом с заголовком писали свои лозунги: «Мы не откажемся от революционных действий!», а рядом со словами «Бороться не силой, а словом» начертали: «Мао Цзэ-дун учит нас: «Революция не преступление, бунт — дело правое!»»

Наконец отряд «Маоцзэдунизм» выступил открыто со своими плакатами и листовками. В них говорилось: «Предупреждаем негодяев и сволочей всей страны! Мы не откажемся от борьбы силой против силы! Сейчас говорят о борьбе словом, и многие поняли ее как амнистию. Такому не бывать! Словом мы будем бороться с поверженными. Всем же уродам и чудовищам, всем негодяям и сволочам мы шлем последнее предостережение! «Революция не преступление, бунт — дело правое!» Да здравствуют революционные операции! Да здравствует великая пролетарская культурная революция!»

Многие хунвэйбины отказывались ехать за город на уборку урожая, объявляя, что «сволочи в столице еще не добиты». Теперь свои набеги они стали устраивать по ночам.

Хунвэйбины, не ограничиваясь набегами на квартиры «уродов и чудовищ», вывесили ультиматум всем проживающим на территории университета в трехдневный срок ликвидировать вредные книги. Преподаватели и студенты стали сносить их на телегу, которая регулярно курсировала между университетом и складом макулатуры. На телегу сдавали, как правило, безобидные книжки. Иностранную, особенно советскую, литературу владельцы просто боялись выносить на люди. Ее тайком сжигали прямо в комнатах.

Вечером накануне истечения срока хунвэйбиновского ультиматума окна жилых домов в университетском городке светились красивыми отблесками пламени, как от праздничной иллюминации. Ведь в университете у каждого преподавателя были книги, а у профессоров — личные библиотеки. Университетская библиотека не пострадала, но пользоваться ею китайским студентам было запрещено.

В библиотечном здании теперь жили хунвэйбины, а все книги, кроме сочинений Мао, были объявлены «закрытым фондом».

Во время поездки по стране я познакомился со многими иностранными студентами, обучавшимися в Китае. Все жили скучно и остро чувствовали одиночество, свою искусственную изоляцию от китайских студентов в первую очередь и вообще от народа.

Поэтому друг к другу иностранцы относились хорошо, охотно встречались, обменивались впечатлениями о происходящем на наших глазах.

В домах у иностранцев я иногда встречал их китайских друзей. Если контакты с советскими людьми были для китайцев крайне опасны, то с другими иностранцами они еще решались поддерживать знакомство, хотя и с оглядкой. Мне эти встречи были особенно интересны, потому что мало представлялось до этого случаев поговорить с китайцами в домашней обстановке. Однажды, придя в гости, я застал там незнакомую мне девушку-китаянку, сидящую буквально на чемодане. Она отнеслась к моему появлению с тем равнодушием, которое бывает у людей после большой и нежданной беды. Оказалось, что девушка эта была из разгромленной квартиры и укрывалась здесь от хунвэйбинов. Меня она приняла за американца. В это время повсюду усердно обсуждалась сентябрьская статья «Жэньминь жибао», призывавшая бороться не насилием, а словом. Я сказал, что, видимо, насилия действительно прекратятся и положение в городе стабилизируется.

— Нет, — сказала девушка. — Они ходят по ночам и никому не докладывают о своих «революционных операциях». Теперь еще хуже. Видите, я вынуждена прятаться у соседей-иностранцев.

— А вы пожалуйтесь местным властям, — посоветовал я.

— Что вы! Хунвэйбины грозятся убить, если о налете станет известно… Я хочу незаметно скрыться от них и уехать на родину, в Цзинань. Но будет ли мне там легче — не знаю.

— А за что вас преследуют? Кто вы? — спросил я.

— У меня буржуазное происхождение, — объяснила она. — После Освобождения и до самого последнего времени отец служил по хозяйственно-снабженческой части и получал зарплату около пятидесяти юаней. Еще семьдесят юаней в месяц он выручал от сдачи комнат в своем доме. Я и мои три сестры учились в вузах. И вот, когда началась «культурная революция», хунвэйбины объявили отца «кровопийцей-эксплуататором» за то, что он сдавал внаем жилплощадь, засадили старика в тюрьму, конфисковали все имущество, с членами семьи повели борьбу…

«Странно, — думал я, — крупных капиталистов китайское правительство берет под защиту, почему же людей попроще оно отдает на суд и расправу?!»

В это время движение хунвэйбинов перекинулось уже на заводы и фабрики.

Там же я услышал как-то от соседки-китаянки рассказ о положении на первой текстильной фабрике. Она рассказывала откровенно, так как считала себя принадлежащей к победителям.

— На текстильной фабрике, где работает мой жених, на прошлой неделе возник свой отряд хунвэйбинов. Мой жених у них в штабе. Они несколько раз пытались прогнать старого директора и старый, черный партком, но среди пожилых рабочих много несознательных — они не понимают идей Мао Цзэ-дуна. Им мешает возраст, — пояснила она, чтобы мне было понятнее. — Несознательные защищают партком и дирекцию, так что территорию фабрики поделили почти поровну. Одни цеха заняты хунвэйбинами, а другие — прежним парткомом. Фабричная дирекция тоже пока еще у него в руках. Ну ничего, долго им не продержаться. Хунвэйбины победят. Мой жених теперь стал начальником! Он сидит в отдельной комнате.

Ее вполне устраивала действительность «культурной революции», она быстро усвоила хунвэйбиновский жаргон. Неожиданная карьера жениха казалась ей счастьем. И она искренне досадовала, что есть еще какие-то «несознательные», которые сопротивляются «идеям председателя Мао»!..

— И одни и другие посылали депутации в новый пекинский горком, — продолжала девушка. — Но там сказали, что партия проводит линию масс. Как массы решат, так и будет! А как могут решить массы, если среди них много несознательных, защищающих партком? Вот и дошло до кровопролития! Дрались на самой фабрике, в цехах. Потом прислали солдат. Военные заняли фабрику и теперь запрещают борьбу с применением силы. Нужно бороться, мол, словом. Но как переубедить закосневших?! Все же мой жених, да и я тоже, уверены, что хунвэйбины возьмут верх в конце концов.

Мне не приходилось бывать самому на пекинских предприятиях в дни «культурной революции», но о междоусобице, охватившей рабочих, которых маоисты науськивали друг на друга, чтобы расправляться с партийными органами, приходилось неоднократно слышать от самих хунвэйбинов. «Культурная революция» приводила к взаимным побоищам с жертвами и, разумеется, к свертыванию производства, ибо часто случалось, что часть цехов оставалась в руках защитников парткома и дирекции, а часть попадала в руки «революционеров», позднее получивших специальное название «цзаофани». Университетские хунвэйбины активно вмешивались в борьбу на стороне «бунтарей» и помогали им расправляться со старыми рабочими, партийцами и специалистами.

Если еще в июле «рабочая комиссия» осмеливалась хватать «левых» и публично осуждать их на трибунах, выволакивая на позор, то в сентябре экстремистов-хунвэйбинов никто уже не смел тронуть. Они придерживались наступательной тактики. В течение месяца отряд «Маоцзэдунизм» дважды пытался разогнать университетский комитет «культурной революции», и только оппозиция отряда «Цзинганшань» помогала новой администрации удерживаться на поверхности.

Наиболее бурные события происходили на собраниях отряда «Цзинганшань». В самом отряде имелось меньшинство крайних элементов, которые называли себя «революционным меньшинством». Обсуждение любого вопроса в отряде меньшинство превращало в повод для атак на свое руководство — штаб отряда, требуя его переизбрания. Для участия в этих крикливых и драчливых сборищах непременно приходили «делегации» отряда «Маоцзэдунизм», активно поддерживающего «революционное меньшинство». Поддержка эта не ограничивалась речами и обструкцией против противников. Нередко делегаты принимали участие в завязывающихся взаимных потасовках. Отряд «Маоцзэдунизм» прямо обвинял штаб отряда «Цзинганшань» в контрреволюционности, но выражал надежду, что рядовые хунвэйбины-цзинганшаньцы «скоро прозреют». Революционными же они считали только самих себя.

Машина взаимного растаптывания в китайском государстве, созданная маоистами, работала в дни «культурной революции», так сказать, со скоростью одного оборота в месяц. И каждый месяц проходила смена лиц на политической арене университета. Наверху, в высшем руководстве, разумеется, дело обстояло сложнее.

Всех побежденных, кто бы они ни были на самом деле, неизменно называли контрреволюционерами. После победы сами победители немедленно распадались на фракции. Большинство примыкало к новому руководству, а меньшинство выступало против него, объявляло его контрреволюционным и в конце концов свергало. Процесс казался бесконечным.

Так, в Педагогическом университете «революционеры» поднялись по благословению сверху и 3 июня свергли партийный комитет во главе с парторгом Чэном, стоявшим у руководства с 1962 года. Потом большинство из них объединилось с присланной сверху «рабочей группой» и управляло университетом. Меньшинство же, получившее название «левых», выступило против «группы» и прежних сотоварищей и свергло «группу» после речи Цзян Цин в июле.

В августе университетом уже управляла новая, третья по счету, администрация, возглавлявшаяся комитетом «культурной революции», выбранным из июльских «левых». Но одновременно возникли отряды хунвэйбинов, и один из них занял крайние позиции. Крайние начали борьбу против администрации бывших «левых». Выступление «Жэньминь жибао» против насилия 3 сентября, какими бы лицемерными мотивами оно ни было вызвано, и общенациональная кампания за уборку урожая поддержали комитет «культурной революции» в его деятельности и позволили продержаться лишний месяц. Крах наступил только в октябре.

Неудивительно, что непрестанная смена местных властей породила у хунвэйбинов неуважение к любой власти. Анархизм расцвел среди них настолько, что отдельные отряды выходили из повиновения самому Мао Цзэ-дуну. В те дни комитет «культурной революции» Пекинского университета считал себя чуть ли не правительственной властью в Китае. Позже это даже навлекло репрессии на некоторых хунвэйбинов.

В сентябре состоялась «кавалерийская» атака хунвэйбинов на все основные провинции страны. Из нашего университета для распространения «культурной революции» был послан на юг «боевой отряд» числом более ста человек. Хунвэйбины явились на вокзал, заняли в подходящем им поезде вагоны, объявив «тунеядцам-пассажирам», которые приобрели билеты в эти вагоны, что «саботажников культурной революции», которые осмелятся заявить претензии на свои места, они будут скидывать с поезда на ходу…

Недели через две «боевой отряд» возвратился со «славой». Его встречали барабанным боем. Был устроен «отчетный митинг», транслировавшийся по радио. Перед собранием всего коллектива отчитывалась девушка-активистка.

— Везде и всюду, — говорила она звонким голосом, — мы следовали указаниям товарища Линь Бяо и прежде всего старались разогнать и разгромить партийные комитеты…

Хунвэйбины Пекинского педагогического университета побывали в Хэфэе, Чанша и Гуйлине. Борьба, по их признанию, была ожесточенной, и повсюду их задача оказалась труднее, чем они рассчитывали. Так, например, в Хэфэе, высадившись на вокзале, они построились в колонну и двинулись разгонять хэфэйский горком партии и аньхойский провинциальный комитет КПК. Им удалось занять здание горкома и захватить в нем часть работников, но многие бежали и довольно быстро подняли местных рабочих.

По словам оратора, «обманутые массы» выступили на защиту «черного партийного комитета» и выгнали хунвэйбинов из занятых ими помещений. С обеих сторон имелись убитые и раненые.

Но в Хэфэе в общем дело обошлось сравнительно удачно. Полное поражение «посланцы Мао Цзэ-дуна» потерпели в Чанша. В отчете с горечью говорилось, что местный партийный комитет «заранее подготовил толпу обманутых масс». Народ блокировал хунвэйбинов прямо на вокзале. Им не удалось ни выйти в город, ни даже прорваться на площадь. Через несколько часов они вынуждены были уехать обратно.

Зато в Гуйлине, по их словам, провинциальный комитет КПК был «победоносно» разогнан. В общем оказалось, что двенадцать хунвэйбинов из отряда не вернулись. Они «геройски погибли за идеи Мао Цзэ-дуна» во время нападений на партийные органы в провинциях. Многие из вернувшихся залечивали в амбулатории свои увечья и раны.

Как-то я сидел в очереди к врачу вместе с девушками, одна из которых вернулась с юга. Они разговаривали о том, как много врагов у Мао Цзэ-дуна в партии и как упрямо они сопротивляются.

— Неужели они не понимают, что председатель Мао всех победит? — недоумевала одна из них.

— В Чанша нам было хуже всего. Там мы ничего не сумели сделать. Ну не беда. Мы еще вернемся!

— Придется снова съездить? — спросила ее подруга.

— Когда мы ехали, то думали, что нас будут встречать радостно. Не знала я, что есть люди, осмеливающиеся открыто подниматься против идей Мао Цзэ-дуна…

Подруга в свою очередь рассказывала ей новости об участии школьников в движении, об их ультиматумах и о том, сколько портретов и «юйлу» председателя Мао должно висеть в каждой жилой комнате при «новом порядке».

— Ты какие купила? — поинтересовалась вернувшаяся.

— Я взяла три средних, на каждую стену, где нет окна. Хочется еще маленькое «юйлу» повесить у изголовья, но я не смогла достать…

— Да, их все так раскупают, что маленьких не достанешь. А я отстала, не купила еще, недосуг…

— Ну, ты ведь только что приехала!

— Сегодня же пойду, а то неловко перед людьми.

Хунвэйбины возвращались не только с юга. Другие «боевые отряды» выезжали на северо-восток — от нашего университета, например, в Цзилинь — и на северо-запад. Они поддерживали связь со своими сторонниками на местах, даже если «победы» над местными партийными органами с первого налета и не удавалось добиться. В университете появились стенды, на которых вывешивались сообщения с мест — иногда в виде дацзыбао, а чаще напечатанные типографским способом листовки с фотодокументами. На них можно было видеть замученных людей, изуродованные трупы, сараи с петлями и крючьями для пыток и убийств. Особые стенды предназначались для Аньхоя, Ганьсу, Сиани, Чунцина, Фуцзяни и других мест, напоминая сводки с фронтов гражданской войны.

В своих листовках хунвэйбины клеймили «белый террор» местных партийных органов. Я помню набор жутких фотографий с надписью «Семьдесят дней белого террора в Сиани», где, если верить листовкам, налетчиков-хунвэйбинов истребляли массами.

В сентябре в Пекине еще можно было читать воззвания и обращения местных властей, в которых говорилось об издевательствах хунвэйбинов над партийными работниками и опровергалась хунвэйбиновская пропаганда. Обе стороны так рьяно уличали друг друга во лжи, что разобраться в происходящем было нелегко.

Когда помещали фотографии людей с обрезанными ушами, выколотыми глазами или же снимок груды отнятых у хунвэйбинов плеток, этому, я чувствовал, следовало верить. Когда же хунвэйбины после поражений печатали снимки своих людей с переломленными руками и ногами, пробитыми головами, в крови и синяках, я тоже верил: ведь не все те, на кого они нападали, шли с покорностью баранов на заклание! И если хунвэйбинов выгоняли из какого-нибудь города, то это было возможно только ценой крови. Сообщения ужасали огромными числами — сотнями и тысячами — жертв, но вот как раз цифрам верить было труднее, потому что обе стороны стремились обвинить противников в жестокости, чтобы оправдать «ответные меры самозащиты».

«Развернем народную войну против врагов культурной революции!» — таков был ответ хунвэйбинов на неожиданное для них сопротивление периферии набегавшим из столицы волнам «культурной революции». Их дацзыбао призывали в духе «учения Мао Цзэ-дуна о народной войне» объединить «революционные силы» в единую организацию, «поднять на мятеж широкие массы рабочих и крестьян», расправляться с противниками по-военному решительно и беспощадно. «Очистим Страну методами народной войны от всех негодяев, паразитов и классовых врагов! Утвердим навечно идеи Мао Цзэ-дуна в масштабе всей страны!»

Идеи новой «народной войны» впервые были выдвинуты хунвэйбинами Пекинского университета.

Вернувшись в Пекин, столичные боевые группы и отряды хунвэйбинов устраивали показательные суды над провинциальными партийными комитетами. Они собирали на эти спектакли, происходившие часто всю ночь, хунвэйбинов со всего Пекина. В сентябре, насколько мне известно, такие судилища учинялись над провинциальными комитетами КПК Аньхоя, Фуцзяни, Ганьсу и Шэньси.

Само по себе такое судилище объективно означало, что первый натиск хунвэйбинов был отражен и свергнуть провинциальный комитет не удалось. Всей церемонией судилища обычно руководил «боевой отряд».

Обвинение против аньхойского провинциального комитета КПК мне хорошо запомнилось потому, что его вывесили на щите перед входом в Пекинский университет за три дня до судилища. В нем было четыре пункта. Во-первых, кровопролитие и убийства. Оказывается, аньхойский комитет имел «наглость и дерзость» бороться с «посланцами председателя Мао» и даже «выгнать» их, «не остановившись» перед кровопролитием. Во-вторых, репрессии. Отразив атаку столичных хунвэйбинов, провинциальный комитет осознал опасность и начал энергично подавлять местное движение, за что и обвинялся в «выступлении против культурной революции». В-третьих, борьба против «идей» Мао Цзэ-дуна. Другими словами, отказ «склонить голову перед революционными массами и посланцами председателя Мао». В-четвертых, «монархизм» и поддержка «контрреволюционной буржуазной линии в партии». На хунвэйбиновском жаргоне «монархизм» означал нежелание партийных организаций и должностных лиц отдать власть хунвэйбинам. «Буржуазной контрреволюционной линией» именовалась поддержка прежнего партийного руководства, и персонально председателя республики Лю Шао-ци. В лексике хунвэйбинов «буржуазный» означал только враждебность председателю Мао.

На эти суды, которые рассматривались как важное политическое событие, часто приезжали деятели «группы по делам культурной революции» при ЦК, приближенные Мао Цзэ-дуна.

Итак, в сентябре 1966 года центром, осью всей китайской жизни являлись хунвэйбины. И стать хунвэйбином было совсем не просто. Большая часть студентов не могла быть ими.

Хунвэйбинами свободно могли стать только дети рабочих и крестьян, не принадлежавшие ни к партии, ни к комсомолу, а также дети «революционных партийных работников», то есть дети сторонников «культурной революции». Таких, по подсчетам самих хунвэйбинов, было около 40 процентов студентов. Остальные представляли собой «выходцев из чуждых классов». «Выходцев» подразделяли на мелкую буржуазию (большинство), буржуазию и детей кадровых партийных работников (последних — около 15 процентов).

Дети рабочих и крестьян, отягощенные прошлым, то есть если они являлись членами КПК или китайского комсомола, а также выходцы из мелкой буржуазии и дети партийных работников могли стать «сочувствующими» (последние, если были готовы отречься от родителей).

