Роман Евлоев

Всемирная история. Османская империя

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

Предисловиее

Стамбул гяуры нынче славят,

А завтра кованой пятой,

Как змия спящего, раздавят

И прочь пойдут – и так оставят.

А. Пушкин

«Одною ногою наш великий государь попирает Запад, другою – Восток», – говорили про императора Карла V придворные льстецы. Однако даже в зените славы и могущества династии Габсбургов эти слова гораздо лучше подходили их извечным врагам и соперникам – царственному роду Османов, представители которого столетиями властвовали над миллионами квадратных километров и миллионами человеческих жизней в Европе и Азии. Шесть долгих веков мечты, амбиции, а иногда и капризы османских султанов снова и снова перекраивали облик современного им мира. И пусть их триумфы давно отгремели, отзвуки знаменитого турецкого барабана победы слышны и сегодня: на повседневность нескольких десятков ныне существующих государств и населяющих их народов по-прежнему влияют былые подвиги и преступления султанов из рода Османа.

Судьба этой семьи удивительна и в определенном смысле даже уникальна. Истории других знаменитых фамилий в большинстве своем однородны и линейны – как правило, это стремительная деградация от гениального основателя очередной империи к грызущимся за его наследство бесталанным потомкам. Как правило, скорбный путь таких династий от вершины Олимпа к омутам Леты занимал всего несколько поколений и предсказуемо шел строго под уклон. Османов, однако, ждал значительно более долгий и несравненно более ухабистый маршрут. Неоднократно их молодое государство оказывалось, казалось бы, на волоске от неотвратимой гибели, и лишь невообразимая удача потомков Османа вкупе с их неимоверным упорством спасали положение. Нехватку исторического опыта первые султаны с успехом восполняли другими достоинствами: непреклонная вера в собственное превосходство помогала им пережить даже самые сокрушительные поражения, бесстрашие приносило новые ошеломительные победы, а щедрость и готовность к компромиссам нередко обращали поверженных врагов в верных союзников.

Именно в этих качествах следует искать истоки грандиозного и совершенно не предвиденного современниками успеха молодого османского государства. Ведь как бы ни были хороши турки на поле брани, одним лишь страхом или силой оружия они не смогли бы долго удерживать в повиновении десятки разношерстных народов, большинство из которых к тому же изначально превосходили завоевателей в своем социальном и экономическом развитии. В отличие от тех же испанских конкистадоров, османы не стремились уничтожить, выкорчевать все чуждое и непривычное, перекроить покорившихся им людей по своему образу. Напротив, турки охотно заимствовали лучшее из иноземной культуры, а при необходимости и сами подстраивались под обычаи своих новых подданных.

Необычный для того времени культурный синкретизм османов с удивлением отмечали в своих отчетах послы европейских государей: «Редко когда можно было услышать [при дворе] беседу на турецком, ведь большинство султанских вельмож – ренегаты, сменившие веру отцов, но сохранившие их язык и обычаи». На заседаниях правительства и во внутренних покоях дворца высшие сановники Порты чаще изъяснялись на сербском и греческом. Аналогичным образом в первые века существования османской державы велось делопроизводство, особенно в европейских провинциях страны. Уважение, пусть и с корыстными мотивами, к чужим достижениям, способность перенимать и интегрировать в собственное общество лучшие образцы чужой культуры – вот краеугольные камни цивилизационного преимущества османов над зачастую более развитыми, но и более инертными соседями.

Европейская историография, оперируя привычными ей терминами, традиционно именует османскую державу империей. Это не совсем верно. Империализм и свойственная ему принудительная ассимиляция, «отуречивание» побежденных, никогда не лежали в основе османской политики. Сами османы называли построенное ими общество «Devlet-i Âliye», что означает «Высокое государство». И следует отдать им должное: поначалу османы действительно стремились соответствовать заявленным идеалам. Политический прагматизм, умеренные налоги, гарантированное султанами право собственности на средства производства и подчеркнутая веротерпимость, не распространявшаяся, впрочем, на единоверцев-«еретиков», – ввиду всего этого простолюдины, обитавшие на оккупированных османами территориях, с удивлением обнаруживали, что под «властью тюрбана» жизнь зачастую легче, чем под властью папской тиары.

Однако столетия ксенофобской пропаганды приучили европейцев воспринимать турок, да и мусульман вообще, в образе опереточных злодеев, персонажей почти карикатурных: кровожадных, фанатичных дикарей, свирепых нечестивцев, в которых нет ничего человеческого… Вот только исторические источники рисуют нам несколько иную картину. Даже византийские хроники, пропитанные – и не без причины – ненавистью к османам, подчеркивают, что урон, причиненный Константинополю и его жителям воинами Мехмеда II Завоевателя, не шел ни в какое сравнение с опустошениями и зверствами, которым подвергли Второй Рим участники Четвертого крестового похода. И два с половиной века спустя воспоминания об этом оставались настолько остры, что во время последней осады Константинополя многие горожане категорически отвергали военную помощь западных «братьев» по вере, предпочитая открыть ворота перед турками, нежели перед латинянами.

При этом внушаемые простому народу страх и враждебность к «восточной угрозе» отнюдь не мешали европейским правителям посматривать на успехи Османов со сдержанным восхищением и даже завистью. Баснословная роскошь сераля и абсолютный характер султанской власти породили при дворах христианских монархов Старого Света моду на все турецкое. Это проявлялось не только в одежде или музыкальных мотивах, но и в попытках позаимствовать у давних соперников самые удачные их находки. Так, например, в армии Речи Посполитой появились отряды собственных янычар, снаряженных и обученных на манер грозного турецкого оригинала.

К сожалению, застарелые обиды, взаимное недоверие и веками пестуемое с обеих сторон предубеждение не изжили себя и по сей день. Когда в декабре 1999 года новостные ленты сообщили о предоставлении Турецкой республике формального статуса страны – кандидата на вступление в Европейский союз, это известие вызвало настоящий шквал общественного недовольства. Иронично, что ЕС, войти в состав которого турки, по мнению многих, не готовы или даже недостойны, делает сейчас именно то, что почти удалось османам еще пятьсот лет назад, – формирует наднациональное общество, уважающее самобытность своих членов. При всем пресловутом антагонизме Востока и Запада исторические судьбы ведущих европейских народов на удивление точно повторяют непростой цивилизационный путь османов.

Можно еще долго говорить о неоценимых выгодах, извлеченных прагматичными европейскими державами из соседства с Блистательной Портой. О византийских ученых и художниках, чей массовый отъезд на Запад после падения Константинополя дал мощный толчок итальянскому Возрождению. О трудах античных авторов, вернувшихся из забвения Темных веков в переводах и списках османских книжников. О важных для истории науки открытиях турецких алхимиков, металлургов, астрономов и математиков. О вольном и невольном влиянии османов на эпоху Великих географических открытий, о… Много о чем еще можно было бы упомянуть.

Однако же соблазн необоснованно идеализировать или превозносить турок и их султанов – такая же непростительная ошибка, как и огульное их очернение. Османы не были ангелами во плоти, как не были они и демонами в человеческом обличье. За долгие века на турецком престоле восседали самые разные люди: гении и безумцы, мечтатели и догматики, распутники и аскеты, фанатики и безбожники, поэты и невежды, палачи и праведники, ученые и мистики, отчаянные храбрецы и отчаявшиеся трусы…

И это, пожалуй, главный урок, который проницательный читатель может извлечь из истории рода Османов – несмотря ни на что, они были обычными людьми. Такими же, как мы с вами.

Раздел 1. Общий обзор

Армия: янычары, ятаганы и ядра

Во времена Эртогрула, отца основателя династии Османа I Гази, грозная османская армия, долгие века считавшаяся практически непобедимой, еще представляла собой обыкновенное народное ополчение, основу которого составляла характерная для анатолийских кочевников иррегулярная добровольческая кавалерия. Перед очередным набегом в селения и стоянки подчиненных Эртогрулу и Осману племен отправлялись гонцы с призывом «Все, кто хочет воевать!». Любой мужчина, способный носить оружие и готовый рискнуть жизнью ради добычи или славы, мог записаться в ополчение. К заранее объявленной дате он должен был явиться на место сбора со своим конем, оружием и всем необходимым для похода. Ввиду того, что такие рейды совершались регулярно, большинство рейдеров-добровольцев были опытными воинами, дисциплинированными и обученными действовать сообща в несложных боевых порядках.

Участники набегов назывались акынджи[1]. За свою службу они не получали платы, кроме взятого в бою, но зато такая добыча не облагалась никакими налогами. По мере расширения подконтрольных османам земель из акынджи формировались корпуса по территориальному признаку, всех добровольцев ставили на государственный учет. В опись заносились следующие сведения о каждом бойце: имя, имя отца и место рождения. Из разношерстной массы желающих попасть в престижные ряды борцов за веру теперь отбирали только самых крепких и отважных юношей с положительными рекомендациями старосты, священнослужителя или другого авторитетного человека. Как и во многом другом, важную роль в организации акынджи сыграли присоединившиеся к османам ренегаты-инородцы, такие как знаменитый османский военачальник Хаджи Гази Эвренос-бей или бывший византийский губернатор Кесё Михаль. Долгое время корпуса акынджи носили названия по именам их первых командиров, например Михалли – в честь Кесё Михаля. Со временем акынджи превратились во вспомогательные войска авангарда. Их задачами стали разведка и психологическое давление на вражеское население за фронтом наступления основных сил османов.

Переход от эпизодических набегов к планомерному завоеванию поставил османов перед необходимостью формирования регулярной армии. Высокоэффективные в условиях маневренной войны «летучие отряды» рейдеров-акынджи совершенно не годились для взятия хорошо укрепленных городов и крепостей. К тому же не получавшие платы добровольцы не желали участвовать в длительных, не сулящих немедленной добычи осадах. Для этой цели Чандарлы Кара Халил-паша, кади[2] столичной Бурсы, объявил среди тюркских крестьян новый рекрутский набор в отряды пехоты, называемой яя, и конницы – мюселлем. Государство предоставляло солдатам все необходимое обмундирование и денежное содержание в размере сперва одного, а затем и двух акче[3]. Это еще не была регулярная армия в современном понимании термина: жалованье выплачивалось только в походах, а в остальное время рекруты возвращались к своему основному роду деятельности – земледелию или скотоводству. За постоянную готовность к мобилизации в мирный период они освобождались от уплаты налогов, что делало военную службу весьма привлекательной в глазах простолюдинов. Мужчины многих турецких поселений отправлялись в армию поочередно, при этом остававшиеся в резерве односельчане традиционно выдавали уходившим на войну некоторую сумму «на расходы» – в счет будущего жалованья и военной добычи.

Части яя и мюсселлем недолго просуществовали в качестве основы османского войска. Растущие нужды армии требовали от солдат большего профессионализма, а главное – более узкой специализации. Не меньшей проблемой стал и политический аспект. Неизбежно образовывавшиеся среди мобилизованных солдат землячества и на фронте продолжали сохранять верность скорее феодалу, из чьих земель они прибыли, нежели султану. Еще хуже обстояло дело с акынджи. Рейдеры, подолгу действовавшие автономно, на вражеской территории всецело доверяли лишь своему полевому командиру и неохотно подчинялись кому-либо еще, даже если речь шла о «счастливом повелителе» всех османов. Вкупе с алчностью – ведь рекруты продолжали воспринимать войну исключительно как источник дармового обогащения – это приводило к беспорядкам и волнениям. Реорганизацией армии занялся султан Мурад I, преобразовавший ее в так называемое «yeniçeri» (ени чери), или «новое войско».

При новом устройстве вооруженных сил, просуществовавшем почти полтысячи лет, сухопутная османская армия делилась на две неравные части:

1) Войско центрального управления, или капыкулу, содержавшееся на средства государственной казны и подчинявшееся напрямую султану. Основной ударной силой в нем служили пехотные части аджеми и янычар. В капыкулу входили также артиллеристы (топчу), оружейники (джебеджи оджагы, или «изготовители лат»[4]), саперы, логистические подразделения и тяжелая конница.

2) Провинциальное ополчение, снаряжавшееся на деньги местных феодалов, – наиболее многочисленная часть османской армии. Провинциальное ополчение формировалось в основном из тяжеловооруженных кавалеристов – сипахов, своего рода служилого дворянства Османской империи. Сипахи получали от государства земельные наделы (тимары) и взамен были обязаны лично участвовать в военных кампаниях султана и выставлять по его требованию одного вооруженного всадника на каждые три тысячи акче годового дохода. Помимо сипахов в ополчение входили части авангарда: азапи[5] (иррегулярная легковооруженная пехота, в основном лучники), акынджи и дели (полевая разведка). К «провинциальному корпусу» относились также гарнизоны пограничных крепостей и тыловые службы: яя, мюсселемы и другие – их использовали для прокладывания дорог, наведения мостов, строительства укреплений, на судоверфях, в государственных шахтах и для других работ.

Первый корпус аджеми оджагы, то есть «необученных», был создан в Галлиполи в конце жизни Орхана I и состоял из военнопленных и специально приобретенных для этого рабов. Наскоро вымуштровав, их бросали в бой или отправляли на тяжелые физические работы вроде строительства дорог и мостов либо организации конных переправ через Дарданеллы. Неудивительно, что, даже несмотря на небольшое жалованье, лояльность первых аджеми была низкой, а процент дезертирства – стабильно высоким. Со временем практику покупки для нужд армии рабов признали неэффективной и неоправданно затратной, и основным источником пополнения рядов янычар стал закон «девширме».

Печально известный закон Мурада II, называемый жителями Балкан «кровная дань», представлял собой налог на немусульманское население империи, по которому раз в три-пять лет из христианских[6] (преимущественно) семей принудительно забирали мальчиков – по одному на каждые сорок дворов – возрастом от восьми до шестнадцати лет для несения службы в корпусе янычар или в султанском дворце. Предпочтение отдавалось юношам лет четырнадцати, высоким, крепким и хорошо сложенным. Процесс отбора строго регламентировался правилами, за исполнением которых следили представители местных светских и религиозных властей. На султанскую службу не брали женатых, сирот, единственных сыновей в семье, детей пастухов и местных чиновников, больных, а также тех, кто владел ремеслом, знал турецкий язык или бывал прежде в Константинополе. Последние два ограничения свидетельствуют о стремлении султана создать собственную, преданную только ему армию – в противовес власти старой тюркской аристократии и популярных полевых командиров газиев[7]. С этой же целью при отборе в султанскую гвардию не отдавалось предпочтение никакому народу или региону империи: «Так все народности стремятся превзойти друг друга. Армия же, состоящая из земляков, представляет опасность. У ее солдат нет рвения, они склонны к бунту»[8]. Благодаря такому подходу в константинопольских казармах можно было видеть живущих бок о бок албанцев, греков, босняков, сербов, грузин и даже армян – и все они находились в равном положении.

Отобранных для службы подростков облачали в красные накидки и островерхие колпаки, стоимость которых оплачивали жители их родного селения (так называемая «плата за халат») и большими группами по сто-двести человек отправляли в столицу. Всю дорогу юношей сопровождали отвечавшие за соблюдение девширме имперские чиновники и вооруженная охрана. Конвою приходилось постоянно быть настороже: всегда оставалась вероятность того, что местные жители попытаются отбить детей, да и сами мальчики норовили сбежать при первой возможности. Вот как в своих «Записках янычара» описывает этот путь взятый по девширме Константин Михайлович из Островицы: «…и гнали нас турки, которым мы были поручены. А когда нас вели, мы всегда были начеку: где бы мы ни были, в больших лесах или горах, мы постоянно думали, как перебьем турок, а сами убежим, но мы были тогда так юны, что не сделали этого. Только я с еще двадцатью ночью убежал… и за нами гнались по всей этой земле и, догнав, связали и мучили, волоча за конями; странно, как у нас остались целы души. Потом, когда нас привели, за нас поклялись другие, и среди них – два моих брата, что мы больше этого делать не будем, и так нас спокойно повели за море».

После прибытия в столицу подросткам давали два или три дня отдыха. Затем их осматривали командир янычар и придворный лекарь. Привлекательных юношей спокойного нрава отправляли во дворец, самых способных отсылали на обучение в Эндерун[9]. Остальных ждала служба в армии. Но сначала детей на несколько лет отправляли жить в семьи турецких землевладельцев, где они учили государственный язык, постигали основы османских обычаев и религии, приобретали навыки владения разными видами оружия. При этом для предотвращения побега мальчиков девширме тщательно перетасовывали: детей родом из европейской части империи отправляли на воспитание в Анатолию и наоборот. Будущих янычар никогда не отдавали в семьи мастеровых или людей духовного звания – считалось, что излишняя образованность или владение ремеслом помешает юношам стать настоящими воинами.

По достижении нужного возраста юношей направляли в логистические или артиллерийские части. Самых способных зачисляли в корпус аджеми, где они получали жалованье в размере один акче в день и возможность стать янычаром. В течение следующих пяти или шести лет аджеми, помимо обучения воинскому искусству, трудились на государственных мануфактурах и таможне, занимались строительством, заготовкой дров, уходом за лошадьми и приготовлением пищи для офицерского состава. Питаться аджеми должны были самостоятельно, продукты оплачивали из своего жалованья. Одежду – верхнее платье, халат и желтый серпуш, конический головной убор – аджеми тоже покупали сами, средства на это им выделялись из казны. Из оружия юношам полагался лишь небольшой кинжал, который они носили на поясе.

Продвижение по карьерной лестнице для аджеми становилось возможным, когда корпус янычар нуждался в замещении погибших или вышедших в отставку бойцов. На освободившиеся места выбирали самых старших и опытных аджеми. Сама процедура перехода в новый статус называлась «выход к воротам». Новоиспеченные янычары получали две золотые монеты «подъемных» и поздравления от бывших товарищей. На этом приятная часть заканчивалась и начинались тяжелые будни новобранца: юношам приходилось выполнять всю черную работу – поддерживать чистоту, следить за уровнем масла в лампадах, носить воду, стирать, топить печи и колоть дрова. Однако же они вливались в ряды элитной султанской гвардии, в чьих казармах нередко решалось, кто из Османов займет трон, а кто – нишу в семейном склепе.

При вступлении в корпус янычар новобранцы приносили клятву беспрекословно повиноваться офицерам, свято чтить законы воинского братства, неукоснительно следовать религиозным заветам, отказаться от недостойной воина-мусульманина роскоши, а кроме того не жениться и не иметь детей. Строжайший кодекс поведения, религиозный фанатизм и обязательный обет безбрачия делали янычарский корпус удивительно похожим на европейские ордена рыцарей-монахов. Однако христианские рыцари, остававшиеся, по сути, воинами-любителями, в массе своей значительно уступали янычарам выучкой, способностью к скоординированным действиям на поле боя и, главное, дисциплиной.

В мирное время самой важной обязанностью янычар была охрана правительства и самого султана. На прогулке его всегда сопровождала дюжина телохранителей, которые, чтобы не поворачиваться к султану спиной, обучались стрельбе из лука левой рукой. Мехмеда II Завоевателя оберегала целая сотня лучших османских бойцов, следовавших за ним повсюду, при необходимости спешиваясь или пускаясь вплавь. Со временем численность телохранителей султана выросла до двух сотен воинов, а во время военных походов османского правителя или его палатку постоянно окружали четыре полка султанской гвардии, вокруг которых располагались остальные янычары.

Кроме обеспечения безопасности первых лиц государств и охраны иностранных посольств янычары исполняли и другие полицейские функции: патрулировали улицы, следили за порядком в порту, несли караульную службу на стенах, а также открывали и закрывали городские ворота. Еще одной важной обязанностью янычар было тушение пожаров. По иронии судьбы казармы самих янычар, традиционно строившиеся из дерева, частенько горели, что вынуждало элитных пожарных месяцами жить в палатках на плацу.

В военное время янычары участвовали в османских кампаниях практически в полном составе. В столице оставались лишь ветераны, возраст которых не позволял эффективно сражаться. Они охраняли казармы и имущество ушедших на войну товарищей. На поле боя янычары находились в центре османского построения, с обоих флангов прикрытого конницей. В начале сражения османы старались измотать противника столкновениями с легкой пехотой, а затем смять вражеское построение атакой тяжелой кавалерии. После этого, помолившись, в битву вступали янычары.

Поначалу султанских гвардейцев вооружали копьями, но и с распространением более подходящего для рукопашного боя оружия – булав, тяжелых секир, сабель и ятаганов – многие янычары не отказались от использования древкового оружия вроде алебард и бердышей. Славились янычары и своей меткостью, поначалу при стрельбе из роговых луков, а позже – из огнестрельного оружия. Железная дисциплина и высокое мастерство владения оружием на несколько веков обеспечили султанской гвардии весомое преимущество над врагами Османской империи.

Эффективность янычар в бою была настолько велика, что некоторые христианские государи завели себе личную гвардию, скопировав если не боевые качества лучших османских воинов, то их внешний вид. Янычар выделял в толпе особый головной убор – белый войлочный колпак бёрк высотой 45 см, история которого восходит к сыгравшему большую роль в становлении османской державы религиозному братству ахи, главой которого одно время был султан Мурад I. Форменной одеждой янычар было верхнее платье синего сукна и шаровары. Высшим гвардейским чинам в качестве знака отличия полагалась меховая оторочка. Также янычара легко было узнать по цвету сапог – они шились в основном из красной кожи, а у старших офицеров и воинов привилегированных подразделений сапоги были желтого цвета.

Но больше всего янычар выделяли их знаменитые ятаганы. Такая популярность необычных, вогнутых клинков объясняется забавным юридическим казусом: после высочайшего указа, запрещающего янычарам ношение в столице длинных мечей, султанские гвардейцы просто велели кузнецам сделать лезвия разрешенных им поясных ножей длиной с руку взрослого мужчины…

В конце концов именно подобная самонадеянность и погубила прославленную османскую пехоту. Упадок янычар начался с правления Мурада III, который перестал участвовать в военных походах, оставив свою гвардию без привычного дела. Воины покинули казармы, начали обзаводиться семьями, заниматься торговлей и ремеслами, за что получили в народе презрительное прозвище «ловкачи». С течением времени из грозной силы, столпа османской армии и гордости всей державы янычары превратились в устаревшую, строптивую и практически бесконтрольную полицию, чаще обнажавшую оружие на столичных улицах и площадях, чем на полях сражений. Окончательно доверие правителей гвардия утратила после убийства янычарами пытавшегося реформировать их корпус Османа II. В июне 1826 года последний янычарский бунт был жестоко подавлен Махмудом II. Финальную точку в некогда славной истории янычар поставили пятнадцать пушечных залпов, превративших гвардейские казармы в дымящиеся руины. Символично, что один из символов утраченного имперской величия был уничтожен посредством применения другой поблекшей легенды – знаменитой османской артиллерии.

Точное время создания османского артиллерийского корпуса, или топчу, неизвестно. В первый век существования династии турки использовали – не слишком, впрочем, успешно – баллисты и катапульты древнего образца. Считается, что пушки османы впервые применили в бою 15 июня 1389 года на Косовом поле, но настоящий взрыв интереса к артиллерийскому делу случился почти сто лет спустя, при Мехмеде II Завоевателе. Все мечты султана овладеть византийской столицей разбивались о ее неприступные тысячелетние стены. Состоявшие на вооружении османской армии требушеты[10] и малокалиберные орудия не могли пробить в них брешь, достаточную для успешного штурма города. Очевидно, что османам требовалась мощная осадная артиллерия, но… Турки, вчерашние кочевники, не умели отливать пушки! Ответом на молитвы султана стало предложение некоего Урбана, инженера и оружейника родом из Венгрии.

«Я могу изготовить бомбарду, которая будет бросать каменные ядра любой величины, – заявил Мехмеду II мастер, – …не только [стены Константинополя], но и стены Вавилона превратит в порошок выпущенное из моей бомбарды ядро». Получив от султана карт-бланш, Урбан в течение года доказал, что его слова не были пустым бахвальством. Главной гордостью венгерского мастера стала отлитая им из бронзы бомбарда «Базилика». 29 мая 1453 года выпущенное ею шестисоткилограммовое ядро обрушило участок крепостной стены византийской столицы и обеспечило туркам долгожданную победу. Это гигантское орудие имело в длину более восьми метров и весило больше тридцати тонн, а для его обслуживания требовался расчет из семи сотен человек! Сделав всего несколько оглушительных выстрелов, чудовищная бомбарда разрушилась от сильной отдачи. Ее создатель Урбан пережил свое творение ненадолго – вскоре его убило осколками от взрыва им же отлитой турецкой пушки. Но главное, до своей кончины венгерский мастер успел обучить османов литейному делу. Всего через десять лет после штурма Константинополя, в 1464 году, султанский оружейник Мунир Али смог повторить шедевр Урбана, создав «Дарданелльскую пушку», младшую сестру пришедшей в негодность «Базилики». Вскоре уже сами европейцы учились у османов – в 1480 году нюрнбергский мастер увозит на родину усовершенствованную турками конструкцию плавильной печи и фитильного замка. В начале XVI века в константинопольских цехах впервые в Европе начинают изготовление больших литых железных пушек, причем по технологии, отличной от европейских, и с использованием неизвестных западным мастерам присадок. Отдельного упоминания заслуживают уникальные на тот момент многоствольные турецкие орудия.

Главные литейные мастерские Мехмед II распорядился построить в завоеванном им Константинополе, в арсенале Топхане[11]. С расширением имперских территорий время доставки пушек в места боевых действий превысило разумные пределы, и для нужд армии начали устраивать литейные производства в приграничных крепостях. Ядра для пушек обычно отливались сразу на рудниках и силами армейских логистов доставлялись в нужное место. Орудия строились не только для сухопутных войск, но и для использования на море. Так, в 1499 году в битве при Зонкьо турки впервые в истории применили пушки, установив их на кораблях. Наследники Фатиха продолжили увеличивать артиллерийский корпус топчу. В армии его правнука, Сулеймана I, было уже более 300 орудий разного калибра – впечатляющее по тем временам количество. Почтение Османов к этим «богам войны» косвенно засвидетельствовано в названии султанской резиденции Топкапы, что переводится как «Пушечные ворота». Дворцовый церемониал предписывал давать в честь султана почетный залп всякий раз, когда повелитель османов проезжал через ворота.

Подобный интерес к артиллерийскому делу полностью оправдывал себя – именно знаменитые османские пушки неоднократно помогали имперским войскам одерживать громкие победы над армиями европейских государей, египетских мамлюков и персидских шахов. Залогом успеха было не только численное, но и техническое превосходство османской артиллерии. Благодаря доступу к богатым залежам необходимых материалов – металлам, песку, глине и даже речному илу, – турецкие оружейники могли использовать в производстве более качественные сплавы. Вкупе с небольшими хитростями – например, проливанием пушечных стволов между залпами маслом – это обеспечивало османским батареям бóльшую надежность и скорострельность в сравнении с вражескими аналогами. Единственным и поначалу несущественным слабым местом османской артиллерии было отсутствие единого для всех военных производств стандарта, что затрудняло изготовление боеприпасов и уменьшало эффективность ведения стрельбы на поле боя, так как при смене артиллерийского расчета не всегда было понятно, какими снарядами и каким количеством пороховой смеси следует снаряжать каждую конкретную пушку.

Достигшее к XVI веку наивысшей точки, османское пушечное дело в течение всего следующего столетия постепенно сдавало свои позиции, все больше уступая первенство европейским оружейным производствам. Попытки правительства реформировать в конце XVIII века турецкую военную промышленность натолкнулись на сопротивление – а местами и откровенный саботаж – со стороны консервативного армейского командования. Новшества в военной технике или тактике принимались ими в штыки как ненужные и даже оскорбительные излишества. На пути технического прогресса империи встали не только пренебрежение успехами давних врагов и косность мышления османских генералов, но и их жадность. Открытие новых морских маршрутов в обход османских границ и закономерное падение доли империи в международной торговле опустошало казну, а привыкшая к роскоши армейская верхушка не желала тратить все более скудные средства на модернизацию. Участившиеся поражения имперского войска малодушно подавались ими как временные неудачи, несущественные на фоне столетий славных побед османского оружия.

Упадок коснулся всех подразделений имперской армии. Массовое распространение огнестрельного оружия и появление скорострельной артиллерии свело на нет эффективность самых многочисленных ударных войск османов – тяжеловооруженной конницы. Усугубляли положение и внутренние проблемы. Оперативность командования снизилась, о былой дисциплине не было и речи. Нанятые для модернизации имперской армии европейские специалисты с раздражением констатировали: «В пятидесяти тысячах французов или немцев больше солдат, нежели в четверти миллиона турок».

К середине XIX века империя окончательно отказалась от таких пережитков прошлого, как янычары или феодальная кавалерия. На смену им пришла вполне современная армия, сформированная по европейскому образцу. Однако, несмотря на все усилия султанов-реформаторов, она значительно уступала западным аналогам и в численности, и в выучке, и в техническом оснащении. При этом одной из главных проблем была острая нехватка компетентного офицерского состава. Командование все больше увлекалось политикой, пренебрегая своими непосредственными обязанностями. Вполне закономерно, что в начале XX века это привело сначала к революции, а затем и к окончательному краху не способной более защитить себя империи…

Впрочем, османская армия, в тринадцатом веке представлявшая собой иррегулярное кавалерийское ополчение, просуществовала достаточно долго, чтобы в начале века двадцатого застать боевую авиацию. Впервые были успешно применены летательные аппараты в военных целях во время Балканской войны 1912 года, в ходе которой для наблюдения за маневрами противника турки использовали разведывательные аэростаты.

Успешная бомбардировка Триполи итальянской авиацией убедила турецкое правительство в необходимости развития собственных военно-воздушных сил. 27 апреля 1913 года, в день годовщины воцарения Мехмеда V Решада, состоялся первый полет турецкого самолета «Османлы»[12], построенного на пожертвования населения, а также самого султана и членов правительства. К началу Первой мировой войны на вооружении османской армии было одиннадцать крылатых машин, из которых подняться в воздух могла только половина… К 1916 году, в основном благодаря военно-технической помощи союзной Германии, османский воздушный флот увеличился до 90 самолетов. Они не успели сыграть сколько-нибудь значимой роли в войне, ограничившись воздушной разведкой и несколькими точечными бомбардировками.

Напоследок нельзя не упомянуть еще одно, очень специфическое, подразделение османской армии, в почти неизменном виде просуществовавшее до наших дней и повлиявшее в свое время на европейскую культуру не меньше, чем османские пушки на европейскую политику. Речь идет о старейшем в мире военном оркестре, называемом «Мехтер». Считается, что его история восходит к оркестру, подаренному в 1289 году Осману I сельджукским султаном Куй-Кубадом III. Грозные марши в его исполнении никогда не были развлекательной музыкой и долгое время воспринимались европейцами как гремучая дикарская какофония, издаваемая янычарами исключительно с целью устрашения врага. И действительно, игра янычарского оркестра если и не ввергала христиан в ужас, то наводила их на самые гнетущие мысли: сразу после покорения очередного города по его улицам торжественно проходили османские музыканты, звоном литавр и боем барабанов объявляя местным жителям, что отныне они принадлежат к новому, чуждому им миру…

Лишь в начале XVIII века на турецкие марши обратили внимание западные композиторы. Подражание специфическим восточным тембрам и ритмам становится модным. Звучания а-ля turca появляются в произведениях Глюка, Гайдна, Гретри, Моцарта и Бетховена, а «янычарские марши» оказали большое влияние на развитие полковых оркестров в армиях западных стран. Полные комплекты янычарских инструментов, иногда и вместе с музыкантами, османские султаны отправляли в дар ко дворам европейских монархов – в Австрию, Пруссию, Польшу, Францию и даже в далекую Россию… Со временем, с уменьшением влияния Османов на европейскую политику, сошла на нет и мода на янычарские мелодии. Однако оркестр «Мехтер» играет свои воинственные гимны и сегодня, пусть это и воспринимается всего лишь как историко-этнографический аттракцион.

Флот: Рыжая борода и другие османские корсары

Трудно представить себе людей более далеких от морского дела, чем кочевники. Поэтому, даже получив выход к морю и подчинив себе несколько крупных портовых городов, османы оставались посредственными мореходами, воспринимавшими неустойчивую палубу корабля как неизбежное зло и крайне ненадежное средство передвижения. К счастью для турок, им не было нужды заново «изобретать корабль» – подобно многим другим технологиям, кораблестроение и навигация достались османам по наследству от побежденных ими соседей. Первой базой зарождающегося османского флота стал захваченный Орханом в 1337 году порт Измит. Выгоды от этого приобретения очень быстро побороли изначальный скепсис вчерашних кочевников по отношению к морскому транспорту. Всего несколько месяцев понадобилось амбициозным Османам, чтобы по достоинству оценить открывшиеся перед ними возможности. Доступ к водам Мраморного моря и берегам Босфора не только позволил туркам свободно вторгаться в европейские провинции византийцев, но и дал им реальный шанс атаковать имперскую столицу – блистательный Константинополь. Появление у Орхана собственного флота делало знаменитый пророческий сон Османа все более похожим на правду…

Орхан, как почтительный сын, разумеется, не преминул попытаться воплотить мечту отца в жизнь. Уже в 1338 году тридцать шесть османских кораблей, на борту одного из которых находился он сам, угрожали древнему Константинополю. Но, как это часто случается и с простыми людьми, столкновение с жестокой реальностью развеяло грезы османского лидера – в коротком морском сражении турецкий флот был частично потоплен, частично захвачен несравненно более опытными в абордажных атаках греками. Подчеркивая превосходство ромеев над варварами, Никифор Григора насмешливо отметил в своей хронике, что в скоротечном бою имперская армия не потеряла ни одного матроса.

В последующие полтора века европейцы – в особенности бесспорные хозяева Средиземного моря венецианцы – неоднократно преподавали османам этот горький урок. Так, 27 мая 1416 года флот из 10 галер Светлейшей республики, возглавляемый талантливым генерал-капитаном Пьетро Лоредано, взял на абордаж 25 турецких военных кораблей, а остальные пустил на дно вместе с десятками османских моряков и их адмиралом Чалы-беем. Столь же унизительные поражения турки терпели от генуэзцев и даже от бургундцев, прежде уже битых османами на суше. Впрочем, куда сильнее тщеславия первых султанов страдала их военная логистика, жизненно важная для державы, чьи владения разделяли по-прежнему не подвластные им морские волны. И все же главная проблема состояла в другом: слабость турецкого флота не позволяла османам блокировать Константинополь с моря, без чего любая осада превращалась в дерзкий, но бессмысленный кавалерийский парад под восьмиметровыми стенами имперской столицы.

Первые серьезные шаги по исправлению сложившейся ситуации сделал султан Мурад II. На службу во флот вербовали молодых холостяков, которых называли «дениз азеблер», или «морские азапи»[13]. Стремление набирать в качестве моряков неженатых мужчин понятно – смертность среди первых османских мореплавателей была весьма и весьма высока… Тем не менее уже при Мураде II на турецких кораблях служили почти две тысячи турок. Они делились на работников верфей, строителей и ремонтников и собственно матросов. Дело Мурада II продолжил его неистовый сын – Мехмед II Завоеватель, уделявший развитию флота не меньше внимания, чем созданию обожаемой им артиллерии. Однако даже рвение султана не могло изменить объективного соотношения сил на море – поспешно построенный и несовершенный турецкий флот, по меткому выражению историка Эдуарда Гиббона, был создан не талантом народа, а лишь волей султана, так что волны и ветер по-прежнему принимали сторону настоящих моряков.

Досадным тому подтверждением стал прорыв генуэзцами организованной османским адмиралом Балтоглу морской блокады осажденного Константинополя. Невзирая на все усилия турецкого флота, четыре груженных зерном и оружием галеры пробились к причалам Золотого Рога. «…Тучи дротиков не давали опускать в воду весла, а море превратилось как бы в сушу…Моряки же генуэзских кораблей, как орлы крылатые, словно молнии, низвергали из метательных машин снаряды и разбивали неприятельские корабельные снасти, – так описывал морское побоище византийский историк Дука. – И страх немалый сделался у турок». Потери османов в тот день исчислялись тысячами сгоревших и утонувших матросов. Мехмед II разжаловал Сулеймана Балтоглу и, несмотря на полученное адмиралом тяжелое ранение, лично подверг его унизительной порке.

Следует отметить, что, к чести османов, ужасный разгром не заставил их опустить руки. Раз капитаны не смогли привести «морских азапи» к победе по непредсказуемым волнам, значит, нужно сделать это понятным и привычным способом – по суше. На следующий же день турки волоком перетащили 70 тяжелых боевых кораблей в тыл небольшому, но грозному флоту противника и пусть так, но добились своего – взяли залив под контроль.

Хотя всю ответственность за неудачи флота Мехмед переложил на плечи – и спину! – несчастного Балтоглу, султан отчетливо понимал, что легкость побед венецианцев и генуэзцев объясняется не только мастерством республиканских моряков, но и техническим превосходством их кораблей: посадкой, высотой защитных бортов, скоростью и маневренностью. Поэтому сразу после взятия Константинополя Мехмед II повелел не только нарастить, но и модернизировать турецкие военно-морские силы. К 1470 году к османским портам были приписаны уже 90 тяжелых галер, а на верфях Галлиполи и Константинополя закладывались все новые и новые корабли. К началу правления Баязида II Святого, сына Мехмеда Завоевателя, османы стали по европейским лекалам строить крупные военные суда, не уступающие по своим характеристикам венецианским. Именно в войне со Светлейшей республикой турецкий флот добился первых по-настоящему громких побед, и прежде всего благодаря действиям корсаров и выдающихся османских флотоводцев Бурак-реиса и Кемаль-реиса.

Кемаль родился в Галлиполи, в семье анатолийских турок. Главная османская верфь, находившаяся в те годы в родном городе Кемаля, определила жизненный путь мальчика. Кемаль-реиса и некоторых его коллег часто называют османскими пиратами, но это неверно – свою карьеру Кемаль начинал как капер[14]. Репутация удачливого и отчаянного морехода, полученная молодым человеком на службе во флоте санджак-бея (то есть губернатора) Евбеи, привлекла к нему высочайшее внимание. В 1487 году султан поручил Кемаль-реису оказать военную помощь Мухаммеду XII Абу Абдаллаху из династии Насридов, последнему эмиру Гранады. После падения Малаги он просил османов и мамлюков о поддержке, необходимой для спасения от Реконкисты[15] последнего мусульманского анклава на Пиренейском полуострове. К несчастью для Насрида, его мольбы остались без должного внимания – две крупнейшие исламские империи были слишком заняты, воюя друг с другом. Впрочем, Баязид II рассматривал возможность высадки, при поддержке местных морисков[16], крупного десанта в Валенсии, но в итоге предпочел сосредоточиться на проблемах собственной державы, а спасать в Иберии репутацию Османов как лидеров исламского мира доверил тридцатипятилетнему Кемаль-реису.

Османский экспедиционный корпус под его командой отбил Малагу и занял близлежащие деревни. Добиться большего, не располагая силами, достаточными для продвижения вглубь полуострова, было невозможно, и Кемаль-реис занялся хорошо знакомым и привычным ему делом – налетами на прибрежные поселения и грабежами христианских судов. На Корсике, Балеарских островах и даже в окрестностях итальянской Пизы Кемаль захватил множество пленных, после чего вновь обрушился на берега Андалусии. Здесь, в бесплодных попытках помешать продвижению испанцев, он многажды обстреливал Малагу, Эльче и Альмерию, но заметное место в истории Кемалю обеспечила другая, сугубо гражданская миссия. Между 1490 и 1492 годами его флот совершил несколько нетипичных для каперов пассажирских рейсов – из Гранады вывозили спасавшихся от бесчинств инквизиции и насильственной христианизации испанских евреев и мавров.

Европейские беженцы, в большинстве своем опытные ремесленники и торговцы, принесли своей новой родине неоценимую пользу. Султан Баязид открыто потешался над глупостью короля Фердинанда, выжившего из Испании тех, кто делал ее богаче. Для Кемаля же чужие потери обернулись прибылью – что характерно для пиратов. За верную службу и оказанную империи услугу султан в 1495 году произвел его в адмиралы. Свое назначение Кемаль-реис отметил постройкой для себя нового флагмана. Боевой корабль, названный «Göke», то есть «Небо», обладал невиданной прежде для турецкого флота огневой мощью и мог перевозить на своем борту до семи сотен солдат. Свое детище адмирал с успехом испытал в столкновениях с венецианцами и «пиратами»[17] – иоаннитами с Родоса. Грабительские набеги Кемаль-реис сочетал с гуманитарными миссиями – в 1497 году султан Баязид велел ему перевезти паломников в Мекку. Впрочем, по пути Кемаль-реис после ожесточенного боя захватил два португальских судна.

Зенитом военной карьеры Кемаль-реиса стала первая громкая морская победа османов над венецианцами в битве при Зонкьо, также известной как сражение при Сапиенце, или Первая битва при Лепанто. В ходе османо-венецианской войны 1499–1503 годов флот Кемаль-реиса в августе 1499 года прибыл к мысу Зонкьо в Ионическом море. И турки, и венецианцы привыкли использовать лежащий неподалеку остров Сапиенца как удобную базу для временной дислокации. Столкновение было неизбежно. Сражение началось 12 августа и, с большими перерывами, длилось четыре дня. С турецкой стороны в море находились 67 галер, 20 галиотов[18] и примерно 200 мелких судов поддержки; венецианцы под командованием Антонио Гримани[19] привели к мысу 47 галер, 17 галиотов и больше ста небольших вспомогательных судов.

Поначалу противники действовали нерешительно. Османам не хватало уверенности, чтобы атаковать признанных хозяев морей венецианцев, а те, в свою очередь, не доверяли своему командованию. Антонио Гримани, бывший купец, стал генерал-капитаном за взятку и не обладал ни необходимой лидеру харизмой, ни опытом руководства большим флотом. Многие из формально подчиненных Гримани капитанов попросту отказались выполнять его приказы. На второй день Гримани пошел на крайние меры – приказал матросам республиканского флота убивать своих командиров в случае неподчинения. Это подействовало.

Кульминацией сражения стал абордаж двумя венецианскими судами одного из двух самых крупных кораблей турок, точной копии трехмачтового османского флагмана «Небо», которым командовал один из самых почитаемых османских корсаров и давний соперник адмирала Кемаля знаменитый Бурак-реис. Умелым маневрированием капитаны Андреа Лоредана и Альбана д’Армера загнали турецкого гиганта в ловушку, сбили на нем паруса и попытались его захватить. Чтобы избежать позора и не отдавать гордость турецкого флота врагу, Бурак-реис приказал поджечь свой корабль, намертво сцепившийся с республиканскими судами. Когда огонь достиг порохового погреба, прогремел мощный взрыв. Все три корабля превратились в огромный плавучий костер. Лоредано и Бурак-реис погибли. Зрелище пылающих остовов лучших боевых судов обоих флотов повергло венецианцев в ужас. Многие капитаны развернули свои суда и бежали с поля боя…

В награду за победу – первую в османской истории крупную морскую победу и первую в истории морского дела битву с применением установленной на кораблях артиллерии – Баязид II подарил Кемаль-реису десяток захваченных венецианских галер. Царская щедрость… Не забыли, впрочем, почтить память погибшего в сражении Бурак-реиса. Его именем турки теперь называют остров Сапиенца.

В следующем, 1500 году адмирал Кемаль подтвердил закономерность одержанной им ранее победы, вновь разгромив венецианский флот в морском сражении при Модоне, оно же Вторая битва при Лепанто. Последствия второго поражения оказались для Венеции намного тяжелее – османы захватили города Модон и Корон, так называемые «Два глаза республики», а их летучая конница совершила дерзкий рейд по Северной Италии, всполошив жителей Ломбардии. В 1503 году Светлейшая республика запросила у Баязида II мира, купив его ценой отказа от всего пелопонесского побережья и фактически признав себя данником османской державы.

Из Ионического моря флот Кемаля вернулся к иберийским берегам. Неподалеку от Валенсии адмирал, которого в этом походе сопровождал его племянник, известный как Пири-реис, захватил семь испанских кораблей. Среди взятой добычи внимание Кемаля привлек удивительный головной убор из птичьих перьев и неизвестный османам черный минерал. Один из пленников на допросе поведал, что оба необыкновенных трофея прибыли из новых земель, открытых за океаном неким Колумбом. Захваченные на том же корабле морские карты якобы легли в основу знаменитой «карты Пири-реиса»[20], составленной им в 1513 году…

За следующие девять лет Кемаль-реис совершил множество успешных морских операций, воюя с врагами империи, в особенности с родосскими рыцарями-иоаннитами, чьи пиратские вылазки мешали свободному судоходству вдоль берегов Анатолии и причиняли османам большие убытки. Погиб прославленный адмирал, как и положено моряку, на боевом посту, вместе со своим судном. В начале 1511 года возглавляемый им конвой попал в сильнейший шторм. На дно вместе с экипажами пошли 27 кораблей, в том числе и флагман Кемаль-реиса. По всей империи был объявлен траур.

Победы Кемаль-реиса над венецианским флотом придали османам уверенности в своих силах, а бесценный практический опыт они немедля использовали для строительства новых, не уступающих европейским аналогам, кораблей. Капитуляция Светлейшей республики позволила туркам утвердиться в Восточном Средиземноморье, но Порта не спешила праздновать – в водах, которые империя уже считала своими, оставались аванпосты непримиримых врагов османов: на Родосе, твердыне рыцарей-иоаннитов, на Кипре и Крите.

Готовясь к операциям против них, Селим I Свирепый, которому передал власть Баязид II, велел значительно расширить столичные верфи и приступить к строительству большого количества боевых кораблей. Новый флот вскоре ему пригодился – при завоевании Сирии, а особенно во время османо-мамлюкской войны, закончившейся присоединением к империи Египта. При Селиме I военно-морские силы империи окончательно сформировались. Историк Кятиб Челеби[21] так описывает типичный турецкий флот: 46–50 боевых кораблей с суммарным экипажем в 15 тысяч человек, из которых лишь треть составляли вооруженные матросы, а остальные были гребцами. Во времена султана Сулеймана, сына и преемника Селима I, под османским флагом ходили три большие эскадры: алжирская, египетская и эгейская. На вооружении военно-морских сил османов были гребные, парусно-гребные и, в небольшом количестве, парусные суда.

Галеры были самыми многочисленными кораблями османского флота, его основной ударной силой. Турки строили галеры нескольких размеров, с разным числом весел, обычно не превышавшим 50–60 штук. Самыми мелкими из них были шустрые калите – тридцативесельные аналоги европейских галиотов, которые за быстроходность и маневренность очень любили алжирские пираты.

Стандартной, наиболее распространенной галерой было двухмачтовое судно, называемое «кадырга» (по-турецки «kadirga» – созвучие со словом «каторга» не случайно). Строились они с 24 или 25 банками (то есть с 48–50 веслами, на каждом из которых сидели пять или шесть гребцов; в качестве гребцов использовали военнопленных, но чаще осужденных преступников или отрабатывающих воинскую повинность подданных). Кадырги оснащались мощной носовой бомбардой из кованого железа, один удачный выстрел из этого чудовища мог отправить судно противника на дно, однако меткость бомбард оставляла желать лучшего. Абордажная команда кадырг обычно составляла 50–60 человек. Иногда, если того требовала цель похода, их количество увеличивалось до сотни.

Гораздо более крупной и мощной версией османской кадырги были трехмачтовые аналоги венецианских галеасов[22] (возможно, название «мавна» относится именно к ним). В экипаже такого гиганта состояло до шестисот человек (вместе с абордажниками это количество нередко увеличивалось до 1200–1300), а на вооружении было до 70 орудий разного калибра. Большое число весельных гребцов позволяло галеасам не уступать обычным галерам в скорости, но из-за большой массы они были инертными и неповоротливыми, что делало их участие в мелких скоротечных стычках попросту бессмысленным. В бою галеасы с высокими бортами и мощной артиллерией обычно использовались как флагманские командные центры или же своего рода плавучие крепости.

К числу крупнотоннажных гребных кораблей османов относятся также галеры-баштарды (способные нести полторы-две сотни солдат) и «плавучие конюшни», ад-каики, предназначенные для транспортировки к театру боевых действий лошадей, войск, боеприпасов и других грузов. После разгрома в 1571 году в битве при Лепато военный флот османов начал постепенно отказываться от галер в пользу более современных кораблей с парусным оснащением. Учитывая, что качественные паруса туркам приходилось закупать в Европе, это, по сути, означало конец их доминированию на Средиземном море.

С переходом османского флота на парусники его состав изменился. Теперь под турецким флагом ходили трехмачтовые двух- или трехпалубные кальоны (галеоны), курветы (корветы), барки и фрегаты. Матросов для службы на них нанимали перед каждым выходом в море. То, что состав команд был временным, а их члены нередко плохо обученными, не могло не сказаться на общей боеспособности флота. Только в XIX веке кальонджу (матросы на галеоне) были заменены на профессиональных моряков.

После завоевания Венгрии отдельной, самостоятельной частью османского флота стал малый речной флот, состоявший из флотилий легких судов наподобие канонерских лодок, способных в случае нужды быстро подняться по течению крупных рек. Небольшие суда (все их типы назывались каиками от турецкого «kayik» – «лодка») использовались османами и для пассажирских перевозок. Французский журналист и путешественник, в XIX веке наблюдавший турецкие каики на водах Босфора, утверждал, что по сравнению с их изящными и стремительными обводами знаменитые венецианские гондолы напоминают перекошенные сундуки, а хваленые гондольеры на фоне османских кормчих похожи на неловких шутов. Увы, в описываемое время восхищение европейцев могли вызвать разве что лакированные прогулочные кораблики, но никак не военные корабли турок. Их слава к тому моменту угасла настолько, что о ней почти забыли даже сами османы…

Зенит же турецкого могущества на море – как, впрочем, и на суше – пришелся на правление Сулеймана I Законодателя, более известного в Европе как Сулейман Великолепный. Короткого – всего восемь лет – царствования его свирепого отца не хватило для осуществления всех грандиозных планов Порты в Средиземном море, но сын и преемник султана Селима сумел наилучшим образом распорядиться доставшимися ему в наследство обширными военными ресурсами. Своим триумфом, однако, турецкие моряки обязаны не ему, а флотоводческому гению великого и ужасного Хайреддина Барбароссы[23].

Хайреддин – при рождении названный, вероятно, Хызыром – появился на свет в 1475 году на острове Лесбос, в завоевании которого турками участвовал его отец. Семья будущего адмирала была тесно связана и с морским делом, и с имперским флотом. Османам служил еще его брат Арудж, первый султан Алжира, в шестнадцать лет начавший свою пиратскую карьеру на турецком каперском судне. Через несколько лет удача изменила Аруджу – он попал в плен к рыцарям-иоаннитам. Чтобы усыпить бдительность своих тюремщиков, молодой моряк притворялся немым и слегка слабоумным. Хитрость сработала, и Аруджу удалось покинуть остров-крепость. После побега с Родоса молодой моряк не вернулся на службу, он дезертировал и принялся бесчинствовать на водах уже исключительно в собственных интересах. На этом связь старшего Барбароссы с османами обрывается. Да, он нападал на их врагов, но действовал не по наущению Константинополя, а ради своей выгоды. При посредничестве Пири-реиса братья получили прощение Селима I за дезертирство, но на службу не вернулись.

В 1516 году Арудж вероломно сверг алжирского правителя, который призвал пиратов, чтобы с их помощью побороть испанцев, и занял его трон под именем султана Аруджа Барбароссы I. Правление вчерашнего пирата было недолгим. Два года спустя местные жители, объединившись с испанцами, изгнали его из Алжира, Барбароссе пришлось спасаться бегством, но он был настигнут испанцами и убит в бою.

Хайреддин, провозгласивший себя султаном Барбароссой II, остался с испанцами один на один. Он прекрасно понимал, что фронтальное противостояние с испанской короной вовсе не то же самое, что лихие пиратские налеты на торговые караваны. Чтобы выжить в борьбе с могущественным и фанатичным врагом ему требовался столь же могущественный и непреклонный союзник. И Хайреддин без колебаний обратился к османскому султану с просьбой принять Алжир под покровительство империи. Правда, ни направленные турками две тысячи янычар в качестве военной помощи, ни официальное звание африканского бейлербея[24] не помогли Барбароссе удержать Алжир.

Хайреддин отступил на остров Джербу – своего рода средиземноморскую Тортугу[25], – откуда начал хорошо знакомую ему морскую войну против испанских крестоносцев, неверных алжирцев и заодно тунисского султана. Под знамена удачливого пирата со всего Средиземноморья собирались ренегаты и авантюристы всех мастей, в том числе перебежчики из стана его врагов. В 1525 году Барбаросса вернул себе Алжир, а уже к концу десятилетия изгнал оттуда последний испанский гарнизон. При этом Хайреддин не забывал о своих обязанностях на султанской службе – к концу 1532 года он успел совершить полдюжины рейдов к иберийским берегам, откуда вывез в империю десятки тысяч бежавших от инквизиции морисков. В 1533 году Барбароссу вызвали в Константинополь. С собой он прихватил беглого хафсидского принца Рашида, убедив его, что Сулейман I обязательно поможет изгнаннику вернуть себе трон. Чтобы не являться к султану с пустыми руками, Хайреддин по дороге разграбил несколько островов и уничтожил подвернувшуюся генуэзскую эскадру, заодно пополнив свою флотилию захваченными республиканскими кораблями. В гавани имперской столицы Барбароссу встречали как героя, и султан, получивший от пирата богатые дары, выглядел довольным.

Через несколько месяцев Сулейман I удостоил вчерашнего пирата Барбароссу высоким званием капудан-паша (то есть «великий адмирал») и назначил командующим османским флотом. В конце лета 1534 года эскадра Барбароссы, основательно разграбив итальянское побережье, бросила якорь на рейде столицы Туниса. Когда Хайреддин объявил, что представляет интересы законного наследника трона принца Рашида, гарнизон перешел на его сторону, а восставшие горожане вынудили узурпатора Мулай Хасана бежать. Впрочем, ликовали тунисцы недолго – добившись своего, Барбаросса объявил, что принц Рашид останется в константинопольской тюрьме, а трехсотлетнему правлению династии Хафсидов пришел конец. Известие о низложении османами правящей династии вызвало сильные волнения среди тунисцев, но гром турецких пушек быстро заглушил голоса недовольных. К утру улицы города были усеяны трупами жителей – всего погибло около трех тысяч человек, – и османы утвердились еще в одном регионе Северной Африки.

Успехи османов в Тунисе и Алжире не остались незамеченными европейскими державами. Чтобы выбить оттуда турок, а заодно искоренить тамошних корсаров, император Священной Римской империи Карл V снарядил крупнейшую в истории Средиземноморья флотилию. По разным оценкам, в ее состав вошли от 400 до 700 военных кораблей и до 30 тысяч солдат, присланных папой римским, королями Испании и Португалии, вице-королем Сицилии, великим магистром Мальтийского ордена и советом Генуи. Командовал карательной экспедицией давний враг Барбароссы, прославленный генуэзский флотоводец Андреа Дориа.

К счастью для пиратов, в Европе у них были не только враги, но и друзья. Следуя заключенному в 1528 году негласному договору с османами – и стремясь, разумеется, досадить ненавистным Габсбургам, – французский король Франциск I успел предупредить Барбароссу. Впрочем, деятельные приготовления к вторжению христиан не помогли Хайреддину удержать Тунис. Когда летом 1535 года армия императора Карла появилась под стенами города, христианские рабы подняли восстание, которое поддержали местные жители, недовольные жестокостью пиратов. Оказавшись между двух огней, Хайреддин благоразумно предпочел смерти бегство. Погрузив городскую казну на свой корабль, он ночью проскользнул мимо блокировавших гавань генуэзских галер. Андреа Дориа бросился в погоню, но хитроумному пирату удалось обмануть многоопытного адмирала. Когда Дориа понял, где искать своего врага, Барбаросса уже засел в неприступном с моря Алжире…

Тунис тем временем подвергся чудовищному насилию и грабежу. Арабский хронист сообщает: «…Вторжение христиан было страшным, они убивали всех встречавшихся, не разбирая ни лет, ни пола, улицы были наполнены трупами, пороги домов загромождены ими, и полы мечетей залиты кровью…» Особенно лютовали испанские и немецкие солдаты, оказавшиеся страшнее любых пиратов. В поисках несметных пиратских сокровищ победители пытали людей прямо на улицах и разрушали дома, поражая своей жадностью даже видавших виды тунисцев… Десятки тысяч горожан – в основном женщины и дети – погибли в окружавшей город пустыне, где искали спасения от европейских «освободителей». Страшное разочарование постигло и восставших рабов-христиан. Взявшиеся за оружие невольники полагали, что бьются за свою свободу, а в итоге просто сменили хозяев.

Однако все усилия императорской экспедиции оказались напрасны: уже в следующем году Барбаросса напал на Балеарские острова, взял крепость Бизерта и разорил итальянское побережье. Интересно, что среди захваченных в 1536 году пятнадцати тысяч рабов был семнадцатилетний Джованни Диониджи Галени, ставший впоследствии грозным Улудж Али (Оччали) по прозвищу Меч[26] – османским адмиралом, героем Третьей битвы при Лепанто, отвоевавшим у христиан утраченный Барбароссой Тунис.

В 1537 году Рыжебородый захватил острова Патмос, Наксос, Эгину, разграбил Крит и совершил опустошительный рейд вдоль берегов Каламбрии. Активность пиратов парализовала морскую торговлю и настолько обеспокоила европейцев, что весной 1538 года понтификом Павлом III для борьбы с пиратами была созвана Священная лига. Корабли для охоты за Барбароссой прислали Испания, Республика Святого Марка, Генуя, Мальтийский орден и, конечно, Священная Римская империя. Громадный флот, превосходивший флот Рыжебородого более чем вдвое, вновь возглавил Андреа Дориа.

28 сентября 1538 года состоялось генеральное сражение. Умелые маневры Барбароссы и граничащая с саботажем пассивность Дориа привели к полному разгрому сил Священной лиги. Убедившись в победе османов, Дориа отступил, бросив союзников на произвол морских богов. Только ночь спасла их от полного уничтожения. Всего турки потопили 86 вражеских судов, еще 48 сожгли и 36 захватили, завладев при этом восьмью тысячами пленных. Барбаросса потерял всего 400 человек убитыми, вдвое больше его моряков получили ранения. Несколько османских галер были серьезно повреждены огнем тяжелых пушек генуэзского флагмана, но в целом Рыжебородый одержал почти «сухую» победу… Весь следующий год Хайреддин беспрепятственно грабил европейские владения и морские конвои в Ионическом и Эгейском морях, а в октябре 1540 года запуганная и обескровленная его рейдами Венеция согласилась на кабальный мир с османами, выплатив им огромную дань в 300 тысяч золотых дукатов и фактически уступив турецкому флоту Адриатику.

Потерпев неудачу на море, Священная лига вознамерилась удавить змея в его логове – в Алжире. Карательную экспедицию из 516 военных судов опять возглавил лично Карл V. Напрасно Андреа Дориа отговаривал императора выступать осенью, в сезон штормов. Собравший под свои знамена весь цвет европейского воинства – в этом походе участвовал и Эрнандо Кортес[27] – Габсбург не желал отступать. «Мы не можем проиграть, – заявил император. – Это решительно немыслимо». Уверенность императора в победе была столь непоколебимой, что его роскошный флагман более напоминал прогулочную яхту, чем боевой корабль. Карл взял на борт даже знатных дам и нескольких своих фавориток – поход явно представлялся ему парадом и демонстрацией мощи империи Габсбургов…

25 октября 1541 года корабли Священной лиги достигли цели похода. Сразу после высадки мрачные предсказания начали сбываться. Налетевший ураганный ветер терзал стоявший на рейде флот, а сильнейшие ливни и начавшееся наводнение сметали десант. Хуже всего было то, что дождь намочил порох. Оставшись без пушек и огнестрельного оружия, лучшие воины Старого Света отбивали внезапные контратаки турок и местных жителей лишь ценой больших потерь. Попытка вернуться на корабли обошлась им еще дороже. От полного уничтожения армию Карла V спасли лишь нежданно явившиеся к алжирским берегам сицилийцы. Однако катастрофа уже произошла. Полторы сотни затонувших кораблей, тысячи убитых, еще больше попавших в рабство…

Такой позор пошатнул авторитет «Божьего знаменосца», как называли в Европе императора Карла. Даже его подданные больше не верили в способность Габсбургов защитить свои берега от произвола берберийских пиратов. Рыжебородый не преминул воспользоваться смятением врага. В 1543–1544 годах Барбаросса участвовал во французском завоевании Ниццы и совершил прощальный рейд по итальянскому побережью. Великое множество взятых во время него пленников обрушило невольничий рынок настолько, что, по утверждению современника, за крепкого молодого раба «невозможно было выручить и луковицы».

Тогда же семидесятилетний Барбаросса совершил последний подвиг каждого настоящего пирата – взял в жены юную дочь губернатора Реджо, ослепительную красавицу Марию. Преклонный возраст, пресыщение победами и перемирие, заключенное между Османами и Габсбургами, побудили Барбароссу отойти от дел и провести последние годы на берегу. В Константинополе он вел роскошную жизнь, любимый и народом, и султаном – даже несмотря на то, что во всеуслышание похвалялся, будто бы по богатству и власти он является вторым после Сулеймана человеком в империи. Барбаросса умер 4 июля 1546 года и был похоронен в мавзолее, построенном для него самим Синаном[28]. Целых три столетия после его смерти каждый османский корабль, покидавший бухту Золотого Рога, проходя мимо мавзолея, отдавал салют в честь Рыжебородого.