Мой фудао Ма энергично пробивался в ряды хунвэйбинов. Мы вернулись с ним из поездки по стране, когда отряды были уже созданы, и он попал под регулирование приема. Два обстоятельства были для него выигрышными — он являлся сыном рабочего и, будучи преподавателем на втором курсе, всегда выступал вместе с наиболее левацки настроенными студентами. Но у Ма имелся и большой недостаток — он был членом партии и притом выполнял ответственное поручение «черного парткома» — работал со мной, «советским ревизионистом».

Ма сразу же, в августе, примкнул к «сочувствующим» и принял деятельное участие в «бунте» на филологическом факультете, где «культурная революция» развивалась всего медленнее. На этом поприще у него вскоре появились и «революционные заслуги»: он способствовал «разоблачению» профессора Го, своего учителя, и выборных партийных работников факультета. Так у него возникли основания просить о приеме и ряды хунвэйбинов.

Но тут существовал и определенный риск: отказ в приеме означал бы для него политический крах. Ма пошел на риск и подал заявление. Перед ним поставили вопрос, на который он обязан был ответить публично, на собрании отряда, и предоставили недельный срок на подготовку. Всю эту неделю Ма просидел в комнате, почти не отлучаясь. Он нервничал, исписывал кипы бумаги, рвал написанное. Он сидел скорчившись в углу, повернувшись спиной ко мне, словно боялся, что я буду заглядывать в исчерканные листки. Наконец наступил решающий день. Ма ушел и вернулся поздно вечером взволнованный и торжественный, с красной повязкой хунвэйбина отряда «Маоцзэдунизм».

— Тебя можно поздравить? Как прошло собрание? — спросил я.

— Все прошло гладко, — принялся рассказывать Ма. — Товарищи поставили передо мной один вопрос: «Почему ты, молодой человек эпохи Мао Цзэ-дуна, выбрал своей специальностью изучение старой феодальной литературы и культуры?» И я ответил, что с самого начала для меня не было на свете ничего выше идей Мао Цзэ-дуна. Что я начал изучать старую феодальную культуру для того, чтобы критиковать ее с позиций идей Мао Цзэ-дуна. Я сказал, что хотел стать специалистом для того, чтобы разоблачить всех врагов председателя Мао, которые прикрываются изучением старой литературы!..

— Но ты же любишь и понимаешь литературу! — не удержался я. — Разве ты так думал, когда поступал в университет? А хунвэйбины уничтожают книги и закрывают книжные магазины!

— Я говорил о своих самых высоких целях, которые буду осуществлять теперь, — сказал Ма.

Ма вступал в хунвэйбины в самый трудный период. В дальнейшем, в конце сентября, вступление было значительно облегчено: хунвэйбины обеспокоились, что находятся в «революционном меньшинстве». Начался усиленный численный рост их отрядов.

В царстве хунвэйбинов свои законы. Демонстрация «революционного» энтузиазма стала обязательной для всех. Студенты не стеснялись походя оскорблять не только осужденных с белыми нагрудными знаками, но и просто прохожих. Даже меня часто останавливали на улицах города, бесцеремонно разглядывая надпись на моем университетском значке. Такой значок носили все студенты; а они составляли ударную силу массового движения, и не удивительно, что этот значок давал мне большую свободу в передвижении по городу.

В Педагогическом университете положение было иным: меня здесь знали в лицо. С одной стороны, ко мне относились с нескрываемым любопытством, как к очень редкому зверю, причем любопытство это обуревало всех, вплоть до самых завзятых маоистов, которым тоже хотелось поговорить с советским человеком, чтобы самим знать из первых рук нашу позицию и взгляды.

Но и в проявлениях ненависти недостатка не было. Когда я проходил, головы демонстративно отворачивались, но к этому легко привыкнуть. И вообще, если тебя сторонятся как прокаженного, это еще полбеды; хуже, когда неприязнь выражается активно. «Революционеры», увидев меня, презрительно сплевывали; наконец, однажды они обнаглели и стали подходить один за другим, чтобы вызывающе плевать мне под ноги.

Я не придумал ничего лучшего, как посоветоваться с Ма. Он был горд своей причастностью к хунвэйбинам и поставил в своем отряде вопрос обо мне. Через несколько дней он сообщил, что хунвэйбины решили лично меня не трогать. Решение оказалось эффективным, и плевки в университете прекратились раз и навсегда. В сентябре меня донимали только, когда я пешком шел в советское посольство, да и то в коротком переулке перед воротами. Я стал просить в посольстве машину для поездок туда, и мне пошли навстречу.

В то же время дружеское расположение многих китайцев я продолжал чувствовать и в самые черные дни «культурной революции». Одно из проявлений добрых чувств меня поразило. Мы, советские стажеры, ехали компанией в переполненном автобусе и, естественно, много говорили по-русски между собой, возбужденно и весело, потому что встречались не так уж часто. Вдруг я услыхал за спиной всхлипывания. Обернувшись, вижу старую китаянку, утирающую слезы. Ей, оказывается, в свое время довелось пожить в СССР, да и позднее она не раз работала вместе с нашими специалистами в Китае.

— Вы мне напомнили о прежней жизни, — говорила она мне тихо. — А сейчас здесь такое творится — не хочешь, а заплачешь…

В сентябре я не раз встречал в университетских аллеях Вана, бывшего заместителя заведующего канцелярией по работе с иностранными студентами. Его арест в июне произошел у меня на глазах. Теперь он бродил молча и отчужденно. Высокий и подтянутый человек с типично военной выправкой, Ван за месяцы «культурной революции» ссутулился и поник, его лицо посерело от скудной пищи и унижений, глаза потухли, здоровье ослабло от побоев, он кашлял. Я один здоровался с ним, как будто ничего не случилось, и, по-моему, это его трогало.

Вана трое суток продержали перед толпой на стадионе, избивая и заставляя склонять голову. На помосте он вел себя с покорной отрешенностью и потому спасся от худшего. Единственным человеком, кто с ним решался дружески общаться, была его прежняя начальница, заведующая канцелярией Чжао. Ее тоже сместили, и она появлялась в коридорах канцелярии очень редко. С ней обошлись мягче, может быть, потому, что при первом же выводе на помост она упала в обморок и с сердечным приступом попала в больницу. «Рабочая комиссия» в июле успела снять с них обоих позорные нагрудные знаки, но полностью реабилитированы они не были. Судьба таких людей висела на волоске: экстремисты из отряда «Маоцзэдунизм» требовали их крови, но пока оставались в меньшинстве, и комитет «культурной революции» занимался только бесспорно осужденными лицами. Впрочем, и жить в условиях постоянной опасности психологически и морально нелегко, не говоря уже об ограничениях в питании.

«Революционеры» почитали за долг непрерывно показывать, что за людей осужденных не считают. Оскорбления при выдаче пищи, с чем я столкнулся однажды, были ежедневным правилом. Для осужденных существовала единая, кем-то хорошо продуманная система мероприятий, участие в которых поглощало все их время. Если же почему-либо их день был свободен, из них составлялись трудкоманды.

При осуждении все схваченные проходили через митинги позора на стадионе со всеми последствиями, то есть побоями, издевательствами и судилищами. Затем их деятельность становилась регулярной: они участвовали в «выставках», «операх» и «вождении».

О «вождении» осужденных по университету я уже рассказывал. В августе хунвэйбины гоняли осужденных по улицам города, а самых видных из них, «черных бандитов», возили на конфискованных грузовиках, чтобы побольше народу могло посмотреть на них. Украшенные лозунгами и транспарантами машины наполнялись орущими хунвэйбинами. Осужденного ставили впереди у кабины шофера, ему выкручивали руки за спину, заставляя сгибаться и били по шее, чтобы он «склонял голову перед массами». Иногда заставляли поднимать над головой надпись с перечислением «преступлений перед культурной революцией». Так поступали чаще с видными партийными работниками.

Наиболее распространенной процедурой являлись «выставки». Людей выстраивали в аллее или на стадионе, и все желающие могли глазеть на них. Хунвэйбины, приходившие для обмена опытом «культурной революции», дефилировали мимо живых людей, а местные активисты, специально выделенные университетским комитетом «культурной революции», с указками в руках играли роль экскурсоводов. Тыкая палочкой в осужденных, они рассказывали их биографию и «преступления». За спинами «выставленных» прохаживались на всякий случай конвоиры, которые бдительно следили, чтобы никто не стоял с поднятой головой. Иногда для вящего эффекта осужденных заставляли декламировать нараспев рассказ о собственных «преступлениях».

По вечерам на специальном помосте около студенческой столовой хунвэйбины организовывали «оперы». В этом случае осужденных выводили перед своими же хунвэйбинами. Ведущий активист обращался к ним с вопросом, что нового они усвоили и осознали за последние дни благодаря милосердию хунвэйбинов, «охраняющих их собачью жизнь от гнева масс». Осужденные были обязаны отвечать по одному, громким голосом выкрикивая выученные ими цитаты Мао Цзэ-дуна и покаяния в своих прежних поступках, противоречащих «идеям» Мао. Если ответ не удовлетворял собравшихся хунвэйбинов, осужденному грозило избиение до потери сознания, причем отправка в больницу была наилучшим исходом. Прямая угроза убийства разнузданной толпой, привыкшей к безнаказанному насилию, заставляла людей на эстраде голосить что было силы; но даже в лучших случаях «опера» сопровождалась публичным оплевыванием, бранью, пинками и ударами. Из задних рядов в беззащитных бросали камнями.

Первые дни осужденных держали в дырявом бараке, оставшемся со времени строительства университета, где единственной мебелью были столы для пинг-понга. Потом их стали отпускать по домам, в уже уплотненные квартиры. В аллеях вывесили объявление, что такое послабление не должно наносить ущерба «культурной революции» и всякий «революционный товарищ» в любое время дня и ночи может приходить к осужденным на дом «бороться» с ними. Любителей издевательств находилось порядочно, и ночные визиты двух-трех десятков хунвэйбинов с допросами и побоями на дому стали обычным явлением.

Насилие в дни «культурной революции» развращало людей, оно особенно опасно воздействовало на подростков.

Напротив нашего университета размещалась средняя школа, в которой студенты проходили практику. Школьники обвинили своего директора в причастности к «черной банде» и на первом же собрании, куда его выволокли, затоптали насмерть.

За воротами я видел два стенда: на них местные хунвэйбины высказывали свое мнение о происшедшем. Стенд отряда «Маоцзэдунизм» был расцвечен красной краской: «Приветствуем мужество и отвагу юных богатырей культурной революции! Смерть черным бандитам! Никакой пощады врагам председателя Мао!» Дальше читать я не стал: было ясно, что они в восторге.

Позиция отряда «Цзинганшань» была иной. «Юные застрельщики культурной революции! — говорилось в его обращении. — Вы одним ударом покончили с врагом, с кем же вы будете теперь бороться? Черный бандит мертв, он слишком легко отделался! Нужно было сохранить ему жизнь, ежедневно выволакивать на позор, воспитывать массы и воспитываться самим на его отрицательном примере. Вы поторопились, а великая культурная революция — дело серьезное, дело мирового значения…»

Вскоре в университете перед библиотекой всех Школьников собрали на митинг. Они стояли организованно, по классам и возрастам, а на трибуне, украшенной гигантским портретом Мао Цзэ-дуна, витийствовали хунвэйбины. Они не смогли выработать общую платформу и стояли двумя враждебными группами: «цзинганшаньцы» — с одной стороны, «маоцзэдунисты» — с другой. Митинг длился чуть ли не целый день и увенчался взаимной потасовкой…

Но никто не сказал школьникам, что они, убив человека, совершили преступление.

После митинга школьники, «революционизировавшись», вышли на улицы. На перекрестке около университета они стали ловить велосипедистов. В Китае большинство рабочих и служащих ездят на работу на велосипеде: дешевле и удобнее, потому что городской транспорт перегружен. Был вечер, и люди, возвращаясь домой, потоком катили по улице, когда ребята, взявшись за руки, образовали цепочку и стали их останавливать. Против самых непокорных они пускали в ход палки, угрожая вставить их в колеса и испортить велосипед. Люди останавливались неохотно, ворча и бранясь. От них требовали объяснений, почему на велосипеде нет портрета или цитаты из Мао Цзэ-дуна. В этот день никого еще не били. А через три дня пикеты школьников были усилены взрослыми хунвэйбинами, которые побоями переубеждали строптивых. Потом было обнаружено, что некоторые «злоумышленники» надевают портрет председателя Мао с правой стороны руля, в то время как все революционное, по мнению хунвэйбинов, должно быть только слева. Таких карали жестокими побоями, не затрудняясь расспросами…

Рабочие, когда их снимали с велосипедов, не скрывали возмущения и ругались.

— Будьте сознательными, — выкрикивали школьники. — Соблюдайте приказы культурной революции! Демонстрируйте верность председателю Мао!

Угрозы перемежались с уговорами:

— Политика — самое важное! Политика — на первом месте!

Как-то раз я возвращался после обеда мимо жилых корпусов. Двор был пуст, взрослые ушли на стадион, откуда неслись крики толпы — кого-то «судили», во дворе играли дети. Они окружили худющего котенка и поймали его у самых моих ног. Мальчик схватил животное за хвост и с криком:

— Долой черных бандитов! Смерть! Смерть! — трахнул его головой об угол дома. Все дети были еще маленькие — дошкольники. Потом на хилом, недавно посаженном топольке они подвесили за хвост мертвую кошку с размозженной головой и встали вокруг нее, а крохотная девочка принялась хлестать кошку прутиком.

— Да здравствует председатель Мао! — время от времени дружно провозглашали дети.

— Во что вы играете? — спросил я их, присев на корточки.

— Мы судим кошку, — отвечала девочка.

— Зачем вы ее убили?

— Кошка — буржуазный элемент! Ее хозяев давно разоблачили и выволокли.

Наш разговор шел под неумолкающий рев на стадионе и натужные вопли ораторов по трансляции.

— А кто же будет ловить мышей?

— У нас нет мышей, — сказала девочка. — Мы хотим играть в суд.

Дети с криком бросали в труп кошки камнями, точь-в-точь Как бросали в живых осужденных студенты университета. Играя, малыши повторяли то, чем были заняты их старшее братья. Зверство стало достоинством в их глазах, жестокость — повседневностью…

Тлетворное влияние «культурной революции» не обходило никого, даже самых маленьких.

Деятельность хунвэйбинов вдохновлялась высшими руководителями.

В дни хунвэйбиновских парадов на площади Тяньаньмэнь их принимал сам Мао Цзэ-дун. Однажды ко мне зашел сотрудник канцелярии и пригласил посмотреть на эту встречу по телевидению.

Вокруг телевизора на нашем этаже столпились все дежурные, кому не выпало «счастья» побывать на самой площади. На экране все время — более двух часов — показывали правительственную трибуну. Изредка оператор демонстрировал площадь, но телеобъектив отрывался от правительственной трибуны только ради показа экстаза хунвэйбинов, и тогда на экране возникали перекошенные от крика рты, растрепанные волосы, лес протянутых рук. Особенно неистовствовали девушки: они брались за руки и прыгали на месте, в страшной толкотне и давке, чтобы увидеть председателя Мао. На площади толпилось около миллиона молодежи, и рев — нечленораздельный, исступленный — даже по телевизору был оглушающим.

В резком контрасте с беснованием толпы была спокойная, деловая суета на трибуне. Мао Цзэ-дун с неподвижным, ничего не выражающим маскообразным лицом стоял посередине, за ним — молодая женщина в белом халате — либо врач, либо санитарка. К нему никто не подходил и никакими вопросами не беспокоил. Справа стоял Линь Бяо, приветствовавший хунвэйбинов поднятой рукой и улыбками в пространство, вокруг него — военные. Слева располагался Чжоу Энь-лай. Он был серьезен. К нему непрерывным потоком подходили люди в армейской форме и хунвэйбины с красными повязками. Он пожимал руки, отдавал распоряжения, выслушивал доклады и был настолько занят, что стоял на трибуне вполоборота к площади. Раз или два за время передачи он подходил и разговаривал о чем-то с Линь Бяо. На трибуне присутствовало немало людей, тоже руководителей, но операторы телевидения избегали их показывать, останавливая внимание только на троих.

Телевидение постоянно возвращалось к Мао Цзэ-дуну, показывая его с разных сторон под захлебывающееся славословие диктора. Вокруг меня сотрудники канцелярии с волнением рассуждали:

— Председатель Мао сегодня в армейской зеленой форме! Он разве надевал ее раньше?

— Председатель Мао никогда прежде не носил военной формы, это неспроста!

— Партия изменила председателю Мао, и он снял партийную одежду, — сказал один из дежурных хунвэйбинов. — Он надел армейскую форму потому, что армия верна идеям председателя!

— Правильно! Верно сказано! — заговорили все разом.

Вскоре весь Пекин пришел к единому мнению, что Мао Цзэ-дун переоделся со смыслом: он дал понять всем и каждому, что партия ему враждебна и против нее, против затаившихся в ней своих врагов он и направляет удар «культурной революции». Зеленая армейская форма напоминала, что за всем шумом, гамом и столпотворением стояла сила штыка, верная лично Мао Цзэ-дуну армия, которую маршал Линь был готов бросить в дело по мановению его руки, если понадобится…

«Распространять опыт культурной революции — дело хорошее!» — таков с первых же дней был лозунг «молодых революционеров». Уже в июле в Пекин хлынула потоком молодежь из провинций. Студенчество и учащаяся молодежь съезжались в столицу со всей страны «перенимать опыт» и «устанавливать связи».

Столица задыхалась под наплывом миллионных масс, население Пекина, по меньшей мере, удвоилось.

Иногородние хунвэйбины, приезжавшие в столицу за «революционным опытом», толпами бродили из вуза в вуз, всенепременнейше посещали площадь Тяньаньмэнь и Гугун — бывший императорский дворец. Они добивались права лицезреть самого председателя Мао, и он принимал их по миллиону сразу, показываясь на правительственной трибуне центральной площади. Был даже такой случай, когда он спустился с трибуны и прошелся по площади среди расступающейся в истерическом экстазе толпы.

В сентябре масса направлявшихся в столицу хунвэйбинов запрудила железные дороги страны. Ехали они и на автобусах. Даже грузовики были реквизированы для перевозок хунвэйбиновских отрядов. Дело дошло до того, что хунвэйбины пытались отобрать транспорт у воинских частей и армейских учреждений.

«Товарищи с периферии», благо погода стояла еще сносная, располагались на ночлег где придется, но потом стало худо — осень в Пекине в 1966 году была необычно пасмурной, с частыми дождями. Приехавшие хунвэйбины запрудили все университеты. У нас они заняли шестиэтажный административный корпус, аудитории филологического факультета, библиотеку. Под конец, чтобы как-то устроить их, начали уплотнять семьи преподавателей. Уплотняли по простой схеме: из трех жилых корпусов один высвободить для приезжих. В освобожденном здании полы во всех комнатах застелили камышовыми матами, чтобы можно было спать вповалку.

Надо сказать, что пекинские хунвэйбины недолюбливали приезжих, и неприязнь порой доходила до стычек. Они требовали ограничить их пребывание в столице жестким сроком в десять дней, ввести ограничения в питании — люди, мол, приехали в Пекин изучать «идеи» председателя Мао, а не обжираться, и поэтому запрещали продавать приезжим фрукты, мясо, яйца.

Иногда столкновения возникали на политической почве. Особенно ожесточенным было столкновение у медицинского института. Там у ворот повесили транспарант: «Нереволюционные приезжие с периферии — катитесь вон!»

В Педагогическом университете для приезжих, когда они прибывали крупными, организованными партиями, устраивали «выставки» осужденных, которых пригоняли десятками с фанерными щитками в руках. Провинциалы могли воочию убедиться, что прежде почитаемые профессора, преподаватели и партийные работники беспомощны перед ними, «молодыми революционерами».

Обычно освоение «революционного опыта» шло гладко и приносило зримые плоды. Так, студенты Цзилиньского педагогического института, переняв опыт пекинцев, по возвращении устроили у себя такую же «культурную революцию».

Но случалось, что «периферийные товарищи» резко осуждали издевательства и бесчеловечное обращение, отказывались понимать «преступления» жертв «культурной революции». Тогда их со скандалом выпроваживали с университетской территории и объявляли «контрреволюционерами».

За летние месяцы через наш университет прошли представители молодежи чуть ли не из всех провинций Китая, часто из совсем глухих уголков, уездных училищ и техникумов. Они охотно знакомились с иностранцами, проявляли большое любопытство, разговаривали весело и свободно, держались куда проще и приветливее пекинцев. Неприязнь и мнительность, лицемерие и подозрительность были явно чужды юным провинциалам. Для них, выросших в условиях герметической изоляции, а потому полных любознательности и интереса к самым обычным вещам, «культурная революция» представлялась небывалым празднеством. Ведь многим из них и не снилось побывать в Пекине…

Мне постоянно приходилось встречаться с приезжими хунвэйбинами, и я с интересом разговаривал с ними. Были они наивны, простодушны, уровень знаний и общая культура у них были очень низки.

Как-то ко мне подошел в парке университета юноша и спросил:

— А у вас здесь нет рыжего соотечественника? Я слышал, что среди белых бывают голубоглазые и рыжие. Очень хочется посмотреть!

Я не мог сдержать улыбки, да и помочь тоже не мог. Тогда он спросил:

— А в каком пекинском вузе есть негры?

Я сказал, что их больше всего в Институте языка.

— Схожу туда во второй половине дня обязательно, — твердо решил юный активист «культурной революции».

Расспрашивая о Советском Союзе, провинциалы проявляли дремучее невежество. Китайская пропаганда внушала населению, что советский народ голодает. Меня почти все расспрашивали, хватает ли у нас хлеба, доступно ли нашим людям мясо.

Этим интересовались люди, которые сами ели мясо только по большим праздникам и не употребляли молочных продуктов. В Китае сливочное масло едят только иностранцы — так мало его производится — и даже грудных детей подкармливают не молоком, а рисовым отваром. И когда я рассказывал о том, как питаются в нашей стране и что хлеба у нас достаточно, то часто чувствовал, что мне попросту не верят, настолько невероятно это выглядело в китайских условиях.

— Вы довольны, что стали студентом? — спросил я как-то в автобусе своего соседа-хунвэйбина.

— Нет, — решительно ответил он.

Я рассказал, что в СССР молодежь стремится к образованию, многие хотят стать инженерами и другими специалистами. Он заметил с подкупающей откровенностью:

— В Китае не так. У нас интеллигентом быть не стоит…

Когда я спросил почему, он не ответил.

Чтобы попасть к своим коллегам в Пекинский университет, у меня не было другого средства, кроме хунвэйбиновских специальных автобусов. На городской транспорт нечего было рассчитывать в условиях «культурной революции»; либо садись с хунвэйбинами, либо иди пешком, а расстояние совсем немалое, два с половиной часа ходьбы.

В каждом таком автобусе, впрочем, как и на городском транспорте, была своя «революционная бригада», чаще всего из школьников. Сменяя друг друга, они всю дорогу, до хрипоты выкрикивали изречения Мао Цзэ-дуна или же пели песни о нем. От усталости далеко не все едущие им подтягивали, но в ушах все время стоял неумолчный шум и гам «культурной революции».

Бывали случаи, что в автобусе проводилась конкретная пропаганда, например читали новую передовую статью или какой-нибудь свежий хунвэйбиновский приказ или ультиматум. Иногда зачитывались драматические, запоминающиеся описания «революционной борьбы». Однажды я выслушал длинный рассказ о приключениях группы пекинских хунвэйбинов в соседнем городе Тяньцзине.

Зачитали многословное обращение на нескольких сколотых гектографированных листках, в котором рассказывалось, насколько я помню, следующее.

В конце августа группа хунвэйбинов в Пекинском университете почувствовала «большую горечь», потому что в городе Тяньцзине «культурная революция» развивалась слабо. Надо сказать, что Тяньцзинь находится от Пекина в нескольких часах езды. Это крупный город Северного Китая, с более чем четырехмиллионным населением. Итак, хунвэйбины собрались и поехали в Тяньцзинь. Было их совсем немного, не помню, не то восемь, не то двенадцать. В листовке всех называли по именам.

Сначала хунвэйбинам пришлось преодолеть сопротивление «косных консерваторов» на железной дороге, которые потребовали билеты на проезд. Но хунвэйбины дали им «революционный отпор» и благополучно доехали без билетов.

В Тяньцзине они явились в горком КПК. Швейцар спросил, по какому делу.

— Бунтовать против тяньцзиньской черной банды! — был категорический ответ.

Швейцар отказался их пустить, и хунвэйбины «решительно вошли силой». Они поднялись наверх, к кабинетам ответственных работников.

— Как вы смеете писать бумажки, когда председатель Мао призывает развернуть культурную революцию? — спрашивали они у работников горкома. Хунвэйбины принялись выгонять горкомовцев из кабинетов и жечь на полу партийные документы, на их языке — «бумажки».

Так им удалось «распотрошить» отдел труда Тяньцзиньского горкома. Затем они добрались до кабинета второго секретаря. Он отказался «убираться вон», а когда его поволокли, оказал сопротивление и нанес стулом «смертельную травму» одному «герою культурной революции».

К этому времени все работники горкома собрались вместе, второй секретарь по фамилии Ли возглавил их, и они, «нагло обзывая героев хулиганами и бандитами», потребовали, чтобы хунвэйбины удалились. Ли назвал действия хунвэйбинов «контрреволюционными и антинародными», на что получил от них «гордый» ответ:

— Ты сам контрреволюционер и черный бандит, враг председателя Мао!

Далее следовало патетическое описание, как сраженный стулом хунвэйбин «умирал» на полу и произнес «последние слова»:

— Председатель Мао сказал: «Революция не преступление, бунт — дело правое!»

До сих пор не знаю, можно ли верить этому или нет. Ведь россказни об «убийстве» и «красивой смерти» служили пропаганде.

Работники горкома снова потребовали от хунвэйбинов убираться, но они, уже окруженные, ответили:

— Мы, революционеры, не страшимся смерти и готовы умереть за председателя Мао!

Возникла драка.

Хунвэйбины дрались стульями и столами, метали во врага все, что можно бросить, «геройски» кусались и царапались.

Хулиганство расписывалось как «революционные подвиги». Уже на улице, потерпев поражение, хунвэйбины будто бы скандировали хором:

— Свет идей председателя Мао не загасить! Мы еще вернемся и уничтожим ваше черное логово. Да здравствует великая пролетарская культурная революция!

Описание заканчивалось обращением ко всем «борцам» в столице организовать «боевой поход» на Тяньцзинь, «отомстить за пролитую кровь революционных героев», свергнуть «черную власть» и утвердить новый, «революционный» порядок.

Тяньцзиньский горком КПК и хэбэйский провинциальный комитет КПК торжественно объявлялись «контрреволюционными». Хунвэйбины звали всех «боевых друзей» провести митинги перед «походом», разоблачить тяньцзиньский горком, а потом разогнать его. Листовка была одним из подготовительных пропагандистских мероприятий, через три дня в Пекинском университете ожидался массовый митинг, на него приглашали и «периферийных товарищей».

Вести и листовки о столкновениях, фотографии пострадавших, воззвания хунвэйбинов о «белом терроре» приходили со всех сторон страны, буквально покрывали стены зданий на улицах Пекина до двухметровой высоты. Сопротивление народа натиску хунвэйбиновской «революции» можно было увидеть из материалов самих хунвэйбинов. Несмотря на страсть к похвальбе, хунвэйбины редко рапортовали о победах, а чаще о сопротивлении, о «непонимании», об «обманутых массах».

Хунвэйбиновские документы тщательно маскировали механизм «культурной революции». Наблюдая за движением, так сказать снизу, трудно было определить, где кончается инициатива самих хунвэйбинов и где начинается выполнение директив.

Главным условием всей этой «революционной» деятельности была безнаказанность, которую обеспечивали контролируемая маоистами армия и карательные органы.

По утрам начались поверки. Теперь по дороге в столовую я прохожу позади выстроившихся на утреннюю линейку хунвэйбинов. Вот они замерли на асфальте аллеи — строгие квадраты из людей — юношей и девушек. Полная тишина. Голосов не слышно, даже шепота.

Командир окидывает взглядом строй:

— Раз, два, три…

Послушный хор начинает скандировать изречения Мао Цзэ-дуна, специально подобранные Политуправлением китайской армии, повторяя за командиром четко и раздельно каждое слово.

— А теперь споем! Раз, два, три…

И грянула песня:

В открытом море полагайся на кормчего

Мао Цзэ-дун подобен солнцу…

Поющие молоды, им чуть больше двадцати лет, а многим и того меньше. Это китайская молодежь, и всех, кто мог ее видеть летом 1966 года, тогда не оставлял тревожный вопрос: как и почему такое могло случиться?

Живя в Китае, наблюдая поведение и нравы, я все больше укреплялся в мнении, что вежливость, послушание — качества, достигшие здесь всеобщего распространения. Но почему же так легко, с такой твердой верой в свою правоту молодые ребята, не дрогнув, творили жестокий суд и расправу над людьми старшего поколения, издевались над ними, попирая человеческое достоинство, словно бы никогда не ведали о нем? Как легко, как бездумно поверили они в то, что творимые ими бесчинства и издевательства над людьми и есть революция, свергающая власть недостойного начальства, как легко поддались они фанатизму.

Почему одной передачи по радио, одной газетной статейки, думал я, оказалось достаточно для взрыва?

В КНР день начинается рано. Встают обычно до восхода солнца. В пять часов утра по молодежным общежитиям, студенческим и рабочим, торжествующе гремело радио.

— Говорит Центральная народная радиостанция… Сейчас мы зачитаем изречения председателя Мао. Великий учитель, великий вождь, великий полководец, великий кормчий Мао Цзэ-дун сказал…

Так каждое утро провозглашался полный набор титулов обожествленного человека.

Победа народной революции в 1949 году и успехи социалистического строительства в 1950–1957 годах создали вокруг Мао Цзэ-дуна ореол революционного вождя. Авторитет КПК и ее руководителей был непререкаем для трудящихся масс страны. Но допущенные Мао Цзэ-дуном и его сторонниками грубейшие политические ошибки, авантюризм в экономике, произвол в культурной политике, осуществленный ими раскол в социалистическом лагере, курс на международную изоляцию подорвали авторитет, завоеванный в ходе революции и социалистического строительства. И вот, когда мыслящие люди не могли уже не видеть бедствия и страдания, которые принес китайскому обществу авантюристический курс Мао Цзэ-дуна, потребовалось подменить убеждения — верой, сознательную дисциплину — безоговорочным подчинением, научное мышление-преклонением перед цитатой и догмой, преданность идеалам — слепым повиновением.

Так начали насаждаться идеи самопожертвования и аскетизма, подготовки к войне, слепое повиновение Мао Цзэ-дуну. И наконец, молодежи принесли в жертву, обеспечив ей безнаказанность, выдали на расправу лучших людей страны. А за это провозгласили ее «носителями идей Мао Цзэ-дуна», лучшими людьми, «авангардом» и «красной охраной» самого Мао Цзэ-дуна.

Началось же, пожалуй, с Лэй Фэна.

Лэй Фэн был солдатом, служил шофером и погиб в аварии. На военной автобазе, когда за рулем машины был его ученик, грузовик снесло юзом по грязи на столб ограды из колючей проволоки. Столб упал на бежавшего сбоку от машины Лэй Фэна, так что погиб он, возможно, по собственному недосмотру. Так или иначе, гибель Лэй Фэна была отнюдь не героической. Героической была объявлена вся его жизнь, так как после смерти появился на свет «Дневник Лэй Фэна». Подлинный ли это документ? Или он сфальсифицирован? Может быть, у Лэй Фэна дневника совсем не было? — Нельзя поручиться ни за один ответ. Так или иначе, опубликованный дневник — как раз то, что было нужно. Перефразируя известное изречение о боге, можно сказать о китайской пропаганде: если б дневника Лэй Фэна не было, то она его бы выдумала.

Мао Цзэ-дун лично ознакомился с дневником Лэй Фэна и написал свое мнение, которое бесконечное число раз воспроизводилось по всей стране в тех же каллиграфически начертанных иероглифах. Всего четыре знака: «Учиться у Лэй Фэна».

Но что же находят те, кто обращается за учебой и примером к Лэй Фэну, повинуясь указанию вождя? Оказывается, Лэй Фэн всю жизнь учился у Мао Цзэ-дуна! Он читал кусочек из его текстов перед каждым своим поступком. Сходить в парикмахерскую, постирать белье — ко всему он подгонял цитату, и неважно, что в подлиннике речь шла о революции, гражданской войне или производстве. Лэй Фэн с удивительной цепкостью переносил в дневнике смысл любого изречения на самого себя и на все, что он собирался сделать. Так обнаруживается подлинный смысл призыва Мао Цзэ-дуна: учиться у Лэй Фэна — значит учиться у него самого!

Но учиться у Лэй Фэна — вещь страшная сама по себе.

Лэй Фэн за всю свою жизнь не совершил ничего дурного. Совершая только хорошее для других, как он это понимал, он ущемлял во всем самого себя. Аскетизм — в еде и одежде, в отказе от любви и личного счастья, в умении находить страдание даже там, где его нет, полное забвение своей личности. И — полное повиновение другому человеку — живому идеалу — Мао Цзэ-дуну. Убивая человека в себе, Лэй Фэн тем самым отрицает человеческое и в других. Во всех людях, кроме единственного — солнцеподобного Мао Цзэ-дуна! Человек для Лэй Фэна имеет смысл и ценность только как часть грандиозной машины, увенчанной на вершине воплощением ее общего разума — Мао Цзэ-дуном.

Последователями Лэй Фэна оказались хунвэйбины 1966 и 1967 годов. Они только логично развили его моральные принципы и активно применяли их в действительности.

«Учиться по самым высоким указаниям, повиноваться только самым высоким указаниям, жить и действовать во всем только по самым высоким указаниям!» — так писали они в своих дацзыбао.

Не признавая себя за человека, нельзя считать людьми и других. Ну, а если люди хотят оставаться людьми?

Мао Цзэ-дун ответил на этот вопрос, он назвал их «уродами и чудовищами». Хунвэйбины разъяснили: «уроды и чудовища» — не люди. У них-де нет ничего человеческого! Значит, и обращаться с ними надо не по-человечески.

Такова логика антигуманизма, логика подавления и подчинения. Неправый гнет калечит прежде всего тех, кто ему служит, чтобы их руками творить черное дело. За какие-нибудь четыре-пять лет лэйфэновская проповедь бездумной покорности, аскетизма и обоготворения другого человека породила погромщиков и насильников. Парадоксальность здесь только кажущаяся. Хунвэйбины были готовы убивать, угнетать и оскорблять тех, кого они не признавали людьми, — «уродов и чудовищ», «плохих элементов», «контрреволюционеров» и «эксплуататоров».

Раскроем скобки этих лицемерных выражении. «Уроды и чудовища» — руководящие партийные активисты, заподозренные в неверности Мао Цзэ-дуну, и вся социалистически мыслящая интеллигенция. «Плохие элементы» — это те, кто, повинуясь совести, остался верен партии, хотя и не занимал руководящего положения. Печальна их участь в руках озверевших фанатиков. «Контрреволюционеры» — это те, кто был недоволен «культурной революцией». По иронии судьбы среди них много ветеранов гражданской войны, которых не обезопасили ни старые раны, ни награды. «Эксплуататоры» — это квартиросдатчики, парикмахеры и портные, тот мелкий люд, кого некому защитить в Китае. Настоящих же эксплуататоров, капиталистов, национальную буржуазию, правительство трогать никому не дозволяло, даже хунвэйбинам.

Воспитание молодежи в духе Лэй Фэна, несомненно, одна из важных причин, которые привели к ее моральному перерождению. Но применялись и другие духовные яды, и самый сильный, давно известный и испытанный — мифы.

Попробуем разобраться в мифических представлениях, внушенных молодежи накануне «культурной революции». Лэйфэновская подготовка сделала ее особенно восприимчивой. Человек, отказавшийся от самого себя, легко верит всему, освященному словом вождя. Тем более что слово это было прямой лестью.

Напомню, что в июле 1966 года мне пришлось послушать речь Цзян Цин, супруги Мао Цзэ-дуна, выступавшей перед «революционной» студенческой молодежью. Она начала с того, что объявила молодых людей «носителями» «идей» Мао Цзэ-дуна. Только те, кто вырос за последние семнадцать лет, якобы по рождению обладают таким достоинством. Они будто бы лучше всех усваивают «идеи» Мао Цзэ-дуна, а ведь это наука наук! С презрением говорила Цзян Цин о «буржуазной» профессуре, которая «пичкает» молодежь «никчемными специальными знаниями» с подлым умыслом — «чтобы у студентов не оставалось времени усваивать великие идеи Мао Цзэ-дуна»!

Цзян Цин призывала студентов «терпеливо переубеждать» своих несознательных родителей. По ее словам, взрослые люди «заражены» понятиями старого общества и не способны проникнуться «идеями» Мао Цзэ-дуна так, как молодежь.