На годы жизни Хайреддина Барбароссы пришелся апогей могущества османского флота. Во многом благодаря удаче и свирепому нраву этого адмирала правители западных стран с ужасом и возмущением называли Черное и Средиземное моря «турецкими озерами». Два десятилетия преемникам Рыжебородого удавалось сохранять если и не реальное господство османского флота в регионе, то убедительную иллюзию такового. Адмиралы Тургут-реис и Пияле-паша завоевали для империи Триполи и временно возвратили османам Тунис, но им не хватало инициативы и напора Барбароссы. Впрочем, они действовали настолько успешно, что весной 1560 года испанцы попытались атаковать главную базу Тургут-реиса остров Джербу. В мае близ его берегов состоялось крупное морское сражение, в котором турецкие адмиралы всего за несколько часов нанесли объединенному христианскому флоту сокрушительное поражение. По разным оценкам коалиционные силы потеряли от 9 до 15 тысяч убитыми и еще 5 тысяч пленными. В назидание побежденным Тургут приказал соорудить из голов убитых испанских солдат пирамиду. Этот кошмарный памятник непримиримой «вражде иберов и берберов» простоял ни много ни мало три века, до 1846 года. Своей победой Тургут-реис наслаждался недолго. Во время Великой осады Мальты в июне 1565 года он и сам лишился головы.

Пияле-паша частично реабилитировался за неудачу на Мальте, поучаствовав в 1570 году в захвате Кипра. Потеря этого острова заставила европейцев на время забыть о собственных разногласиях и выступить против османов единым фронтом. По инициативе папы Пия V под сводами собора Святого Петра все участники переговоров провозгласили 25 мая 1571 года создание новой Священной лиги. Командовать объединенными силами поручили бастарду Карла V Хуану Австрийскому.

7 октября 1571 года в Патрасском заливе произошла Третья битва при Лепанто. Численно силы сторон были почти равны – и европейцы, и турки выставили по две с лишним сотни кораблей, – но при этом у союзников имелся перевес в численности абордажных команд, кроме того, у венецианцев было шесть прежде не виданных османами огромных тяжеловооруженных галеасов.

Основное сражение развернулись в центре построения флотов, вокруг флагманских судов Хуана Австрийского и Али-паши Муэдзинзаде. В конце концов превосходство христиан в живой силе сыграло свою роль – османский командующий был застрелен, а его голова, воздетая на пику, вызвала среди турецких моряков панику. Среди солдат, бившихся в тот день на скользких от воды и крови палубах, отличился и гениальный автор «Дон Кихота» Мигель де Сервантес Сааведра[29]. Невзирая на болезнь, будущий писатель дрался отважно и был трижды ранен: две пули попали в грудь, а одна – в левую руку, потерявшую из-за этого подвижность.

Другим героем этого траурного для турок дня стал, пожалуй, самый выдающийся из наследников Хайреддина Барбароссы османский корсар-ренегат Улудж Али. В бою он командовал левым флангов султанского флота и оказался единственным капитаном, сумевшим удержаться на своих позициях и успешно противостоять вражеским атакам. Он пытался помочь эскадре Муэдзинзаде Али, нанеся удар по флангу построений Хуана Австрийского, но не успел спасти своего адмирала. Чтобы не оказаться в окружении коалиционных сил, Улудж Али принял решение выйти из боя. Однако, прежде чем окончательно ретироваться, пират в качестве утешительного приза взял на абордаж флагманскую галеру мальтийских рыцарей «Капитану» с орденским знаменем на борту.

Выведя из боя свои 40 галер, Улудж Али продолжил собирать уцелевших – а в Константинополь под его началом вернулось 87 кораблей. Другим не так повезло: в Третьей битве при Лепанто турки потеряли больше сотни своих судов и не менее 15 тысяч солдат и матросов – вот уж, действительно, Бог любит троицу… В столице Улудж Али встречали как героя. За спасение товарищей и захват штандарта Мальтийского ордена[30] султан произвел пирата в капудан-паши и пожаловал почетным титулом Кылыч, то есть Меч.

Вместе с Пияле-пашой, назначенным вторым визирем, Кылыч Али-паша немедля принялся за восстановление, а заодно и модернизацию османского флота. По убеждению капудан-паши, обновленные эскадры следовало составлять из крупных, тяжеловооруженных кораблей по образцу поразивших турок венецианских галеасов. Ценой больших затрат и концентрации усилий империя всего за год сумела полностью восполнить военные потери в битве при Лепанто. Репутационные потери восстановить было непросто – по выражению Сервантеса, миф о непобедимости османов развеялся, как туман над водой. Кроме того, поскольку погибло много опытных моряков и капитанов, турецкий флот остался без квалифицированных кадров, заменить которые было попросту некем.

Впрочем, решительность и деятельный нрав нового капудан-паши частично компенсировали недостаток опытных командиров. В 1574 году Кылыч Али-паша расквитался с Хуаном Австрийским за Лепанто, выбив того из Туниса, где императорский бастард надеялся организовать собственное царство. Узнав об этом успехе своего фаворита, султан Селим II заявил венецианскому послу: «Да, у Лепанто вы отрезали нам бороду, но в Тунисе мы отрубили вам руку! Борода-то отрастет, а вот рука – никогда».

Султан ошибся – борода не отросла. Улудж Али умер 21 июня 1587 года, так и не успев реализовать ни один из своих грандиозных планов – ни по строительству Суэцкого канала, ни по завоевания Марокко. Спорадические успехи отдельных талантливых флотоводцев не могли компенсировать разраставшийся внутри империи кризис и все увеличивающееся отставание османов от потенциальных конкурентов и явных врагов в части материально-технической базы флота. Впрочем, даже в зените своей средиземноморской славы турки, потомки кочевников, не забывали старую поговорку о том, что Всевышний предназначил им земную твердь, а неверное море – неверным. Постигшая их вскоре череда поражений и стремительный упадок флота послужили печальным подтверждением народной мудрости.

Новый закон о мореходстве и грамотное переоснащение флота в конце XVII – начале XVIII веков ненадолго вернули туркам надежду на воскрешение былой славы и мощи, но катастрофа в Чесменской битве в 1770 году фатально замедлила развитие османских военно-морских сил. Следующую серьезную попытку восстановить флот полвека спустя предпринял султан Махмуд II – и вновь вмешательство европейской коалиции (Наваринское сражение в 1827 году) свело на нет все усилия турок.

В конце XIX века империя начала закупать у Англии новейшие корабли, в том числе и броненосцы. Османский флот стал третьим в мире по численности, но тотальная зависимость от иностранной промышленности и недостаток финансирования так и не позволили Порте вновь стать великой морской державой.

Султанский двор: правительство и кадровая политика

«Власть в османской державе принадлежит одному человеку. Султан правит один, и все подчиняются ему. Ему принадлежат все доходы, вся земля, все дома и все люди. Одним словом, он – господин, а все остальные – рабы», – докладывал императору Священной Римской империи один из его шпионов при султанском дворе.

Вседозволенность «счастливых повелителей» упиралась в единственное, но почти непреодолимое ограничение – шариатский закон, согласно которому источником любой власти является Бог. А потому преступать нормы исламского права не дозволялось даже султанам, ничье повеление не могло противоречить шариату. Разумеется, реальная жизнь весьма далека от черно-белого мира религиозных канонов, и султан как верховный правитель всегда мог, подобно Карлу IX[31], попытаться найти в череде запретов удобную лазейку или же обойти закон иным способом. Еще менее строгие ограничения накладывали на возможности османских владык дворцовый протокол и народные традиции.

В остальном же власть султана была абсолютной. Эта оценка подтверждается уже сводом законов Мехмеда II Завоевателя (Фатиха), в котором тот прямо указывает, что обе ветви власти – и светская, и религиозная – целиком и полностью находятся в руках султана. Именно при Мехмеде II начинает формироваться уклад дворцовой жизни, ее многочисленные ритуалы, а также административное устройство империи. При отце Завоевателя, Мураде II, османские султаны еще не приобрели того грозного, в чем-то и трагического, образа загадочного и недоступного смертным повелителя, «тени Аллаха на земле», к которому впоследствии пришел Фатих. Венгерский путешественник описывает Мурада II как весьма неприметного человека, ни одеждой, ни другими признаками не отличавшегося от собственной свиты: «Я видел его мельком, на похоронах, и если бы мне не указали прямо на него, я бы не признал в нем императора».

При Мехмеде II дворцовый церемониал сильно меняется под влиянием придворных обычаев византийских императоров, преемником которых Фатих объявил себя после захвата Константинополя. Свита султана значительно увеличилась, достигнув полутора-двух, а с учетом рабов – и всех пяти тысяч человек. Появилась своего рода «униформа»: в зависимости от занимаемого в дворцовой иерархии места каждый придворный носил одежду строго определенного кроя и цвета. Наиболее наглядно статус человека отражался его головным убором – форма и размер тюрбана говорили о положении своего хозяина красноречивее, чем дорогие материалы или украшения.

Сам султан почти перестал появляться на людях. Даже во время аудиенций он обычно скрывался от глаз подданных за непрозрачной ширмой или зарешеченным окошком, подчеркивая тем самым недосягаемость верховной власти для простых смертных. Чести регулярно лицезреть «счастливого повелителя» османов удостаивались лишь обитатели тщательно изолированных от окружающего мира чертогов султанских резиденций. Главная из них, дворец Топкапы, делилась на три неравные части. Первая, отделенная от городской суеты и невзгод внешней стеной, представляла собой технические помещения – казармы личной гвардии султана, жилища дворцовой прислуги, склады, конюшни и т. д. Вторая, наиболее оживленная, называлась Бирун и включала в себя канцелярию имперского правительства, хранилище державной казны и церемониальные залы для торжественных случаев. Эндерун, или внутренние покои, был самой закрытой частью дворцового комплекса, и появляться там дозволялось лишь ограниченному кругу лиц. В пределах Эндеруна находились личные покои султана, дворцовая школа для одаренных детей и располагавшийся особняком гарем.

Бирун обслуживали так называемые белые евнухи, глава которых, ак-ага, исполнял роль руководителя султанской администрации, управлял его фондами и обеспечивал соблюдение расписания. Без ведома ак-аги никто не мог получить аудиенцию у султана. Кроме того, глава белых евнухов отвечал за обучение в Эндеруне будущих руководящих кадров империи. Внутренние покои, в том числе и Дом блаженства, охраняли черные евнухи. Формально оставаясь рабами, начальники и тех и других евнухов благодаря прямому доступу к султану обладали немалым влиянием, часто сопоставимым с властью великих визирей и членов правительства.

Начиная с Мехмеда II, сформировавшего Диван[32] и определившего протокол его работы, Османы отказывались от непосредственного председательства на заседаниях правительства, переложив эту функцию на плечи великих визирей. Султаны во время слушаний находились за специальной ширмой, откуда выносили окончательные решения, соглашаясь или отвергая рекомендации министров по рассматриваемым вопросам. В ведении Дивана были налоговая политика империи, вопросы финансового регулирования и контроль за соблюдением правил торговли, в том числе и международной. Помимо этого визири осуществляли дипломатическую деятельность, определяли основные направления внешней политики османской державы и следили за поддержанием стабильности и социального баланса внутри империи.

Один или два раза в неделю Диван представлял султану подробный отчет о своей работе. Символичен порядок, в котором высшие должностные лица империи приближались к султану. Первым шел представлявший армию – главную опору султанской власти – командир янычар, затем шариатские судьи и лишь после них – великий визирь. Однако, хотя он и не возглавлял процессию, но был вторым лицом в империи, главным представителем Османов и посредником между верховным правителем и народом. Главный министр обладал чрезвычайно широкими – вплоть до оперативного руководства войсками или вынесения приговоров разного рода преступникам – полномочиями и отчитывался лишь перед султаном. Разумеется, глава правительства нес за все, происходящее в империи, полную личную ответственность, но решения принимал, основываясь на результатах работы конкретных министров. Исключение составляла кадровая политика правительства – в конце концов, на возможности распределять ключевые должности государственного аппарата зиждилась немалая доля политического веса великого визиря.

При всех своих недостатках уникальная кадровая политика империи долгое время позволяла османской державе добиваться очевидного преимущества над более консервативными в этом вопросе соседями. Первые Османы обычно назначали на высшие посты государства людей либо благородного происхождения, либо имеющих заслуги перед империей, то есть кандидатов, изначально обладавших собственным политическим весом. Такой подход не мог не привести к усилению придворных группировок и, следовательно, ослаблению позиции султана. Чтобы укрепить свою власть, Мехмед Завоеватель первым из Османов доверил все высшие государственные посты, в том числе и печать великого визиря, безвестным, но абсолютно преданным ему людям. Впоследствии будущих сановников империи начали воспитывать в закрытой дворцовой школе, где учились дети, полученные Османами в качестве «кровной дани» – печально известному налогу девширме.

Как и при отборе в янычары, кандидатов на обучение в Энедруне подбирали, не отдавая предпочтения какому-либо народу или региону империи. Османам – по крайней мере в первые века существования империи – был совершенно чужд национализм[33]. При дворе султана говорили на всех языках и наречиях империи, причем, по свидетельству европейских путешественников, «редко когда можно было услышать там беседу на турецком, ведь большинство султанских вельмож – ренегаты, сменившие веру отцов, но сохранившие их язык и обычаи». Делопроизводство долгое время осуществлялось на турецком, сербском или греческом – в зависимости от провинции.

Наследники Фатиха по достоинству оценили его гениальную идею – продвигать к вершинам власти не людей из имперского истеблишмента, а талантливых, специально обученных для государственной службы рабов. Так что лишь каждый третий или даже четвертый из великих визирей, назначенных на сей пост после завоевания Константинополя, был отпрыском знатной турецкой семьи. Остальные – греки, босняки, хорваты, венгры, сербы, итальянцы, армяне, абхазы, черкесы, грузины, крымские татары и чеченцы – были выпускниками Эндерунской школы, за что Диван нередко называли «невольничьим рынком».

Эндерун – интернат для элиты

В закрытую дворцовую школу подготовки управленческих кадров попадали юноши, набранные по девширме из семей христианских, преимущественно балканских народов, покоренных османами. Прежде чем мальчики попадали в столицу, их определяли в турецкие семьи на воспитание, там они осваивали язык завоевателей, приобщались к их религии и бытовой культуре. Затем юные невольники проходили службу в корпусе аджеми, откуда могли попасть в янычары. Самых смышленых новобранцев направляли на обучение в Эндерун.

Первые две базовые ступени обучения назывались Малой и Большой палатами. В них вчерашним аджеми преподавали турецкий, арабский, французский и персидский языки. На этом этапе все еще большое внимание уделялось спорту и военной подготовке. Отсеянные воспитанники направлялись в различные армейские подразделения, поэтому школьники обучались стрельбе из лука, основам фехтования, верховой езде, занимались борьбой, бегом, акробатикой. В течение всего срока пребывания в школе юноши изучали основы ислама.

Обучение на первых ступенях школы длилось несколько лет. Ученики содержались за счет султанской казны и время от времени получали от «счастливого повелителя» османов подарки по тому или иному поводу. Кроме того, всем ученикам Эндерунской школы выплачивалось ежедневное жалованье, размер которого напрямую зависел от успехов воспитанника в учебе. Достаточно способные к обучению юноши после первых двух ступеней переводились либо в Палату сокольничего (упразднена в 1675 году), либо в Военную палату. Обычно таких учеников набиралось сто с лишним человек. Отличившиеся в учебе становились старостами, они имели привилегию носить на поясе ножи.

Ученики Военной палаты занимались делами, на первый взгляд весьма далекими от военного ремесла: стиркой и правильным хранением одежды обитателей Эндеруна. Помимо этого они содержали в порядке вещи самого султана – его платья, головные уборы и молитвенные коврики. Со временем в палате начали обучать изящным искусствам. Юноши упражнялись в пении, игре на скрипке и других музыкальных инструментах. Многие из выпускников третьей ступени становились артистами, в том числе музыкантами знаменитых янычарских оркестров, поэтами, цирковыми борцами, а также цирюльниками и банщиками. Другие направлялись в сипахи. Это уже считалось очень хорошей карьеров для юношей, попавших к османам в качестве «кровной дани».

Однако главный приз ожидал тех, кто продолжил обучение. Самых прилежных учеников переводили на высшие ступени Эндерунской школы – в Палату эконома, Палату казначейства или же в Палату личных покоев. Помимо приобретения навыков конкретных профессий учащиеся последних трех этапов получали классическое образование, в программу которого входили история, география, математика, философия, каллиграфия, риторика и стихосложение. Выпускники трех старших палат, как правило, становились имперскими чиновниками, пусть даже и провинциальными. Три десятка учащихся Палаты эконома отвечали за питание султана и его гарема. Они пекли хлеб, готовили мясо, напитки, сладости, доставляли свежие фрукты и рыбу. Также эти учащиеся занимались изготовлением свечей для дворцовых чертогов и столичных мечетей. Проявившие себя должным образом ученики поднимались на следующую, предпоследнюю ступень обучения.

Казначейскую палату возглавлял один из самых влиятельных придворных – главный казначей. Его подопечные изучали ремесла, необходимые для обеспечения нужд дворца и лично султана: изготовление оружия, обработку кожи, работу по дереву и т. д. Выпускники этой палаты направлялись на офицерские должности в кавалерию или оставались в качестве работников дворцовых служб.

Самые одаренные и удачливые воспитанники Эндерунской школы достигали последней, седьмой ступени – Особой палаты, или, как ее еще называли, Палаты личных покоев. Прошедшие в ней обучение прислуживали непосредственно султану в качестве оруженосцев, камердинеров, пажей и конюших. Ученикам Особой палаты доверяли охрану и обслуживание так называемого Хранилища священных реликвий. Там юноши вытирали пыль с султанских Коранов, начищали металлические рамы, подметали полы, разбрызгивали розовую воду и воскуряли благовония. Окончание Особой палаты гарантировало счастливчикам попадание на головокружительно высокую ступеньку имперской бюрократической иерархии.

В отличие от других учебных заведений, в Эндерунской школе упор делался не на преподавание теоретических дисциплин, необходимых ученым и философам, а на обретение навыков административной и политической деятельности, позволявших выпускникам сразу приступать к государственной службе. В качестве кузницы правительственных кадров Эндерун продержался до начала XIX века, после чего предпочтение начали отдавать кандидатам, получившим образование европейского образца.

Экономика: перец, серебро и хлеб

С момента возникновения Османской империи долгие века ее экономику удерживали на плаву три кита:

– добытое мечом;

– добытое плугом;

– международная торговля, в первую очередь контроль над важнейшими торговыми путями, связывавшими Европу и страны Дальнего Востока (Дорога специй, Великий Шелковый путь и др.).

Добытое мечом

Несмотря на огромный, особенно на первых порах существования османского государства, удельный вес в его экономике военной добычи и регулярной дани, их сложно назвать системообразующими отраслями экономики. Скорее они играли роль стимулов, побуждающих османов, армия которых изначально была добровольческой, к новым грабительским походам и завоеваниям. Основную же прибыль, вопреки сложившемуся мнению, империя получала вследствие не грабежей и контрибуций, а постоянного роста – с увеличением подконтрольных территорий – податного населения, доступа к источникам необходимого сырья и рынкам сбыта товаров.

Тем не менее первоначально именно военная добыча дала толчок к развитию османского государства и позволила султанам обзавестись собственными – и немалыми! – средствами. Этой благотворной переменой османы обязаны предусмотрительности Мурада I, обложившего все добытые на войне трофеи – в том числе и рабов – двадцатипроцентным налогом в пользу государственной казны.

Добытое плугом

Первым сельскохозяйственным опытом османов – тогда еще кочевников – по очевидным причинам стало скотоводство. В некоторых районах империи эта отрасль оставалась основным видом сельскохозяйственной деятельности и столетия спустя, однако уже первые лидеры османов ясно понимали: что хорошо для небольшого кочевого племени, то не годится для настоящего государства, к построению которого они так стремились. Сбор налогов с постоянно перемещающихся с пастбища на пастбище кочевников – занятие долгое, трудозатратное и зачастую рискованное… Как говорится, овчинка не стоила выделки. И Османы по примеру своих более развитых соседей и предшественников начали переводить подданных – где уговорами и посулами, а где и применяя грубую силу – на оседлое земледелие, впоследствии долгое время остававшееся главным сектором экономики их империи.

При этом Османы не стали бездумно копировать чужие схемы, а вносили в них свои, часто совершенно беспрецедентные коррективы, ставшие одним из главных залогов стремительного роста подконтрольных им территорий. К удивлению населения оккупированных турками земель, жизнь под властью воинственных османов оказалась далеко не худшей долей – особенно в сравнении с их прежним положением.

По имперским законам бóльшая часть подконтрольных Османам земель принадлежала государству. Крестьяне пользовались и самостоятельно управляли наследственными земельными наделами, с которых платили в казну весьма скромные земельные налоги: от 22 до 57 серебряных монет, в зависимости от площади их участков и плодородия почвы. В среднем выходило по одному акче за гектар. Дома, сады, виноградники, средства производства и все движимое имущество, а также скот считались частной собственностью, неприкосновенность которой гарантировалась государством. Пока крестьянин исправно исполнял свои обязанности, никто не мог согнать его с принадлежавшей ему земли. При этом селяне не были прикреплены к земле и могли в любое время покинуть свою деревню или сменить род деятельности – правда, после уплаты так называемого «налога на переселение».

Таким образом, благодаря упразднению зависимости сельских жителей от мелких феодалов-землевладельцев, «османизация» принесла крестьянскому сословию невиданную прежде стабильность и процветание. Вкупе с религиозной толерантностью такая лояльная политика помогла туркам избежать партизанского движения и крупных восстаний на аннексированных территориях. Освобожденные от избыточного контроля простолюдины просто не видели нужды сражаться и гибнуть, защищая привилегии своих вчерашних хозяев.

Налоги и повинности с крестьянских хозяйств в пользу государства собирали тимариоты – держатели крупных земельных наделов, пожалованных им султаном в обмен на обязательство участвовать в завоевательных походах и обеспечивать порядок на местах в пределах самой империи. Введенная Мурадом I тимарная система на двести лет стала основой не только военного, но и экономического могущества Османской империи. Тимар – что-то вроде налоговой концессии, поначалу весьма эффективная замена не слишком развитого фискального аппарата империи. Во владение тимариота передавались не зависимые крестьяне или сельхозугодья, а получаемые с них доходы. Такой подход позволял османским султанам быстро и дешево собирать для своих военных кампаний огромные армии. Например, годовое содержание войска Сулеймана I Великолепного венецианцы оценивали в немыслимые даже для богатой торговой республики 25 миллионов золотых дукатов, тогда как в действительности, благодаря тимарной системе, оно ничего не стоило имперской казне.

На сельскохозяйственных площадях империи преобладали хлебные зерновые культуры, такие как ячмень и пшеница. Избытки шли на продажу, в том числе и на внешние рынки. Так, хронический неурожай в середине XVI века привел к небывалой востребованности в Европе турецкого, точнее, египетского зерна. Венецианцы, получавшие на перепродаже османского зерна трехсотпроцентную прибыль, не успевали разгружать заполненные пшеницей баржи. В портах образовывались очереди из купеческих судов, получавших освобождение от пошлин при условии, что они не везут ничего, кроме зерна. В конце концов европейским державам пришлось наложить запрет на экспорт из османской державы. Правда, контрабандистов это не останавливало…

Перепроизводство зерновых имело место, в основном, на чрезвычайно плодородных землях долины Нила, где собирали по два урожая в год. Со временем пшеничные поля потеснили площади более выгодных культур – кукурузы, табака, кофе и, в особенности, риса. Помимо этого на сельхозугодьях империи, раскинувшихся на трех континентах, выращивали оливки, орехи, сахарный тростник, всевозможные фрукты, лен, коноплю и превосходный виноград винных сортов.

Главной слабостью сельского хозяйства империи была его консервативность: орудия труда крестьян и технологии посева совершенствовались слишком медленно, что сказывалось на урожайности. Патриархальность отрасли так и не позволила османам раскрыть весь ее потенциал и в конце концов обусловила катастрофическое отставание империи в этом направлении от прогрессивных европейских конкурентов. Турецкая экономика сохранила зависимость от сельского хозяйства и сегодня. По разным оценкам в деревне проживает и трудится до 40 % населения страны.

Международная торговля

Внешняя торговля тогда еще новорожденной османской державы началась с Бурсы, издавна служившей местом встречи христианских и мусульманских купцов. С востока в ее ворота спешили караваны из Аравии и Персии, а с запада в порт заходили венецианские и генуэзские галеры. Самыми ходовыми товарами были европейская шерсть и персидский шелк. В Бурсе шла бойкая торговля не только тканями, но и дорогими специями и белым воском. Торговые договоры, заключенные с итальянскими морскими республиками, в одночасье сделали Орхана «самым богатым султаном турок».

Считается, что воинственные османы, якобы презиравшие торговлю, перекладывали это занятие на инородцев, а те наживались благодаря турецким предрассудкам. Это не соответствует действительности. Подобный дисбаланс действительно существовал, но это имело отношение к ростовщической деятельности, заниматься которой мусульманам запрещала религия. Не связанные подобными ограничениями представители других конфессий, в особенности иудеи, бежавшие в империю от испанской инквизиции, быстро заняли пустующую нишу османской экономики. Многие из них баснословно разбогатели на предоставлении займов турецким купцам, а иногда даже султанам.

В конце XV – начале XVI веков на рынки Османской империи начинают привозить товары из Индии, несмотря на все усилия португальцев этому помешать. Завоевание Селимом I Египта обеспечило империи почти монопольный контроль над торговыми путями, ведущими в Индию, Китай и на Острова пряностей. Поставки в Европу азиатских специй, в особенности перца, приносили османам огромные прибыли. Тогда же империя приобщилась к торговле золотом, добываемым в Эфиопии.

Еще одним направлением торговли экзотическими товарами для турок стало превращенное ими в «османское озеро» Черное море. Через рынки Феодосии купцы из далекой Московии продавали роскошные меха – соболя, горностая, чернобурки и даже снежного барса. Помимо этого северный сосед торговал медом, кожами и необработанными шкурами, полезными ископаемыми и природными красителями. Русские торговцы скупали дорогой мохер из шерсти ангорских коз, редкие минералы, ювелирные украшения и, конечно, восточные специи.

В XVI веке, с развитием европейского парусного флота, привычная османам картина мира кардинально изменилась. Итальянские города-государства утратили свою гегемонию в средиземноморской торговле, лидерство в отрасли перехватили сначала французы, а затем англичане и голландцы. При этом сама империя перестала быть «необходимым»[34] посредником между Европой и Азией – открытие морского пути в Индию свело османскую монополию на поставку восточных товаров на нет. Однако куда сильнее по экономике империи ударило проникновение европейцев в Новый Свет. Хлынувшие с тамошних рудников потоки золота и серебра не только позволили извечным врагам османов переоснастить свои армии, но и сами стали страшным оружием, противостоять которому османы попросту не умели. Американское серебро позволило христианам с легкостью добиться того, чего они не смогли достичь при помощи стали. Наводнившие рынки европейские монеты с гораздо более высоким содержанием благородного металла обесценили имперские деньги едва ли не вдвое, что в конце 80-х годов XVI века спровоцировало жесточайший экономический и политический кризис.

Начавшаяся на заре XVIII века промышленная революция окончательно превратила империю из младшего, но партнера по средиземноморской торговле в источник дешевого сырья и ненасытный рынок готовых промышленных изделий.

Ремесла и промышленность

Уставы религиозных братств, сыгравших огромную роль в создании империи и формировании османской цивилизации, предписывали каждому члену иметь какую-либо профессию или владеть ремеслом. Это правило относилось даже к султанам. Мехмед II с увлечением занимался садоводством и был мастером по изготовлению седел, неистовый Селим I в перерывах между войнами и казнями создавал изящные ювелирные украшения, Ахмед I вытачивал деревянные ложки, и т. д., и т. п.

Ремесленники объединялись в цеха, называвшиеся эснафами. В целом их устройство было сходным с европейскими гильдиями. Каждый из членов эснафа проходил три стадии профессионального развития: ученик, подмастерье и мастер. В ученичестве молодые люди обычно проводили за несложной рутинной работой около трех лет, после чего сдавали квалификационный экзамен и переходили на следующую ступень. Подмастерью для дальнейшего продвижения по служебной лестнице уже недостаточно было просто продемонстрировать хорошие навыки. Для получения звания мастера ремесленник должен был иметь безупречную деловую репутацию и капитал, достаточный для открытия собственной мастерской или лавки.

Наиболее развитой отраслью была текстильная. Шелковые ткани, в том числе и с золотыми и серебряными нитями, пользовались в Европе огромным спросом. Помимо этого высоко ценились изделия из шерсти ангорских коз, хлопка и, конечно, ковры, изготовленные османскими мастеровыми. При этом уровень применяемых технологий оставался очень низким. Вплоть до Нового времени на производствах преобладал ручной труд. Во многих отраслях не практиковалось разделение труда, а среднее количество работников в одной мастерской редко превышало десять человек. Исключение составляли государственные – особенно военные – предприятия.

Настоящими производственными предприятиями можно было назвать разве что крупные судоверфи и арсеналы, занимавшиеся изготовлением знаменитых османских пушек и боеприпасов к ним – ядер и пороха. Довольно крупными предприятиями были монетные дворы и портняжные мастерские, обеспечивающие армию – в основном янычар – обмундированием.

В XIX веке правительство поощряло организацию крупных производств, на которых ручной труд заменялся прогрессивным машинным, однако уже первые опыты оказались совершенно неудовлетворительными. Для внедрения закупленного в Европе оборудования туркам не хватало квалифицированных специалистов, да и конкурировать с более качественными и дешевыми европейскими товарами продукция молодой османской промышленности не могла. Поэтому, как когда-то внешнюю торговлю, строительство железных дорог и современных заводов правительство отдавало на откуп более опытным европейцам в обмен на долгосрочную аренду созданных ими предприятий. Такой путь привел к увеличению внешнего государственного долга и фактически поставил Османскую империю в тяжелую зависимость от европейского капитала, в том числе и частного. В 1882 году, при последнем самодержавном правителе Абдул-Хамиде II, Османская империя объявила себя банкротом и перестала выплачивать проценты по займам. В качестве компенсации потерь образованная вскоре комиссия иностранных кредиторов под названием «Совет директоров османского государственного долга» получила контроль над некоторыми государственными доходами.

Раздел 2. Персоналии

Осман I. Ведомый пророчеством

Той ночью в доме праведного шейха Эдебали явилось Осману поразительное видение: из груди Эдебали взошла полная луна и вошла в его собственную грудь. Тотчас после этого из пупка Османа выросло могучее дерево, и тень его накрыла весь мир. Крону того дерева, словно четыре столпа, подпирали горы, которые Осман опознал как Стара-Планину[35], Кавказ, Атласские горы[36] и Таврский хребет[37]. От подножия гор в долины устремились широкие реки. И одни люди утоляли их прозрачными водами свою жажду, другие поили стада, а третьи отводили каналы, дабы оросить сады. Надо всем этим парили бесчисленные стаи райских птиц и сладкоголосых соловьев, вплетавших свои трели в величественную песню кроны миртового дерева. И каждый лист того дерева был по форме как меч…

Наутро Осман первым делом попросил сведущего в таких делах шейха истолковать свой чудесный сон. Эдебали сердечно поздравил знатного гостя и рассудил так: «Осман, сын мой, Всевышний даровал тебе и твоим потомкам верховную власть над миром!» В подтверждение своих слов праведник поклонился Осману и благословил его на брак со своей дочерью, чьей благосклонности гость безуспешно добивался уже долгое время.