Последствия подобной лести в Китае можно было видеть на каждом шагу. Хунвэйбины потеряли уважение к старшим по возрасту — неслыханное прежде дело в стране с древней гуманистической традицией. В конце августа 1966 года, когда Пекин запрудили многотысячные толпы съехавшихся со всех концов Китая хунвэйбинов, пожилые люди избегали показываться на улицах — небезопасно! Могут остановить, могут окружить, могут допрашивать, что вы делали раньше и что делаете сейчас, могут проверить, хорошо ли вы усвоили «идеи» Мао Цзэ-дуна, и каждый раз — богатые возможности для обид, оскорблений и побоев, было бы желание, а желания хоть отбавляй! Хунвэйбины не стесняются. Чего им, собственно, стесняться? Они — носители «идей» Мао Цзэ-дуна, а остальное человечество до них еще не доросло.

Так же возник и следующий миф китайской пропаганды — легенда о национальной исключительности. Проповедь превосходства «китайского человека», смыкающаяся с неприкрытым расизмом. Чего стоит сама песенка «Пекин — Токио» об идущих в ногу народах Дальнего Востока с единой судьбой! Пекинские лидеры недаром ухаживают за Японией.

Но общность судьбы желтой расы занимает в пропаганде подчиненное положение по сравнению с пропагандой превосходства Китая над всем остальным миром. Молодежи внушается, что Китай — единственное «подлинно революционное» государство.

— Наши горы и реки — красные, всегда будут красными! — скандировали демонстрации хунвэйбинов. — Китай никогда не изменит свой цвет!

Далее, Китай — это страна «непрерывной революции».

Выслушивая трескучие «революционные» фразы хунвэйбинов, я спрашивал их попросту:

— Скажите, а ради чего нужна революция? Какая у нее цель?

И они не могли ответить по существу, потому что их «революция» — не для людей, не для человека, не для народа. Их революция лишена цели и смысла. Они говорили:

— Революция нужна для того, чтобы люди оставались революционными и страна оставалась революционной.

Что же значит такая тавтология? В действительности их «революция» нужна была, чтобы Китай оставался по-прежнему маоистским, взвинченным, взбаламученным, нищим и покорным. Только в условиях такого хаоса можно удержать великий народ в узде культа личности Мао Цзэ-дуна.

Наконец, для возбуждения националистического высокомерия в ходу еще один миф: Китай обладает… Мао Цзэ-дуном! Самый великий, самый мудрый, самый революционный, солнцеподобный… Разве есть где-нибудь на земле еще один такой вождь? Разве он сам не предмет национальной гордости, не повод для тщеславия и высокомерия?

Кстати, любопытно, что наши немецкие друзья, раскрывая страницы китайских иллюстрированных журналов на немецком языке, буквально вздрагивали от неожиданности и от недобрых воспоминаний: на них глядело слово «фюрер», повторенное на каждой странице десятки раз, крупным и мелким шрифтом, в репортажах, под иллюстрациями и в заголовках. Фюрер, фюрер, фюрер… было о чем задуматься.

Хунвэйбины приносили клятву, что они посвящают свою жизнь распространению «идей» Мао Цзэ-дуна. Сначала, разумеется, «великие идеи» должны были охватить Китай. Назывались разные сроки победы «культурной революции» — январь 1967-го, потом — сентябрь, потом — январь 1968 года. Прогнозы хунвэйбинов не сбывались; народное сопротивление возрастало.

Хунвэйбины охотно говорили о достоинствах китайского народа, о присущих простому человеку в Китае скромности, трудолюбии, организованности, бережливости, любви к семье и детям. Достоинства эти неоспоримы, но никогда их не выдвигали в качестве довода в пользу национального превосходства. Хунвэйбины считали лучшие черты народа своим сильнейшим аргументом. Но таковы ли были они сами? Были ли в них качества трудящегося китайца?

Когда на работу в советское посольство в Пекине приехал из СССР шофер, обыкновенный рабочий парень, он был поражен тем, что увидел на улицах китайской столицы. Бесконечным людским потоком, сменяя друг друга, проходили шествия и демонстрации, на грузовиках проносились «оперативные ударные отряды» хунвэйбинов с красными повязками, маршировали строем приезжие из провинции. Люди бродили, махали красными книжечками, скандировали лозунги, пели песни, громили магазины, парикмахерские, учреждения…

— Сколько дармоедов, — не выдержал шофер. — И кто их кормит?

Китайский народ их вынужден был кормить, эти миллионные толпы молодых погромщиков.

Понимая это, трудно было слушать спокойно рассуждения о скромности, бережливости и трудолюбии от тех, кто годами не ударял пальцем о палец, от тех, кто хрипел, сорвав глотку, на полуночных дискуссионных сборищах и «судах» над схваченными жертвами.

Но характеристика хунвэйбинов будет неполной, если не сказать о яростном, фанатичном антисоветизме, который они усвоили. Они называли советских людей «современными ревизионистами» и ставили борьбу с нами на первое место, отводя американскому империализму лишь второе, а реакционеров всех стран упоминали только в третью очередь.

Пропаганда антисоветизма ведется группой Мао Цзэ-дуна в КНР непрерывно. И какой бы аспект идеологической обработки ни взять, он всегда оказывается прямой противоположностью коммунистическому идеалу.

Без клеветы на нашу страну не создать мифа о китайской «подлинной революционности» и мифа о лучезарном Мао Цзэ-дуне. Так родилась беззастенчивая ложь о сговоре СССР и США и тезис о борьбе с «двумя сверхдержавами».

И наконец, могут ли «идеи» Мао Цзэ-дуна восторжествовать, пока существует, растет и процветает родина ленинизма, социализма, страна, рожденная Октябрьской революцией? Нет, не могут восторжествовать такие «идеи», и не только на всем земном шаре, как это снилось хунвэйбинам и группе Мао Цзэ-дуна, но даже и в их собственной стране, в самом Китае. Так в бессильной злобе рождаются проклятия и хула китайской пропаганды, угрозы мести. Мести за что? За огромную советскую помощь китайскому народу? Нет, мести за непризнание «идей» Мао Цзэ-дуна.

За непризнание «идей» китайская пропаганда отравляет ненавистью к СССР свой народ. И ей удалось заразить многих из молодого поколения.

Но только ли фанатики хунвэйбины? Во имя чего они шли на самопожертвование? Действительно ли они помышляли лишь о «революционных» подвигах и забывали себя ради вождя? Нет, они и себя не забывали.

— Вам председатель Мао завещает Китай! Вы будете управлять государством! — сулила хунвэйбинам Цзян Цин, и они восторженно ревели. Это им нравилось! Они горели желанием управлять. Это ли не перспектива на светлое будущее, на собственное процветание, на причастность к власти?

«Культурная революция» остановила образование. Хунвэйбинов заставить учиться было невозможно! Им трудно было начать работать — они привыкли к праздности, митингам, парадам, шествиям, погромным «революционным операциям». Армия одела хунвэйбинов в свою форму — об одежде можно было не беспокоиться, а ведь с тканью в КНР тогда дело обстояло плохо и ее отпускали скупо, по талонам. Не у каждого имелись вторые брюки, и не потому, что не было денег их купить, а потому что нормировалась продажа материи. Хунвэйбины теперь были одеты, их благосостояние за год «культурной революции» выросло. Их кормили и работой не утруждали. Они объездили чуть ли не всю страну, «устанавливая революционные связи». Объездили, разумеется, бесплатно. Если железнодорожники-«консерваторы» требовали билеты, хунвэйбины их просто били за несознательность. Они сумели превратить для себя «культурную революцию» в праздное времяпрепровождение, в ходе которого проливали кровь других.

Так возникло новое поколение маоистов. 25 мая 1966 года во время кампании «культурной революции» его спустили с цепи. Обеспечили безнаказанность. Обещали власть. Дали льготы. Сначала обманули, потом подкупили и использовали…

Но все ли молодое поколение было отравлено?

Нет, конечно, далеко не все. Поэтому шли годы, и никак не могла завершиться «победой» «культурная революция». Поэтому по-прежнему у советских людей много искренних друзей в Китае, чья дружба достойна высокого уважения — она выстрадана в суровых испытаниях.

В канун праздника 1 октября — национального дня КНР — я шел по пекинской улице, насвистывая марш из кинокомедии «Веселые ребята» — не потому, что мне было тогда весело, а просто вспомнил свою родину и молодость. И мне ответили, как эхо, проходившие мимо китайские студенты. Они тихо просвистали мне тот же знакомый, давно не слышанный ими мотив, когда-то любимый в Китае, и от этого сразу потеплело на душе. Я верю, что советская песня найдет отклик в Китае.

VIII. Культура под запретом

В стране «культурная революция». В Педагогическом университете никто из китайцев не занимается уже с мая. Я, советский стажер, получал консультации до июля. Теперь и у меня занятий нет. Моего консультанта, профессора древней китайской литературы Го, не видно.

«Черным царством» называют маоцзэдуновцы семнадцать лет народной власти, с 1949 по 1966 год, 17 лет существования КНР. Профессор Го — партиец, заместитель декана факультета. Уже поэтому он преступник, «причастен» к «черному царству». С ним теперь могут расправиться.

Просыпаюсь я в эти дни, как всегда, в шесть утра. Коридорный громкоговоритель включен на полную мощность. Оглушительный армейский марш — и диктор торжественно произносит официальные титулы Мао Цзэ-дуна: великий учитель, великий вождь, великий полководец, великий кормчий — четырехчленная формула, повторяемая ежедневно.

Волей-неволей слушаю радио. Спешить некуда — библиотека превращена в ночлежку хунвэйбинов, план моей научной командировки безнадежно сорван.

Стоит открыть глаза — передо мной портрет Мао Цзэ-дуна. Ма повесил его над своей кроватью.

Сквозь рев громкоговорителя сегодня я различаю необычный шум за окном.

Под грохот барабанов нескончаемой лентой по улице проходят колонны красноповязочников — хунвэйбинов. Это те, кому не хватило места в грузовиках и автобусах. Значит, снова идут на парадную встречу со своим вождем. Три такие встречи уже состоялись; каждый раз людская масса буквально парализовывала город.

Университет пустеет. Оба студенческих отряда хунвэйбинов, соперничающих друг с другом в «революционности», уже рассажены по машинам. Им транспорта хватает. Пекинские хунвэйбины — элита движения. Они уже видели председателя Мао, они уже разгромили партийные организации и органы народной власти, у них уже есть «заслуги». В университете наводит «новый порядок» комитет «культурной революции», хотя для самых крайних, экстремистов, и он недостаточно «революционен».

После завтрака выхожу в город. На большой улице, ведущей к центру, автобусы не ходят — они реквизированы хунвэйбинами. Рабочие и служащие едут на работу на велосипедах, а те, кто полагался на автобус, бредут — пешком. Люди молчаливы, ни возгласов, ни смеха. Я иду вместе с остальными.

Пекин подвергается погромам и налетам. Хунвэйбиновские лозунги меняются каждые два-три дня. Сначала разгромили книжные магазины, потом били парикмахеров за модные прически, потом уничтожали «буржуазные товары» — вроде посуды с нарисованными цветочками. Каждый день — новая задача. Что же они будут делать сегодня?

Через пролом в средневековой городской стене старого Пекина шоссе входит в город. На улице заметна необычная деятельность: стук молотков, много людей на крышах. Старинный Пекин еще мало перестроен и сохраняет во многом свой исторический облик. Одноэтажные здания из серого кирпича, крытые серой черепицей, выходят на улицы слепыми фасадами. Только зелень украшает город — в Пекине много деревьев, но совсем нет травы. Сегодня жильцы старых домов сидят на крышах и старательно сбивают молотками лепку карнизов, черепичную скульптуру на углах крыш, резанные в камне надписи на фасадах. Небогатая украшениями улица покрывается осколками битой черепицы. Белесыми язвочками светятся свежесколотые места.

О задаче сегодняшнего дня можно прочесть на стене чуть ли не каждого старого дома — на них налеплена очередная хунвэйбиновская прокламация. На этот раз аккуратно отпечатанный в типографии листок. В университете типография была захвачена силой, да и во всем городе хунвэйбины поступают так же. «Винтовка рождает власть», — изрек Мао Цзэ-дун, и хунвэйбины чтят эту фразу. Винтовок у них пока еще нет, но культ насилия процветает. А типографии нужны для «культурной революции». Каждый отряд хунвэйбинов хочет иметь свою. Этот листок требует от жителей Пекина продемонстрировать верность «идеям» Мао Цзэ-дуна уничтожением всего того, что связано с «проклятым прошлым». И далее подробно поясняется, что речь идет о фигурах сказочных чудовищ на крышах, которые когда-то охраняли дома от злых духов, о каменных львах у ворот, которые когда-то защищали от нечистой силы, об орнаментах на воротах и фасадах. Короче обо всем, что украшало быт рядового пекинца. Разрушительная деятельность идет вовсю. Какой-то старикан с красными глазами ленивыми ударами молотка обезображивает каменного льва у ворот своего дома.

— Это старинный лев? — спрашиваю я.

— Старый, — отвечает старик. — Мой дед не помнил, когда его поставили. Он всегда был здесь.

Под ударами молотка скульптура утрачивает очертания и превращается в угловатую глыбу.

— Он вам мешает? Совсем его уберете? — осторожно выспрашиваю я.

— Потом, может быть, совсем уберем, — продолжая стучать по льву молотком, отвечает старик. — Сейчас мы должны показать, что не боимся его.

— А вы сами верите в духов?

— Нет.

— А раньше верили?

— Тоже нет.

— Красивый был лев.

— Красивый, красивый, хорошо сделанный, очень прочный. Смотрите, какой прочный, — говорит старик, продолжая тюкать по камню. Он осторожен: вокруг уже столпились зеваки, и среди них юнцы с красными повязками. В таком окружении много не скажешь. Недаром сейчас китайцы отвечают на вопросы односложно. Чтобы выжить в разгар «культурной революции», нужно быть очень осторожным да и удачливым вдобавок. Ничья жизнь не гарантирована. Никто не знает, что с ним будет завтра, а дальше и не загадывают.

Универмаг на Сидане, куда я регулярно езжу, по-прежнему полон народу. Это — старинные торговые ряды, почти без следов модернизации. Сложная система коридоров, переходов, галерей, крытых двориков. Магазины, театрики, рестораны, столовые, закусочные, пельменные. На прилавках обычные сейчас надписи: «Товарищи революционные покупатели! Если, по вашему мнению, какой-либо товар выглядит буржуазным, просьба сообщить администрации для принятия мер».

Выбор значительно сократился. Многое изъяли с прилавков. Повсюду одинаковое меню. В Пекине много было мусульманских харчевен, где вкусно готовили баранину. На Сидане я обычно усаживался за столиком прямо у входа в торговые ряды и брал жареную баранину.

Но сегодня харчевня закрыта, столики и скамейки беспорядочной грудой навалены вдоль стены, снуют хунвэйбиновские патрули. Проводят задержанных — кого держа под руки, кого с выкрученными за спину руками.

Мимо разгромленных магазинов иду к северу. В китайских городах, строго геометрически распланированных и ориентированных по странам света, всегда говорят: на юг, на север…

У сложного перекрестка Си-сы, на широкой боковой улице видны красные ворота. За ними — буддийский храм Гуанцзисы, один из самых знаменитых в городе. В 1958 году я осматривал его, сейчас, восемь лет спустя, это оказалось невозможным. Красивые ворота обильно облеплены прокламациями и ультиматумами. Авторы большинства — школьники, печатающие их на школьных ротаторах.

Храм строился при династии Цзинь (XII век). Потом достраивался при династии Мин (XV век). Тогда ворота были облицованы фигурной цветной черепицей.

Судя по прокламациям, хунвэйбины и «маленькие застрельщики» — школьники сбили с ворот черепицу собственноручно: не сумели заставить стариков монахов самих поработать молотками и зубилами.

Свернув с тротуара, я подошел к воротам и стал подбирать цветные осколки, на которых сохранились фрагменты изображений. Никто из многочисленных прохожих не подошел ко мне, никто не остановился поглазеть на иностранца. Напротив, они отворачивались и убыстряли шаг. Сама необычность такого поведения говорила о том, что я нарушаю определенный запрет.

Ворота были плотно захлопнуты, но сквозь щели старых рассохшихся досок я без труда оглядел первый дворик: опрокинутые железные курильницы, ободранные и помятые цветы, заколоченные досками крест-накрест двери ближайшего храмового зала. На досках надпись: «Снимать воспрещается!» Что осталось внутри, неясно. Хунвэйбины прошли здесь, все ломая и топча.

Всего неприятнее была запуганность окружающих, боязнь прохожих видеть и слышать, ужас перед наглым вандализмом.

Недалеко к западу от Си-сы поднимается белая буддийская ступа. Она расположена в глубине квартала. По узенькому переулку я прошел, пробираясь к ее основанию, среди любопытных черноглазых ребятишек, то и дело кланяясь бельевым веревкам. Тут музея не было, храмовые помещения занимали рабочий клуб, детская читальня и еще что-то в том же роде. Все было сохранено. Хунвэйбины не посмели развернуться в рабочем районе. Навстречу мне вышел заведующий читальным залом. Он побоялся пустить иностранца внутрь без бумаги с печатью.

Над головами у нас мелодично позванивали колокольчики, подвешенные на самой вершине белой ступы, у последнего кольца кладки под золоченой макушкой.

— Приятный звук, — заметил я.

— Они звенят даже при самом слабом ветре. Всегда звенят. — И он объяснил мне с удовольствием, что на такой большой высоте размещенные по кругу колокольчики непременно попадают в струи воздуха, хотя бы внизу стояли духота и безветрие.

— У вас внутри все цело? — спросил я, прощаясь.

— Да, храм мы сохраняем, — отвечал он.

Высоко в воздухе позвякивали колокольчики, доказывая справедливость его слов.

Провозгласив борьбу со старыми нравами, хунвэйбины принялись и за разрушение памятников культуры.

Разрушали преимущественно важнейшие, самые цепные храмы, прежде обращенные в музеи и охраняемые как памятники старины. Разрушали, чтобы показать: устанавливается «новый, революционный порядок», а новым хозяевам — хунвэйбинам — прошлое ни к чему.

Реакция во всем мире была столь единодушно осуждающей, что в начале сентября Чжоу Энь-лай издал директиву Государственного совета об охране памятников. Но директива запоздала — безнаказанный вандализм хунвэйбинов уже погубил столько древних ценностей, сколько не могло погубить разрушительное время.

Проезжаю мимо парка Бэйхай, парк закрыт. Из троллейбуса хорошо видно, как люди в спецовках скалывают барельефы с постамента буддийского храма на центральном холме. Вот почему оказался закрыт вход в парк.

На следующей остановке троллейбус пустеет, я схожу вместе со всеми. Пассажиры — бесплатные, тоже хунвэйбины, только не пекинские, а приезжие с мест. Они еще не «закалились» в горниле «культурной революции» и прибыли за «революционным опытом». Как и всякий китаец, попадающий в столицу, они приехали осмотреть императорский дворец, ныне музей Гугуи, «бывший дворец», по-китайски. Они очень мало видели в жизни, эти юноши и девушки из провинциальных местечек.

В музей меня не пускают. В нем открыта «выставка революционного воспитания», но заодно еще можно посмотреть императорские палаты и покои.

— Почему не пускаете? Разве здесь тоже были разрушения? — осведомляюсь я у ворот.

— Нет, нет. Музей охраняется. Здесь читают лекции о культурной революции, которые иностранцам слушать не разрешено, — объясняют дежурные у входа. Я им верю, потому что они те же обычные хранители музея, только на них надели красные повязки. За спиной на всякий случай расположилась группа настоящих хунвэйбинов.

Я не огорчился отказом — пусть читают какие угодно лекции, лишь бы не ломали. Другого такого дворца в мире нет.

Выбраться за город теперь не просто. Автобусы заняты хунвэйбинами, городской транспорт для всех других недоступен. Поэтому мы, советские стажеры, выезжаем за город на служебной машине посольства. За рулем недавно приехавший из СССР молодой симпатичный парень, он еще не привык к «новым порядкам» в Китае и волнуется.

Загородные шоссе пустынны. Движения нет. Через час добираемся до подножия Западных гор — Сишань. Вход в храм Лазоревых облаков — Биюньсы — сплошь заклеен листами дацзыбао.

Мы читаем, что храм закрыт для посетителей. Рядом — громадный лист, на котором отпечатано постановление Государственного административного совета КНР за подписью Чжоу Энь-лая. Согласно постановлению работники храма-музея сами объявляются хунвэйбинами и обязаны охранять храм от вторжения тех, кто «именует себя хунвэйбинами, а на самом деле — сброд негодяев и воров». Китайские руководители, даже притормаживая кое-где бесчинства, делают вид, что негодяи и воры не хунвэйбины, а кто-то другой.

Понятно, они здесь побывали. Вспоминаю прежние посещения, когда храм еще был доступен.

Из бокового входа появляется пожилой человек в черном — народной одежде — с красной повязкой на руке, что уже нечто новое, хунвэйбиновское.

— Осмотр прекращен, — объявляет он.

— В чем дело? Сохранился ли храм? Целы ли пятьсот архатов? Когда снова откроется? Кто вы сами? — засыпаем мы его вопросами.

Услышав, что мы хорошо знакомы с памятником, он грустно улыбается:

— Я смотритель музея, нас теперь сделали хунвэйбинами, чтобы мы имели авторитет. Иначе никто не слушается. Но нас здесь так мало, что мы можем поделать? Они врывались сотнями…

— А постановление правительства?

— Слишком поздно, — сказал хранитель. — Постановление принято в сентябре, а хуже всего было в конце августа. Сейчас пока больше не приходят.

Редкий случай — поговорить с китайцем. Главное условие — чтобы никого не было вокруг. Свидетелей они боятся, на людях не разговаривают, а без свидетелей им не страшно. В глубине души большинство людей в Китае хорошо относятся к нам. Народ не может забыть годы дружбы, но произвол — страшная сила.

Хранитель спокоен потому, что вокруг пусто. В средневековых кирпичных стенах храма микрофонов нет, опасаться нечего.

Точно следуя тексту постановления, он рассказал, что погромщики-де были «не настоящие хунвэйбины». Они ворвались в музей силой, били служащих, ломали изваяния, скалывали орнаменты, разбивали сосуды.

— Всю утварь, которую можно было унести, они унесли, — рассказывал он. — Наверное, хотят продать иностранцам и нажиться.

— Это грабеж!

— Да, грабеж. Было много бродяг, хулиганов и негодяев.

— Весь храм разгромлен?

— Все скульптуры в зданиях по главной оси.

Буддийские храмы Китая располагаются строго симметрично к центральной оси север — юг и сильно вытянуты в длину. Анфилады замкнутых двориков — в конце каждого главная палата с центральным изваянием — своим расположением символизируют восхождение на круги неба. Для обычного храма разрушения в зданиях по главной оси означали бы гибель всего ценного. Но главная ценность храма Лазоревых облаков, принесшая ему мировую известность, — палата со статуями пятисот архатов — буддийских святых. Резные из дерева, золоченые фигуры в натуральную величину располагаются в сложном лабиринте ходов и создают незабываемое впечатление безмолвного собора. Каждый архат индивидуализирован, все позы различны, лица выразительны. Их объединяет одно: какой бы ни была фигура, взглянув на нее, сразу можно сказать — перед вами изображение незаурядного человека…

— А что пятьсот архатов? Целы ли?

— Не пострадали. Не нашли их. Прошли мимо, потому что не знали, — с нескрываемым презрением говорит хранитель.

Я поздравляю его с удачей. Счастливый случай уберег, отвел руку погромщиков.

Зал с изваяниями архатов, уникальный в своем роде, расположен к западу от центральной оси. Вход в него незаметен, надо знать о нем, чтобы найти. Но ведь храм был открыт для посетителей многие годы, всюду стояли указатели, в нем перебывали тысячи людей. Значит, нынешние хунвэйбины прежде сюда никогда не заходили. Как бы отвечая моим мыслям, хранитель говорит:

— Мы сделали все, что могли. Сняли все указатели, кое-что попрятали, но мало, очень мало… Откроется ли храм вновь, не знаю.

Я поинтересовался, как обстоит дело с храмом Возлежащего Будды, расположенным неподалеку.

— Он тоже пострадал, — сказал хранитель, — но меньше нашего.

У ворот храма Возлежащего Будды — Вофосы — дежурили молодые девушки-хунвэйбинки. Они не пустили меня внутрь и не пожелали разговаривать. Издали я через открытые двери разглядел первую храмовую палату. К счастью, изваяния в ней уцелели, но хунвэйбины залепили их своими бранными дацзыбао, превратив древние статуи в какие-то пугала. Здесь они, видимо, не столько разрушали, сколько оскверняли памятники. Знаменитый Возлежащий Будда тоже уцелел.

В окрестностях Пекина сильно пострадал Бадачу — Восемь великих мест — парк, на горных склонах которого расположены восемь древних буддийских храмов. Но туда нам не удалось попасть, и мы поехали в парк Ихэюань покататься на лодке. Парк был пуст — патрули «культурной революции» могут учинить отдыхающему такой допрос, что отдыхать не захочется. Иностранцев пока не трогают.

На огромном озере — одна наша лодка. Удивительно такое безлюдье в Китае, да еще в прославленном месте. Пережидаем налетевший дождь под мраморной аркой мостика с павильоном. Пора возвращаться. На случай дождя императрица Цыси построила вдоль берега озера галерею для прогулок. Ее расписывали лучшие художники, украшая сценами из китайских романов о любви, о воинских подвигах и о чудесах бессмертных даосской религии. Посетителей сейчас в парке не было. В галерее работали молодые художники, видимо из училищ. Они замалевывали старую роспись аляповатым узором из роз и облаков. Под розовой краской исчезали фигуры поэтов, монахов и красавиц. Зато бородатые, свирепого вида генералы императорского Китая оставались — может быть, чтобы воодушевлять хунвэйбинов на грядущие воинские подвиги? Стены старинных павильонов, ворота и арки старательно залепили лозунгами «культурной революции». Разрушение продолжалось, а ведь в Китае не так уж много и осталось разрушать. После столетий войн и империалистического грабежа народная власть все семнадцать лет разыскивала, собирала, инвентаризировала и реставрировала сохранившиеся ценности. Народу впервые был открыт к ним доступ. А теперь? Глядя, как замалевывают старинную роспись, я вспомнил чудовищный, до символических размеров, замок на дверях Исторического музея в городе Чжэнчжоу, навешенный «культурной революцией», вспомнил попытки пекинских хунвэйбинов разорить Центральный исторический музей, который пришлось закрыть на всякий случай. Безнаказанный вандализм правил свою оргию в Китае!

Странно и обидно было видеть, как молодое поколение китайцев старается уничтожить или осквернить доставшиеся ему по наследству драгоценные памятники прошлого.

Нельзя оставаться равнодушным, когда погибают люди, даже если они незнакомы вам и причины насилия неизвестны. Но во сто крат тяжелее, когда читаешь о смерти человека, которого ты видел и слышал, которого глубоко уважаешь, чьи книги читал и хранил.

В погожий сентябрьский день — осень лучшее время в Пекине — я пошел в город из своего университетского общежития. Университет был пуст: хунвэйбины спозаранку, на рассвете, уже отправились в город.

В тот день особенно бурной была активность хунвэйбинов на центральной торговой улице Ванфуцзин. Шла сплошная проверка магазинов в поисках «буржуазных товаров» вроде пиджаков европейского покроя или узконосых ботинок, мода на которые уже сходила в Европе. Меня то и дело хватали за руки патрульные, но университетский значок спасал. «Педагогический университет», — читали они вслух надпись и нехотя давали пройти.

Здесь висело много плакатов с объявлениями о розыске скрывающихся от репрессий. Один я запомнил. Под фотографией молодого человека было написано, что он прежде, при «черном режиме» — так именовались годы дружбы с СССР, — учился в Советском Союзе, а потом преподавал физику в Ланьчжоуском университете и позволял себе насмехаться над «идеями Мао Цзэ-дуна». Когда его хотели схватить, он скрылся от преследователей. Человек был родом из Пекина, и ланьчжоуские хунвэйбины логично предполагали, что он попробует укрыться в родном городе. Они просили своих «боевых товарищей» из столицы изловить беглеца Бегство от обвинений в дни «культурной революции» считалось равносильным признанию в преступлениях и каралось смертью — обычно самосудом взвинченной толпы. Забегая вперед, скажу, что через две недели я прочел объявление на стене, названное «радостной вестью»: беглец из Ланьчжоу был пойман у пекинских родственников и препровожден на расправу.

Разыскивалось одновременно несколько десятков человек. Настоящая охота за людьми…

Но вот и угол Большого универмага.

Крупнейший в столице магазин размещается в новом четырехэтажном здании. Он стоит несколько в глубине, так что перед центральным входом — небольшая площадь. На углу висело рукописное сообщение одного из «боевых отрядов»: «Буржуазный элемент Лао Шэ черным самоубийством доказал свою контрреволюционность».

Я читал, а верить не хотел. Не верил там, на улице Ванфуцзин, не верил и много позже, когда писал о Китае, вернувшись в Москву. Хунвэйбины могли ведь и соврать в настенном безответственном листке. Официального сообщения из Китая не поступало, была еще надежда на лучшее. Но время шло, молчание вокруг имени Лао Шэ подозрительно затянулось. И я решил написать о «боевом отчете» маоцзэдуновских «героев».

«Боевой отряд» хунвэйбинов прочесывал один из районов столицы, заходя в каждый уголок и каждый дом. Так вошли они и в дом Лао Шэ. В квартире старого писателя они испытали «возмущение и революционный гнев». Образ жизни писателя показался им смесью «феодализма и капитализма». В квартире Лао Шэ стены были увешаны картинами мастеров китайской национальной живописи, но среди «этого феодального мусора» не нашлось места для портрета Мао Цзэ-дуна. В доме имелась ценная коллекция старинного китайского фарфора — и «ни одной чашки с изображением красного знамени». Наконец, дом был набит «ядовитой литературой», как окрестили хунвэйбины библиотеку писателя. Листок перечислял старинные китайские издания, упоминал «тьму-тьмущую» литературы на иностранных языках — эта улика доказывала, что Лао Шэ был «иностранным рабом». В его библиотеке «до сих пор хранились ядовитые книги на русском языке».

Писатель не проявил уважения к налетчикам. Поэтому они решили «бороться с ним в духе культурной революции».

Для начала хунвэйбины заставили его встать и обратились с увещеванием. Юнцы прочли ему лекцию о величии «идей» Мао Цзэ-дуна и предложили «порвать с контрреволюционным прошлым» решительно, просто и наглядно: самому немедленно уничтожить все предметы феодальной, буржуазной и иностранной культуры в его доме. Писатель ответствовал «контрреволюционным молчанием». Хунвэйбины посовещались и решили, что он разоблачил себя и их прямой долг — «помочь ему революционизироваться». Они перешли к решительным действиям и на глазах беспомощных хозяев в клочья порвали коллекцию картин и перебили фарфор, весь пол покрылся слоем битых черепков.

Церемониал требовал «борьбы словом», и для передышки погромщики обратились к жертве с новой увещевательной речью. Вежливо и обстоятельно, как не без гордости подчеркивалось в листке, хунвэйбины разъяснили, что гнилая буржуазная культура, среди которой жил писатель, «бессильна перед сиянием идей Мао Цзэ-дуна и разлетается в прах, как ваши дрянные горшки».

Лао Шэ не вынес гнусного лицемерия и заговорил. По сообщению хунвэйбинов, он «хвастался своими заслугами перед китайской культурой» и «демагогически» обозвал их варварами. Закончил же он словами, что они не ведают, что творят, но когда вырастут, то раскаются. Последнее было воспринято как прямое поношение «идей» Мао Цзэ-дуна и нежелание писателя добросовестно воспринимать «революционные уроки». Чтобы ему помочь, хунвэйбины сказали, что лучший способ понять «культурную революцию» — самому принять в ней искреннее участие; они предложили писателю для начала сейчас же, на их глазах, самому сжечь свои книги прямо на полу комнаты. Лао Шэ не двинулся; ему обещали помочь снести книги в кучу, «считаясь с его возрастом и физической немощью», — он не шевельнулся. Тогда хунвэйбины взяли его под руки, чтобы заставить сжечь книги; листовка отрицает всякое насилие или оскорбление; напротив, хунвэйбины клянутся, что они были образцом вежливого и корректного поведения.

Дальше случилось непредвиденное: «в припадке контрреволюционной злобы» супруга Лао Шэ набросилась на хунвэйбинов, царапаясь и кусаясь, «как бешеная собака», не позволяя им «помочь ему жечь книги». Чтобы уберечь драгоценную жизнь и здоровье «революционных товарищей», пришлось обратиться к силе: женщину быстро скрутили. Лао Шэ пытался защитить жену, несмотря на ее «контрреволюционное» поведение. Тем самым он саморазоблачился окончательно как враг «культурной революции»: «тайное стало явным» — сообщалось в листовке. Апофеозом враждебности был его следующий поступок: «ослепленный классовой ненавистью», старый писатель покончил с собой.

«Он мнил своим подлым черным самоубийством нанесли вред нашему революционному делу. Но добился только того, что окончательно разоблачил свою феодально-буржуазную сущность классового врага, рассеивателя яда и иностранного раба…» Последние разделы листовки уверяли в скорой и непременной победе «культурной революции» вопреки проискам всех ее врагов, идущих даже в своей подлости на «провокационные» самоубийства.

Не хотелось верить, что за бесстыдной демагогией, трескучими фразами стоит жестокая истина издевательской расправы, но Лао Шэ умолк с тех пор.

Самоубийства в Китае в 1966 году были частым и обычным делом. Далеко не каждый был способен перенести издевательства, ставшие ритуальными в период «культурной революции».

За два месяца в одном только Педагогическом университете совершились три самоубийства: живший на территории университета работник аппарата пекинского горкома КПК, объявленного «черным» и разогнанного, не вынес систематических издевательств и утопился в канале близ парка Ихэюань. Прыгнул в колодец после трехсуточных публичных унижений бывший преподаватель исторического факультета, выбросился из окна шестого этажа прямо из зала, где шло собрание, юноша, о котором упоминалось выше. Тех же, кто умирал от разрыва сердца или удара после многочасовых стояний на помостах позора перед ревущей толпой погромщиков, самоубийцами или погибшими не считали: они-де скончались «по болезни».

Но в случае с Лао Шэ сообщение о самоубийстве сомнительно. Писатель был один на один с целым «боевым отрядом». Как удалось ему покончить с собой, хунвэйбины умолчали, хотя присутствовали при сем. Лао Шэ был старый человек, не отличавшийся крепким здоровьем. Привыкшие применять силу юнцы могли лишить его жизни. Гордость и достоинство не позволяли Лао Шэ вести себя с покорностью, которая могла бы отсрочить расправу. Даже из хунвэйбиновской листовки ясно, что старый писатель не склонил головы перед разъяренными штурмовиками «культурной революции». Если в «боевом отчете» написана правда, то Лао Шэ уже более нет в живых…

Лао Шэ родился в 1899 году, ему было шестьдесят семь лет ко времени визита хунвэйбинов. Романы, рассказы, пьесы и статьи принесли ему известность не только на родине, но и за границей; в СССР было издано, например, свыше полутора десятков его книг, в том числе двухтомное собрание сочинений. В «Записках о Кошачьем городе» Лао Шэ ядовито осмеял великоханьский шовинизм на примере гоминьдановских порядков. Сатира его была столь сильна, что отнюдь не только гоминьдановцы питали к ней неприязнь: маоисты тоже постарались не переиздавать книгу, которая опасна для китайских националистов всех мастей.

Вспоминается, как в 1958 году Лао Шэ, слегка опираясь на палку, пришел встретиться с советскими специалистами, работавшими тогда в КНР. Он рассказывал неторопливо, с доброй улыбкой много видевшего и пережившего человека, рассказывал о книгах, которые читал, о школах, в которых учился, о безработной молодости, о своем отце, всю жизнь пребывавшем в горькой бедности.

В китайской литературе не было автора, который знал бы в таком совершенстве язык, быт и нравы старого Пекина, его чайных и переулков — хутунов, его смех, горе и нужду. Недаром пьесы Лао Шэ на темы пекинского городского быта, нелегкие для слуха иностранца, острым словом будоражили зрителей, узнававших в них свою жизнь. Человек смертен. Литература — остается. Пусть книги Лао Шэ запрещены и сожжены, его еще будут читать в Китае! И не только в Китае, но повсюду. Имя его невозможно вычеркнуть из китайской культуры.

Сторонники «культурной революции» по наущению маоистов с полной безнаказанностью расправлялись с творческой интеллигенцией Китая.

В условиях террора, насилия, ожесточенной борьбы за власть наверху и анархо-группового соперничества внизу культурная жизнь КНР сошла на нет. Прекратился выход литературных журналов и новых книг — бумага шла на издания многомиллионными тиражами сочинений Мао Цзэ-дуна Были разгромлены книжные магазины, сняты из проката кинофильмы прошлых лет, репертуар театров сократился до пяти-шести «революционных» пьес, уцелевших благодаря причастности Цзян Цин к их созданию.

Китайское киноискусство перешло к выпуску прославляющих Мао Цзэ-дуна рекламных фильмов о его встречах с хунвэйбинами, о китайско-албанской дружбе, об испытаниях атомного оружия.