История о женитьбе Османа на красавице Малхун-хатун и, в особенности, о предшествовавших этому пророческих «снах Османа» – излюбленная тема османских летописцев. Одна-единственная легенда весьма кстати совмещает в себе убедительное обоснование сразу всех притязаний династии: божественные пророчества подтверждают права Османов на светскую власть, а родство со знаменитым религиозным авторитетом – на духовное лидерство. В том числе и по причине необходимости подобной легитимизации жизнеописание Османа I гораздо ближе к фольклору, сказке или эпосу, чем к исторической правде.

Считается, что Осман[38] появился на свет около 1258 года в Сёгюте, расположенном в удже (приграничном земельном наделе) его отца Эртогрула. По преданию, мальчик родился с «лицом Луны и сердцем льва». О его детских и юношеских годах сколько-нибудь достоверных сведений не сохранилось. Очевидно лишь, что Осман – хотя и не получил хорошего образования – умел читать и, вероятно, понимал несколько языков.

В 1281 году Осман наследует власть в удже и становится вождем племени кайы. Соплеменники Османа в те годы жили еще по законам родоплеменного строя, и новый вождь должен был пройти процедуру утверждения знатью племени. Избранием Османа остался недоволен его дядя Дюндару, другие же источники указывают на брата Османа Гюндюза. Однако все версии легенды сходятся в главном: кто бы из родственников новоиспеченного вождя ни претендовал на его место, это противостояние закончилось для него смертью от стрелы Османа.

Но даже упрочив свое положение, молодой правитель понимал, что побед над одними лишь родственниками недостаточно для сохранения власти. Свою военную карьеру Осман начал с набегов на соседние территории, успех которых обеспечил ему не только богатую добычу, но и славу удачливого предводителя, привлекавшую под его знамена новых воинов.

Немало поспособствовало приумножению его авторитета еще одно событие, произошедшее примерно в то же время. Когда именно Осман принял новую веру, доподлинно не известно. Легенда приписывает его обращение к исламу мистическому озарению, якобы вновь посетившему сына Эртогрула во сне. Вот как описывают это средневековые хронисты: «Однажды Осман, бывший тогда еще язычником, остановился на постой в доме благочестивого мусульманина. Вечером набожный хозяин принес в комнату гостя некую книгу и положил в изголовье его ложа. „Это священный Коран, – пояснил мусульманин Осману. – Слово Всевышнего, реченное миру пророком Мухаммедом“. Из вежливости гость взялся полистать предложенную ему книгу и настолько увлекся чтением, что так и простоял всю ночь, не выпуская Коран из рук. Уснул он лишь под утро, а перед самым рассветом, аккурат в час предписанной мусульманам молитвы, Осману явился ангел. По другой версии он услышал голос, произнесший: „Поскольку ты прочел Мое вечное слово со столь большим почтением, детей твоих и детей их детей тоже будут чтить из поколения в поколение“».

Принятие ислама не только подняло престиж Османа среди кочевников, но и обеспечило молодому вождю расположение чрезвычайно влиятельных дервишских орденов, в частности бекташи и мевлеви, чьим принципам следовал шейх Эдебали, тесть и будущий советник Османа в вопросах управления его зарождающейся державой. Именно мусульманские богословы в первые десятилетия правления династии совмещали в себе функции бюрократического и судебного аппаратов молодого государства.

С византийцами турки до поры сохраняли добрососедские отношения. Например, с наместником Белокомы (впоследствии Биледжик) Осман даже заключил договор о хранении в стенах крепости принадлежавшего туркам имущества, пока сами они откочевывали на других пастбищах. Византийские хроники отмечают оживленную торговлю между жителями империи и кочевниками и, кроме того, появление так называемых «грешников» – греческих наемников на службе у турок. Однако усиление османского бейлика[39] не могло не вызывать опасений у имперской администрации. Первые вооруженные столкновения относят к середине 80-х годов, когда наместник Ангелокомы (впоследствии Инегёль) попытался воспрепятствовать перегону кочевниками их стад с зимних пастбищ на летние. Осман в сопровождении сотни воинов немедленно выдвинулся из Сёгюта в сторону крепости. В проходе Эрменибели отряд попал в засаду и понес значительные потери – в числе погибших оказался и племянник вождя, а самому Осману пришлось спасаться бегством.

В отместку за смерть родича Осман сжег укрепленное поселение Кулача близ Ангелокомы, но эти его успешные действия не утолили гнева и не развеяли сомнений в том, что удальцы из его дружины способны противостоять регулярной армии. Следующий год Осман потратил на реорганизацию и усиление собственного войска, десятикратно увеличив его численность: с четырехсот пик во времена Эртогрула до четырех с лишним тысяч.

Византийцы тоже не теряли времени даром. Объединив силы, наместники Ангелокомы и Мелангии в битве при Икизче выступили против османского бейлика единым фронтом. В упорном сражении ни одна из сторон не сумела добиться решающего перевеса, но туркам вновь пришлось возвращаться в Сёгют с горестной вестью. На сей раз с жизнью расстался Саруяты, брат Османа и второй человек в племени кайы.

В 1291 году Осман, заручившись поддержкой сельджукского султана, осадил Мелангию. Совместная осада продолжалась всего два дня – сельджукам пришлось спешно оставить позиции из-за вторжения на их территории татар, – но и своими силами османы сумели взять город. Ошеломленный наместник вместе с семьей и слугами перешел на службу к победителям. Его имущество отошло Осману, а все прочие трофеи разделили между участниками осады. Осман тотчас переименовал Мелангию в Караджахисар – что означает «Черный замок» – и перенес в захваченный город свою резиденцию.

В знак признания его заслуг сельджукский султан, формально остававшийся сюзереном Османа, пожаловал сыну Эртогрула титул удж-бея, то есть правителя удела, и символы его нового статуса – барабан и бунчук. Это обстоятельство и репутация правителя, ставящего справедливость превыше власти, привлекли под знамена Османа множество беженцев из других турецких племен и даже переселенцев из числа разочаровавшихся в политике Константинополя греков-акритов[40]. В опустевшие дома Караджахисара, обитатели которых бежали или погибли во время штурма, Осман-бей распорядился поселить новых подданных.

В том числе и поэтому именно Османа, а не Орхана или Мурада I историки часто называют создателем тимарной системы – фундамента милитаризованного османского общества. Хроники так излагают указ Османа о передаче земель в качестве награды самым заслуженным воинам: «Надел, который я дам кому-либо, пусть без причины не отнимают. А если тот, кому я дал надел, умрет, то пусть передадут сыну его. Если сын мал, то все равно пусть передадут, чтобы во время войны слуги его ходили в поход до тех пор, пока он сам не станет пригодным для службы».

И все же, несмотря на стремление упорядочить свои владения по примеру византийцев или арабов, было бы не вполне корректно называть Османа строителем государства в нынешнем понимании этого термина. Главной его заслугой стало объединение абсолютно несхожих между собой групп людей – живущих в седле тюрков и оседлых греков, скотоводов-кочевников и городских ремесленников, язычников и «людей Писания» – в единый народ, с гордостью называвший себя османлы, или просто османы. Объединению жителей бейлика способствовала не государственная идеология, а харизма Османа, его энтузиазм неофита и, конечно, его воинская слава.

В этой зависимости общества от фигуры предводителя и усмотрели его главную слабость искушенные в интригах византийцы, всерьез обеспокоенные растущим влиянием Османа и постоянным увеличением числа его подданных. Чтобы одним ударом обезглавить врага, наместники Белокомы и Ярхисара пригласили Османа на свадьбу своих детей в надежде заманить его в западню, но их коварный план был заблаговременно открыт Осману третьим заговорщиком. Случившееся далее османские историки называют «игрой в игре». Во время свадебных торжеств турки внезапно атаковали и перебили пирующих византийцев. Одновременно их отряды подступили к оставшимся без командования крепостям. После вялого сопротивления Инегёль, Ярхисар и Белокома сдались. Еще один трофей – Олофиру, так и не успевшую выйти замуж, – Осман отдал в жены своему сыну Орхану.

Основание независимого османского государства большинство историков относит к 1299 или 1300 году, когда сельджукский султан Ала ад-Дин Кей-Кубад II утратил власть даже над собственной столицей. Историк Ашакпашазаде рассказывает, что в конце XIII века Осман повелел упоминать в пятничной молитве его имя. Советники сочли необходимым испросить на это позволения султана, Осман ответил: «Я взял этот город своим мечом. Кто такой этот сельджукский султан, чтобы я получал его разрешение?»

Однако же, хотя Осман и провозгласил свой удж независимым государством, он все же благоразумно признавал себя вассалом монгольской династии Хулагуидов и ежегодно посылал им часть собранных податей в качестве дани. Окончательно от этой зависимости смог освободиться лишь его сын Орхан.

Основатель династии показал себя дальновидным и терпеливым правителем. Как и многие его потомки, Осман обладал особым «кадровым чутьем» и был, по меткому выражению Гиббонса[41], «достаточно великим, чтобы использовать знающих людей». Одним из таких людей был его тесть – шейх Эдебали, чьи советы во многом определили будущее Османов и их империи.

«Сын мой, – наставлял Эдебали зятя, – теперь ты правитель! Отныне гнев и обиды лишь для нас, простолюдинов. Для тебя же одно спокойствие духа. Для нас – ошибки и беспомощность в делах, для тебя – лишь умение прощать. Для нас – склоки, зависть и наветы, для тебя же – только справедливость. Для нас – слабость и леность, для тебя – строгость и поощрение. Будь терпелив. Помни, что цветок не расцветает до срока. И еще не забывай, что если процветает каждый маленький человек, то и государство будет процветать».

Эдебали был для Османа не только помощником в делах управления государством, но и наставником в вопросах религии. По легенде, именно он опоясал Османа «мечом ислама» – действо, заменившее султанам церемонию коронации, – заложив тем самым традицию, просуществовавшую вплоть до начала XX века. Вместе с мечом молодой правитель носил грозный титул Гази – «борца за веру».

Впрочем, вопреки распространенному заблуждению, первые Османы отличались завидной религиозной толерантностью. На подконтрольных им землях исламизация христианского населения не практиковалась ни административными – например, через давление дополнительными оброками, – ни, тем более, насильственными методами. Многим жителям раздираемой политическими и религиозными сварами Византии османы начинали казаться освободителями от имперского бремени. Подобную точку зрения разделяла и часть византийских губернаторов, в том числе Михаил Коссес, союзник и близкий друг Османа I, впоследствии ставший его соратником под именем Кёсе Михаль[42]. Не получая помощи метрополии, некоторые византийские наместники открывали османам ворота своих крепостей и городов, которые становились частью растущего государства.

Это обстоятельство, а также захват турками города Енишехир и его окрестностей заставили Константинополь обратить внимание на Османа. Византийский император послал в Анатолию полководца Алексея Филантропена с приказом преподать туркам урок и оттеснить их от границы. Вместо этого Филантропен попытался захватить власть. Он был схвачен и ослеплен, армия осталась без командования, чем не преминули воспользоваться турки, осадившие в 1301 году Никею. В тот же год они блокировали другой важный город – Бурсу. В помощь осажденным Андроник II отправил наемников и наскоро собранное ополчение во главе с начальником императорской охраны Георгием Музалоном.

27 июля 1302 года пять тысяч османов и их союзников наголову разбили немногочисленное и разношерстное византийское войско в Бафейской битве. После этой победы имя Османа впервые появляется в византийской летописи. «Атман, – пишет имперский историк Георгий Пахимер, – награбил много добра и жил процветючи, используя крепости в качестве места хранения сокровищ». Местные вожди и владетели, ранее выступавшие как временные союзники – или даже противники! – сына Эртогрула, начинают один за другим присягать ему на верность.

После нескольких неудачных попыток отбросить османов собственными силами император Андроник II призвал на службу Константинополю армию наемников, известную под названием Каталонская компания Востока или Каталонская дружина. Шесть с лишним тысяч католических воинов обошлись басилевсу недешево – помимо золота Рожер де Флор, лидер наемников, получил в жены племянницу императора и титул мегадука[43].

В 1304–1305 годах Компания нанесла несколько чувствительных поражений туркам, в том числе и османам. Бессилие византийцев и легкость, с какой дисциплинированные и хорошо обученные отряды каталонцев одолели врагов империи, навела Рожера де Флора на мысль о создании на «освобожденных» землях собственного католического государства. Убийство весной 1305 года Рожера де Флора византийцами вынудило каталонцев покинуть Анатолию, предварительно разграбив и обескровив земли, которые они взялись оберегать от «дикарей». Многие жители опустошенных императорскими наемниками территорий приветствовали возвращение турок как спасителей и защитников.

Не имея ни золота, ни стали для самостоятельной борьбы с Османом, Константинополь прибег к последнему средству – к дипломатии. В обмен на брак с византийской принцессой правитель государства Хулагуидов[44] Олджейту направил в Малую Азию тридцатитысячное войско для борьбы с турками. Поскольку это никак не изменило расстановку сил, можно предположить, что Осман показал себя не менее искусным дипломатом и сумел избежать вооруженного столкновения с монголами.

К 1321 году Осман окончательно изолировал осажденную Бурсу. По преданию, весть о взятии Бурсы войсками его сына стало последним, что услышал Осман на смертном одре. Однако гораздо более вероятно, что основатель династии умер в 1324 году, за полтора года до того, как обреченный город распахнул ворота перед его сыном Орханом.

Орхан Защитник веры. Почти настоящий султан

«Величайший правитель из всех правителей турок, он самый богатый по количеству сокровищ, размеру земель и численности вооруженных сил. Одних крепостей у него около ста и бóльшую часть времени он снова и снова объезжает их…» – писал об Орхане знаменитый арабский путешественник и купец Ибн Баттута.

Правление Орхана I началось со знаменательного, хотя и долгожданного, успеха османов – захвата богатой Бурсы, осада которой продолжалась почти десять лет. К весне 1326 года горожане отчаялись получить помощь от обессиленной династическими раздорами метрополии. 6 апреля 1326 года, окончательно уверившись в бесперспективности сопротивления, византийский наместник приказал открыть ворота и сдал город османам, выдвинув всего два условия:

1) за выкуп в 30 тысяч золотых монет османы обеспечат всем желающим возможность безопасно покинуть город и вернуться в империю, забрав с собой свое имущество;

2) турки не станут разрушать город.

Сложно сказать, что горожане сочли более сомнительным – турецкие гарантии безопасного конвоя до границ империи или возможность благополучно устроиться в охваченном смутой Константинополе, – но желающих рискнуть нашлось немного. Сам наместник, а вслед за ним и большинство «отцов города» приняли ислам и стали служить османам, заняв привычное привилегированное положение уже при новых хозяевах.

Что же до второго пункта, то Орхан и не собирался уничтожать Бурсу. Напротив, новый правитель сделал ее своей столицей. На склоне Малого Олимпа[45] он заложил роскошный дворец, а в городе повелел построить сохранившиеся и по сию пору общественные бани и гостиные дворы. Более цивилизованный и амбициозный, нежели его отец, Орхан намеревался превратить Бурсу в культурный центр всего исламского мира. Это был правильный выбор. Разбогатевшая на торговле шелком Бурса даже после десятилетия осады производила неизгладимое впечатление. Ибн Баттута, побывавший в городе вскоре после его передачи османам, с восторгом описывал «превосходные крытые базары, широкие улицы и площади, окруженные садами и родниками».

Прежде всего требовалось навести в городе порядок. В соответствии с предсмертным наказом отца «поощрять справедливость и тем самым украшать землю», Орхан назначил кади, котрый должен был следить за соблюдением правил торговли и прочих законов. Следуя завету «распространяй свет нашей веры», Орхан распорядился построить несколько величественных мечетей. «Возводи ученость в достоинство, ибо мудрые не посоветуют тебе ничего, кроме хорошего», – завещал Осман наследнику, и в Бурсе открыла свои двери мусульманская академия, куда стремились попасть даже юноши из аравийских городов – родины ислама – и Персии.

Последнее пожелание основателя династии было самым сложным. «Порадуй мою душу чередой блистательных побед!» – велел Осман, до последней минуты остававшийся воином. Для того чтобы последовать по его стопам, Орхану необходимо было преобразовать созываемое при необходимости добровольное ополчение в дисциплинированное и хорошо обученное войско, постоянно находящееся в боевой готовности. Возможность испытать созданную армию представилась османам даже скорее, чем того хотелось бы Орхану.

Весной 1329 года византийский император Андроник III во главе фракийской кавалерии и многотысячного ополчения двинулся на помощь Никее, вот уже более четверти века осаждаемой турками. Такие сроки объясняются тем, что у османов в то время не было осадных машин, они не владели соответствующими приемами, поэтому им попросту не оставалось ничего другого, кроме как вынуждать горожан голодать и доводить их до отчаяния, тем самым добиваясь сдачи хорошо укрепленного города. Никея же благодаря своему месторасположению казалась и вовсе неприступной. Ибн Баттута описывает бывшую имперскую столицу как город, что «лежит на озере, и подобраться к нему возможно по единственной узкой тропе вроде моста, вмещающей только одного всадника за раз. За стенами Никеи есть сады и поля, а в колодцах достаточно питьевой воды». Однако это же обстоятельство превращало город в западню. Построенный еще при Османе один-единственный форт с гарнизоном в сотню солдат позволял держать защитников Никеи в постоянном напряжении.

10 июня 1329 года близ Пелеканона императорское войско встретили османы. Турки применили обычную для кочевников тактику провокации боем: передовые отряды осыпáли противника стрелами и тотчас отступали. Не слушая ничьих предостережений, император принял такое поведение османов за трусость и раз за разом приказывал атаковать их. К вечеру измотанные основные силы греков начали отступать, но в последний момент в схватку с османами вступил вспомогательный отряд. В неразберихе боя был ранен в ногу и сам Андроник III.

Увидев своего императора на носилках, и без того деморализованные ополченцы – настолько, что многие из них несли с собой лодки, чтобы сбежать через пролив! – обратились в паническое бегство, сминая ряды опытных фракийских солдат и топча своих упавших товарищей. В ночной давке погибло едва ли не больше людей, чем от турецкого оружия днем. Наутро османы с удивлением обнаружили покинутый и частично разграбленный лагерь греков. Отправив трофеи, в том числе императорскую палатку и его лошадей, под охрану основных сил, турецкая кавалерия бросилась преследовать и уничтожать разбредшиеся по окрестностям остатки византийского войска.

2 марта 1331 года гарнизон Никеи, не имея воли к дальнейшему сопротивлению, покорился Орхану. Большинство горожан к этому времени уже покинули родные стены, оставшимся новый правитель сохранил жизнь и даже позволил выкупить захваченные турками религиозные святыни и древние рукописи. Город, некогда бывший имперской столицей, Ибн Баттута застал «необитаемым, за исключением нескольких человек на службе у султана».

Названный путешественником высокий титул – не льстивая оговорка. Создание профессиональной армии, системы налогообложения и начало чеканки собственных серебряных монет, акче, безусловно, поднимало Орхана в глазах современников из положения удачливого кочевого вождя до статуса сильнейшего государя региона. Дружбы с ним не чурался сам багдадский султан! Император Византии расположения Орхана не искал, но ради спасения Никомедии вынужден был унизиться до переговоров с ним о перемирии.

Встреча состоялась в августе 1333 года. Обещание Орхана два следующих года не атаковать византийские города, расположенные в Малой Азии, обошлось Андронику непомерно дорого. По некоторым оценкам размер откупных превышал двадцать процентов скудного византийского бюджета. Вдобавок император не только стал данником османов, но и не добился главной цели переговоров – турки не отступили от стен уже осажденной Никомедии. Руководство стоявшей под ее стенами армией Орхан поручил своему старшему сыну Сулейману.

Благодаря возможности получать припасы и подкрепление по морю город сопротивлялся до 1337 года, когда османы перекрыли ведущий в гавань узкий залив. Никомедия стала первой крупной верфью молодого османского государства. Ее расположение открывало туркам прямую и удобную дорогу к византийской столице и европейской части империи.

Уже в 1338 году тридцать шесть османских кораблей угрожали Константинополю, но были частично потоплены, а частично захвачены несравненно более опытными в абордажном деле греками. Описывая это событие, хронист Никифор Григора хвастливо замечает, что в этом коротком бою имперская армия не потеряла ни одного солдата. Жители столицы ликовали! Однако император Андроник III не был настроен столь же оптимистично. В отчаянии он отправил послание Папе, намекая на готовность сделать уступки в извечном споре между католиками и православными за помощь в борьбе с османами. Палеолог искал союзников и на востоке, он обратился к ревнивым соседям османов – туркам из бейлика Кареси, с которым в итоге заключил непрочный союз.

Возможно, в том числе и поэтому на восток обратил свои взоры и Орхан. Когда после смерти в 1345 году тамошнего правителя Яхши-бея его сыновья начали бороться за власть, османы под предлогом помощи одному из братьев вторглись в Кареси и фактически аннексировали бейлик. Здесь Орхан вновь предстает перед нами скорее как политик и дипломат, нежели как завоеватель. Вместо того чтобы применять одну только силу оружия, он подкупом и посулами переманил к себе на службу бóльшую часть каресской знати, добившись практически бескровного присоединения новых земель.

С не меньшей ловкостью Орхан обратил на пользу себе и гражданскую войну в Византии. Летом того же 1345 года он согласился оказать помощь узурпатору Иоанну VI Кантакузину, обменяв шесть тысяч османских воинов на брак с византийской принцессой. В своей автобиографии отец невесты с горечью описывает великолепные свадебные торжества 1346 года как церемонию не бракосочетания, но жертвоприношения принцессы Феодоры ради блага христианского мира. Другие гости, настроенные не столь драматично, остались весьма довольны щедростью хозяев и роскошью праздника.

К будущему мужу Феодору сопровождал эскорт из тридцати османских кораблей и кавалькада знатных всадников. Миновав парадный строй турецких воинов, невеста направилась в роскошный шатер из парчи и шелка и скрылась в нем до поры. По сигналу драгоценные занавесы рухнули, и невеста взошла на высокий трон, окруженный свадебными факелами и коленопреклоненными евнухами. Орхан возвышался над всеми в седле, отделанном золотом. Под приветственные крики гостей трубы и флейты возвестили о начале свадебного пира.

Никто не произносил клятв, не было и брачного обряда – Феодора пожелала сохранить православную веру. Став женой султана, эта отважная женщина принесла много пользы своему народу, выступая посредником в переговорах с османами и часто содействуя в выкупе пленных единоверцев. После смерти Орхана она вернулась на родину.

Византийские историки, особенно Никифор Грегора, горько упрекают Кантакузина за это «унижение пурпура», но главное, за «продажу Константинополя», как они называли проникновение османов во Фракию. В 1352 году, во время второго этапа возобновившейся гражданской войны, Кантакузин вновь призвал на помощь своего зятя Орхана. За сохранение своей власти узурпатор заплатил баснословную цену: османы получили всю, до последней монетки, имперскую казну, драгоценную церковную утварь из столичных храмов и даже деньги, пожертвованные князем Симеоном Гордым на ремонт Софийского собора. Однако главным призом османов стало отнюдь не золото.

В качестве базы для операций в европейской части империи император предоставил туркам стратегически важную крепость Цимпу. Фатальная ошибка! Обосновавшись в крепости, османы, которыми командовал Сулейман-паша, не собирались ее покидать, невзирая на протесты византийцев. В конце концов, когда Кантакузин уже упросил Орхана принять за Цимпу выкуп в 10 тысяч золотых монет, на империю обрушилось новое страшное бедствие, которое сами византийцы приняли за проявление Божьего гнева.

2 марта 1354 года сильнейшее землетрясение разрушило стены Каллиполя, Родосто, Кипсел и других городов. Османы восприняли эту оказию как знак свыше и немедленно заняли покинутый гарнизоном и большинством жителей Каллиполь. Теперь уже и Орхан не желал слушать увещеваний Кантакузина. «Как может мой сын отказаться от того, что подарено ему Всевышним?» – заявил султан византийскому послу. Во многих источниках утверждается, что Цимпа и Каллиполь стали первыми завоеваниями османов в Европе. В действительности же Орхан овладел ими без боя, лишь благодаря удаче и дипломатии.

Сулейман-паша отремонтировал и обновил городские фортификации. Земли, опустошенные землетрясением и – в значительно большей мере! – чумой[46], он заселил турецкими колонистами из малоазийских бейликов. Используя Цимпу как плацдарм, Сулейман планомерно расширял владения османов на север, пока не перекрыл дорогу, связывающую византийскую столицу с Андрианополем, который старший сын султана надеялся сделать своим главным трофеем.

Тем временем в отрезанном от европейских провинций Константинополе начались народные волнения. Приведший к катастрофе «нечестивый союз» с турками отвратил от регента Кантакузина последних сторонников – как внутренних, так и внешних. Перед угрозой бунта он поспешил отречься и постригся в монахи, что не слишком разрядило обстановку. Близкий друг и советник императора Кантакузина так описывал уныние и безысходность, охватившие горожан: «Не пойманы ли мы все в этих стенах, словно в сеть? Не оказался ли счастливцем тот, кто предпочел опасностям бегство из города? Чтобы избегнуть неминуемого рабства, многие бросают дома и спешно уезжают в Италию или Испанию».

В отличие от знати и богатых горожан, греческим крестьянам, оставшимся на оккупированных Сулейманом территориях, бежать было некуда. Не видя смысла сопротивляться воинственным пришельцам, земледельцы привычно вверили свои жизни Богу и судьбе, положившись на собственное умение обращаться с мотыгой, а не с копьем. К удивлению вчерашних подданных христианского императора, жизнь под властью османов cтала налаживаться.

Согласно османскому праву крестьяне владели и самостоятельно управляли наследственными земельными наделами, с которых платили государству весьма скромный поземельный налог – от 22 до 57 серебряных монет, в зависимости от площади и плодородия их участков. В среднем выходило по одному акче за гектар. Дома, сады, виноградники и все движимое имущество, а также скот считались частной собственностью, неприкосновенность которой гарантировалась государством. Немусульмане платили дополнительный налог – на содержание армии, – но зато на них не распространялась воинская повинность. Таким образом, благодаря упразднению личной зависимости сельских жителей от мелких феодалов-землевладельцев, «османизация» принесла крестьянскому сословию невиданные прежде стабильность и процветание.

Вкупе с религиозной толерантностью такая лояльная политика помогла туркам избежать партизанского движения и крупных восстаний на аннексированных территориях. Освобожденные от избыточного контроля, простолюдины просто не видели нужды сражаться и гибнуть, защищая привилегии своих вчерашних хозяев. Те, впрочем, не собирались сдаваться османам без сопротивления. Не имея ресурсов для прямого противостояния, они прибегли к более тонким методам.

В 1357 году так называемые «христианские пираты»[47] смогли захватить в Измитском заливе корабль Халила – младшего сына султана и Феодоры и, следовательно, племянника византийского императора. Знатного пленника тотчас переправили в Фокею, наместником которой тогда был Лео Калофет, наследник знатной византийской фамилии, состоявшей в дальнем родстве с Кантакузинами, Комнинами и Палеологами. За освобождение заложника Калофет запросил внушительные 30 тысяч золотых – втрое больше, чем откупные, предложенные туркам за целый город на Галлиполийском полуострове.

Посредничать в переговорах вызвался Иоанн Кантакузин, дед Халила, но безуспешно. За жадность и неуступчивость Калофета византийцам пришлось заплатить невиданным позором – разгневанный Орхан потребовал от Иоанна V Палеолога лично возглавить осаду Фокеи и освободить пленника. Всецело зависящему от благосклонности османов императору не оставалось ничего другого, кроме как двинуть флот на юг. Там его ждало новое унижение – моряки наотрез отказались воевать с братьями по крови и вере ради сына их злейшего врага. Блокировав гавань Фокеи всего тремя судами, Иоанн V вернулся в столицу ни с чем.

Османы тем временем окружили город с суши, но не решались идти на штурм. В конце концов Орхан согласился заплатить выкуп. В 1357 году он уже потерял одного сына – Сулейман-паша во время соколиной охоты упал с лошади и разбился насмерть – и не собирался рисковать вторым. По преданию, невзирая на риск, султан лично участвовал в обмене золота на заложника. Раздражение от необходимости подчиниться чужой воле Орхан частично выместил на Палеологе. Византийский император обязался возместить половину переданных похитителям денег и выдать за Халила свою десятилетнюю дочь Ирину.

Орхан умер 1 марта 1362 года. Надпись на стене возведенной по его приказу мечети гласит: «Султан, сын султана, гази, сын гази, правитель приграничных земель, простирающихся до горизонта, герой всего мира».

Ему наследовал четвертый сын, вошедший в историю как Мурад I, убийца братьев, чья безжалостность заставила многих в Европе сожалеть о том, что Сулейман-паша оказался не очень хорошим наездником.

Мурад I Преданнный. Убийца братьев

Для Мурада – не самого старшего и не самого любимого из сыновей Орхана – путь к власти открыла смерть брата, Сулеймана-паши. Заняв место покойного в качестве командующего османскими операциями во Фракии, Мурад-паша в конце 1360 или начале 1361 года окончательно завладел Дидимотихоном, вотчиной Кантакузинов. Весну следующего года он посвятил подготовке атаки на Адрианополь.

Основной лагерь и штаб разместились в полусотне километров к востоку от города, а под его стены Мурад отправил часть армии под началом своего старого наставника, умудренного жизнью и опытного в военных делах Лала[48] Шахина. Воины гарнизона опрометчиво попытались с наскока отогнать османов от ворот, но после кровопролитной стычки сами обратились в бегство и вынуждены были искать спасения в крепости. Получив добрые вести о неожиданной победе, Мурад тотчас поспешил на помощь своему авангарду, пока Шахин развивал успех и окружал город.

Впрочем, все приготовления наставника Мурада оказались излишними. Едва завидев приближающиеся основные силы османов, испуганные горожане распахнули ворота и объявили о капитуляции. Прагматичное военное «милосердие» турок, обычно сохранявших жизнь и имущество добровольно сдавшимся, снова принесло свои плоды. Упорное же сопротивление вызывало со стороны завоевателей показательную жестокость, мрачным примером чего могла служить ужасная резня в расположенном неподалеку Чорлу.

От дальнейшего наступления на запад Мурада отвлекло сообщение о смерти отца. Столичный кади Кара Халил Хайреддин предупреждал Мурада о притязаниях на трон его братьев Ибрагима и Халила[49] и призывал как можно скорее прибыть в столицу. Помимо неприятного известия о кризисе престолонаследия гонец из Бурсы доставил Мураду и более тревожные новости: безвластием в азиатских владениях османов решили воспользоваться их восточные соседи, и теперь они угрожали сразу с двух сторон. Для верности могущественный караманский правитель Алаэддин-бей заключил союз с уже занявшим Анкару Бахтияр-беем из Амасьи, что грозило османам полномасштабным вторжением.