Состояние китайской культурной жизни было поистине беспрецедентным. Созидательная творческая деятельность стала невозможной. Осуждались собственные традиции — как прогрессивной литературы тридцатых годов, так и все созданное за годы КНР после Освобождения. Культ личности Мао Цзэ-дуна полностью подавил все сферы художественной деятельности. Страна в культурном смысле была превращена в пустыню. Ущерб, нанесенный народу и его культурным ценностям, не поддается измерению.

Постепенно центральная пресса, полностью поставленная под контроль сторонников Мао Цзэ-дуна, перешла к публикации хунвэйбиновских материалов об осужденных деятелях китайской культуры. Так стали известны обвинения, предъявленные Тянь Ханю, Ся Яню, Оуян Шаню, Ша Тину, Чжао Шу-ли, Хуа Цзюнь-у и многим другим.

Осуждения были выдержаны в стандартной манере. Вся деятельность человека очерняется с начала до конца, о нем не говорится ни единого доброго слова. Обвинения тоже стандартны: антисоциалистическая деятельность, буржуазная идеология, ревизионизм. За ними стоит единственная реальная причина: сопротивление в той или иной форме насаждению культа личности Мао Цзэ-дуна в стране.

8 декабря 1966 года, когда я уже находился в Москве, захваченная пекинскими хунвэйбинами радиостанция передала сообщение об арестах, произведенных хунвэйбинами. Согласно этому сообщению, 4 декабря пекинские хунвэйбины арестовали группу видных деятелей КНР. В числе арестованных назывался и председатель Союза китайских театральных деятелей Тянь Хань, автор государственного гимна КНР, коммунист с 1932 года, активный участник подпольной борьбы, известнейший драматург и сценарист страны.

6 декабря одна из центральных газет, «Гуанмин жибао», посвятила целую страницу осуждению Тянь Ханя. Из этих материалов можно узнать, за что он подвергся шельмованию, преследованиям и, наконец, аресту В газете, в частности, говорилось: «…Накануне Освобождения этот хамелеон пролез в партию[6]. Десять с лишним лет Тянь Хань узурпировал руководящую власть среди театральной общественности, преданно проводил контрреволюционную ревизионистскую линию прежнего отдела пропаганды и агитации ЦК КПК и прежнего министерства культуры КНР, под «красным знаменем» выступал против красного знамени, бешено боролся против партии, социализма, против идей Мао Цзэ-дуна…

После начала культурной революции вместе с кучкой контрреволюционных ревизионистских элементов по взаимному сговору открыто противился великим указаниям председателя Мао о культурной революции…»

Маоисты ссылались на язвительные замечания Тянь Ханя в их адрес. «Тянь Хань уже давно ругал идеи Мао Цзэ-дуна, осуждал движение за живое изучение и применение сочинений председателя Мао, за пропаганду и претворение в жизнь идей Мао Цзэ-дуна, говорил, что, опираясь на это, можно «кормиться до конца». Тянь Хань клеветал, будто идеи Мао Цзэ-дуна не являются всеобщей истиной, правильной и пригодной везде, даже за четырьмя морями. В 1958 году он утверждал, будто КПК «в конечном счете еще молода, ей недостает необходимого опыта»… Всюду, куда бы ни доставали черные руки Тянь Ханя, он пытался загасить сияние идей Мао Цзэ-дуна. Все серьезные антипартийные высказывания Тянь Ханя своим острием неизменно нацелены против председателя Мао, против идей Мао Цзэ-дуна…»

Материалы газеты «Гуанмин жибао» позаимствованы ею из дацзыбао, вывешенных в Союзе китайских театральных деятелей.

Даже из демагогического, злобного изложения хунвэйбинов всякий может увидеть, что маоистская «революционизация» встречала сопротивление китайской интеллигенции. Этим и были вызваны массовые расправы в 1966 году.

Хотя Тянь Хань был арестован в декабре, но издевательства над ним начались гораздо раньше. В сентябре хунвэйбины открыто выступили с требованием заменить прежний государственный гимн КНР, написанный «черным бандитом» Тянь Ханем, песней о Мао Цзэ-дуне «Алеет восток…» На центральных улицах можно было прочесть обращения к «революционным товарищам» принимать активное участие в борьбе с осужденными деятелями литературы и искусства, среди них упоминалось и имя Тянь Ханя.

На субботу и воскресенье, так же как и осужденных в Педагогическом университете, Тянь Ханя отпускали домой, и можно было прочесть на улице призыв посетить в эти дни «в любое время дня и ночи» его дом, чтобы «бороться с ним» прямо на дому. Организаторы расправы заботились, чтобы жертвы не знали ни минуты передышки…

В сентябре, каждый раз, когда я направлялся навестить своих соотечественников, студентов Пекинского института языка, мне приходилось проходить мимо разрушенной и загаженной могилы великого китайского художника Ци Бай-ши. Хунвэйбины не застали его в живых и потому глумились над его надгробием. Эта гнусность вскоре стала широко известна, поскольку там бывали многие иностранцы.

Подобных актов вандализма не счесть. В музыкальных школах Пекина хунвэйбины сбрасывали из окон рояли, уничтожая «иностранные инструменты». У пианистов брали подписку не прикасаться более к клавишам, а в случае отказа разбивали пальцы. Такая судьба постигла Лю Ши-куня, лауреата международного конкурса имени Чайковского в Москве.

На словах выступая против «старых нравов», маоисты на деле воскрешали практику средневекового вандализма и изуверства.

Особенностью политического переворота, совершенного маоистами против законной народной власти в КНР, было то, что в фокусе борьбы оказались прежде всего вопросы культурной жизни, идеологии. Отсюда идет и само название «культурная революция», лицемерно подделанное под ленинскую терминологию.

Творческая интеллигенция, и в том числе писательская общественность, подверглась погрому со стороны невежественных и озлобленных молодчиков, пользовавшихся полной безнаказанностью. Издевательства, побои, пытки и убийства — таков был доступный им арсенал воздействия на инакомыслящих. Но число «раскаявшихся» в КНР тем не менее ничтожно, их можно пересчитать по пальцам.

Первым, как уже говорилось выше, с покаянным заявлением выступил Го Мо-жо. Всячески популяризируя речь Го Мо-жо, маоисты надеялись привлечь на свою сторону тех, кто отрекся бы и от самого себя и от культуры своего народа, за что им было бы даровано помилование. И такие, конечно, были.

В 1967 году выступил шанхайский писатель Ху Вань-чунь. Он был рабочим и в середине пятидесятых годов начал печататься как непрофессиональный писатель. Ху Вань-чунь проявил способности, с годами его умение росло. Повесть «Внутренний вопрос» принесла ему известность благодаря переложению в пьесу, которая ставилась в Шанхае с благословения супруги Мао Цзэ-дуна Цзян Цин. Конечно, в творчестве Ху Вань-чуня было немало чуждого идеям «культурной революции». Теперь он каялся, что «вкушал отраву идеологии феодализма, капитализма и ревизионизма».

Вот образчики писаний новообращенного маоиста. Ху Вань-чунь рассказывает о Шанхае, но начинает с общей декларации: «Поддержка или борьба против «Выступления» председателя Мао в Яньани — это критерий для различения революционного и контрреволюционного, подлинно революционного и лжереволюционного». Таково понимание революционности, свойственное всем маоцзэдуновцам. Выступление Мао Цзэ-дуна по вопросам литературы и искусства в Яньани в мае 1942 года теперь объявлено «вершиной эстетической мысли марксизма-ленинизма нашего времени».

Далее Ху Вань-чунь пишет: «В течение семнадцати лет после создания нового Китая среди литературно-художественной общественности постоянно шла острая борьба между двумя политическими линиями. Главной причиной было то, что в центре и на местах существовала черная линия в отношении литературы и искусства, прямо противостоящая пролетарской революционной линии, представляемой председателем Мао. Эта черная линия служила реставрации капитализма, ее представителями являлась кучка контрреволюционных ревизионистских элементов, таких, как Лу Дин-и, Чжоу Ян, Ся Янь и другие, а их главной закулисной опорой был главарь облеченных властью внутри партии и идущих по капиталистическому пути».

Ху Вань-чунь преданно повторяет хунвэйбиновские формулировки. Его слова нуждаются в пояснениях.

Лу Дин-и, Чжоу Ян и Ся Янь на деле — старые коммунисты. Все они участвовали в борьбе за Освобождение. Ся Янь, например, руководил подпольной работой на гоминьдановских киностудиях еще в тридцатых годах. После 1949 года семнадцать лет они строили новый Китай. Лу Дин-и заведовал отделом пропаганды ЦК КПК, Чжоу Ян был его заместителем, Ся Янь был заместителем министра культуры КНР и ведал всей китайской кинематографией. «Главарь», на которого они будто бы опирались, — не кто иной, как председатель КНР Лю Шао-ци, в газетах его тогда еще не принято было называть по имени, хотя бранить можно было в любых выражениях.

Далее автор сообщает, что в 1962 году в Шанхае «подул черный ветер». В чем же он обвиняет своих противников?

«Они всемерно насаждали реакционный феодальный, буржуазный и ревизионистский товар. На сцене появлялись императоры, вельможи и полководцы, талантливые юноши и красавицы. Пьесы с выходами духов и сверхъестественных существ, любовные пьесы — все вырвалось из клетки в качестве «традиционного репертуара». В кино развивались «традиции» тридцатых годов, не жалея труда и средств снимали фильм «Сестры по сцене». В литературе точно так же культивировалось «великое», «иностранное», «древнее», «феодальное», «буржуазное», «ревизионистское». В печати много говорилось о далеких от политики вещах, вроде «литературных направлений», «литературного мастерства и стиля», широко цитировался «Резной дракон литературной мысли»[7] и ни словом не упоминалось «Выступление» председателя Мао».

Переведем писания Ху Вань-чуня с хунвэйбиновского жаргона на общепонятный язык. Противники его популяризировали отечественную и иностранную классику. В театре они ставили традиционный репертуар, любимый китайским народом. В кино была показана борьба революционеров тридцатых годов, которые действовали тогда еще без руководства Мао Цзэ-дуна, — чудовищное преступление в глазах хунвэйбиновского критика! В печати пропагандировался знаменитый эстетический трактат «Резной дракон литературной мысли», с которым невозможно сопоставить выступление Мао Цзэ-дуна. «Ревизионистской» злобно обозвана советская литература, которую так много переводили в Китае и которой зачитывались читатели.

Ху Вань-чунь сообщает, что основные посты в Шанхае были заняты противниками Мао Цзэ-дуна. На второй сессии шанхайского отделения ассоциации деятелей литературы и искусства в ее члены было принято немало заслуженных литераторов, которые получили «право слова». Руководители шанхайского отделения Е И-цюнь и Кун Ло-сунь во время сессии показывали собравшимся советские фильмы — Ху Вань-чунь называет их «ревизионистскими» — и даже журналы.

Ху Вань-чунь пишет, что первый секретарь шанхайского горкома КПК Кэ Цин-ши принадлежал к сторонникам Мао Цзэ-дуна. Руководители шанхайской ассоциации деятелей литературы и искусства боролись с его влиянием. Ху Вань-чунь не жалеет восторгов по поводу деятельности ныне покойного Кэ Цин-ши, особо отмечая, что он «прислушивался к мнению товарища Цзян Цин». Отношение к мнению супруги Мао Цзэдуна таким образом — главный критерий «революционности».

Ренегат требовал «утвердить абсолютный авторитет идей Мао Цзэ-дуна в глубине души каждого из нас». Эти слова сопровождались признанием, что с «авторитетом» далеко не все благополучно.

«Мы должны трезво осознать, — продолжает Ху Вань-чунь, — в глубине души наших работников литературы и искусства, а также в организациях и учреждениях абсолютный авторитет идей Мао Цзэ-дуна о литературе и искусстве еще не утвердился полностью.

Мы должны трезво осознать: представляемые Чжоу Яном и Ся Янем контрреволюционные ревизионистские элементы столь долгое время господствовали в литературно-художественных кругах, что пустили ядовитые корни во многих местах, они еще сохранили силы. Часть корней мы выкорчевали, часть еще нет, а часть попряталась.

Мы должны трезво осознать: в рядах деятелей литературы и искусства сумятица; левых, центр и правых не так-то просто разграничить, классовые ряды вокруг левых еще только складываются; ревизионистская линия в литературе и искусстве еще не полностью раскритикована, лицо некоторых из прежних руководителей пока не ясно, в некоторых организациях еще не взята власть…»

Действительно, «идеи» Мао Цзэ-дуна еще далеко не торжествовали. Но «сумятица», в которой сами организаторы не знали, «где право, где лево», открывала простор для расправ, сведения личных счетов, для бесконечных злодеяний и махинаций. Ведь «корни»-то, которые они выкорчевывали, — живые люди! Ведь руководители, у которых «лицо пока не ясно», семнадцать лет строили новый Китай! Групповая борьба и насаждение культа личности уродовали лицо китайского общества. Свою критику маоисты прямо называли «пушечной пальбой»; но стреляли они не по воробьям, а в людей, лучших людей Китая, людей с революционным прошлым, в тех, кто не страшился гоминьдановских репрессий и боролся за народную революцию.

Знаменательно, что даже официозное «эпохальное» произведение не избегло превратностей судьбы при «новом порядке». Я имею в виду роман Цзинь Цзин-мая «Песня об Оуян Хае», о котором уже рассказывал выше.

Первые признаки недовольства романом проявились в августе 1966 года. То было время разгула хунвэйбинов, всячески поощряемых к проявлению «революционной» инициативы. Разгромив книжные магазины, уничтожив личные книги граждан либо огнем, либо сдачей в макулатуру, хунвэйбины искали случая придраться и к «Песне об Оуян Хае», которая вышла в свет до «культурной революции». Первой жертвой в этой связи стал художник издания.

В китайском издании указано, что обложка принадлежит художнику Чжи Хуэю. Возможно, это псевдоним или одно имя без фамилии. Так или иначе, ярость хунвэйбинов обратилась против него. Чжи Хуэй разделил обложку на две неравные части. Верхняя, занимающая две трети, изображала скульптуру, посвященную подвигу Оуян Хая: упершись в рельсы, герой выталкивает вздыбленную лошадь с полотна, его лицо, напряженное от усилия, обращено к несущемуся поезду. Скульптура на обложке подана в цвете бронзы, небо заменено красным бьющимся полотнищем знамени, белого фона совсем немного. Нижняя треть — черного цвета, на ней красным начертано название романа и имя его автора.

Абсолютно все в обложке выдержано в духе верности содержанию и официальной позиции, но хунвэйбины сочли именно обложку «контрреволюционной». Их уязвил черный цвет.

Хунвэйбины врывались в издательство, рыскали по городу в поисках художника, который должен был «ответить» за оскорбительный для «революционного» романа черный цвет на обложке. Опасливые читатели, сохраняя книгу, срывали с нее обложку. Я не раз видел экземпляры романа без обложки в руках студентов и служащих перед обязательными политзанятиями.

В 1967 году Тао Чжу, высочайший покровитель романа, был в результате междоусобной грызни «разоблачен» как «контрреволюционный двурушник». Началась истерическая кампания в печати против главы государства Лю Шао-ци. Смена курсов и установок в политической жизни Китая следовала с такой скоростью, что роман «устарел» за какие-нибудь полгода. А ведь не будем забывать, что его главным достоинством, по словам Го Мо-жо, была емкость: он вместил почти все политические курсы и установки вплоть до 1963 года. Теперь они устаревали не по дням, а по часам.

Встревоженный Цзинь Цзин-май попытался угнаться за политической ситуацией. Он начал лихорадочно переделывать книгу. 22 мая 1967 года китайские газеты начали публиковать отрывки из переработанной рукописи, в которых автор всячески поносил Лю Шао-ци и его политику. Но новые публикации быстро прервались, автор замолк, исправления, очевидно, не спасли. Приходилось расплачиваться за былое покровительство Тао Чжу немилостью у новых властей.

17 февраля 1968 года корреспондент «Франс пресс» в Пекине Жан Венсан сообщил, что появились дацзыбао, критикующие роман «Песня об Оуян Хае». Ниже в маоистском Китае падать было уже некуда, «эпохальное» произведение лопнуло как мыльный пузырь среди кровавых междоусобиц и грызни, в которую ввергла страну маоистская «культурная революция».

IX. Последние дни

Мне хочется рассказать об участи профессора Го. На последних занятиях, в начале июля, профессор Го нервничал и выглядел утомленным. Он регулярно опаздывал к началу занятий, но по-прежнему не ограничивал моего времени и охотно отвечал на все вопросы. Несколько наших занятий мой фудао Ма конспектировал особенно старательно.

В конце июля Ма вручил мне листок с перечнем выбранных мест из старых книг, которые мне следует читать в каникулярное время. Рекомендательный список был написан рукой профессора Го.

В августе я совершенно случайно встретил Го у административного корпуса. Он шел медленной, полной достоинства походкой, свойственной китайским интеллигентам, в расстегнутом пальто из легкого синего драпа, выделяясь среди студенческой толпы. Неторопливо он рассказал, что и как я должен читать.

В сентябре я спросил у Ма, когда же возобновятся занятия.

— Занятия у вас будут, но преподавателя Го не будет, — сказал Ма. — Он не допущен более к преподаванию.

— В чем же он провинился? — стараясь быть как можно более спокойным, осведомился я.

— Занятия, которые он проводил с тобой, не имели ничего общего с идеями Мао Цзэ-дуна.

— Да, но Мао Цзэ-дун ничего не говорил о моем предмете, — возразил я.

— Ну и что же, что прямо не говорил. У нас сейчас главное — во всем исходить из идей Мао Цзэ-дуна и никогда не забывать о них. Го занимался с тобой по два, по три, по четыре часа и ни разу не вспоминал о председателе Мао!

— Ты говоришь это мне или уже успел высказать всем?

— Я заявил об этом на собрании факультета, — ответил Ма.

— Как же ты мог так поступить? Ведь он был твоим учителем? Ты занимался с ним три или четыре года? — возмутился я.

— Четыре… — растерянно сказал Ма. Все же создавалось впечатление, что он не испытывал гордости за свой поступок.

Ма закончил разговор обещанием найти мне другого преподавателя.

Через несколько дней я увидел профессора Го снова. Быстрым шагом, бледный и решительный, он шел к стадиону, где бурлило очередное хунвэйбиновское сборище. Его сопровождала девушка с красной повязкой хунвэйбина. Значит, профессор Го тоже попал в «уроды и чудовища»! Рук ему, правда, пока не выкручивали.

Я считал себя вправе знать, в чем обвиняют моего преподавателя. Нарушив обещание не читать дацзыбао, я направился в «Аллею уродов и чудовищ», где с обеих сторон были натянуты на кольях рогожи, обклеенные дацзыбао, в которых студенты обличали своих факультетских «уродов и чудовищ».