Оставив Лала Шахина бейлербеем Румелии, Мурад вернулся в Бурсу, где при поддержке Кара Халила занял пустовавший султанский дворец. Взойдя на трон, новый правитель османов первым делом приказал казнить мятежных опекунов Ибрагима и Халила, а вместе с ними и самих братьев… Впоследствии братоубийство обретет силу закона, но Мурад был первым, кто пролил родную кровь «во имя всеобщего блага».

Весной следующего года армия Мурада в генеральном сражении близ Эскишехира разгромила объединенные силы бейликов Караман и Эретна. Освободив Анкару и убедившись в безопасности своих восточных границ, Мурад наконец смог возвратиться в Адрианополь. Новый султан переименовал его в Эдирне и в 1366 году перенес сюда столицу своего государства. Для города, давно не знавшего мира, это стало началом золотого века.

Султан вернулся во Фракию очень вовремя – в августе 1366 года в его земли вторглись воины Савойского крестового похода. Их лидер, граф Амадей VI Зеленый, приходился византийскому императору родственником по матери и откликнулся на призыв папы Урбана V не столько ради борьбы с малоазийскими турками, сколько ради вызволения своего царственного родича из болгарского плена. По пути на Балканы он, однако, нанес весьма чувствительный удар по османам, выбив их со стратегически важного Галлипольского полуострова, через который во Фракию из Анатолии шел поток турецких переселенцев.

Оставив в захваченной крепости небольшой гарнизон, Амадей Савойский дальнейшую судьбу Галлиполи предоставил решать константинопольским чиновникам и двинулся в Болгарию. Такое странное поведение обусловлено двумя причинами. Во-первых, в походе участвовали всего около двух тысяч крестоносцев, но, даже обладай граф достаточными ресурсами для полномасштабного наступления на османов, он вряд ли предпринял бы его, поскольку не усматривал в этом особой необходимости. Европейские монархи, не вкусившие еще, подобно Византии, горького лекарства от излишней надменности, пока не считали османов серьезной угрозой своему благополучию. Второй и главной причиной стала застарелая, непреодолимая вражда между последователями западной и восточной ветвей христианства. Тот же религиозный фанатизм, что побудил Амадея VI отправиться в крестовый поход против мусульман, заставлял его ненавидеть православных сильнее, чем правоверных.

Знаменитый клиент[50] графа Савойского великий Петрарка писал папе Урбану: «Османы нам враги, но схизматики[51] греки гораздо хуже, чем просто враги». Крестоносцы Амадея VI взяли несколько болгарских городов, освободили императора Иоанна из заточения и насильно обратили в католицизм десятки тысяч болгарских православных, чем лишь облегчили османам завоевание Балкан.

Тамошние правители, в отличие от своих латинских собратьев, трезво оценивали масштаб опасности, исходящей от османов, чье наступление не прекращалось и в отсутствие султана. Еще в 1363 или 1364 году Лала Шахин захватил болгарский Филипполь (турецкое название Филибе, ныне Пловдив). Вместе со вторым по величине городом османы заполучили и болгарскую царевну, пополнившую султанский гарем. В то же время знаменитый Эвренос-бей продвинулся до низовьев Марицы. Императора Иоанна V турки вынудили подписать унизительный договор, запрещавший византийцам вмешиваться в дела османов во Фракии и оказывать какую-либо помощь балканским народам.

Осенью 1371 года объединенная армия сербов и македонцев при поддержке понукаемых Урбаном V венгров пересекла османскую границу. Согласно сербским хроникам возглавлявшие балканскую коалицию братья Вукашин и Углеша Мрнявчевичи рассчитывали внезапным ударом овладеть турецкой столицей Эдирне, а затем очистить от османов всю Фракию. По разным оценкам численность армии вторжения составляла до 70 тысяч человек.

К вечеру 26 сентября объединенные отряды форсировали реку Марицу неподалеку от деревеньки Черномен и встали лагерем на турецком берегу. Дисциплина разношерстного войска оставляла желать лучшего – воодушевленные успешным началом войны, солдаты праздновали до поздней ночи. На радостях никто даже не позаботился выставить охранение. Под утро около тысячи османов проникли в спящий лагерь, «поймав сербов, словно диких зверей в их логове». Первым делом турки атаковали палатки командиров. Началась резня.

Братья Мрнявчевичи пытались собрать разбегающихся солдат, но были убиты прежде, чем сумели организовать круговую оборону. Внезапность нападения, ночная темень и паника, охватившая лагерь «подобно языкам огня, бегущим от ветра», свели на нет подавляющее численное превосходство коалиционных сил. Множество сербов погибло от рук османов, еще больше утонуло в реке, где они искали спасения от османских мечей.

Сокрушительное поражение союзных войск оставило Западную Фракию беззащитной перед ненасытными османами. Пока Лала Шахин успешно воевал на востоке Болгарии, Эвренос-бей и Кара Халил планомерно подчиняли турецкой воле восточную и южную Македонию. Сербские и греческие правители один за другим становились данниками и вассалами новых хозяев Балкан. Османский сюзеренитет приняли даже сыновья погибших на берегу Марицы Мрнявчевичей.

В сложившейся ситуации византийцам оставалось уповать только на чудо или даже менее вероятное, чем оно, вмешательство латинских государей. Император Иоанн V вновь направился на запад, на сей раз, по совету графа Савойского, сразу в Рим. Униженному просителю пришлось дожидаться папской аудиенции три дня. Увы, ни присяга на верность Святому престолу, ни следование императора католическим обрядам не принесли Константинополю желанной поддержки. На обратной дороге Иоанн, привыкший жить и путешествовать в долг, вновь оказался в заточении – на сей раз у своих венецианских кредиторов. Его старший сын Андроник отказался оплачивать отцовские векселя, и вследствие этого право наследования престола перешло к преданному и более щедрому Мануилу.

В 1373 году раздосадованный Андроник воспользовался долгим отсутствием Иоанна, поднял восстание и объявил себя императором. Одновременно против собственного отца выступил и третий сын Мурада I Савджи-паша. В отличие от своего союзника Андроника, Савджи боролся не столько за власть, сколько за выживание: шансы младшего принца опоясаться султанским мечом были ничтожны, а вероятность уцелеть после воцарения кого-либо из старших братьев – и того меньше… Будущее показало, что опасался Савджи не напрасно: едва заняв место отца, Баязид I расправился с последним оставшимся претендентом на престол.

Для султана известие о предательстве сына вряд ли стало большой неожиданностью. Из его переписки с принцем Баязидом мы знаем, что Мурад велел тому следить за братом. В любом случае, узнав о происшедшем, он немедля поспешил к очагу восстания. Савджи тоже не тратил времени попусту. Оставленную на его попечение казну он опустошил, пустив все средства на снаряжение собственной армии.

25 мая 1373 года верные султану войска вступили в бой с силами мятежников и наголову их разбили. По другой версии, едва завидев бунчук Мурада I, солдаты Савджи тотчас перешли на его сторону. Мятежные принцы укрылись в Дидимотихоне, но крепкие стены недолго защищали их от султанского гнева. Мурад повелел выколоть сыну-предателю глаза, а после задушить его. Отцам знатных османов, участвовавших в восстании на стороне Савджи, султан приказал поступить так же, что они и сделали. Лишь двое отказались исполнить ужасное повеление и за неповиновение разделили судьбу казненных. Солдат греческого гарнизона тоже ожидала страшная участь – связанных по рукам и ногам, их с городских стен побросали в реку.

Для Андроника же Мурад потребовал кары, аналогичной наказанию Савджи. Иоанн V скрепя сердце подчинился и сообщил, что мятежника ослепили кипящим уксусом. Но палач сделал это «неумело»: Андроник остался жив и сохранил зрение на один глаз. В 1376 году генуэзцы устроили ему побег из тюрьмы, и 12 августа того же года Андроник вновь сверг отца с престола. Однако на этот раз османы приняли сторону узурпатора, за свою поддержку получив обратно Галлипольский полуостров. Тремя годами позже, в 1379 году, Мурад I передумал и совершил обратную рокировку, вернув трон Иоанну V.

Плата за благоволение и помощь турок была высока. Византийский император фактически превратился в их вассала и не смел перечить своим покровителям ни в чем. Когда стало известно, что сын Иоанна Мануил замешан в заговоре против засилья османов, он вынужден был бежать от их гнева в Константинополь. Император наследника не принял, а велел ему отправляться в Бурсу и вымаливать у султана прощение. Мурад смутьяна простил, но поводок укоротил – с этого момента кто-то из членов императорской фамилии постоянно был «гостем» при султанском дворе.

В начале 80-х годов XIV века с европейского театра военных действий Мурад I начал перебрасывать войска в Малую Азию, где намеревался присоединить к своему государству земли других турецких бейликов. Впрочем, большинства поставленных целей он добился, не прибегая к силе оружия, а благодаря дипломатии, деньгам и династическим бракам. В 1381 или 1382 году Мурад женил своего сына Баязида на Девлет, дочери владетеля бейлика Гермиян Сулеймана-шаха. Бóльшая часть бейлика Гермиян отошла османам в качестве приданого, еще часть этих земель была попросту куплена ими у Сулейман-шаха. Последнее поразило и заставило призадуматься остальных турецких вождей, вечно страдавших от постоянной нехватки денег при явном переизбытке воинственных подданных. Еще одной демонстрацией богатства османов стали пышные свадебные торжества, на которые были приглашены и все анатолийские беи, и балканские вассалы Мурада, и даже мамлюкский султан.

В том же году османский султан породнился с другим своим вечным соперником – «правителем Анатолийских гор» и «отцом победы» Алаэддин-беем из рода Караманидов, отдав за него дочь. Этим брачным союзом и богатым приданым – 100 тысяч монет, пуд золотых украшений, десятки отрезов драгоценных материй, стада чистокровных лошадей и верблюдов – Мурад надеялся утолить непомерное честолюбие новоиспеченного зятя и избавить османские владения от бесконечных провокаций и мелких стычек на приграничных территориях. В действительности выгоду от женитьбы на дочери Мурада I Нефисе получил только Алаэддин, неоднократно спасавшийся от гнева османского султана лишь благодаря заступничеству жены.

Так, в 1385 году караманский бей решил воспользоваться тем, что основные силы османов задействованы на Балканах, и захватил города Кара-Агак, Ялвач и Бейшехир. Вопреки расчетам Алаэддина османы сумели в кратчайшие сроки перебросить войска на границу с владениями Караманидов. Именно за эту блестящую операцию наследник Мурада I Баязид и получил прозвище Молниеносный. Алаэддин отправил к тестю послов с предложением мира, но султан, раздосадованный ударом в спину во время очередного балканского кризиса, не желал ничего слушать. «Борьба с теми, кто мешает священной войне за веру, есть высшая форма справедливой борьбы!» – заявил он. В последовавшей за этим битве силы Караманидов были разбиты. Алаэддин бежал с поля боя и едва успел укрыться за стенами своей столицы Конье.

После двух недель осады отчаявшийся Алаэддин отправил на переговоры с Мурадом его дочь Нефисе. В шатре отца женщина, рыдая, умоляла его «на этот раз простить мужа и не разрушать мою семью, не оставлять меня вдовой, а моих детей сиротами». Удивительно, но султан прислушался к ее словам. Из политических ли соображений или же потому что дочерей он и правда любил больше, чем сыновей, но жестоко умертвивший сына-мятежника Мурад простил зятя-предателя.

В знак смирения и подчинения Алаэддину пришлось прилюдно поклониться тестю и поцеловать ему руку. Затем и он, и его супруга принесли вечную клятву верности османскому султану. Правда, если верить турецкой хронике, едва покинув шатер отца, Нефисе произнесла: «Я освобождаю себя от принесенной клятвы и отпускаю свои слова, как эту птицу» – и выпустила из-под кафтана голубя.

В анатолийской кампании 1385 года участвовали и отряды сербских вассалов Мурада. После приведения Караманидов к покорности султан запретил своим войскам грабить население бейлика, но сербы, надеявшиеся на богатую добычу, ослушались и были казнены за мародерство. Весть об этом, доставленная на родину их уцелевшими товарищами, вызвала многочисленные антиосманские выступления на Балканах и толкнула местных жителей на борьбу с захватчиками.

В созданную последним правителем Сербии Лазарем Хребеляновичем коалицию вошли боснийцы и даже болгарский царь Иван Шишман, давнишний данник османов. Поначалу удача улыбалась союзникам – в сражениях при Плочнике и Билече турки понесли огромные потери и на время вынуждены были приостановить наступление. Но воинское счастье переменчиво. В 1389 году османы под Никополом пленили Шишмана – удивительно, но султан в очередной раз простил его и позволил остаться на болгарском троне – и летом того же года через труднопроходимое Ихтиманское ущелье вышли на Косово поле.

Там навстречу им двинулись объединенные силы сербов и боснийцев при поддержке небольших отрядов венгров, албанцев и рыцарей-госпитальеров. Сербский эпос гласит, что перед битвой Лазарь Хребелянович произнес знаменитую «косовскую клятву», в которой проклял на «все колена» каждого серба, не явившегося на битву с турками.

15 июня 1389 года армии схлестнулись в жестоком сражении. Хотя ни одна из сторон не имела решающего численного перевеса, преимущество было на стороне османов благодаря их богатому опыту, единому командованию и сбалансированному составу войск, дававшему им бóльшую тактическую свободу. Не последнюю роль сыграла и впервые примененная турками артиллерия.

Первыми в битву вступили османские лучники, сербы ответили массированным ударом тяжелой кавалерии. Хуже всего пришлось левому флангу под командованием принца Якуба-паши, где находились солдаты европейских вассалов Мурада. Конница буквально растоптала их ряды, но потеряла скорость и завязла в хаотическом сонмище разбегавшихся пехотинцев. Центр же османских сил и их правый фланг не только устояли, но и перешли в контратаку. Принц Баязид лично участвовал в сече, лихо орудуя массивной булавой. Янычары и акынджи окружили сербскую кавалерию и смяли ее. Скученность и отсутствие места для маневра превратили рыцарей в неповоротливую и потому легкую добычу.

Тем временем пехота османов сошлась с сербскими копейщиками в рукопашной. Воины Лазаря Хребеляновича бились храбро, но не их смелость оказалась решающей, а «предательство» Вука Бранковича. Якобы стремясь сохранить хотя бы часть войска, Вук вывел свои отряды из битвы, обнажив правый фланг. Сербский эпос утверждает, что это дезертирство было предварительно оговорено с турками, и потому Бранкович вошел в историю Сербии как предатель, хотя есть мнение, что его действия были неверно истолкованы и сам факт его измены на Косовом поле ничем не подтвержден. К тому же из летописей известно, что он боролся с турками до самой смерти и погиб от их рук.

На беду и сам Лазарь Хребелянович покинул передовую, чтобы взять свежего коня. Решив, что царь, подобно большинству командиров, убит или сбежал, окончательно деморализованные солдаты антитурецкой коалиции обратились в бегство. По преданию, Лазарь попытался повести сербов за собой в атаку, но слишком вырвался вперед, попал в окружение и был обезглавлен[52].

Вместе с ним погибла и надежда на свободу и сербов, и византийцев. В результате поражения на Косовом поле Сербия на долгие века утратила независимость. Вскоре ее судьбу разделили другие балканские государства. Османы могли бы праздновать триумф, но… Слишком много их навсегда осталось в холмах «долины черных дроздов», как еще называли место битвы.

Султан Мурад I тоже не смог насладиться своей главной победой. К исходу сражения он был уже мертв либо находился при смерти – в зависимости от того, какая из легенда ближе к истине. В балканском эпосе есть героическая история сербского дворянина Милоша Обилича (поздние источники называют его зятем Лазаря), который пожертвовал собой, чтобы убить турецкого султана. Под видом перебежчика он сдался османам и потребовал отвести его к их владыке, чтобы срочно сообщить важные для победы мусульман сведения. Когда же Мурад протянул ему руку для поцелуя в знак подчинения, Обилич выхватил спрятанный за манжетой кинжал и дважды вонзил султану в грудь. Телохранители набросились на убийцу и «порубили его в куски», но было уже поздно.

Турецкие же историки отдают предпочтение первоначальной и более вероятной версии покушения, согласно которой на султана, осматривавшего поле битвы, напал неизвестный христианин, до поры без движения лежавший среди груды мертвых тел. Когда Мурад проезжал мимо, убийца набросился на него и «ударом кинжала поверг сей царственный кипарис во прах смерти».

Пошатнувшийся было султанский бунчук подхватил Баязид, незамедлительно – не зря его прозвали Молниеносным! – принявший и командование армией, и управление всей Османской империей.

Баязид I Молниеносный. Человек в железной клетке

Многие средневековые государи могли похвалиться тем, что добыли свое царство на полях сражений, но мало кто из них короновался прямо на поле боя, среди смрада, крови и воплей боли прежде, чем смолк лязг мечей и затихли стоны раненых. Баязид I унаследовал османский престол именно так. Военачальники и сановники империи провозгласили его султаном в самый разгар битвы на Косовом поле.

В первые же минуты своего правления Баязид в очередной раз доказал, что недаром его прозвали Йылдырым, то есть Молниеносный. Прежде чем горестная весть о гибели Мурада I разлетелась по османскому войску, Баязид от имени покойного султана послал гонца за своим братом – якобы для получения инструкций. Как только принц Якуб-паша переступил порог отцовского шатра, сзади на него набросились янычары и задушили шелковым шнуром.

В свое время султан Мурад тоже казнил братьев, но сделал это в открытой борьбе за наследование престола. Баязид же первым из династии Османов убил брата просто потому, что однажды тот мог стать соперником, претендующим на трон. Жестоко… и прагматично. Этот же нелицеприятный прагматизм просматривается в договоре новоиспеченного султана со Стефаном Высоким, наследником казненного сербского правителя Лазаря Хребеляновича.

Для себя лично Баязид получал в жены дочь покойного Лазаря и долю серебра с сербских рудников. Кроме того, Стефан Высокий признал себя вассалом Баязида и обязался вместе с сербским войском являться на службу султану по первому же зову. Впрочем, Баязид немного подсластил пилюлю посулом равной с турками доли добычи, что немало воодушевило уцелевшую сербскую знать – при таком раскладе неизменное военное счастье османов сулило неплохие прибыли.

Казнив нескольких непримиримых аристократов в назидание остальным и утолив жажду мщения массовым избиением простых пленников, Баязид без промедления вернулся в столицу. Конечно, сильно поредевшему после Косовской битвы войску не стоило задерживаться на территории недавних врагов, но куда сильнее повторного нападения сломленных сербов султана заботила лояльность собственных подданных.

Опасения новоиспеченного султана полностью оправдались: узнав новость о смерти Мурада I, турецкие правители Анатолии поспешили смахнуть пыль со своих бунчуков. Неугомонный бей Караманидов Алаэддин вернул себе Бейшехир и двинул войска к первой османской столице Эскишехиру. Его призыву выступить против Османов последовали Сулейман Джандарид и узурпатор Эретны кади Бурханеддин, а правитель бейлика Гермиян объявил о возвращении под свою руку земель, некогда отданных Баязиду в качестве приданого.

Власть молодой династии Османов еще не утвердилась в сознании людей как нечто незыблемое и само собой разумеющееся. Баязиду недостаточно было просто объявить себя наследником Мурада – ему следовало продемонстрировать всем вассалам преемственность власти и силу нового султана. У одних лишь византийцев и в мыслях не было оспаривать османское превосходство. Когда зимой 1389–1390 годов Баязид перебрасывал войска в Малую Азию, его покорно сопровождал Мануил II Палеолог. По приказу султана ему пришлось убеждать гарнизон Филадельфии (ныне Алашехир), последнего византийского владения в Анатолии, сдаться на милость османов без боя. Когда же греки, формально остававшиеся подданными Мануила, отказались сложить оружие, Палеолог вынужден был участвовать в штурме города вместе с турками. Мануил стал первым из нападавших, кто взошел на филадельфийские стены – подвиг, который византийский историк Лаоник Халкокондил назвал позорным.

В отличие от своего покойного деда, Баязид не славился дипломатичностью и не особенно умел ценить чье-то послушание. Когда Иоанн V по наущению советников восстановил обветшавшие укрепления[53] Константинополя от моря до Золотых ворот, султан велел их снести, угрожая в противном случае ослепить Мануила. Император покорился. Вскоре после этого он умер.

Узнав о смерти отца, Маниул в феврале 1391 сбежал от Баязида в Константинополь. Там его настигло насмешливое письмо османского владыки: «Если не хочешь повиноваться мне, запри ворота своего города и правь внутри него, а за стенами все – мое».

Сказанное было недалеко от истины. За время первой малоазийской кампании Баязид присоединил к своим владениям земли бейликов Айдын, Ментеше, Сарухан и Хамид, привел к покорности взбунтовавшийся было бейлик Гермяин. В 1391 году он разбил армию Караманида Алаэддин-бея и вновь осадил его столицу Конью. Турецкие историки пишут, что Алаэддина вновь спасло заступничество его жены Нефисе, однако вряд ли Баязида могли разжалобить женские мольбы. К замирению с Алаэддином его склонила не жалость к сестре, а жадность вчерашнего союзника Сулеймана Джандарида, атаковавшего северные границы османской державы. Уже в следующем году Сулейман-бей расплатился за дерзость потерей большей части своих родовых владений…

К 1393 году Баязид навязал свое главенство большей части анатолийских бейликов и направил свои амбиции на Европу. Прежде всего султан усилил давление на Константинополь, потребовав от императора Мануила передать все судебные тяжбы с участием османов мусульманскому судье-кади. Для пущей убедительности войска Баязида осадили Константинополь и заложили на восточном берегу Босфора крепость Анадолухисар. К исходу седьмого месяца блокады, когда византийцы согласились пойти на уступки, выставленные Баязидом условия перемирия ужесточились: помимо увеличения ежегодных выплат, он пожелал в турецком квартале города возвести для верующих соборную мечеть с минаретами. Чтобы выиграть время, Мануил согласился и на это – император уповал на скорую помощь христианских государей Запада.

Надежда эта, несмотря на порожденный Папским расколом затяжной кризис, не была совсем уж пустой. Имперские амбиции непомерно тщеславного и совершенно не склонного к дипломатии Баязида всерьез беспокоили европейских монархов. К середине 90-х годов османы изгнали венгров из находившейся под их протекторатом Болгарии. Последний болгарский правитель Иван Шишман лишился не только остатков царства, но и головы. В отличие от отца и деда, Баязид не считал политику умиротворения и последующей ассимиляции завоеванных земель целесообразной. К чему беспокоиться о верности туземных вассалов, если можно заменить их абсолютно преданными султану правителями-османами? Заранее обезвредить потенциальных местных лидеров, перемешать угнетенное население с лояльными переселенцами из других регионов и жестоко подавлять в зародыше даже намек на сопротивление – вот какие методы строительства империи избрал Баязид. «Такие нужда и жестокость охватили наши города, – писал современник, – что ни ушами о таком не слышали, ни глазами не видели».

Будущий император Священной Римской империи Сигизмунд I Люксембург отправил Баязиду письмо, в котором выразил возмущение бесчинствами османов в Валахии и на венгерских границах. Султан не удостоил венгерского монарха ответом, лишь указал его посланцам на развешанное в шатре трофейное оружие. Папским легатам Баязид и вовсе пообещал, что после завоевания Венгрии он двинется дальше на запад и однажды накормит своего коня овсом из алтаря собора Святого Петра. Это бахвальство привело к тому, что на призыв Сигизмунда присоединиться к крестовому походу против турок откликнулись знатные рыцари со всей Европы.

Сборную армию французских, английских, шотландских, немецких, богемских, итальянских и польских крестоносцев возглавил граф Жан де Невер Бесстрашный, сын бургундского герцога, чьими деньгами преимущественно и оплачивалась кампания. Согласно генеральному плану им предстояло не просто освободить от османов европейские земли и Константинополь, но и, промаршировав через турецкие владения и Сирию, «вырвать у неверных Гроб Господень»… Европейцы были абсолютно уверены в успехе. Бургундцев сопровождал огромный обоз со слугами и даже музыкантами – по свидетельству современников, кое-кто из рыцарей начал разнузданно праздновать победу еще до начала похода.

В Буде они соединились с венгерским войском и двинулись к османским границам. По дороге они сожгли несколько небольших городков и крепостей, предавая мечу всех без разбора, будь то мусульмане или болгарские христиане, взрослые или дети. Беспрепятственное продвижение и отсутствие признаков приближения основных турецких сил окончательно убедили крестоносцев в своем превосходстве. «Пусть бы небо обрушилось на землю, у нас достало бы копий, чтобы подпереть его!» – хвалился один из участников похода. Вопреки призывам короля Сигизмунда быть осмотрительными, рыцари торопились прославить себя ратными подвигами, «ибо такова цель их пребывания в диких землях».

25 сентября 1396 года армии креста и полумесяца схлестнулись под стенами бывшей болгарской столицы Никополя. На военном совете перед генеральным сражением Сигизмунд I настаивал на необходимости выставить в первых рядах свирепых валахов и венгерскую пехоту – с тем, чтобы те связали османов боем и по возможности сломали их боевые порядки. Основная же ударная сила – французская и немецкая тяжеловооруженная конница – должна была дожидаться исхода первых схваток, чтобы или смести строй врага внезапным ударом, или поддержать пехоту в обороне, для чего конникам пришлось бы спешиться.

Однако же, при всей разумности предложенной Сигизмундом тактики, его план имел серьезный изъян: он учел маневренность и дисциплину османов, но не взял в расчет рыцарскую гордость… В первом же бою прятаться за спинами грязных крестьян?! Осторожность венгерского короля знатные крестоносцы восприняли как сомнение в их воинской доблести и сочли, что Сигизмунд просто пытается похитить у них «славу дня и честь победы». Масла в костер амбиций подливал успех Ангеррана де Куси, наставника графа де Невера, которому повезло накануне повстречать в одном из горных ущелий и уничтожить небольшой турецкий отряд.

В итоге бесплодный спор военачальников оборвал граф д’Э. С криком «Во имя Господа и святого Георгия, ибо сегодня они увидят, что я славный рыцарь!» он увлек за собой соотечественников в атаку. Французские шевалье все как один последовали за ним. «Печальтесь о безрассудстве! – писал хронист Жан Фруассар. – Когда они ринулись на оттоманов, их было не более семисот человек. О, если бы только они подождали короля Венгрии! Они могли бы совершить великие подвиги, но гордыня стала причиной их гибели».

От подножия холма до его укрепленной вершины крестоносцы гнали лошадей во весь опор. Ополчение и необученные новобранцы неприятеля при виде знамени с ликом Девы Марии в ужасе бежали, почти не оказывая сопротивления. Закованные в латы кавалеристы рубили противника мечами, пронзали пиками, топтали копытами боевых коней, соревнуясь, кто повергнет больше врагов… У вершины холма рыцарям пришлось спешиться, чтобы преодолеть ряды заостренных кольев, за которыми скрывалась турецкая пехота, в том числе уже знаменитые янычары. После недолгой схватки французам и немцам удалось разорвать вражеский строй и обратить османов в бегство.

В этот момент опытный Ангерран де Куси и старейший из крестоносцев адмирал Жан де Вьен предложили сделать передышку и, закрепившись на захваченной позиции, дождаться подхода союзников, но азарт погони заглушил голос разума. Несмотря на сильную усталость, рыцари продолжали преследовать отступающего противника, совершенно уверенные в том, что гонят перед собой основные турецкие силы. Правда открылась им лишь на вершине холма. С ужасом взирали они на ровные шеренги тяжелой османской конницы, дожидавшейся своего часа… «И львы в их сердцах обратились в робких зайцев», – сокрушался один из современников описываемых событий.

Когда армия Баязида двинулась в контратаку, то «звук турецких труб и барабанов потряс небеса». «За святого Дени!» – кричали с одной стороны. «За нашего повелителя!» – гремело в ответ. «Стрелы падали из облаков, словно дождь, – писал поэт Юсуфи Меддах. – Чтобы уклониться от них, храбрые воины кидались прямо на строй неприятеля, тогда как трусы искали спасения в бегстве, но тем самым лишь подвергали себя еще большей опасности».

Жан де Вьен пытался воодушевить соратников и сплотить их вокруг знамени с ликом Богородицы. Шесть раз древко падало в пыль, и шесть раз старый адмирал поднимал его, пока не был сражен вражеским копьем насмерть. Рядом отчаянно дрался предводитель похода Жан де Невер, за свою отвагу в этой битве заслуживший прозвище Бесстрашный. Только после смерти де Вьена телохранители сумели убедить герцогского сына сдаться. По примеру своего командира сложили оружие и прочие благородные рыцари…

Сигизмунд в это время гнал свои полки на помощь союзникам. Надежды на легкую победу над турками лежали в пыли рядом с французскими знаменами, но будущий император рассчитывал избежать хотя бы полного разгрома. На какое-то время венграм удалось оттеснить османов от подножия холма, но внезапно во фланг крестоносцам ударил клин сербской конницы Стефана Лазаревича… В считаные минуты все было кончено: «деспот атаковал со своими людьми знамя короля и повалил его».

Сигизмунд с группой приближенных бежал на борту венецианской галеры. Вслед за ним спасения на реке искали и другие уцелевшие в битве, «но так как корабли уже были наполнены людьми, матросы не колеблясь рубили руки тем беглецам, которые еще хотели взобраться на палубу, и они во множестве тонули». Тем не менее части побежденных все же посчастливилось добраться до противоположного берега. Участь пленных была ужасна.

Источники расходятся во мнении, что именно привело Баязида в страшную ярость, – большие потери его собственного войска или обнаруженные в захваченном лагере крестоносцев груды тел местных жителей, умерщвленных рыцарями еще до начала сражения. Наутро султан повелел выстроить всех пленных перед своим шатром и обезглавить. «…Кровопролития эти продолжались с утра до вечера, когда уже советники Баязида преклонили пред ним колена, умоляя своего господина, чтобы он умерил гнев во имя Бога, дабы самому не понести кару за чрезмерное кровопролитие», – вспоминал оруженосец рыцаря Иоганн Шильтбергер, один из немногих уцелевших в учиненной Баязидом бойне.

По османскому обычаю жизнь сохранили лишь юношам младше двадцати лет и нескольким дюжинам самых знатных рыцарей, за которых султан намеревался получить большой выкуп[54]. С последним Баязид не прогадал. За вызволение своего сына и его товарищей по оружию бургундский герцог заплатил баснословные 200 тысяч монет золотом. Помимо этого генуэзские посредники передали султану драгоценные рейнские ткани белого и розового цвета, пикардийский гобелен с сюжетом из жизни Александра Великого и белых норвежских кречетов. Ловчих птиц Баязид тотчас испытал в деле – на устроенной специально для европейцев султанской охоте. Роскошь действа, размахом напоминавшего скорее военную операцию, необычайно поразила пленников, однако полученные ими прощальные подарки оказались чрезвычайно скромными: железный жезл, воинский барабан и тугие османские луки с тетивами, якобы сплетенными из человеческих кишок. Тем же, кто не уловил намека, Баязид велел передать издевательское приглашение вернуться и рискнуть вновь испытать османов в бою.

Баязид не стал наступать на Венгрию, а направил часть войска на завоевание Греции, сам же вернулся в Анатолию, где против него вновь выступил его беспокойный зять Алаэддин-бей. В 1397 году соперники в последний раз встретились на поле боя. После двухдневного сражения бунтаря схватили и привели к султану. «На вопрос сего последнего, почему Алаэддин не хотел признать его своим верховным владетелем, тот отвечал, что считает себя равным Баязиду государем». Дерзость Караманида так разгневала султана, что он потребовал казнить зятя. Впрочем, по свидетельству Шильтбергера, Баязид вскоре одумался: «Узнав жалкую того участь, он заплакал и приказал удавить палача в наказание за то, что убийца не дождался, покуда пройдет гнев государя».

Покончив с внутренними проблемами, Баязид вновь обратил свой взор на Константинополь. Турецкие войска в который раз обложили город. Несмотря на помощь французов – маршал Бусико, единственный из участников Никопольского сражения, осмелился повторно бросить османам вызов, – к 1402 году положение византийской столицы стало невыносимым. Горожане страдали из-за нехватки продовольствия, «стоимость меры хлеба доходила до двадцати золотых монет», а под стенами домов лежали непогребенные тела умерших от голода.

Для того чтобы овладеть городом силой, османам недоставало собственного флота и мощной осадной техники. И хотя падение Константинополя все равно представлялось неизбежным, заминка раздражала султана. Неторопливая, изнурительная для обеих сторон осада не соответствовала неистовому напряжению его жизни. Привыкший к стремительным маршам и быстрым победам, Баязид не желал войти в историю как человек, выморивший византийскую твердыню голодом. Он жаждал взять ее штурмом. Султану не нужен был еще один город, ему нужен был подвиг. Для обретения подлинного величия Баязиду не хватало лишь достойного противника. Им стал непобедимый Тамерлан[55], прозванный за свои дела Бичом Божьим…

Во время первого обмена письмами в 1395 году Железный хромец был подчеркнуто любезен. Он посылает османскому султану «горячие приветствия, изящные хвалебные речи, ведущие к смягчению сердца» и предлагает ему дружбу, «дабы подобные отношения были словно блеск цветущего сада взаимопомощи и поддержки». Это, впрочем, совершенно не мешает Тамерлану вести за спиной османов переговоры с их врагами и принимать вассальные клятвы от анатолийских беев, которых Баязид не без основания считал своими подданными, в том числе и от Караманидов – именно поддержка грозного Тимура придала в свое время смелости мятежному шурину Баязида Алаэддин-бею…

Подобное лицемерие – и беспредельная гордыня не знавшего военных поражений Баязида – привели к тому, что от выражения взаимного расположения оба государя в своих посланиях быстро перешли к взаимным угрозам. «Твои победы в войне против неверных есть единственная причина, что удерживает нас от разрушения твоей страны», – сообщал Баязиду Тамерлан и требовал изгнать из османской державы или выдать ему скрывавшихся при султанском дворе Ахмеда Джалаира и Кара Юсуфа, недвусмысленно описывая последствия отказа: «Вы воздержитесь быть противником моих повелений, иначе обрушится на вас гром моего гнева. Вы, верно, слышали, каково положение моих врагов и как пали на их головы бедствия войны и сокрушение… Ты не больше, чем муравей, зачем же ты дразнишь слонов?»

Ультиматум привел себялюбивого Баязида в бешенство. «Он хочет запугать меня этими вымыслами? Или он сравнивает мои разрозненные войска с толпами Ирака? Или же он посчитал мои войска такими же, как его высохшие толпы? – восклицал султан. – …У меня есть пешие борцы за веру, которые сражаются даже лучше твоих конных бойцов. Они будто сокрушающие львы, смелые леопарды, хищные волки! Их топоры остры, когти у них победоносные. Их сердца полны любовью к нам, и в душе у них никогда не было по отношению к нам измены…Он хочет заполучить князей, искавших моего покровительства? Пусть ищет их в моих шатрах!»

В гневе допустил он и оскорбительные пассажи о женах Тамерлана. В том же духе было составлено и письмо Тамерлану. «Он, должно быть, обезумел, если говорит такие вещи!» – возмутился Хромец: задевать жен считалось большой виной и сильной обидой. Османских посланцев прогнали, а доставленные ими дары были отвергнуты – жест, явно показавший неизбежность войны между державами. Выдворяя турецких посланцев, Тамерлан позаботился о том, чтобы они стали свидетелями смотра его войска, чья многочисленность, а также выучка воинов произвели на османов чрезвычайно удручающее впечатление. Хромец использовал и другие средства психологического давления на врага. По его приказу в османские города отправились десятки агентов-дервишей, чьей задачей было восхвалять достоинства Тамерлана и распространять порочащие султана слухи.

Весной 1402 года огромная армия Железного хромца вторглась в Малую Азию. Баязид снял осаду Константинополя и двинулся навстречу врагу, но на этот раз знаменитая стремительность маршей его войска обернулась против него. К месту сражения османские воины добрались утомленными переходом по сильной жаре и раздраженными невыплатой причитающегося им жалованья. Некоторое время Тамерлан избегал прямого столкновения, изматывая турок неожиданными маневрами, пока османы не оказались отрезанными его войсками от своих границ. Таким образом, Тимур Хромой, гениальный тактик, вчистую переиграл порывистого Баязида еще до начала генерального сражения. Вкупе с почти двукратным численным превосходством – Тамерлан привел на поле боя даже обожаемых им боевых слонов – это предопределило поражение османского войска.

20 июля 1402 года[56] противники сошлись на холмистой равнине близ того места, где сейчас расположена Анкара. По преданию, даже перед лицом смертельной опасности правители не смогли удержаться от обмена колкостями. «Какая глупость – полагать, будто ты царствуешь над всем миром!» – якобы воскликнул Баязид, увидев знамя Тамерлана. «Не меньшая, чем считать, будто ты царствуешь на Луне», – не остался в долгу тот, указав на турецкий полумесяц.

Для османов битва началась с предательства – татары, составлявшие почти четверть армии Баязида, переметнулись на сторону врага. Вскоре отца покинул и командовавший разгромленным левым флангом Сулейман-паша. Сербы на правом фланге османов сражались «как львы», но к вечеру тоже вынуждены были оставить свои позиции. Держать безнадежную оборону на вершине холма осталась только личная гвардия султана – янычары. Баязид продолжал орудовать тяжелой секирой. Только после гибели последнего телохранителя султан попытался спастись бегством, но его стащили с лошади, связали и отволокли в шатер Тамерлана, который невозмутимо занимался излюбленным делом – играл в шахматы.

Дальнейшая судьба Баязида доподлинно неизвестна. Одни летописи утверждают, что победитель велел обращаться с пленным султаном как с царем и намеревался возвратить ему трон, другие – что Тамерлан возил его за собой в железной клетке и кормил сырым мясом. Европейские источники предпочитают смаковать мнимые страдания Баязида в неволе: якобы Хромец использовал его в качестве подставки под ноги и бросал ему со стола обглоданные кости, а самая любимая из султанских жен вынуждена была прислуживать Хромцу на пирах почти полностью обнаженной. И якобы от перенесенного унижения Баязид повредился рассудком и «в скорби грыз прутья решетки и собственные руки».

Из всего перечисленного ближе всего к правде, вероятно, история о железной клетке. После нескольких попыток османов вызволить своего султана из неволи Тамерлан приказал перевозить знатного пленника в паланкине, укрепленном металлической решеткой. В остальном же победитель был достаточно милостив, предпочитая наслаждаться не позором беспомощного узника, а чувством морального превосходства над помилованным врагом.

Баязид I умер 8 или 9 марта 1403 года – вероятно, от инсульта или удушья. Только три года спустя его сыну было разрешено похоронить тело отца в Бурсе. Однако и родная земля не принесла Баязиду покоя. По сообщению византийского историка, могила завоевателя вскоре была осквернена одним из сыновей казненного им Алаэддин-бея…

Правление Баязида было кратким как удар молнии и таким же разрушительным – по большей части для его же державы. Поражение в Ангорской битве и невозможность законной передачи власти раскололи молодую Османскую империю на несколько частей и едва не погубили ее.

Мехмед I Книжник. И даже смерть не освободит вас…

Преемником плененного в Ангорской битве Баязида I объявил себя его старший сын Сулейман[57]. Бросив отца посреди уже явно проигранного сражения, принц бежал с поля боя и тем самым обеспечил себе двойную фору: и перед посланными вдогонку войсками Тамерлана, и перед собственными братьями, в одночасье превратившимися в соперников в борьбе за трон. Во главе небольшого отряда Сулейман прибыл в Бурсу, лишь ненамного опережая погоню. Тем не менее принц успел собрать и вывезти из города султанскую походную казну. Деньги пришлись весьма кстати – генуэзцы, еще вчера почтительные союзники османов, не преминули нажиться на бедственном положении проигравшей стороны. Стоимость морской перевозки в европейскую часть османских владений взлетела до немыслимых высот. Мало того, когда к этому сверхприбыльному каботажному промыслу присоединились венецианцы и византийцы, многие турецкие сановники расплачивались за их услуги не деньгами, а жизнью: особо жадные или злопамятные капитаны просто выбрасывали ненавистных пассажиров за борт, чтобы побыстрее вернуться за новой порцией «добычи».

Сам Сулейман помимо платы золотом пообещал византийцам пойти на значительные политические уступки. Вслед за ним, несмотря на опасность и баснословные цены, в порты потянулась бесконечная череда беженцев, искавших спасения от бесчинств орд Тамерлана: «…побежали они как ослы, потеряв надежду на родину, положение, богатство и даже на спасение жизни, потому что их предводители ушли, и не осталось никого, оказывающего упорное сопротивление». По свидетельству византийских историков, Железный Хромец «до того опустошил покинутую страну, что не было слышно ни собачьего лая, ни петушиного крика, ни детского плача…» Многие районы Малой Азии обезлюдели. В считаные недели централизованное государство Османов перестало существовать.

В 1403 году Тамерлан покинул Анатолию. Перед уходом он в обмен на вассальные клятвы вернул формальную независимость бейликам Айдын, Гермиян и Караман, а также другим некогда самостоятельным владениям, покоренным неистовым Баязидом. Их прежние правители снова стали властвовать. Вотчину же османских принцев Тамерлан позаботился раздробить на несколько областей, возглавляемых сыновьями пленного султана. По сути, он стравил наследников между собой в борьбе за осколки отцовской державы и тем самым надолго обезопасил свой тыл.

В начавшейся погоне за троном Сулейман-паша вновь опередил братьев. Его посланцы первыми привезли ко двору Тамерлана не только богатые дары – чистокровных скакунов, редких птиц, «красных денег, отрезы китайского шелка и драгоценной парчи», – но и изъявление покорности старшего принца. «…Уповаю на милость повелителя, – сообщал Сулейман, – и опоясываюсь ремнем служения. Все, что он ни прикажет, приму от души».

В награду Сулейману достались в управление бывшие европейские владения османов и, в знак особой милости, украшенная жемчугом корона. Его братья тоже не остались без наделов: Иса получил земли на северо-западе Анатолии, включая бывшую столицу Бурсу, Мехмеду досталась Амасья и восточные районы бывшего османского государства. Другим принцам повезло меньше. Муса оказался «на воспитании», проще говоря, в почетном плену у правителя бейлика Гермиян. Мустафа сгинул безвестно… Одни говорили, будто он погиб в Ангорской битве, другие – что был увезен Тамерланом в Самарканд в качестве живого трофея. Византийский историк Лаоник Халкокондил сообщал о судьбе одного из младших сыновей Баязида, который не желал участвовать в неизбежной братоубийственной войне и бежал в Константинополь, где стал христианином, крестившись под именем Димитрий.

Впрочем, поддержки византийцев искали и другие османские принцы. Иса объявил о дружбе с Византией, а Сулейман, при активном посредничестве венецианцев, и вовсе в 1403 году подписал с Константинополем мирный договор. В обмен на признание себя легитимным наследником султана Баязида он освободил империю от вассальной клятвы, необходимости выплачивать османам дань и возвратил византийцам Фессалоники, а также другие территории, включая три острова в Эгейском море – Скирос, Скиатос и Скопелос. Возвратившийся из Европы Мануил II почувствовал себя настолько уверенно, что осмелился разрушить построенную по требованию Баязида мечеть и изгнать из своей столицы навязанных ему десять лет назад мусульманских судий. В качестве гарантии своих мирных намерений Сулейман отправил в заложники к грекам своего младшего брата Касыма, а взамен получил в жены племянницу императора.

Казалось, для Византии это была не просто отсрочка приговора – шанс на спасение, возможность повернуть историю вспять! Но… Жадность и трагическая склонность недооценивать турецких «дикарей» – две главные причины того, что византийцы, генуэзцы и венецианцы собственными руками копали себе могилу. За золото перевозя турецких беженцев и ради сиюминутных политических уступок вмешиваясь в османские междоусобицы, они в итоге помогли вернуться к власти тем, кто их вскорости и погубит. Период слабости молодой династии Османов оказался короток – всего десять лет понадобилось одному из сыновей Баязида, чтобы избавиться от братьев и объединить под своей рукой бóльшую часть разрушенной империи отца.

Первым из борьбы выбыл Иса, чей надел оказался зажат между владениями Сулеймана и Мехмеда, как между молотом и наковальней. Недалеко от своей столицы Бурсы он был побежден Мехмедом в битве при Улубаде и бежал под защиту византийцев. При военной поддержке старшего из братьев Иса через год попытался вернуть себе власть, но после нескольких неудач вновь пустился в бега. В 1406 году сторонники Мехмеда настигли его в Эскишехире и задушили в общественных банях…

По примеру Сулеймана Мехмед не стал выступать против него открыто, а тоже снарядил для борьбы с соперником освобожденного из плена брата Мусу. Тот не упустил счастливого случая. Для начала он заручился поддержкой господаря Валахии Мирчи Старого, скрепив их тандем, как водится, женитьбой на дочери союзника. Ранней весной 1409 года возглавляемое Мусой заемное войско – османское от Мехмеда и валашское от тестя – заняло Галлиполи и одержало победу в нескольких малозначительных битвах. Однако уже в следующем году Сулейман с помощью имперских солдат разгромил войска брата в сражении неподалеку от Константинополя. Сербские князья отвернулись от Мусы, но обращение Сулеймана к византийцам, в свою очередь, отвратило от него многих сторонников.

Военачальники старого закала не видели в Сулеймане – инертном сибарите, что унаследовал от грозного родителя тягу к запретным удовольствиям, но не военные таланты, – достойного вождя. Другое дело Муса! В крутом нраве и амбициях младшего из принцев турецкая элита чувствовала дух первых Османов. К зиме 1411 года столичный двор окончательно охладел к своему мягкосердечному султану. 17 февраля Эдирне открыл перед Мусой ворота. Сулейман посреди ночи тайно покинул город в надежде добраться до Константинополя, но по дороге проводник выдал его жителям одной из деревень. Сомневаясь в том, что поступают правильно, селяне все же убили беглеца и послали его голову Мусе, который «наградил» их за чрезмерное усердие в полной мере – за пролитие крови одного из Османов деревня была сожжена, а все ее обитатели казнены…

Увы, Муса оказался похож на отца даже больше, чем того хотелось бы его сторонникам: жестокая и амбициозная, но не слишком дальновидная политика нового султана быстро свела на нет его недолгую популярность. Свое правление Муса начал с карательной экспедиции против неверных сербских союзников. При этом он запретил владетелям приграничных областей самостоятельно проводить рейды, тем самым лишив их привычного источника доходов. Армия роптала. Несмотря на это, целью следующего удара Муса избрал ни много ни мало сам Константинополь, под стенами которого турки появились в 1411 году. Впрочем, осада длилась недолго – по просьбе императора Мануила в игру наконец включился прибывший из Бурсы Мехмед.

И вновь Мехмед использовал приемы врага против него же самого. Не добившись особого успеха на поле брани – в одном из сражений он даже получил ранение, – Мехмед наводнил Эдирне своими агентами, чьей целью было распространение слухов о процветании Бурсы и ее правителя. К лету 1413 года умелая пропаганда изрядно расшатала трон под Мусой, и 15 июня войска Мехмеда беспрепятственно высадились во Фракии. Раздираемая соперничеством между командирами, армия Мусы была совершенно деморализована. Еще до начала битвы глава анатолийских янычар Хасан Ага принялся убеждать телохранителей Мусы покинуть того ради службы действительно справедливому господину. Столичные янычары колебались, и, опасаясь повального дезертирства, султан лично повел своих людей в атаку. Наступление захлебнулось – первое же копье пронзило плечо Мусы, и он вынужден был повернуть коня назад. Вид окровавленного султана поверг его воинов в уныние. Вассалы Мусы один за другим переходили в лагерь его брата. Поле битвы осталось за Мехмедом. 5 июля 1413 года Муса был настигнут янычарами врага в Болгарии и после отчаянного сопротивления убит. Чтобы не проливать кровь экс-султана, янычары его задушили.

На этом завершилось османское междуцарствие и десятилетняя гражданская война, едва не сгубившая молодую империю. Последним всплеском смуты стало появление некоего человека, называвшего себя спасшимся из самаркандского плена принцем Мустафой. При поддержке венецианцев лже-Мустафа, как называют его турецкие историки, попытался поднять восстание в приграничных землях османов, но вскоре был обезврежен османскими войсками. По сообщению арабского писателя и историка ибн Арабшаха, «Мустафа исчез бесследно, из-за него около тридцати человек с таким именем были казнены». По другой версии, Мустафа попал в руки византийцев, которые использовали его как инструмент политического давления на нового султана. По соглашению с Константинополем Мехмед ежегодно выплачивал империи крупную сумму золотом в обмен на обещание, что Мустафа – подлинный или самозваный – никогда не покинет темницы на острове Лемнос.

Мехмед I, имевший титул Челеби, что означает «господин», воссоздал централизованное османское государство, за что его нередко называют «второй основатель империи». Другой немаловажной его заслугой было восстановление пошатнувшегося в глазах подданных престижа династии. Тела своих братьев Мехмед отправил в Бурсу, где их со всеми полагающимися почестями похоронили в семейной усыпальнице Османов, рядом с могилами их сиятельных предков.

Воцарение в Эдирне нового султана правители соседних европейских государств восприняли с явным облегчением. Несмотря на славу искусного воина – Мехмед лично участвовал в десятках кровавых схваток и за жизнь, проведенную преимущественно на войне, получил сорок два ранения, – османский владыка начал свое правление непривычно миролюбиво. За помощь в противостоянии с Мусой он обещал греческой знати безопасность и защиту. С Константинополем нового султана и вовсе связывали давние дружеские отношения. В разговоре с императорским послом Мехмед почтительно величал Мануила II «мой отец» и подтвердил свое расположение богатыми дарами, главным из которых стал возврат к некоторым пунктам договора 1403 года. Империя получила обратно завоеванные Мусой Фессалоники и контроль над небольшими прибрежными участками в юго-восточной Фракии.

Иначе сложились отношения восстановленной османской державы с Венецией – новый султан не собирался прощать торговой республике ни бесконечные интриги, препятствовавшие его воцарению, ни отказ помочь справиться с Мусой. Последней каплей стало проявление демонстративного неуважения венецианского легата из славного рода Дзено. В отличие от других послов, он не явился ко двору Мехмеда, чтобы по заведенному обычаю поздравить того с восшествием на престол. В 1415 году турецкий флот атаковал проданный Сулейманом Венеции остров Эвбея. Впрочем, это не была еще настоящая война, скорее послание, попытка хоть как-то реабилитироваться. Во времена Мехмеда I османам рано было оспаривать господство морской республики на воде. Лучшей демонстрацией подавляющего превосходства венецианцев стало унизительное поражение в абордажном бою при Дарданеллах. 27 мая 1416 года 10 галер под командованием талантливого адмирала Пьетро Лоредано захватили 25 турецких военных кораблей, а остальные пустили на дно. Эта победа принесла Венеции мир – но лишь до поры…

Увы, миролюбие султана не распространялось на его собственных подданных. Разрушительное нашествие Тамерлана и тяготы долгой гражданской войны в равной степени истощили и кошельки, и терпение податного населения османской державы. Наряду с этим обострилось противостояние султанского двора и анатолийских кочевников. Некогда бывшие опорой власти молодой османской династии и главной ударной силой ее войск, для централизованного бюрократического государства эти неуправляемые «бродяги и тунеядцы» были слишком непредсказуемы, а значит, нежеланны. Попытки чиновников любыми способами, в том числе и насильственными, склонить кочевников к оседлому образу жизни поставили племенную знать на грань прямой конфронтации с властью.

В конце концов политическая нестабильность и затянувшийся экономический кризис спровоцировали одно из самых значительных в истории Османской империи народных восстаний. Идеологической платформой мятежа стало еретическое учение чрезвычайно авторитетного в народе суффийского шейха Бедреддина Симави, которого некоторые историки называют «первым турецким социалистом». Популярность известного аскетизмом и принципиальность шейха пытался использовать еще принц Муса, назначивший Бедреддина кадиаскером – военным судьей. Мехмед I, напротив, отослал любимца толпы подальше от столицы, в Изник (бывшая Никея), смягчив, впрочем, ссылку внушительным ежемесячным содержанием в тысячу акче.

В изгнании шейх продолжил проповедовать не типичные для своего времени идеи социальной справедливости, равенства и братства всех людей независимо от их религиозной или сословной принадлежности. «Я такой же хозяин в твоем доме, как ты сам, а ты в моем хозяйствуешь, как в своем собственном. Все в наших домах общее, кроме женской половины», – заявлял он и убеждал крестьян в преимуществе совместного владения земельными наделами, скотом и средствами производства.

Весной 1416 года Бедреддин решил, что настал идеальный момент для претворения его революционных идей в жизнь: война с венецианцами была проиграна, анатолийские беи роптали, а султан занедужил и слег. Чтобы подтолкнуть народ к выступлению против властей, шейх разослал по стране своих доверенных мюридов[58]. Наибольшего успеха добились двое: дервиш Торлак Кемаль убедил взяться за оружие почти семь тысяч своих земляков, а бывший земледелец Берклюдже Мустафа привлек под знамена восстания около десяти тысяч измирских крестьян. Основные силы мятежников были сосредоточены в районе горы Стилярий. Успехи в первых же столкновениях с солдатами местного правителя вселили в сторонников Бедреддина уверенность в победе. Масштабы восстания ширились, оно грозило перекинуться на соседние области. Вскоре игнорировать эту проблему стало невозможно.

К Измиру, ставшему эпицентром мятежа, отправился сам великий визирь Баязид-паша. Хотя спешно собранные им войска значительно превосходили повстанцев численностью и выучкой, преодолеть упорное сопротивление вчерашних крестьян удалось не сразу. В генеральном сражении повстанцы потеряли восемь тысяч человек из десяти. Берклюдже Мустафа и другие лидеры мятежников попали в плен. В лучших традициях европейской инквизиции захваченных жестоко истязали, требуя покаяться и отказаться от ереси. После отказа Берклюдже Мустафы отречься его – ужасная насмешка над проповедуемым Бедреддином религиозным синкретизмом! – прибив к кресту, целый день возили по улицам и лишь после этого подвергли еще более мучительной казни.

Другому мюриду мятежного шейха, Торлак Кемалю, повезло больше. Его просто повесили – султан не желал портить отношения с могущественными дервишскими орденами. Увы, такое послабление было случаем исключительным. Приказ Мехмеда I выжечь в окрестностях Измира любые следы ереси Баязид-паша воспринял буквально. За малейшее подозрение в причастности к восстанию посланные им войска сжигали целые деревни и поголовно вырезали их жителей.

Сам Бедреддин в это время перебрался в Валахию, где рассчитывал заручиться поддержкой Мирчи Старого. Оказанные ему господарем почести не обманули шейха. Не медля ни дня, он переправился через Дунай и укрылся в чащах Дели Ормана («Дикого леса»), где объявил себя Махди (мессией) и начал вербовать сторонников. Бедреддин учел ошибки своих учеников и обращался теперь не к одному лишь простому народу, но и к местной знати, в особенности к бывшим сторонникам принца Мусы. Шейху удалось собрать несколько тысяч человек, но им недоставало фанатичной решимости измирских единомышленников, и в первом же сражении близ Стара-Загоры войска Баязида-паши наголову разбили повстанцев. Бедреддин опять ускользнул от погони, но ненадолго – новые адепты, разуверившись в победе движения, выдали шейха великому визирю…

Чтобы не превращать плененного шейха в мученика, Мехмед I не допустил бессудной казни смутьяна. Духовный трибунал во главе с авторитетным кади Хайдаром Гератским в декабре 1416 года приговорил Бедреддина к повешению на рыночной площади. Имущество казненного, однако, не конфисковали в пользу казны, а передали наследникам, как и его тело. Султан дозволил захоронить шейха со всеми соответствующими его сану почестями – Мехмед I Челеби умел проявить благородство по отношению к побежденным. Суровой кары избежали и многие знатные последователи Бедреддина. Один из них, Мехмед Шамсуддин Фенари, даже получил впоследствии титул шейх-уль-ислам[59]. Подобное «милосердие» объясняется традиционном для династии Османов подходом к кадровой политике: выгоднее купить верность вчерашнего противника назначением на высокую государственную должность, чем добивать уже поверженного врага, рискуя стать объектом мести его семьи и сторонников.

Весной 1421 года во время султанской охоты Мехмед I упал с лошади и получил серьезные травмы. После месяца тяжелой болезни придворные лекари были вынуждены констатировать, что полученные увечья вскорости сведут османского владыку в могилу… Перед Мехмедом встал вопрос о престолонаследии. Лаоник Халкокондил утверждал, что султан якобы намеревался разделить свое с таким трудом воссозданное государство между сыновьями: Мурад получил бы в управление европейскую часть империи, а Кучук Мустафа («младший» Мустафа) царствовал бы в Анатолии. Еще удивительнее сообщение историка Дуки о том, что Мехмед велел отослать младших принцев Юсуфа и Махмуда в Константинополь под защиту императора Мануила: то ли чтобы таким образом уберечь своего наследника Мурада от притязаний его дяди Мустафы, то ли, наоборот, в надежде спасти их от коварства старшего брата.

Мехмед I Челеби скончался 26 мая 1421 года, но даже смерть не освободила его от службы на благо государства. Дабы не спровоцировать новой гражданской войны, великий визирь приказал скрывать кончину султана до коронации срочно призванного из Амасьи принца Мурада. Путешествие наследника заняло долгие полтора месяца… В ожидании нового султана правительство решило успокоить встревоженную слухами армию пышным военным смотром. Труп Мехмеда I тщательно забальзамировали, облачили в парадный кафтан и высокий тюрбан. Целый день мертвый султан простоял у дворцового окна, якобы милостиво помахивая рукой маршировавшим мимо османским солдатам…

Мурад II. Человек, воспитавший Дракулу

Пока мертвый султан принимал в столице военный парад, над его осиротевшей державой замаячил по-настоящему кошмарный призрак еще не позабытой османами гражданской войны. Семнадцатилетний Мурад II, опоясанный мечом пророка в Бурсе, не обладал ни достаточным жизненным опытом, ни личным авторитетом, чтобы уверенно наследовать своему отцу. Неискушенностью юного султана не преминули воспользоваться византийцы. Напрасно Мануил II давал сыну такие наставления: «Монарху нашего времени подобает не смелость, но сдержанность и осторожность, сообразующаяся со средствами», а также указывал на то, что даже шаткий мир с турками предпочтительнее любых рискованных интриг.

Иоанн был полон амбиций и считал вмешательство Константинополя во внутренние дела воинственных соседей единственным средством улучшить положение Византии. По сообщению историка Дуки, престарелый император в конце концов устранился от решения этого вопроса. «Делай как хочешь, сын мой, – объявил он Иоанну, – ибо я дряхл и слаб и близок к смерти, а царство и дела его я передал тебе. Поступай как знаешь».

Справедливости ради следует отметить, что Иоанн хотя бы частично внял предупреждениям своего царственного родителя. Он постарался обезопасить империю, потребовав от османского правительства – якобы во исполнение последней воли Мехмеда I – прислать в Константинополь в качестве заложников двух младших сыновей покойного султана. В противном случае Иоанн VIII грозился выпустить из заключения дядю Мурада II, что неизбежно привело бы к новому этапу борьбы за власть внутри дома Османов. Когда же великий визирь турецкой державы Баязид-паша ответил недвусмысленным отказом: «Недостойно и несовместимо с законом Пророка, чтобы дети правоверного государя воспитывались гяурами!» – империя действительно освободила Дюзме-Мустафу[60], снабдив его войсками и золотом.

Самому Баязиду-паше его принципиальность стоила головы. Армия под его командованием встретила самозванца на пути к столице, но Мустафе удалось переманить правительственных солдат на свою сторону демонстрацией шрамов, якобы полученных им в Ангорской битве двадцать лет назад. Законность требований претендента поддержали и многие приграничные османские магнаты, в том числе весьма влиятельные потомки знаменитого Эвренос-бея. Не встретив особого сопротивления, Мустафа занял Эдирне, где начал издавать указы и чеканить собственную монету. Византийцы могли бы торжествовать, но… Радость Иоанна Палеолога от успешного воплощения его планов омрачил высокомерный отказ Мустафы оплатить помощь империи возвратом ей Галлипольского полуострова: «Все турки говорят, что наша надежда – на Галлиполи, и мы никак не можем отдать его». Возмущенные послания греков Дюзме-Мустафа попросту проигнорировал – чего стоит уже оказанная услуга?

В конце 1421 года этот авантюрист, окрыленный успехом, вторгся в Анатолию. Там, на исконно османских землях, удача покинула его. Никто из авторитетных племенных вождей, знававших Мустафу в прошлом, не спешил признавать в претенденте на трон сына Баязида. Отнять же у «племянника» власть силой Мустафа не сумел. Армии двух турецких султанов встретились к северо-западу от Бурсы, на реке Нилюфер, мост через которую загодя разрушили по приказу юного Мурада. Маневры его войска заставили самозванца поверить, что противник собирается обойти близлежащее озеро и ударить с фланга, но в действительности солдаты Мурада быстро восстановили переправу и атаковали с тыла. Мустафа не стал дожидаться разгрома и скрылся, преследуемый победителем буквально по пятам. Напрасно самозванец убеждал Галлипольский гарнизон воспрепятствовать высадке войск Мурада в Европе. Вчерашние союзники отвернулись от него и отреклись от всех своих заявлений – чего стоят посулы побежденного беглеца?

Пока Мурад II на генуэзских кораблях переправлялся через пролив, Мустафа добрался до Эдирне и даже успел вывезти оттуда султанскую казну, но был схвачен по дороге в Валахию и повешен, словно обычный преступник. Способом казни законный султан Мурад II подчеркнул, что самозванец не имеет к династии Османов ни малейшего отношения… Разобравшись с «дядей», юный правитель обратил свой гнев на его сторонников. В первую очередь – на Византию.