Каждому «уроду и чудовищу» отводился отдельный материал. В левом углу помещали карикатуру, чтобы «урод» действительно выглядел уродом, а для вящего устрашения перечеркивали ее красным крест-накрест. Справа — крупным черным шрифтом — фамилия осужденного. Внизу убористо — биография виновного: ни одного доброго слова, одни только поношения — человек подавался черным с головы до пят, от рождения до осуждения. Большинство «чудовищ» были коммунистами, и о каждом писали: «в таком-то году пролез в партию», даже если это было время чанкайшистского режима и человек рисковал жизнью, вступая в КПК.

На филологическом факультете число осужденных превышало сорок. Среди них оказались и декан, и его заместители — профессора Го и Лю, все партийные активисты и старый, известный исследователь древней литературы Хуан Яо-мянь.

Число биографий в дацзыбао возрастало в течение всего сентября. Машина опорочивания интеллигенции, запущенная в июне, продолжала крутиться. Сначала «уродов и чудовищ» в нашем университете набралось человек сто пятьдесят, потом их число дошло до ста восьмидесяти и, наконец, перешагнуло за двести. И это только в одном вузе! «Культурная революция» грозила унижением и издевательством каждому образованному человеку.

Я прочел две обвинительные статьи о людях, которых знал. Заместителя декана филологического факультета Лю, старого члена партии, лицемерно обвиняли в трусости и двурушничестве. Трусость он проявил, мол, в годы гражданской войны, «укрываясь» в партийных учреждениях. Двурушником его назвали за то, что он, «прикрываясь красным знаменем, вел борьбу против красного знамени». В университете в качестве парторга факультета он осуществлял «монархизм» и «командование» и «слепо выполнял предписания облеченных властью, которые находятся внутри партии и идут по капиталистическому пути», упорно проводил «буржуазную контрреволюционную линию бывшего пекинского горкома и отдела пропаганды ЦК КПК». Лю считали особо опасным, потому что в течение трех месяцев «культурной революции» он отказывался признать себя виновным, отрицал свои ошибки, не желал «склонять голову перед революционными массами», и «лживо» клялся в преданности Мао Цзэ-дуну. Его называли «крупным уродом и крупным чудовищем», «заклятым контрреволюционером».

Биография профессора Го была написана по той же очернительной схеме. Го вступил в партию сравнительно недавно, в 1960 году, и поэтому его объявили карьеристом. Он вел большую общественную работу и, помимо должности заместителя декана факультета, входил еще в состав редакции отдела «Литературное наследство» газеты «Гуанмин жибао», а также в состав редакции лингвистической серии издательства «Просвещение». За это его обвиняли в честолюбии и жажде власти. Го изобличали в «преступных связях» с Дэн То.

Дэн То, говорилось в дацзыбао, публично пожал ему руку и сказал: «Ваше имя мне знакомо по вашим статьям!» Эта преступная связь возникла будто бы пять лет назад, когда второй секретарь пекинского горкома КПК прибыл в Педагогический университет, чтобы ознакомиться с его жизнью и с руководящими работниками университета. На филологическом факультете парторг университета Чэн представил ему декана факультета и обоих заместителей.

В том, что Дэн То сказал такие слова профессору Го, не было ничего удивительного. Дэн То был образованным человеком, а Го Юй-хэн — выдающимся ученым, автором многочисленных научных статей по китайской филологии. Но через пять лет рукопожатие Дэн То привело к обвинению в причастности Го к «черной банде».

Второй изобличающей Го «уликой» было то, что при утверждении несколько лет назад списка редакторов «Литературного наследства» Дэн То подробно обсуждал каждую кандидатуру, но, дойдя до его имени, ограничился замечанием: «Это имя мне известно».

Отсюда безапелляционное заключение: «Личные связи привели к преступной идейной близости большого правого чудовища и урода Го со злодеем Дэн То».

Наконец, следовала третья, сильнейшая улика: «При обыске квартиры Го был обнаружен экземпляр книги Дэн То «Вечерние беседы в Яньшани». Го признался, что покупал книгу на собственные деньги и читал ее».

В последний раз я видел профессора Го в середине сентября. Он шел один по аллее университета, как всегда неторопливо, в знакомом мне пальто. Лицо его осунулось и побледнело, скорбные складки залегли в углах губ. Я был рад, что самое страшное все же его пока миновало, но не знал, как он отнесется к нежданной встрече со мной, и поздоровался кивком головы. Он сразу же остановился и заговорил со мной — расспрашивал о моих планах и ходе занятий. Го был непринужден и вежлив, но сколько в сложившихся обстоятельствах стояло за этой непринужденностью мужественности и решимости, которые не всякому даны! Все проходившие останавливались и смотрели на нас с неподдельным изумлением: в стране шла «культурная революция», и каждый неосмотрительный шаг мог привести человека к гибели. А профессор Го, заклейменный и осужденный, на виду у всех разговаривал с иностранцем, да еще из Советского Союза, сохраняя всегдашнее достоинство. Я с уважением смотрел на этого не сломленного человека.

Новый учебный год для меня официально начался, но заниматься мне после осуждения профессора Го было не с кем.

— Мне повезло, — делился со мной сосед-вьетнамец. — У меня было три преподавателя, и только один осужден, а двое со мной занимаются. Тебе будет трудно получить нового преподавателя: сейчас нет охотников работать с иностранцами.

20 сентября всех советских студентов и стажеров — пять человек вызвали в посольство. Нас уведомили, что китайское правительство решило сделать перерыв в учебе своих студентов и поэтому иностранные студенты и стажеры должны выехать к себе на родину в ближайшие две недели. Посольство предлагало нам готовиться к отъезду.

Но когда я вернулся к себе в Педагогический университет, ко мне явился сотрудник канцелярии Сюй и, вместо сообщения об отъезде, уведомил, что университет с 23 сентября организует мне занятия. Действительно, в указанный день Ма представил меня новому преподавателю — Ханю.

Хань был еще молодой человек — лет двадцати девяти, высокий, с болезненным, бледным лицом. Он окончил Фуданьский университет в Шанхае в 1959 году и с тех пор вел спецкурс по древней китайской прозе в Пекинском педагогическом университете. Я сказал, что по невежеству своему не знаком с его работами.

— К счастью, я напечатал только две-три незначительные заметки. Ведь каждый научный работник должен отчитаться перед массами за все напечатанное нм после Освобождения, — бесцветным голосом сказал Хань. — Надо признаться в ошибках, объяснить свои преступления и просить прощения за содеянное. Мои заметки тоже были ошибочными.

— А о чем вы писали?

— О социалистическом реализме в литературе. Очень ошибочные заметки. Я уже за них отчитался.

— Тогда вам действительно повезло! — заметил я.

Хань занимался со мной старательно, но получить от него можно было немного. Взгляды его на литературу были ограниченнее, чем у профессора Го, и эрудиция их не шла ни в какое сравнение. В присутствии Ма он пересыпал свою речь цитатами и сентенциями из Мао Цзэ-дуна, не имеющими никакого отношения к теме занятия. Но однажды, когда мы остались с ним вдвоем, потому что в условиях «культурной революции» прославленная китайская организованность была утрачена и Ма отбыл на какое-то задание, Хань разошелся. Он с упоением говорил о литературе, куда глубже обычного, и обходился без непременных цитат.

Создалась совершенно непонятная ситуация — университет словно бы и не ведал о решении министерства отправлять иностранцев на родину.

Накануне 1 октября — национального праздника КНР — меня предупредили, что после полудня надо ждать визита Туна.

Прежде рядовой сотрудник канцелярии, Тун был одним из первых, кто надел красную повязку хунвэйбина. Он выдвинулся и в качестве хунвэйбиновского активиста укрепился в канцелярии.

Войдя ко мне, Тун заговорил сперва как-то неуверенно:

— Сейчас у нас в стране проходит великая пролетарская культурная революция. Нет ли у вас каких-либо претензий? Вы сами не пострадали?

— Нет, я не пострадал, но претензии у меня есть.

— Ну что ж! Пожалуйста.

Тун сразу вздохнул спокойнее. Он опасался встретить человека, озлобленного побоями. Меня лично сия чаша миновала.

Я угостил хунвэйбина чаем. Он пил медленными глотками и попросил изложить все, чем я недоволен. Я рассказал ему, что план работы не выполнен из-за «культурной революции», что закрылась библиотека, был сменен научный руководитель и т. д.

Мои претензии Тун принял как само собой разумеющееся. Он призвал меня «понять», что в КНР проходит «культурная революция» и тем самым поставить на них точку. Затем он спросил:

— Как вы относитесь к политическим событиям в Китае?

Я объяснил, что считаю «культурную революцию» внутренним делом КНР, но никак не одобряю.

— Китайский народ думает иначе! Хунвэйбины — вот лучшие представители китайского народа! — заявил Тун.

— Не думаю!

Мы зашли в тупик.

— Мне, в частности, очень не нравится, что закрылись книжные магазины и вся классическая литература изъята из продажи, — сказал я, чтобы выйти из тупика.

Тун отвечал каким-то извиняющимся тоном, несколько неожиданным, если вспомнить, что творилось вокруг:

— Среди хунвэйбинов много совсем молодых, незрелых людей. Они закрывают книжные магазины из революционного энтузиазма. Но потом это пройдет, все образуется. Будет перестроена система воспитания народа. Идеи Мао Цзэ-дуна проникнут всюду…

Он говорил долго, но самое важное было сказано: Тун не принимал на 100 процентов действия хунвэйбинов. Поколение тридцатилетних еще было способно более сознательно подходить к судьбам культуры своей страны, хотя оказалось не в состоянии защитить ее.

Затем Тун произнес длинную речь в духе официальных инструкций к празднику. Иностранцам объясняли разрушение памятников культуры «революционным энтузиазмом» масс, осквернение христианских церквей — «свободой» бороться с религией и т. д.

— А что вам еще не нравится в движении культурной революции? — настойчиво выспрашивал Тун.

Я сказал, что меня возмутила блокада советского посольства и грубые, оскорбительные надписи.

— Наши молодые товарищи не поднаторели в дипломатии и международных отношениях, — сказал хунвэйбин. — Но нельзя лишать их права проявлять свои чувства.

Мы говорили на разных языках, но оба старались избежать резкостей. Официальная часть беседы явно окончилась, но Тун не уходил, и я понял: его удерживало любопытство. Конечно, его послали с официальным поручением, но, кроме того, ему хотелось самому узнать возможно больше из первых рук, и он стал подробно меня расспрашивать о жизни в СССР, об экономической реформе, о ценах, зарплате, жилье и т. д.

Наконец, он начал перебирать всю историю советско-китайских отношений, спрашивая мое мнение по всем обвинениям китайской официальной пропаганды.

Многие китайцы, даже некоторые активисты «культурной революции» типа Туна, не отдавали, видимо, себе ясного отчета о причинах, приведших к разрыву дружеских советско-китайских отношений. При встречах с советскими людьми — а такие случаи судьба предоставляла им крайне редко — они с естественным любопытством старались выслушать нашу сторону. В пятидесятых годах в Китае с помощью Советского Союза было сооружено и введено в строй более 250 промышленных объектов, на которых получили работу сотни тысяч рабочих, техников и инженеров. Масштабы этого сотрудничества были беспрецедентными в истории человечества. Однако в 1961 году китайская сторона под нажимом группы Мао Цзэ-дуна отказалась от дальнейшего сотрудничества. Прекращение его тяжело сказалось на экономике Китая. Но для маоистов собственное политическое господство было куда важнее, чем нормальное экономическое развитие страны. Они изощрялись в клевете, чтобы очернить советскую помощь и интернационалистическую политику КПСС в глазах китайского народа, но это было нелегким делом. Повсюду в Китае дымились трубы построенных в годы дружбы предприятий, продукция выпускалась по советской технологической документации, на советском оборудовании, а студенты учились по советским учебникам. Вдобавок авантюра с «большим скачком» и «народными коммунами» принесла народу разорение и застой. Всякий думающий человек не мог не сопоставлять эти факты, несмотря на истерический антисоветский разгул маоистской прессы.

— Почему советские специалисты уехали из Китая? Почему их отозвали? — спрашивал Тун.

— Потому что вы с ними не считались, — отвечал я. — Вы начали «большой скачок», против которого наши специалисты возражали. В социалистической стране такая политика — безумие. Вы стали называть нас «консерваторами», всячески третировать, и специалистам пришлось уехать.

Услыхав слово «консерватор», Тун кивнул и не стал возражать.

— Кроме того, разве в КНР не подстрекали наших специалистов выступать против советской политики? — продолжал я.

— А почему СССР прекратил помощь Китаю? Разве это не измена? — последовал еще вопрос.

— Потому что вы сами потребовали ее прекращения. Вы выдвинули новую генеральную линию, идущую вразрез с прежними решениями КПК. Сами начали политическую борьбу против СССР. Не так ли?

— Из-за прекращения советской помощи в Китае был голод! — бросил он мне козырь китайской пропаганды, ее главное оружие в отравлении своего народа антисоветизмом.

— Это неправда! СССР помогал строить фабрики и заводы. Сельским хозяйством вы занимались сами. «Большой скачок» и «народные коммуны» — вот подлинная причина краха сельского хозяйства и голода у вас в стране.

— Нас одновременно постигли стихийные бедствия.

— Конечно, засуха и наводнения — страшная вещь, но они никогда не охватывали весь Китай. А «народные коммуны» подорвали сразу всю страну.

— «Народные коммуны» еще себя покажут. За последние два года положение улучшилось.

— От них осталось одно название. Вы их реорганизовывали неоднократно.

— Я считаю, что причина была в стихийных бедствиях, — сказал Тун, уже не сваливая вину на СССР.

— Вы сами любите говорить и писать, что «политика стоит на первом месте». Я с этим согласен, вы голодали из-за ошибочной экономической политики, а стихийные бедствия — на втором месте…

Тун уклонился от ответа, и я окончательно убедился, что ему было интересно мое мнение, а не сам по себе спор, что он спрашивает для себя.

Мы немного помолчали.

— Может быть, вы еще что-нибудь не понимаете в культурной революции? — осведомился Тун.

— Мне многое непонятно, — сказал я. — Само движение, по-моему, гораздо шире, чем понятие культуры. И мне неясно, проходит ли оно стихийно или по плану и какие у него конечные цели.

Тун улыбнулся и заговорил назидательно:

— Культурная революция — творчество масс, по развивается она в духе предначертаний нашего самого великого учителя, председателя Мао. Поэтому стихийная энергия масс гармонично сочетается с его гениальным предвидением. Вам, — снова снисходительно ухмыльнулся он, — не понять такого с позиций вашей идеологии!

И продолжал уже серьезнее:

— Культурная революция проходит через несколько этапов. Первый осуществляется сейчас, он состоит в сокрушении черного царства, господствующего в КНР уже семнадцать лет. В эти годы у власти стояла КПК, но облеченные властью внутри партии шли по капиталистическому пути и подготовляли перерождение, перемену цвета нашей страны и национальное предательство. Предстоит провести большую борьбу, чтобы сокрушить черные силы. Сейчас задача успешно осуществляется…

— Как вы думаете, когда окончится первый этап? — поинтересовался я.

— Не знаю точно, но думаю, что еще до конца года, — отвечал Тун. — У нас в университете хунвэйбины дали социалистическое обязательство провести суды и определить наказание всем «уродам и чудовищам» до 1 января 1967 года. Я думаю, что мы справимся, хотя работы много. Затем начнется второй этап, когда главным будет созидательная и воспитательная работа, я говорю о распространении идей Мао Цзэ-дуна на всю страну. Каждый человек будет жить в духе идей Мао Цзэ-дуна, и каждое учреждение будет работать в духе идей Мао Цзэ-дуна. Мы изменим нравы, обычаи и привычки, изменим образование и воспитание, изменим государственные органы, выдвинем новых людей. Это будут революционные изменения и новый, революционный порядок в Китае. Сейчас такая работа только начата.

— И долго ли продлится второй этап?

— Трудно сказать, сначала мы думали, что к началу будущего учебного года, к сентябрю 1967 года, он закончится, но сейчас, боюсь, мы не управимся: Китай — большая страна, и работы много. Полагаю, что к январю 1968 года мы закончим его.

— А что же дальше? Каковы перспективы? — спрашивал я.

— Культурная революция совершается впервые в мире, и Китай прокладывает человечеству путь в будущее. Такого не было еще ни в одной стране. Победное шествие идей Мао Цзэ-дуна не остановить никому! Сейчас они овладевают Китаем, а потом распространятся на весь мир!

— И много ли потребуется вам времени? — с усмешкой спросил я.

— Двадцать лет, — сказал Тун, — и твердо заявил. — Через двадцать лет идеи Мао Цзэ-дуна овладеют всем миром. Мы распространим их на весь мир!

— Каким путем?

— Революционным путем, — был ответ.

Мне вспомнились китайские плакаты, устанавливаемые на дорожных поворотах: «Готовьтесь к бедствиям: голоду и войне!»

Утром 2 октября, когда национальный праздник, требовавший соблюдения приличий, миновал, хунвэйбины словно сорвались с цепи. Снова забушевали митинги.

Сидя на скамейке в парке, я слушал исступленную, сбивчивую речь. Оратор — по голосу совсем мальчишка — часто срывался на визг.

— Не верьте кадровым работникам партии! — кричал он. — Пусть они держат ответ перед революционными массами! Товарищи, боритесь с врагами внутри партии, с врагами вокруг себя. Обезвредим мины замедленного действия вокруг председателя Мао! Предатели скрываются внутри партии — смерть предателям! Смерть большим и малым предателям!

Толпа бесновалась. Кто повторял каждый призыв оратора, кто свистел, кто кричал что-то свое, кто топал ногами.

— Да здравствует самое, самое, самое… — тут оратор захлебнулся, — самое наипрекраснейшее красное солнце, наш великий учитель, великий вождь, великий полководец и великий кормчий председатель Мао! Слава, слава, слава!..

Он повторял возглас «Слава!» еще долго, голос утонул, потерялся в вое. Но тут же низкий баритон зарокотал по-деловому:

— Комитет культурной революции нашего университета кишит пролезшими в него членами партии! Они злобные монархисты, консерваторы, враги Мао Цзэ-дуна! Революционные товарищи! Долой комитет культурной революции! Бунт — дело правое!

Боже, что тут поднялось! Крики перешли в вопли, кого-то давили, кого-то били, и вдруг мимо меня пронеслась человеческая лавина.

— Долой! Разгоним! — слышались выкрики среди топота и сопения.

За обедом я узнал, что сторонникам комитета вновь, хотя и не без труда, удалось отстоять его. «Революционное меньшинство», потерпев неудачу, организовало массовое шествие под лозунгом: «Надо начинать с головы!» Перед библиотекой ораторствующий хунвэйбин призывал «идти на горком»:

— Комитет опирается на новый горком, возглавляемый Ли Сюэ-фэном! Они проводят оппортунистическую линию саботажа культурной революции! Долг каждого революционера — не боясь трудностей и не страшась смерти, сбросить Ли Сюэ-фэна, разогнать новый пекинский горком!