10 июня 1422 года десятитысячный турецкий авангард появился под стенами Константинополя. В короткие сроки османы огородили имперскую столицу частоколом и приступили к строительству передвижных осадных башен – с обитыми железом колесами, с толстыми свинцовыми крышами и подъемными мостами они представляли собой серьезную угрозу городским укреплениям. Еще более пугающим новшеством стала впервые примененная турками осадная артиллерия, которую обслуживали наемные германские канониры. Вступать с перепуганным императором Иоанном VIII в переговоры султан отказался, заявив, что собирается покарать его за злые умыслы и беспричинную враждебность к законному повелителю османов. В качестве подтверждения серьезности своих намерений он повелел заковать греческих апокрисиариев[61], среди которых был и Димитрий Кантакузин, главный архитектор византийской интриги с Мустафой, в цепи.

И сановники, и простые жители вдруг «увидели себя на краю гибели». Оборонять город на стены поднялись даже женщины и подростки. Сам виновник осады Иоанн Палеолог был в первых рядах защитников у Романовых ворот. Штурм начался 24 августа после полудня – именно в этот день суфий Мирсаит предрек туркам победу – и продолжался до конца дня. Лаоник Халкокондил утверждал, что на стороне османов бился валашский господарь Влад II, отец Влада Цепеша, более известного как Дракула… По легенде, город спасло чудо. В небе, над летящими стрелами и пушечными ядрами, сражающие узрели лик Богородицы, вселивший в защитников отвагу, а в сердца османов – ужас. В действительности от осады Константинополь избавили вести о мятеже тринадцатилетнего брата Мурада II, «младшего» Мустафы. Византийские источники традиционно приписывают эту неприятность изворотливости политики Палеологов, но на самом деле заслуга в этом принадлежит амбициозному «Великому Караману».

Мятежники обложили Бурсу, но переброска войск от Константинополя вынудила их отступиться. Положение осложнялось тем, что претензии «младшего» Мустафы поддерживали все больше анатолийских бейликов. Неизвестно, во что вылилось бы противостояние братьев, если бы не предательство Ильяс-паши, визиря принца Мустафы. В 1423 году, после ожесточенного сражения близ Изника, Мустафа попал в руки старшего брата и по его приказу был задушен тетивой от лука… К 1426 году Мурад II, чье право на власть больше никому не казалось сомнительным, окончательно вернул в состав османской державы все малоазийские бейлики: Айдын, Гермиян, Ментеше, Теке и прочие – кроме Карамана, находившегося под покровительством Шахруха, сына Тамерлана.

На европейском фронте в это время дела шли не менее успешно. В 1423 году османский полководец Турхан-бей подступил к Фессалоникам. Не имея возможности помочь городу, империя спешно продала его за 50 тысяч золотых Республике Святого Марка[62]. В том же году константинопольские послы прибыли в Эфес в почти тщетной надежде убедить Мурада II заключить мирный договор. После продолжительных раздумий молодой султан все же согласился, но на унизительных и суровых для Византии условиях. За империей оставалась лишь небольшая территория и несколько городов – Анхиал, Деркос и Месемврия. Иоанн VIII, еще недавно собиравшийся манипулировать османскими принцами по своему усмотрению, признал себя вассалом Мурада и обязался выплачивать огромную дань – 300 тысяч золотых монет ежегодно. Чтобы покрыть дефицит бюджета, императору пришлось распродать последние фамильные драгоценности…

Тяжелое положение Константинополя и удачный рейд Турхан-бея на Балканах напомнили европейским соседям о реальности османской угрозы. В ставку султана устремились обеспокоенные послы из Византии, Валахии, Сербии, Трапезунда, Генуи и даже от родосских рыцарей. Не принял Мурад лишь венецианцев… Когда в марте 1430 года османы захватили принадлежавшие республике Фессалоники, султан позаботился уведомить Иоанна, что «не тронул бы этого города, будь он в руках ромеев, но не может допустить венецианцев между ним и греками». Однако жителей Фессалоник Мурад от расправы уберег. Заключенный со Светлейшей Республикой мирный договор гарантировал ее гражданам право свободного морского сообщения и торговли во всех подконтрольных туркам землях, но обязывал за османское терпение выплату ежегодной дани в размере 100 тысяч монет.

В 1431 году турки взяли город Янину, возобновились набеги газиев на приграничные территории венгров, особенно участившиеся после смерти в декабре 1437 года императора Священной Римской империи и венгерского короля Сигизмунда. В середине 30-х годов османы подавили антитурецкие выступления в Албании, Валахии и части сербских земель. Мурад II тем временем занимался модернизацией и реформированием армии. В первую очередь он позаботился о своевременном пополнении рядов янычар и развитии артиллерии – «бог войны» играл на полях сражений все бóльшую роль, всего за одно поколение превратившись из пугающей диковины в важнейший фактор, изменивший правила ратного дела.

К началу нового десятилетия противостояние султаната и Венгрии из агрессивной дипломатии и мелких приграничных провокаций переросло в полномасштабные военные действия. Успешная операция против хорошо укрепленной новой столицы Сербской деспотии[63] города Смедерево воодушевила турок продолжить наступление и осадить Белград. В конце апреля 1440 года под его стенами появилось войско во главе с Мурадом II и Али-беем, правителем санджака[64] и военачальником рода Эвренос-оглу. Гарнизон недооценил численность османов, приняв турецкий авангард за очередной – совсем уж дерзкий! – набег и вышел навстречу противнику, но после короткой схватки вынужден был искать спасения в крепости.

Мощные белградские фортификации и в особенности наличие у обороняющихся пищалей превратили осаду в позиционную войну. Напротив городских стен османы возвели собственные укрепления, с которых бомбардировали город. Пока артиллерия пыталась пробить для пехоты брешь, турецкие саперы копали тоннели, в которых развернулась настоящая подземная война. В конце концов защитникам крепости удалось подорвать и засыпать османский подкоп. Полугодовая осада завершилась решающим штурмом и с суши, и с реки. Ценой больших потерь туркам удалось засыпать несколько участков крепостного рва и подвести осадные башни вплотную к городским стенам. Зазвучали сигнальные горны, и, расталкивая друг друга, янычары ринулись на лестницы. Причиной такого рвения было обещание Мурада II пожаловать титул бея тому, кто первым установит на стене Белграда османское знамя. Сам Али-бей бился в первых рядах, надеясь этим подвигом заслужить благосклонность султана и поднять свой престиж в глазах простых солдат.

Янычарам удалось прорваться на улицы города. Чтобы остановить продвижение отрядов врага, горожане лили на свои дома и османских солдат горящую смолу. Сильный пожар помешал туркам закрепить успех, и, чтобы избежать еще больших потерь, Мурад II велел отступать. Осенью турецкие войска покинули окрестности города. Белград устоял перед первым натиском османов, а сильно разрушенные за полгода осады укрепления были спешно восстановлены.

Несмотря на поражение турок под Белградом, европейские государи не могли игнорировать тот факт, что невольно подаренная им Тамерланом передышка закончилась. Перед лицом вновь возникшей османской угрозы христианский мир заговорил о необходимости объединения для борьбы с неверными. Самое активное участие в подготовке этого союза принимал и византийский император, еще в 1437 году отправившийся искать помощи западных держав. Известие об отъезде Иоанна сильно раздосадовало султана: «Мне не кажется правильным, что он… утруждает себя этим и тратится, – заявил Мурад II византийскому послу. – И что он выиграет? Вот я, если он имеет нужду в деньгах из-за расходов, ренты или чего-нибудь другого… готов ее удовлетворить».

Однако ценой серьезных политических уступок Палеологу все же удалось выгадать для Константинополя военную помощь единоверцев. В 1439 году, после подписания – пусть и против воли константинопольских ортодоксов – так называемой Флорентийской унии[65], папа Евгений IV призвал к организации нового крестового похода против турок. Формально во главе его встал семнадцатилетний венгерский король Владислав (Уласло) III Варненчик, но настоящим руководителем антитурецкой кампании был прославленный трансильванский воевода Янош Корвин Хуньяди. В 1441–1442 годах Белый Рыцарь, как за посеребренные латы прозвали Яноша, нанес османам несколько весьма чувствительных ударов. Только в одном из таких яростных молниеносных налетов – оскорбительно схожих с излюбленной тактикой турецких газиев – поляки и венгры захватили более пяти тысяч пленных, в том числе и зятя Мурада II, за освобождение которого впоследствии султан заплатил баснословный выкуп. Впервые за долгое время османы вели против европейцев сугубо оборонительную войну.

3 ноября 1443 года христиане захватили Ниш[66] и освободили Софию. Чтобы замедлить продвижение крестоносцев, османы использовали любые хитрости – вплоть до того, что всю ночь поливали один из горных перевалов водой, превратив и без того смертельно опасный серпантин в ледяной каток. И все же наступление крестоносцев было остановлено лишь у Траяновых ворот[67]. В состоявшейся там накануне Рождества битве воины Белого Рыцаря взяли верх, но зимние холода и плохое снабжение делали продвижение вглубь вражеской территории слишком рискованной затеей. Владислав III приказал возвращаться в Буду, по улицам которой крестоносцы прошествовали в гордом строю, распевая церковные псалмы и попирая ногами трофейные турецкие знамена.

12 июня 1444 года султан Мурад II и король Владислав III заключили десятилетний мир, скрепив соглашение клятвами на священных книгах своих религий – Коране и Библии. Менее значительные участники сделки в качестве дополнительных гарантий отослали в османскую столицу заложников. Так при султанском дворе оказались сыновья валашского господаря Влада II Раду Красивый и Влад Цепеш, печально известный как Дракула…

Бытует мнение, будто бы лютая, нечеловеческая жестокость Дракулы вызвана ужасами, пережитыми юношей в турецкой плену, где они с братом якобы подвергались истязаниям и сексуальному насилию со стороны принца Мехмеда – будущего султана Мехмеда II Завоевателя. Исторических подтверждений дурного обращения с Дракулой со стороны османов, а тем более пыток не существует. Что же до запретных отношений его брата Раду Красивого и наследника турецкого престола, то главное свидетельство об этой связи принадлежит перу хрониста Лаоника Халкокондила, но и этот историк датирует ее серединой века, то есть временем, когда характер Влада Цепеша уже претерпел трагические изменения.

Так или иначе, в 1448 году именно османы вернули Дракуле отнятую у него венграми вотчину: «Султан одарил его деньгами, конями, одеждами, великолепными шатрами, каковые подобает иметь господарю, и… отправил в Валашскую землю, дабы он правил вместо своего отца», где и родилась легенда о ненасытном «вампире» и садисте Владе Колосажателе[68]. Действительно ли он макал свой хлеб в ведра с еще теплой человеческой кровью и создал кошмарный «лес кольев» с насаженными на них тысячами трупов – неизвестно. Современные историки ставят под сомнение достоверность многих приписываемых Дракуле чудовищных злодеяний, а причиной параноидного расстройства личности называют потрясение, вызванное жестоким убийством венграми его отца и старшего брата.

Впрочем, вероломство не являлось прерогативой только лишь венгров. Спонсор и один из главных идейных вдохновителей антитурецкой кампании кардинал Джулиано Чезарини подбивал короля Владислава III на продолжении военных действий и даже убедил его нарушить данную им «святотатственную клятву врагам Христа». Взялись за оружие и венецианцы, снарядившие флот для блокады Босфора и Дарданелл. Однако, вопреки ожиданиям, пока Европа готовилась к войне, в османской державе происходило обратное.

Обеспечив, как он полагал, своим подданным десятилетие мира, Мурад II в августе 1444 года совершил немыслимое – отказался от престола в пользу двенадцатилетнего принца Мехмеда и удалился в Бурсу. О причинах подобного решения можно только догадываться. Историками выдвигаются самые разнообразные версии: от глубокой скорби по скоропостижно скончавшемуся любимому старшему сыну до ухода в обитель дервишского ордена, тайным членом которого султан якобы был с юных лет. А быть может, сорокалетний Мурад II просто устал от нескончаемого хоровода походов, осад и баталий. Даже византийские источники отмечают, что по сути своей султан был человеком мягким и миролюбивым, тяготившимся каждодневной необходимостью править, покорять и карать. В отличие от своих неистовых предков, Мурад II находил радость жизни не в военных победах или чувственных наслаждениях, а в удовольствиях интеллектуальных – он любил книги и покровительствовал искусствам.

Увы, покой султана продлился всего три месяца. Сначала в Эдирне восстали янычары, заявившие малолетнему Мехмеду, что «никогда такого не было со времен наших предков, и потому изволь узнать: мы тебя не хотим иметь за господина, покуда жив твой отец». Великий визирь Халил-паша умолял Мурада вернуться и навести в столице порядок. Еще более опасная ситуация сложилась на западных границах османского государства, где отречение султана спровоцировало христианскую коалицию нарушить в сентябре 1444 года мирный договор и двинуться на Варну – в полной уверенности, что флот венецианцев надежно запер главные силы османов на азиатском берегу.

Решимость крестоносцев не поколебали ни отказ участвовать в новой кампании сербов, ни скептицизм валашского господаря Влада II. Польский историк Ян Длугош рассказывает, что, когда отец Дракулы узнал, какова численность союзной армии, он стал уговаривать венгерского короля отступиться, потому как «поганые» даже для султанской охоты собирают людей больше, нежели Владислав созвал в крестовый поход…

Клятвопреступление короля Владислава III, неоднозначно принятое даже в христианском мире, привело Мурада в бешенство и пробудило в нем инстинкты воинственных Османов. На генуэзских кораблях султан переправил из Анатолии сорок тысяч отборных солдат и 10 ноября 1444 года встретил крестоносцев под Варной. Трехкратное превосходство в живой силе не принесло османам легкой победы – поначалу обе стороны несли большие потери. В какой-то момент Владислав III увлек за собой пятьсот тяжеловооруженных рыцарей в атаку на ставку турецкого владыки, надеясь закончить баталию этим дерзким выпадом. Отчаянный план его почти удался, но в нескольких шагах от султанского шатра под Владиславом убили лошадь, и один из телохранителей Мурада тотчас обезглавил вылетевшего из седла короля. Воздетая на копье голова Владислава лишила крестоносцев последнего мужества. На другую пику, в знак презрения, нанизали копию порушенного венгерским монархом мирного договора.

Для христианской коалиции крестовый поход на Варну завершился предсказанной катастрофой. Нетерпеливый ее виновник кардинал Джулиано Чезарини пропал без вести. Венгерский трон опустел. Янош Хуньяди избежал смерти, но оказался в заточении у злопамятного отца Дракулы Влада II. Византийцы заискивали перед султаном, потеряв последнюю надежду на спасение своей империи. Надменные венецианцы просили мира, а венгры впали в уныние и на некоторое время потеряли волю к борьбе. В этот момент османского триумфа Мурад II вновь удалился от власти. Вдали от столичной суеты он выстроил себе великолепный дворец, в стенах которого провел следующие два года, наслаждаясь обществом поэтов и ученых.

В 1446 году идиллическую жизнь загородного дворца нарушило тревожное послание от великого визиря Халил-паши. Придворная «партия войны» подталкивала импульсивного молодого Мехмеда к осаде Константинополя – авантюре очевидно несвоевременной и не сулившей державе добра, особенно в свете того, что неугомонный Янош Хуньяди успел оправиться от поражения под Варной и горел идеей мщения. С тяжелым сердцем Мурад II покорился долгу и в последний раз взвалил на себя государственные заботы.

Вернувшись в столицу, султан первым делом отправил принца Мехмеда набираться терпения и опыта в провинцию. Не ссылка, но… явный знак недовольства. К 1448 году Мурад II, удостоверившись, что наследник усвоил неприятный урок, сменил гнев на милость и позволил сыну утолить юношескую жажду подвигов, поручив ему командование правым флангом турецкого войска в битве против венгров под предводительством Яноша Хуньяди. Впервые в жизни участвовавший в настоящем сражении Мехмед не обманул доверия отца и на деле доказал, что все восхваления наставников его выдающихся способностей не были преувеличением или лестью.

17 октября того же года непримиримые враги сошлись на Косовом поле – с тем же трагическим для христиан результатом, что и шестьдесят лет назад. Только, в отличие от своего тезки, на этот раз османский султан Мурад остался жив. Он умрет значительно позже. В первый февральский день 1451 года Мурада II хватил удар, а третьего числа того же года султан скончался от кровоизлияния в мозг. Согласно завещанию Мурада II его похоронили в Бурсе, рядом с могилой его любимого сына Алаэддина Али.

Мехмед II Завоеватель. Сановник и садовник

Если верить преданиям, то появление на свет многих великих завоевателей сопровождалось грозными знамениями: солнечными затмениями, появлением комет или катастрофическими потопами. Мехмед II Фатих[69] родился в разгар не менее ужасного бедствия – в Эдирне свирепствовала чума, не щадившая ни простолюдинов, ни членов дома Османов.

Будучи третьим сыном султана Мурада II, принц Мехмед не имел особых шансов унаследовать отцовскую власть, но трагическая смерть старших братьев[70] освободила для мальчика дорогу к трону. В возрасте десяти или одиннадцати лет он неожиданно оказался в роли продолжателя османской династии и, возможно впервые в жизни, предстал перед своим царственным отцом. Мурад, до того момента не баловавший младшего отпрыска своим вниманием, был неприятно поражен полнейшим невежеством принца и отсутствием у него подобающих манер.

Окружение маленького Мехмеда оправдывалось невыносимым характером ребенка и его совершеннейшей невосприимчивостью к наукам и наставлениям. Султан определил сыну в воспитатели курда Ахмеда Курани, славящегося набожностью, строгостью и непреклонностью. «Наш счастливый господин поручил мне не просто учить тебя, – объявил тот Мехмеду, – но держать в надлежащем порядке». С этими словами новый наставник продемонстрировал капризничавшему принцу свежесрезанные розги и письменное разрешение султана применять их при необходимости. Когда же Мехмед поднял учителя на смех, тот обрушил на своего царственного воспитанника град ударов… Возможно, этот болезненный урок и научил мальчика почитать старших, но кроме того еще и лицемерию и скрытности.

Если прилежания принцу приходилось время от времени добавлять палкой, то умственных способностей юному Мехмеду было не занимать. Уже вскоре султан с удовлетворением выслушивал от удивленных учителей похвалы успехам сына. Принц овладел латынью, арабским, древнееврейским, персидским и греческим языками, прекрасно разбирался в астрономии, математике, механике, истории и вопросах религии. Интересно, что Мехмед интересовался не только исламом, но и другими религиями. В 1455 году Константинопольский патриарх Геннадий Схоларий написал по его приказу два разъяснительных трактата о христианской вере.

Впрочем, главной страстью молодого султана неизменно оставалось ратное дело. Большинство томов собранной Мехмедом богатой библиотеки было посвящено обсуждению проблем военной стратегии и тактики и описанию новейших технических средств ведения войны. Для применения этих знаний на практике ему оставалось лишь опоясаться мечом Османа… Это судьбоносное событие не заставило себя ждать.

В феврале 1451 года султан Мурад II умер от апоплексического удара. Скорбная весть застала Мехмеда в седле. «Все, кто любит меня, – за мной!» – воскликнул он и, не медля ни минуты, поскакал на север, по направлению к Галлиполи. Переправившись в европейскую часть страны, Мехмед, тем не менее, не спешил появиться у стен Эдирне, а проявил осмотрительность, выслав вперед себя верных людей разведать обстановку и настроения в столице. Слишком свежи еще были в памяти наследника и восстания янычар против его правления, и неразрешенный конфликт с великим визирем Халил-пашой. Только убедившись в лояльности будущих подданных, Мехмед въехал в Эдирне.

Даже заняв османский престол, молодой султан не чувствовал себя еще вполне уверенно на троне и первое время предусмотрительно сдерживал свою неистовую натуру, полагаясь больше на собственное коварство, чем на чужую преданность. Напрасно придворные, знавшие о злопамятности своего нового повелителя, опасались немедленных репрессий. Султан намеревался до поры умиротворить старых врагов, а не заводить новых. Принимая присягу столичных сановников, Мехмед как ни в чем не бывало обнял и поцеловал своего давнего оппонента Халил-пашу, утвердил его в должности и сообщил, что отныне во всем полагается на мудрость и опыт великого визиря.

Лучше всего скрытную и расчетливую натуру Мехмеда характеризует совершенное по его приказу убийство собственного девятимесячного брата, потенциального претендента на престол, принца Ахмета. Пока Мехмед внешне благосклонно принимал поздравления от его матери, люди султана проникли в гарем и утопили ребенка в ванне. Это гнусное дело новый правитель османов поручил герою осады Белграда Али-бею Эвренос-оглу. Даже известный своей безжалостностью турецкий полководец счел полученный приказ недостойным, но ослушаться государя не посмел. Сразу после убийства ребенка несчастную мать отправили подальше от двора, в Анатолию, и снова выдали замуж…

С другой вдовой отца, Марой Бранкович, Мехмед II обошелся иначе. С богатыми дарами и почестями он отпустил мачеху на родину, ко двору ее отца – сербского деспота Георгия Бранковича. Когда же сербы под предлогом возмещения расходов на содержание Мары овладели несколькими приграничными городками, султан предпочел не заметить этой дерзости, старательно демонстрируя европейским послам свою добрую волю. Дубровник, Валахия, Венгрия, Венеция, остров Родос и даже Афонский монастырь получили от Мехмеда заверения в дружбе и благорасположении. Императору Константину новый османский правитель пообещал не посягать на его столицу и другие византийские земли: «Клялся… погаными своими книгами… в том, что до гроба пребудет в любви и согласии с ним и со всеми его пригородами и городами», – писал хронист.

После таких речей многие христианские государи охотно поддались соблазну обмануться молодостью и покладистостью Мехмеда. Трапезундский император откровенно ликовал, поздравляя византийского легата Георгия Сфрандзи[71] с кончиной Мурада II. «Государь мой, это не радостное известие, а весьма печальное, – возражал ему гость. – Тот [Мурад] был стар, и попытка выступить против Константинополя была им уже совершена, и больше ничего такого он предпринимать не собирался, желал лишь мира и спокойствия. Этот же проклятый [Мехмед], который теперь стал господином, – молод и с детства враг христиан… И если Господь допустит, чтобы в нем возобладала злоба, то я не знаю, что и будет».

Слова искушенного византийца стали пророческими – то, что европейцы принимали за нерешительность и даже миролюбие, на деле оказалось нежеланием распылять силы перед претворением в жизнь ошеломительно амбициозных намерений Мехмеда II. «Если я покорю Константинополь, – заявлял новый султан, – то превзойду всех своих предков, потому что, часто пытаясь овладеть этим городом, они не достигли ничего». Этой великой цели Мехмед подчинил все свои помыслы и ресурсы османского государства. Несколько тысяч дворцовых слуг, в том числе загонщиков и сокольничих, были уволены или переведены на воинскую службу. Деньги, прежде расходовавшиеся на роскошную жизнь султанского двора, молодой правитель направил на нужды армии и создание флота. Особое внимание Мехмед II уделил артиллерии – имевшимся в его распоряжении требушетам и мелкокалиберным пушкам явно недоставало мощности, чтобы пробить простоявшие более тысячи лет Феодосиевы стены[72].

Решение этой проблемы пришло к османам в лице талантливого венгерского инженера по имени Урбан. Незадолго перед тем он предлагал свои услуги императору Константину, который сначала назначил мастеру оскорбительно низкое жалованье, а потом и вовсе не платил ничего. Скупость – или же безденежье – правителя Византии стали роковыми для его державы… Османский султан, напротив, встретил Урбана с почетом и пообещал ему вознаграждение, многократно превышавшее любые посулы византийцев, – при условии, что тот сможет отлить для османов орудие, способное разрушить неприступные стены имперской столицы. «Я могу изготовить бомбарду[73], которая будет бросать каменные ядра любой величины, – с гордостью ответил мастер. – Я хорошо знаком с их фортификацией. Не только ее стены, но и вавилонские превратит в порошок выпущенное из моей бомбарды ядро».

Урбан сдержал слово. За отпущенное ему время он построил для турок десятки пушек самого разного размера – от корабельных до осадных. Главной среди них, настоящим шедевром, была так называемая «Базилика» – гигантская бомбарда длиной больше 8 метров и весом примерно в 32 тонны. Орудие, также известное как «Османская пушка», могло раз в час посылать шестисоткилограммовое ядро на расстояние до двух километров! Для ее обслуживания требовался артиллерийский расчет численностью до 700 человек, а на место службы бомбарду два месяца тащили 60 пар крупных волов… Прежде чем разрушиться от собственного отдачи, чудовищное орудие успело выстрелить всего несколько раз, но и этого оказалось достаточно – как и обещал Урбан, выпущенное из его «Базилики» ядро пробило брешь в стене, ограждающей Константинополь, и тем самым обеспечило османам победу. Символично, что тот день стал роковым и для самого венгерского мастера – во время обстрела инженера убило осколками разорвавшегося ствола отлитой его руками пушки…[74]

Активная подготовка османов к войне не укрылась от бдительных византийцев. И уж конечно, они не могли не заметить строительства летом 1452 года мощной османской крепости всего в нескольких километрах от столичных стен. Крепость Богаз-кесен позволяла османам контролировать движение судов по Босфору и при необходимости отрезать Константинополь от богатых хлебом черноморских городов. Протест императора Мехмед презрительно проигнорировал, отослав византийских послов обратно. Следующих парламентеров он приказал обезглавить, фактически объявив тем самым войну империи.

Увы, византийцы сами дали Мехмеду повод пренебречь заключенными ранее договоренностями, когда попытались шантажировать его, требуя удвоить оплату за содержание в Константинополе его дяди Орхана. В противном случае, намекали посланцы императора, Орхан – такой же законный наследник османского трона, как и сам Мехмед, – может при их поддержке захватить в султанате власть, как сделал некогда Мустафа.

«Вы думаете нагнать страху вашими выдумками? – укорял византийцев убежденный противник войны с империей Халил-паша. – Мы вам не дети, неразумные и бессильные. Покойный султан Мурад был кроток и всем друг, но его сын Мехмед не таков. Вы еще не знаете его смелую и дикую силу, поэтому лучше оставьте свои коварства. Ими вы только ускоряете свою погибель». Так в итоге и случилось…

Гораздо более удачным ходом была идея Георгия Сфрандзи женить императора Константина на вдове Мурада II Маре Бранкович. Заступничество этой влиятельной женщины и военная помощь сербского деспота, ее брата, могли бы если и не спасти империю, то хотя бы отсрочить ее конец. Однако Палеолог колебался. Воистину, гордость – утешительница слабых! Византийцы – «ветвь тщеславия… выжимки рода эллинов… истинно презирающие другие людские народы»[75] – переоценили свои возможности в последний раз. Эпидемии тифа и чумы, периодическая нехватка продовольствия и десятилетия неизбывной турецкой угрозы опустошили их великую в прошлом державу. Некогда блистательный Константинополь в середине XV века был лишь бледной тенью себя прежнего.

Бургундский пилигрим и шпион Бертрандон де ла Брокьер, посетивший православную столицу по приказу герцога Филиппа Доброго, описывает царившие в городе упадок и уныние. Великолепные античные термы и театры заброшены, позабыты жителями, ипподром частично разрушен и на нем проходят устроенные по турецкому образцу скачки и соревнования по метанию дротиков. Местная знать, по свидетельству де ла Брокьера, во всем подражает османам; те же обычаи, которые греки позаимствовали у обитателей Западной Европы, выхолощены и потеряли первоначальный смысл. Так, рыцарские турниры, устраиваемые константинопольскими аристократами по примеру воинственных франков, слишком «миролюбивы»: оружие участников заменено на деревянную бутафорию, а во время ристалищ «никто не погибает и не бывает даже ранен». Известие о падении византийской столицы не вызвало у де ла Брокьера ни сочувствия, ни удивления: «Уже на момент моего путешествия греки были такими же рабами турок, какими они являются и сейчас. Хотя они тогда и показались мне бедными и несчастными, на самом деле они заслуживают еще и худшего наказания, так как этот народ погряз в грехах», – писал он.

Впечатление бургундца о положении в Константинополе подтверждают и другие источники. Судя по одной из древнейших карт византийской столицы авторства Кристофоро Буондельмонти, в кольце древних стен некогда величественный город представлял собой дюжину разрозненных поселений и деревушек, перемежаемых пустырями, одичавшими садами и полями, засеянными кукурузой. По оценкам историков, к моменту осады Константинополя Мехмедом II численность его населения не превышала сорока тысяч человек, часть из которых были мусульманами или ренегатами. Утративший лидерство и в политике, и торговле – деловая активность давно переместилась в Эдирне и венецианские фактории – Константинополь уже не представлял для османов особой практической ценности. Однако это был пусть поблекший, но символ имперского величия, последний бастион христианского мира в Азии, завладеть которым жаждал тщеславный Мехмед II.

Ситуацию усугубляли внутренние религиозные распри, которые исчерпывающе характеризует знаменитое высказывание первого министра и мегадуки[76] Луки Нотараса: «Лучше нам видеть над городом турецкий тюрбан, чем папскую тиару!» Когда осенью 1452 года в Константинополь прибыл бывший митрополит Киевский и всея Руси, а в то время легат Святого престола Исидор, рядовое православное духовенство и городская чернь встретили его в штыки. «Беспорядочная и праздношатающаяся толпа, – писал византийский историк Дука, – выйдя из… харчевни, с бокалами, полными [неразбавленного] вина в руках, принялась анафемствовать униатов и пить в честь иконы Богоматери, призывая ее быть заступницей и защитницей города».

Исидор был принят откровенно враждебно, хотя он привел с собой в помощь византийцам двести добровольцев-латинян и семь с лишним сотен отборных генуэзских наемников под командованием знаменитого кондотьера Джованни Джустиниани Лонго. По его совету, не дожидаясь появления под стенами города всей османской армии, император Константин распорядился свезти под защиту стен все доступные запасы продовольствия, включая «еще незрелую жатву»[77], и запереть ворота.

В марте 1453 года османы начали стягивать к обреченному Константинополю войска. По разным оценкам, на штурм города Мехмед привел от 100 до 120 тысяч воинов – невиданная ранее византийцами мощь, противостоять которой вынуждены были всего чуть более семи тысяч защитников столицы. Передовые части турок в несколько дней превратили предместья имперской столицы в «скифскую пустыню», виноградники Перы[78] были сожжены, османские фуражиры трудились день и ночь. Чтобы немного осадить врага и воодушевить собственных подданных, император Константин сделал в первых числах апреля вылазку, стоившую не ожидавшим такой дерзости туркам несколько десятков жизней.