Новый горком, подумал я, держится уже пятый месяц. Ли Сюэ-фэн приезжал к нам в университет вместе с Цзян Цин — почему же он впал в немилость?

— Новый горком спелся со старым, — кричала выскочившая на трибуну девушка. — Они берут на работу прежних работников и советуются на дому с членами старого горкома! Новый горком только называется новым, по существу же это старая черпая банда. Долой Ли Сюэ-фэна! Долой новый горком…

Распаленные призывами хунвэйбины покинули университет и выступили колонной в город: громить новый столичный горком.

Блокада здания горкома и митинги вокруг него длились несколько суток, они продолжались и после моего отъезда из Пекина. Хунвэйбины все же добились своего, и вскоре секретарь пекинского горкома Ли Сюэ-фэн был снят. Второй по счету менее чем за год! Третий состав столичного горкома во главе с У Дэ в 1967 году тоже пытались разгонять, но его восстановили, и У Дэ вошел в созданный позднее маоистский «ревком». Но я уже к тому времени не был в Китае.

Я проходил вдоль утренней линейки хунвэйбинов. Сотни юношей и девушек в зеленом армейском обмундировании стояли, разбившись на отряды. По знаку своих командиров они дружно подносили к лицу красные книжечки изречений Мао Цзэ-дуна. Хрипло щелкали слова команды:

— Раскрыть тридцать вторую страницу! Приготовиться!

Приняв положение «смирно», хунвэйбины застыли с раскрытой красной книжицей в правой руке.

Зычным голосом командир прочел заглавие раздела. Следом за ним стали читать хором остальные, четко скандируя слова.

Голоса читающих были невыразительны, лица постно торжественны — отбывалась утренняя повинность. Перед строем хунвэйбинов, рядом с молодыми командирами, сегодня стояли люди постарше, в армейской форме, со звездочкой на кепи. На рукавах у них была повязка с надписью «политический инструктор».

Да, постепенно тайное становилось явным. На авансцену выходила из-за спины хунвэйбинов армия — главный козырь маоистов. Она должна была доделать то, с чем сами хунвэйбины были не в силах справиться.

Начиная с сентября армия принялась обмундировывать хунвэйбинов. Сначала им выдавали со складов поношенное, некомплектное обмундирование. Поэтому самые первые, «заслуженные» хунвэйбины, «ветераны» движения, были в застиранной и выцветшей армейской форме, причем кому достался один френч, кому — брюки, очень редко у кого была полная форма.

Затем хунвэйбинам стали выдавать новую зеленую ткань из военных запасов, и сентябрьские хунвэйбины вырядились в новенькую, сшитую для них армейскую форму. Военные кепи были почти у всех, но вместо армейской красной звездочки там на красном фоне сиял золотой Мао Цзэ-дун. Только обуты хунвэйбины были по-прежнему в кеды.

Армия — главная сила маоистов. Китайская армия не похожа на армии других социалистических стран. Всеобщей воинской повинности в Китае нет, что легко объяснимо его огромным населением, но суть вопроса — в привилегированном положении военнослужащих в Китае. Военная карьера — самая завидная в стране.

Начнем с малого — солдат сыт, и еда ему гарантирована государством, в то время как в Китае голод у всех в памяти как реальная угроза каждому. Солдат одет — ему не нужны талоны на одежду, которые выдаются очень скупо, чтобы обеспечить экспорт хлопчатобумажных изделий. Наконец, после ухода из армии человек попадает на административную работу автоматически: армия — школа кадров, и он выделяется на общем фоне технической, да и вообще хотя бы элементарной грамотностью.

Хорошо обеспеченная, одетая в добротную форму и досыта накормленная армия подвергалась тщательной идеологической обработке в духе культа личности Мао Цзэ-дуна. Армии были переданы многие функции управления государством. Но бесспорно, что в китайской армии недовольство существует. Даже силой военной дисциплины маоистам нелегко подавлять здоровые социалистические настроения и тревогу честных людей за будущее своей родины.

Приблизился день отъезда. Я упаковывал книги, чтобы переехать с вещами в посольство. Ко мне в комнату явился Сюй и еще один сотрудник канцелярии.

— Вы уезжаете по собственной воле! — заявили они вдруг. — Университет не поднимал вопрос о вашем досрочном отъезде. Мы, напротив, обеспечили вас занятиями.

— Позвольте, как же так? — возмутился я. — Еще две недели назад министерство высшего образования потребовало досрочного отъезда советских студентов и стажеров. Представителей посольства специально вызывали и уведомили. Официально.

— Нам об этом ничего не известно, — твердили представители канцелярии. — Вы уезжаете самовольно. Мы не будем провожать вас и содействовать вам.

— Ничего, обо мне позаботится наше посольство.

На следующий день я прибыл в университет, чтобы сдать китайские документы. У входа сказал привратнику, что приехал в последний раз.

Со мной сердечно попрощались в столовой для иностранцев, а в канцелярии снова начался разговор. Меня убеждали, будто «высылка» выдумана посольством.

Я управился со всеми делами, но, к моему удивлению, машины из посольства, которая должна была прийти за мной, все не было.

— Вот видите, как обращаются ревизионисты с советскими людьми! — гнул тем временем свое сотрудник канцелярии.

Я не стал его слушать дальше и, распрощавшись, пошел по центральной аллее к воротам.

Кого тут только не было! Наши университетские хунвэйбины принимали своих сотоварищей из других столичных вузов и приезжих из провинций, прибывших для «обмена опытом». Счет гостям шел на тысячи. Провинциальные хунвэйбины толпами выстраивались возле «важных» или «исторических» дацзыбао и конспектировали их, одновременно внимая поучениям хунвэйбиновских экскурсоводов. Наконец, примерно треть толпы, медленно ползущей по увешанной дацзыбао аллее, составляли солдаты. Они приходили в университет отделениями и взводами, ломали ряды у ворот и направлялись на обучение к хунвэйбинам. Солдаты держались сдержанно. Они смотрели и учились.

Меня провожал один Ма. По дороге я спросил его, действительно ли он не знал о моем досрочном возвращении на родину. Ма уверял, что нет.

У ворот недоразумение с машиной выяснилось.

— Вашу машину я только что отослал. Она уже дважды приходила, — сказал привратник. — Я не знал, что вы здесь.

Что делать? Я решил добираться автобусом.

Последний раз я вышел, из университетских ворот. Передо мной маршировала колонна хунвэйбинов в новенькой, с иголочки, военной форме, рубашки навыпуск. Командир хриплым голосом выкрикивал:

— Раз, два, три!..

Мимо проезжали машины, переполненные хунвэйбинами, — в городе проводилась «революционная операция» у горкома. К счастью, один автобус остановился около университетских ворот, и из него вышла группа хунвэйбинов. Я помахал Ма рукой и вскочил, пока дверца не закрылась. Автобус повез меня к центру.

Поезд отходил вечером. Посольский автобус, который увозил нас на вокзал, заполнили провожающие. В рано наступившей темноте автобус пробирался по узким пекинским улицам, избегая широких магистралей, которые могли быть закупорены хунвэйбиновскими шествиями.

Наконец мы выбрались на вокзальную площадь и остановились. Всю площадь сплошь заполонили хунвэйбины. Кто стоял, кто сидел, кто лежал. Их были тысячи. Кто ехал в столицу за опытом «культурной революции», а кто возвращался домой насаждать «революционным путем» «идеи» председателя Мао.

Автобусу пришлось в объезд, по узким, грязным переулкам пробираться к багажному отделению. Времени оставалось немного, все дружно помогали нам размещаться. Впятером мы расположились в двух купе. Прощание было кратким.

На следующий день на границе мы проходили таможенный досмотр. Китайский таможенник потребовал показать книги. Я раскрыл чемоданы.

— Где вы купили столько книг?

— Я купил их в Пекине до «культурной революции».

— Вопрос о книгах надо обсудить, — сказал таможенник.

Часть книг он унес с собой и возвратился только часа через два, перед самым отходом поезда.

— Мы возвращаем вам книги из уважения к вашей специальности, — заявил он.

Нам разрешили увезти с собой те знания, которые стали запретны для граждан самой страны, — что и говорить, немалое великодушие.

Поезд тронулся, унося нас за границы «культурной революции», и я особенно остро почувствовал, какой тяжелой трагедией обрушилась она на китайский народ.

Послесловие

Прошли годы с тех пор, как судьба сделала меня очевидцем трагической страницы китайской истории — «культурной революции».

В самом Китае, где главные инициаторы и лидеры «культурной революции» продолжают стоять у власти, теперь что-то неохотно вспоминают о ней. Гордиться и в самом деле нечем. Режим маоистов, рожденный «культурной революцией», старается выйти на международную арену без репутации погромщика, уничтожавшего культурное наследие одной из древнейших цивилизаций.

«Культурная революция» в Китае получила принципиальную оценку мирового общественного мнения. Она подробно проанализирована в статьях и трудах советских ученых. Задача данной книги иная: рассказать о том, что видел я сам и как мне представлялись события в Китае в первые шесть месяцев «культурной революции».

Мне пришлось быть свидетелем того, как часть молодого поколения в Китае качнулась к маоизму и подверглась страшному духовному опустошению. Его приучили к насилию, к истерическому митингованию, к церемониям поклонения и славословия. Под влиянием маоистской демагогии оно утратило жажду знаний, которая, всегда отличала молодого китайца любого общественного положения.

В январе 1967 года хунвэйбинов призвали «брать власть». Их деятельность и дальше выливалась в разгром партийных и государственных органов, культурных центров, во взаимную грызню и кровопролитные столкновения. Анархические тенденции хунвэйбинов расцвели пышным цветом.

Страна оказалась перед лицом катастрофы: ей угрожал паралич всякой созидательной деятельности и остановка производства. Теперь уже хунвэйбины сделались ненужными и даже опасными для маоистского руководства.

Осенью 1967 года Мао Цзэ-дун приказал армии «восстановить порядок». По его приказу армия применила силу против тех самых хунвэйбинов, которые годом раньше насаждали «идеи великого кормчего». Упорствующие вожаки были казнены, многие расстреляны на стадионах в присутствии десятков тысяч зрителей. Масса хунвэйбинов подверглась насильственной высылке в деревню без указания срока для «исправления крестьянским трудом».

Миллионы молодых людей были обмануты «великим кормчим», который сначала подверг их моральному растлению, а потом избавился от них, как от лишней обузы. Высылка молодежи из китайских городов с тех пор стала систематической кампанией. Так, 11 сентября 1972 года «Жэньминь жибао» сообщила, что за восемь месяцев 1972 года было выслано в деревню свыше 400 тысяч человек. В результате «культурной революции» китайская молодежь ничего не получила, но многое утратила. Исчезла возможность завершить образование, пришлось расстаться с мечтами о работе по профессии, были утрачены перспективы на будущее.

Под армейским контролем в условиях ожесточенной внутренней борьбы началось создание новых органов власти — маоистских «ревкомов». 7 сентября 1968 года премьер Чжоу Энь-лай на стотысячном митинге в Пекине объявил, что «вся страна красна» — ревкомы были созданы во всех провинциях. Законные партийные и государственные органы были ликвидированы.

«Культурная революция» привела к тому, что большинство членов ЦК КПК, секретариата и Политбюро ЦК были репрессированы маоистами. В апреле 1969 года состоялся IX съезд КПК, который стал фактически учредительным съездом новой, маоистской партии. С отчетным докладом съезду выступил Линь Бяо, который, согласно новому уставу КПК, принятому на этом IX съезде, был объявлен «преемником и заместителем» Мао Цзэ-дуна. IX съезд не принес стабильности Китаю, потому что вопросы, перед которыми стояла страна, остались нерешенными. Созданное на съезде новое маоистское руководство постоянно перетасовывалось.

Осенью 1970 года, как сообщала иностранная печать, был низложен Чэнь Бо-да, который долгое время являлся личным секретарем Мао Цзэ-дуна и возглавлял маоистскую «группу по делам культурной революции» при ЦК КПК. Затем отошел от дел и перестал публично появляться советник той же группы Кан Шэн. А ведь оба эти деятеля на IX съезде вошли в Постоянный комитет Политбюро ЦК КПК, который предназначался для высшего руководства страной, в составе всего пяти человек.

Осенью 1971 года настала очередь исчезнуть и самому Линь Бяо. В Пекине сфабрикована версия сентябрьских событий 1971 года, подхваченная буржуазной печатью. Линь Бяо, согласно этой версии, был обвинен в «десяти преступлениях», в том числе в «подготовке государственного переворота против председателя Мао Цзэ-дуна», в подготовке «похищения Мао Цзэ-дуна», в попытках «убить председателя Мао» и т. д. Линь Бяо обвинили также в «предательстве» и «попытке побега за границу».

«Дело Линь Бяо» привело к новой чистке. После сентября 1971 года из 21 человека, избранного в Политбюро IX съездом КПК, в работе участвует менее половины, а из пяти членов Постоянного комитета Политбюро остались только двое — Мао Цзэ-дун и Чжоу Энь-лай.

Сложившаяся обстановка заставила ныне китайское руководство пойти на сложное маневрирование во внутренней и внешней политике. В экономике восстанавливаются некоторые формы и методы хозяйствования, проверенные опытом развития ряда социалистических стран, печать твердит о повышении роли партии, реабилитируется определенная часть репрессированных кадров. КНР вступила в ООН. Вновь провозглашаются принципы мирного сосуществования. Одновременно китайское руководство налаживает отношения с самыми реакционными режимами, стремится к сближению с капиталистическими государствами Запада во главе с США.

Происходят изменения и в культурной политике. Сейчас в Пекине хотели бы, чтобы мир забыл варварские методы и вандализм «культурной революции». Разрешена продажа китайских классических романов в изданиях прежних лет. Вновь открываются музеи, но только те, где возможно скрыть ущерб, причиненный в годы «культурной революции», в печати начата широкая кампания вокруг археологических находок.

Конечно, все это лишь весьма поверхностные, тактические отступления от прежнего курса, суть которого сохраняется, но они рассчитаны на определенного адресата. И сигнал из Пекина был понят буржуазной прессой. Печать стран Запада широко рекламирует якобы «смягчение» пекинского курса, всюду усматривая «достижения», даже в области культуры.

Но тактические пропагандистские ходы маоистов никого не заставят забыть об ответственности нынешнего руководства, пришедшего к власти благодаря «культурной революции». Именно Мао Цзэ-дун был инициатором и стратегом «культурной революции» со всей ее вакханалией и вандализмом.

«Правда» отмечала 5 сентября 1972 года: «Армия продолжает сохранять прочные позиции на всех уровнях политического, экономического и идеологического руководства страной, включая высшие партийные и государственные органы. Военные составляют более половины нынешнего состава ЦК КПК, возглавляют 20 из 29 парткомов провинций, автономных районов и городов центрального подчинения, осуществляют руководство большинством ключевых «ревкомов»».

По-прежнему вся общественная жизнь Китая пронизана культом Мао Цзэ-дуна. Как и раньше, политику маоистского руководства характеризуют махровый антисоветизм, ставка на раскол революционных сил современности, великодержавные, гегемонистские устремления, пренебрежение коренными интересами китайского народа. В редакционной статье «Жэньминь жибао» по случаю национального праздника 1 октября Советский Союз был официально объявлен «врагом номер один». Яростным нападкам подверглись советские предложения о разоружении, о запрещении применения ядерного оружия. Пекинская дипломатия всячески пытается затормозить процесс разрядки напряженности в Европе. В китайской печати публикуются клеветнические статьи о положении в СССР.

Таким образом, никакого существенного изменения маоистского режима не произошло. И если пекинская печать хранит молчание о хунвэйбиновщине, а буржуазная пресса Запада легко выдает индульгенцию погромщикам, то жертвы «культурной революции» вряд ли смогут о ней забыть. У многих в Китае во время «культурной революции» погибли близкие — кто был замучен хунвэйбинами, кто наложил на себя руки сам, не вынеся издевательств и унижений. Не забудет прошлого и обманутое поколение молодежи. Зыбкая почва маоистской политики, поглотившая лучших людей страны и серьезно ослабившая Китай, накладывает отпечаток неуверенности на все стороны жизни современного китайского общества.

В области советско-китайских отношений маоисты за годы «культурной революции» прошли путь от митингования у ворот посольства СССР в Пекине до вооруженных провокаций на советско-китайской границе. Авантюристической политике маоистов была противопоставлена твердая и неуклонная политика КПСС, курс, выработанный XXIV съездом нашей партии. Принципиальная линия КПСС, Советского правительства в отношении Китая сочетает последовательное отстаивание принципов марксизма-ленинизма, укрепление единства стран социалистического содружества и мирового коммунистического движения с решительным отпором всяким посягательствам на интересы советского народа. Вместе с тем в Отчетном доклад? ЦК КПСС XXIV съезду тов. Л. И. Брежнев выразил убеждение КПСС и Советского правительства, что улучшение отношений между СССР и КНР отвечало бы коренным, долговременным интересам обеих стран, интересам социализма, свободы народов и укрепления мира. «…Мы готовы, — отметил тов. Л. И. Брежнев, — всемерно содействовать не только нормализации отношений, но и восстановлению добрососедства и дружбы между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой и выражаем уверенность, что в конечном счете это будет достигнуто».[8]

Примечания

1

Это движение развернулось в КНР в период открытой полемики с КПСС. Имелось в виду всеобщее «очищение» от политических. идеологических, экономических «грехов» и неугодных кадров. Хотя в ходе движения смещались с постов и взяточники, карьеристы, главной целью движения была расправа с людьми, симпатизирующими Советскому Союзу.

2

Му — китайская мера площади, равная 1/16 га.

3

Годовщина основания КПК празднуется ежегодно 1 июля.

4

Ганьбу — кадровый партийный работник.

5

Цзинганшань — опорная база китайских коммунистов в 1928 году.

6

На самом деле, как уже говорилось. Тянь Хань вступил в КПК в 1932 году, то есть за семнадцать лет до Освобождения.

7

Китайский эстетический трактат (V век и. э.), по значению сопоставимый с «Поэтикой» Аристотеля.

8

«Материалы XXIV съезда КПСС» М, 1972. стр 12.

Content

Алексей Николаевич Желоховцев
«Культурная революция» с близкого расстояния
(Записки очевидца)

I. Накануне катастрофы

II. Взрыв движения

III. Первые дни новой власти

IV. Будни нового порядка

V. Триумф и позор «Рабочей группы»

VI. Августовские погромы

VII. Царство хунвэйбинов

VIII. Культура под запретом

IX. Последние дни

Послесловие

Примечания