Успешная контратака приободрила гарнизон и вселила в горожан надежду на благополучный исход. В конце концов, древние стены имперской столицы повидали уже столько осад! Уныния не было и среди христианских командиров, лучше понимавших, каков расклад сил. Невзирая на подавляющее численное превосходство врага, ни император Константин, ни искушенный в обороне цитаделей наемник Джустиниани не собирались опускать руки и облегчать туркам задачу. Со стороны Мраморного моря город считался неприступным – помимо мощных стен его надежно защищали сильные течения и подводные рифы. На случай маловероятной атаки с этого направления стражу там несли немногочисленные венецианцы и не слишком боеспособные греческие монахи. Участок у гавани Элефтерия доверили шехзаде[79] Орхану и шести сотням преданных ему османов.

По приказу фактически командующего обороной города Джустиниани Лонго византийцы разрушили мосты через ров и перегородили Золотой Рог цепью. На поверхности воды ее удерживали деревянные плоты. Один конец огромной цепи был закреплен на башне Святого Евгения, второй – на северном берегу залива. Цепь не только препятствовала высадке османского десанта под северные стены столицы, но и надежно укрывала небольшой имперский флот, состоявший всего из 26 судов, из которых византийцам принадлежали только десять, а остальные – венецианцам, генуэзцам, критянам и каталонцам.

Завершая приготовления на севере, Лонго распорядился привести в порядок и усилить укрепления Влахернского квартала. Основное внимание кондотьер уделил укреплению стен района Месотихион, расположенного почти в центре. Здесь по каменной трубе в город втекала река Ликос, и рельеф участка понижался почти на 30 метров. Это было самое уязвимое место обороны, защитой которого вызвался командовать сам император. На южном участке городских стен распоряжался родич императора грамматик Феофил Палеолог. Ему помогал печально известный интриган Димитрий Кантакузин вместе со своими людьми.

5 апреля 1453 года к древним стенам имперской столицы подступили основные силы османов. По заведенному обычаю султан предложил императору Константину сдать город без сопротивления – в обмен на личную неприкосновенность и владения в Морее. Василевс ответил, что согласен заплатить любую посильную дань и уступить туркам любые земли, кроме столицы. По словам хрониста, Константина устрашало «порабощение жителей города, насилие над женщинами, распущенность в отношении целомудренных дев и обрезание мальчиков, разрушение церквей и глумление над святыми ликами, обращение мест поклонения Богу в… жилища демонов». Так что открыть столичные ворота василевс отказался. Тогда заговорили пушки.

11 апреля османы установили напротив ворот Святого Романа свою крупнокалиберную артиллерию и начали первую в истории осадного дела массированную бомбардировку городских укреплений. Рядом с красным, вышитым золотом султанским шатром турецкие пушкари водрузили чудовищное творение инженера Урбана – устрашающих размеров бомбарду «Базилика». Георгий Сфрандзи пишет, что «в результате… много прекрасных домов и дворцов близ стен были приведены в негодность. А бомбардами турки вызвали в городе смятение: с шумом и грохотом они били из них по стенам и башням. И не утихал бой ни днем, ни ночью, все время продолжались схватки, стычки и стрельба». Менее чем за неделю внешняя стена была частично разрушена. Лишь неопытность турецких канониров до поры спасала укрепления от более серьезных повреждений. Осажденные пытались отплатить османам их же монетой, но построенные за столетие до изобретения пороха древние башни не годились для установки на них пушек.

Поздним вечером 18 апреля Мехмед послал своих солдат на первый штурм. Под грохот барабанов, распевая боевые песни, османы пошли на приступ. Основной их задачей было растащить или сжечь деревянные завалы, спешно устроенные защитниками города на месте обрушенных ядрами каменных блоков внешней стены. Атака сосредоточилась на узком участке, где численное превосходство турок не имело значения. На пути у них встали опытные, превосходно экипированные итальянские наемники во главе с самим Джустиниани Лонго. Четырехчасовой бой убедительно продемонстрировал, что при равном соотношении сил дисциплина и выучка гораздо важнее, чем исступленная ярость. К тому моменту, когда турецкие горны заиграли отбой, османы, по свидетельству очевидцев, потеряли от двух до четырех сотен бойцов. Защитники уцелели все – сказалось и личное мастерство кондотьеров, и гораздо более качественные доспехи.

Столь легкая победа над турецкими ордами вернула горожанам оптимизм и мужество, которые возросли после следующего триумфа. 20 апреля в виду городских стен показались четыре корабля: три посланные папой генуэзские галеры, груженные оружием и хлебом, и византийское судно с трюмами, полными зерна. Османский флотоводец Сулейман Балтоглу немедленно отправил турецкие триремы на перехват, но генуэзцы спокойно продолжали движение, словно не замечая в заливе сотни вражеских кораблей. Впрочем, первые же попытки абордажа показали, что их отвага отнюдь не была самоубийственной. Напротив, гибель ждала непривычных еще к морским сражениям османов. По меткому выражению историка Эдуарда Гиббона, «турецкий флот, поспешно построенный и несовершенный, создал не талант народа, а воля султана», и поэтому неудивительно, что ветер и волны в тот день были на стороне генуэзцев.

С высоких бортов своих кораблей христиане безнаказанно обстреливали более приземистые суда противника и успешно отбивали все их попытки применить абордажные багры. «Греческий огонь», которым генуэзцы щедро поливали тесно скученные османские триремы, превращал их в неуправляемые факелы, которые ветром прибивало к другим судам османской эскадры. Пожар стремительно распространялся, пожирая корабль за кораблем.

Мехмед II наблюдал за происходящим с берега, подгоняя своих моряков взмахами булавы и грозными криками. Наблюдая бедственное положение своего флота, он настолько разъярился, что погнал коня прямо в воду и опомнился, лишь когда волны уже доходили скакуну по грудь. Телохранители в тяжелых доспехах безропотно следовали за ним…

В какой-то момент византийцам на стенах показалось, что удача отвернулась от генуэзцев: море успокоилось, штиль подарил османам шанс окружить генуэзцев и побороть их наконец – если не умением, так числом. Тогда христиане пришвартовали свои корабли один к другому, образовав на воде невероятную четырехбашенную крепость, приблизиться к которой безнаказанно не мог ни один легкий турецкий корабль. «Моряки же генуэзских кораблей, как орлы крылатые, словно молнии, низвергали из метательных машин снаряды и разбивали неприятельские корабельные снасти. И страх немалый сделался у турок, – описывал морское побоище историк Дука. – Тучи дротиков препятствовали опускать в воду весла, а море превратилось как бы в сушу». К вечеру ветер вновь наполнил паруса отчаянных генуэзцев, и те смогли выбраться из ловушки, расталкивая более легкие корабли противника корпусами.

В сумерках Балтоглу уже не мог различить, где свои корабли, а где чужие. Не обращая внимания на брань и проклятия Мехмеда II, флотоводец приказал остаткам эскадры отходить на стоянку. Византийцы тотчас, воспользовавшись темнотой, ослабили цепь, встретили генуэзцев и под усиленным эскортом сопроводили их к причалам Золотого Рога. Столичные жители ликовали. Героев славили и на улицах, и в церквях, и в поместьях знати. В лагере же османов царило совсем другое настроение…

До крайности взбешенный Мехмед II обрушился на «виновника» его позора Балтоглу с оскорблениями. Пока рабы держали адмирала за руки и за ноги, султан лично нанес ему сто ударов позолоченным жезлом для экзекуций. Только засвидетельствованное офицерами личное мужество флотоводца и полученная им накануне серьезная рана – один из метательных снарядов выбил ему глаз – спасли Балтоглу от смерти. Он был лишен всех постов и титулов, а имущество его семьи конфисковали и раздали янычарам.

Гнев настолько ослепил Мехмеда, что он пропустил благоприятный момент для взятия города. 21 апреля обстрел турецкой артиллерии обрушил одну из центральных башен и часть стены рядом с нею. Пойди османы в этот момент на штурм – и остановить их атаку, по мнению защитников города, было бы невозможно. Но султан в это время метался по берегу в поисках способа покарать раззадоривших его генуэзских моряков. В конце концов его тактический гений отыскал способ сделать это.

22 апреля османы по сооруженной инженерами гати волоком перетащили 70 тяжелых боевых кораблей к северному берегу Золотого Рога – поразительно сложное и трудозатратное предприятие. Впрочем, людей у Мехмеда хватало. Засевшие в Пере выходцы из Генуи могли бы помешать османам, но предпочли не вмешиваться. Вероятно, они же предупредили султана о предстоящей ночной попытке венецианцев сжечь турецкие корабли. Вековое соперничество между двумя торговыми республиками вспыхнуло с новой силой. Только авторитет Джустиниани Лонго и обращение императора, воззвавшего к их совести, ненадолго притушило давнюю вражду.

Оттеснив имперский флот к цепи, протянутой через пролив, турки соорудили понтонный мост из винных бочек и спустили на воду множество плотов с установленными на них пушками. Бомбардировка Влахернского квартала еще и с воды нанесла бóльший урон осаждавшим, нежели стенам, – отдача от залпов частенько отправляла османские орудия на дно залива, – но имела сильный психологический эффект. Любому, пожелавшему взглянуть со стен в сторону Золотого Рога, становилось ясно: обороняющиеся потеряли контроль над заливом.

Шесть недель осадная артиллерия методично обстреливала городские укрепления. Несколько раз в день, заглушая грохот обычных орудий и даже церковные колокола, над Константинополем раздавался гром выстрела гигантской бомбарды мастера Урбана. «Господи, помилуй!» – в ужасе кричали обитатели Константинополя, заслышав гул летящих из ее жерла камней, «и были эти камни черного цвета»…

В начале мая Мехмед дважды бросал войска на штурм городских стен: 7-го числа – у Месотихиона, а ночью 13-го – у Влахерн. «И был бой губительный и ужасный. И одна часть турок яростно сражалась в этой схватке и свалке, а другая бросала в ров бревна, разные материалы и землю… Навалив все это, турки проложили себе широкую дорогу через ров к стене. Однако наши мужественно преграждали им путь, часто сбрасывали турок с лестниц, а некоторые деревянные лестницы изрубили; благодаря своему мужеству мы неоднократно отгоняли неприятелей», – так описывал одну из атак Георгий Сфрандзи.

Ночь 18 мая принесла осажденным последний крупный успех. Под покровом темноты кто-то из защитников смог проползти к позициям османов и взорвать пороховую бомбу под построенной ими гигантской осадной башней с деревянным каркасом и защитным покровом из верблюжьих и буйволиных шкур. «Если бы и тридцать семь тысяч пророков сказали мне, что эти нечестивцы в одну ночь могут сделать такое, я бы не поверил!» – воскликнул наутро пораженный султан.

23 мая имперским саперам удалось обрушить османский подкоп под стены Константинополя. Однако этот небольшой успех уже не мог подбодрить горожан, оглушенных ужасными вестями. Наутро турецкую морскую блокаду прорвал посланный на поиски венецианского флота разведывательный корабль. Результаты его вылазки были неутешительны: моряки не обнаружили никаких признаков обещанной Константинополю военной помощи. Западные христиане бросили своих восточных единоверцев на произвол судьбы и врага. Теперь и самые завзятые оптимисты понимали: столица обречена. На стенах города царило уныние. Хотя потери византийцев за время осады были на удивление невелики, защитники, в отличие от османов, не могли заменить павших воинов новыми. Многие горожане страдали от ран и все без исключения – от недоедания и сильнейшей усталости.

Словно в довершение всех бед, в ночь на 24 мая случилось лунное затмение, заставившее горожан вспомнить древнее пророчество о том, что Константинополь падет «не раньше, чем убудет Луна». Чтобы отвратить беду, собрали крестный ход, который должен был обойти столицу с самой почитаемой иконой Богородицы – небесной покровительницы города. Во время шествия святой лик вдруг упал в грязь, а вскоре город окутал сильнейший туман, насланный, как шептались на улицах, самой Пречистой Девой, дабы православные не увидели, как она покидает обреченный город. Туркам же явилось другое знамение – многие из них якобы наблюдали необъяснимое свечение вокруг купола Святой Софии. Сопровождавшие османскую армию религиозные деятели поспешили успокоить солдат, сообщив, что это свет истинной веры, которая вот-вот озарит древнюю твердыню неверных.

26 мая в ставке султана состоялся военный совет. Халил-паша, с самой юности Мехмеда последовательно выступавший против его военных авантюр, убеждал султана снять осаду и удовлетвориться данью. Великий визирь указывал на риск оказаться меж двух огней, если вдруг европейские государи придут, как обязались, на помощь гибнущему Константинополю. Не меньшая опасность грозила султану и от его собственных солдат. Позорные поражения флота и огромные потери – при полном отсутствии очевидных для простых воинов результатов – заставляли их роптать с каждым днем все больше. От бунта, заявлял Халил-паша, войско пока удерживали только почтение к султану и страх перед ним.

«Если тебе это угодно, хорошо было бы уйти отсюда, чтобы не случилось с нами чего худшего», – закончил старик свою речь. Мехмед выслушал его с искаженным от гнева лицом. Тогда вперед выступил давний султанский фаворит и соперник великого визиря Заганос-паша, бывший некогда наставником маленького Мехмеда. «Ободрись, наш повелитель! – обратился он к своему царственному воспитаннику. – Невозможно прибытие сюда флота из Италии. Да пусть бы он даже и прибыл – разве это для нас опасность? Ведь никогда не придет с ним столько народу, чтобы сравняться хотя бы с половиной нашего войска или даже четвертью его. Поэтому нет надобности тебе иметь страх перед кем-либо, кроме как перед Богом. Будь же мужествен, радостен и силен».

Сама мысль об отступлении сейчас, когда мечта всей его жизни лежала на расстоянии броска камня, была невыносима для молодого султана. Он твердо решил, что битва за Константинополь принесет ему либо погибель, либо бессмертную славу. «Невозможно, чтобы я удалился, – подытожил Мехмед, закрывая совет. – Или я возьму город, или город возьмет меня». Решающий штурм назначили на третий день.

Накануне султан предоставил османским воинам день на отдых и подготовку к сражению. Оба государя воспользовались этой передышкой, чтобы обратиться к войскам – каждый в своем ключе. Мехмед II заранее пообещал своим солдатам в качестве награды три дня беспрепятственных грабежей вражеской столицы. «Я заберу здания и стены, – объявил султан, – другое же всякое сокровище и пленные пусть будут вашей добычей». Тем, кто особенно отличится при штурме, султан посулил удвоенное жалованье до конца жизни. Не забыл, впрочем, он и о грозном стимуле: «Но вдруг услышу я, что кто-то из вас вернулся в палатку, а не бился на стенах, то пусть даже он скроется, улетев на крыльях, бегство не спасет его от мучительной смерти!» – добавил султан.

Напутственная же речь императора Константина, как верно заметил Эдуард Гиббон, стала надгробной речью над могилой Восточной Римской империи. Последний Палеолог напомнил соратникам об их долге – уже не перед ним, «умаленный в своем достоинстве и значении», – но перед их общими предками, «героями Греции и Рима», и перед «верой Христовой». После этого император обошел собравшихся, прося у них прощения за любую прошлую обиду. Душераздирающее обращение Константина произвело сильное впечатление. Вчерашние непримиримые оппоненты по его примеру обнимали друг друга и просили прощения за все. Многие плакали. Такое же поразительное единение царило на улицах. На всенощной службе под сводами долгие месяцы пустовавшего храма Святой Софии рядом преклоняли колени и православные ортодоксы, и сторонники унии с Западом, и латиняне. Знать и простолюдины молились бок о бок, рядовые исповедовались вместе с командирами. И все же трогательная соборность была недолгой. С богослужения одни спешили к своим семьям, другие – на боевые посты.

Штурм начался в ночь на 29 мая. Чтобы измотать защитников города, султан сначала бросил на стены башибузуков – нерегулярную, плохо экипированную пехоту, больше напоминавшую наспех вооруженную толпу, нежели настоящее войско, – с приставными лестницами. «Два часа продолжалась эта плачевная и ужасная битва, – писал Георгий Сфрандзи, – и перевес, по всему, был на стороне христиан… Великое множество ворогов было перебито камнеметными машинами… наши сжигали неприятелей, бросая в них со стен греческий огонь. Вражеские лестницы и тому подобные сооружения наши воины рубили, а поднимающихся по ним турок поражали сверху тяжелыми камнями и отгоняли метательными копьями и стрелами. Туда, где видели толпу, наши стреляли из пушек, и много турок ранили и убили… Вследствие усталости от боя и от сопротивления [османы] были так озадачены, что хотели уже повернуть назад, чтобы получить передышку», но позади башибузуков в качестве заградительных отрядов стояли янычары, готовые убить на месте любого, кому изменило мужество.

Когда атака ополчения захлебнулась, на приступ пошли анатолийские турки, выгодно отличавшиеся от первой волны нападавших железными доспехами и железной же дисциплиной. Они шли в бой под гром барабанов, заглушаемый только ревом гигантской бомбарды Мехмеда, возобновившей обстрел городских укреплений. На рассвете одно из выпущенных ею ядер обрушило башню. Поднявшаяся пылевая завеса позволила трем сотням османов ворваться в пролом, но там их окружили и перебили византийцы.

Неудача анатолийцев сильно обескуражила Мехмеда. Следующий провал означал бы конец осады и, вполне возможно, конец его правления. В третью атаку султан послал лучших воинов – грозных янычар. Он лично проводил их до крепостного рва, подбадривая своих любимцев льстивыми похвалами и обещаниями крупной награды тому из турецких воинов, кто первым ступит на улицы Константинополя. Однако прошел час, а нападающие так и не добились сколько-нибудь существенного успеха. На хаотичном нагромождении, в которое превратили восьмиметровую стену осадные пушки, защитники города дрались с турками уже врукопашную. В самый тяжелый момент, когда уже казалось, что османы прорвут оборону, на передовой появился император Константин и лично возглавил контратаку, взывая к защитникам города: «Братья, стойте мужественно! Вижу теперь, что толпа неприятелей начинает уже ослабевать и понемногу рассеивается: идут они беспорядочно и не по обычаю своему; надеюсь на Бога, что победа будет наша!» По свидетельству Сфрандзи, «у входов разыгралась страшная битва: завязалась рукопашная схватка, и количество убитых с обеих сторон было велико», но византийцам удалось отбросить янычар. После этого натиск на укрепления начал слабеть и перед осажденными забрезжила надежда. А потом османы обнаружили, что малые Цирковые ворота – незаметная калитка в Феодосиевых стенах, через которую генуэзцы Боккиарди делали вылазки, – не заперты…

Полсотни янычар беспрепятственно пробрались на стену и установили там зеленый флаг. Увидев свое знамя над зубцами стены, османы воспрянули духом. Защитники, наоборот, дрогнули, их ряды смешались. Кто-то крикнул, что враги уже на улицах столицы. Началась паника. Хороший командир еще мог бы спасти положение, восстановить строй и нейтрализовать прорвавшихся на стену янычар, но… Джустиниани Лонго, раненный в грудь выстрелом из пищали, покидал передовую. Напрасно император напомнил ему о долге и умолял не оставлять пост. Кондотьер лишь слабо покачал головой: «С турками сегодня Бог», – и велел соратникам нести его прочь, на галеру.

Забыв все прежние заслуги Лонго, которому много раз пели дифирамбы, отмечая его отвагу и лидерские качества, многие хронисты прямо обвиняли итальянца в том, что именно его трусость погубила Константинополь. Вот что писал Сфрандзи: «Этот столь опытный в военном деле человек, когда увидел, что из его тела течет кровь, весь переменился: не помня о храбрости и искусстве, которые первоначально обнаруживал, теперь от страха разинул рот и вообще после этого стал ни к чему не годен».

Воодушевленные турки пробились на вершину завалов. Первым на их гребне показался янычар богатырской стати по имени Хасан. Правда, насладиться обещанной за этот подвиг наградой он не успел – огромная глыба, выпущенная из византийского камнеметного орудия, убила и его, и еще полторы дюжины янычар. Но гибель товарищей никак не сказалась на рвении остальных воинов. В османской армии, в отличие от феодальных дружин старой Европы, проявленная смельчаками в нужный момент доблесть гарантировала им почести, богатство и даже титул. Поэтому, несмотря на смертельный риск, никто не желал упускать счастливого шанса.

Развевающийся над стенами турецкий стяг и слухи о дезертирстве Джустиниани Лонго сломили дух защитников. Прежде чем ворота успели закрыть, они оказались заблокированными массой бегущих в слепом ужасе византийских солдат. Так, буквально на «загривках врага», янычары ворвались в Константинополь. По одной из версий[80] наблюдавший весь этот хаос император с горечью воскликнул: «Город пал, а я еще жив!» – после чего сорвал с себя царский плащ и ринулся наперерез османам. За ним последовало всего три или четыре человека… Больше их никто не видел. Вместе с Константином Палеологом во вторник 29 мая 1453 года погибла и Византийская империя.

Джустиниани Лонго ненадолго пережил своего нанимателя. Ранение, которое последний Палеолог в сердцах назвал «незначительным», свело кондотьера в могилу менее чем за трое суток. Впрочем, Георгий Сфрандзи, так и не простивший Лонго его ухода с передовой, написал, что скончался итальянец от «огорчения и позора».

Бывший митрополит Киевский и всея Руси Исидор попал в плен, но встречи с палачом избежал, прибегнув к хитрости: вместо него Мехмеду предъявили неизвестного мертвеца, облаченного в кардинальскую сутану. Вскоре Исидор сбежал из турецкой неволи и добрался до Рима, где продолжил службу Святому престолу.

Воины османского шехзаде Орхана, само существование которого послужило формальным предлогом осады Константинополя, сопротивлялись дольше всех. Доверенный им участок стены держался и после того, как все остальные укрепления сдались на милость победителя. Орхан же не мог надеяться на милость своего царственного родственника и потому бился до последнего. В конце концов он поменялся одеждой с каким-то монахом и выбросился из бойницы башни, надеясь спастись на одном из кораблей, но был опознан пленным греком и обезглавлен.

Увы, это было лишь начало… «Не знал я, для каких времен сохранило меня провидение», – в ужасе писал уцелевший друг и помощник погибшего императора Георгий Сфрандзи. Впрочем, ему, как и большинству византийских аристократов, беспокоиться было не о чем. По обыкновению, султан намеревался не разрушать сложившуюся иерархию власти, а просто встать на ее вершине. Мехмед II распорядился выкупить знатных пленников у захвативших их солдат и, снабдив многих деньгами и подарками, отпустил восвояси. Среди спасенных оказался и мегадука Лука Нотарас. Экс-министра Мехмед пообещал сделать губернатором Константинополя. Милость султана, однако, оказалась недолговечной. Уже на следующий день Нотараса казнили вместе с отпрысками – за отказ отправить в свиту султана младшего, известного своей красотой сына.

Рядовые горожане пострадали значительно сильнее. Количество убитых, по свидетельству очевидцев, доходило до четырех тысяч человек, угнанных в рабство исчислялось десятками тысяч. «Перед глазами зрителя расстилался лагерь, полный призывающих друг друга мужчин и женщин, полный детей, безумно испуганных этим ужасным несчастьем», – так описывается эта трагедия в хрониках. Именно люди, последняя ценность обедневшего Константинополя, стали главной добычей османов. Слухи о награбленных турками несметных богатствах – якобы янычары «продавали самоцветы как стекло, а золото словно медь» – представляются историкам художественным преувеличением. Венецианский посол при императорском дворе Николо Барбаро, автор «Дневника осады», оценивает общую стоимость османских трофеев всего в 300 тысяч дукатов…

Косвенно это подтверждается и тем фактом, что вместо обещанных Мехмедом трех дней резня и грабежи продолжались всего около суток. Все это время султан благоразумно не ступал на испачканные кровью, смешанной с пеплом, мостовые. К вечеру второго дня дисциплина была восстановлена. В окружении телохранителей и сановников Мехмед въехал в Константинополь и направился к величественному собору Святой Софии. Там он вознес благодарственную молитву за дарованную ему победу. Торжественность момента испортили несколько фанатиков, продолжавших разбивать мозаику с христианскими символами. Султан в гневе схватился за меч и зарубил одного из вандалов. Собор Святой Софии по его приказу перестроили в мечеть, прежнее название переделали на турецкий лад: Айя-София. Второй по величине православный храм города – собор Святых Апостолов – остался по приказу султана нетронутым, и даже не прерывались службы для уцелевших христиан.

Чтобы вернуть в город бежавших от войны жителей, Мехмед пообещал освободить их от налогов. Переселенцам-ремесленникам тоже предоставляли льготы и налоговые послабления – османское правительство желало как можно скорее восстановить былое экономическое значение Константинополя. В опустевшие дома заселялись анатолийские турки, армяне, а позднее и греки из столицы Трапезундской империи. По приказу султана городские власти срочно восстанавливали разрушенные во время осады и штурма здания и строили новые – в том числе знаменитый Капалы-чарши, Большой базар. Вскоре в Константинополе, который в просторечии турки называли Истанбул[81], началось возведение нового султанского дворца Топкапы, или Нового Сераля.

21 июня 1453 года Мехмед покинул бывшую византийскую столицу и с триумфом вернулся в столицу османскую. Не впервые правитель османов возвращался туда с победой и трофеями, но на этот раз все изменилось – в ворота Эдирне под грохот барабанов и рев труб въезжал уже не просто турецкий султан. Как преемник византийских императоров, Мехмед принял титул Кайсер-и Рум, то есть Цезарь Рима[82]. Закрепляя изменение своего статуса, он вторично совершил ритуал «таклиди сеиф» – торжественного опоясывания мечом Османа, окончательно ставшего отныне для османских султанов аналогом коронации.

Провозгласив себя наследником Римской империи, Мехмед II недвусмысленно обозначил свои претензии на обладание абсолютной властью и над Востоком, и над Западом. Смену политического курса и самого позиционирования османской державы в мире Мехмед начал с радикальных внутренних реформ. 30 мая, на следующих день после взятия Константинополя, великий визирь Чандарлы Халил-паша был обвинен султаном в измене и смещен с должности. Первое время арестанта содержали в его собственном походном шатре, а после возвращения султанского двора в Эдирне заточили в тюремную башню. Просьбу низложенного визиря о совершении паломничества в Мекку султан проигнорировал и в августе по приказу злопамятного повелителя Халил-пашу удушили тюремщики. «И смерть его причинила всему войску безмерную скорбь, потому что он был любим всеми и во всех делах был хорошим советником».

Расправа Мехмеда над давним оппонентом стала лишь первым этапом постепенного перехода османской державы к абсолютной монархии. Могущественные потомки соратников первых Османов, авторитетные полевые командиры приграничных налетчиков-газиев, представители анатолийской племенной знати – все эти придворные группировки боролись за влияние и представляли угрозу султанской власти. Со временем Мехмед отстранил от управления страной всех ставленников «старой элиты» и заменил их на людей безвестных, но безгранично преданных лично ему. Отныне и почти до конца жизни султана-завоевателя никто открыто не противился его смелым реформам и военным авантюрам, первой из которых стал поход на Сербию.

Ни заступничество вдовы Мурада II Мары Бранкович, ни 12 тысяч дукатов ежегодной дани не спасли сербского деспота от турецкого вторжения, случившегося уже на следующий год после падения Константинополя. Многоопытный Георгий Бранкович сдал часть территорий без борьбы и убеждал – пусть и не всегда успешно – местных жителей не сопротивляться: «А если есть на то Божья воля и вы поддадитесь турецкому султану, я вас с Божьей помощью освобожу». За 1454 год новый великий визирь Заганос-паша овладел городами Ново-Брдо и Приштиной и захватил всю Южную Сербию, оставив деспоту только «то, что от Моравы до Смередева». Удовлетворение от хороших новостей Мехмеду II испортило покушение на его жизнь. Несколько пригнанных из Ново-Брдо юношей, взятых прислуживать во дворце, пронесли в опочивальню султана кинжалы: «Если мы этого турецкого пса убьем, тогда все христианство будет освобождено, а если нас поймают, тогда мы будем мучениками перед Господом Богом», – поклялись они. Только предательство одного из заговорщиков спасло Мехмеда от смерти. В следующем году сербской кампанией султан руководил уже лично.

Сербия находилась в сложнейшей ситуации: с одной стороны на нее надвигались турки, с другой – венгры. Жители многих селений и городов, уставшие от династических распрей и неопределенности, приветствовали турок как защитников. Но и там, где османам не были рады, мало кто осмеливался взяться за оружие – после падения Константинополя войска Мехмеда представлялись соседям неисчислимой и непобедимой ордой. Иного мнения придерживался Янош Хуньяди, самый преданный враг османов. Летом 1456 года ему представилась возможность доказать свою правоту делом и посчитаться с «султаном поганых» – пусть не с Мурадом, так хоть с его сыном! – за поражения в битвах при Варне и на Косовом поле.

14 июля, через десять дней после того, как армия Мехмеда II обложила Белград, флот Хуньяди атаковал османские суда на Дунае и отправил на дно три боевые галеры. Досадный прорыв блокады города, впрочем, нимало не охладил решимость султана завладеть им. После недельной артподготовки туркам удалось обрушить одну из крепостных стен – белградский замок, по праву считавшийся жемчужиной средневековой военной архитектуры, одним из первых в истории фортификационной мысли перестраивался с расчетом противостояния пушечному обстрелу, – и вечером 21 июля Мехмед послал войска на штурм. Султанской гвардии удалось прорваться в Нижний город и подступить к стенам цитадели. Янычары даже смогли водрузить на них османский флаг, но уже в следующее мгновение некто Титус Дугович подобно Милошу Обиличу пожертвовал собой – вместе с вражеским стягом бросился вниз, на камни мостовой…[83] Счастливый для штурмующих момент был упущен. По команде Яноша Хуньяди защитники Белграда подожгли несколько домов, отрезав янычар от основных сил. После жестокой уличной сечи осажденные вытеснили турок за линию обороны.

На следующее утро произошло странное. Вопреки приказу Хуньяди часть гарнизона вышла за стены и занялась мародерством – обирали непогребенные трупы османов. Мелкие стычки с пытавшимися помешать им турками быстро переросли в полномасштабное сражение, вступить в которое пришлось и Яношу Хуньяди с его венграми. В тыл османам ударило двухтысячное крестьянское ополчение. В своих «Записках янычара» серб Константин Михалович, не совсем, по очевидным причинам, объективный, писал: «Турки… никогда в жизни не слыхивали, чтобы столь малое число людей так сражалось и с такой силой». Мехмед II участвовал в рубке и собственноручно зарубил одного и сербских рыцарей, но был выбит из седла случайной стрелой[84].

Потерявшего сознание повелителя телохранители вынесли из свалки. Когда султан пришел в себя, ему сообщили, что после его ранения турецких солдат, вдвое превосходивших врага численностью, охватил «неизъяснимый ужас». Паническое отступление стоило османам не одну тысячу жизней. Командиры, пытавшиеся унять панику, погибли в бою или были убиты своими же подчиненными. Лагерь и обоз были брошены на поживу венграм. Особенно болезненной оказалась потеря гордости османов – их осадной артиллерии. Дюжина огромных бомбард и десяток орудий меньшего калибра попали в руки белградцев. Импульсивный Мехмед II, в одночасье лишившийся и славы непобедимого завоевателя, и своих любимых пушек, порывался принять яд, но приближенные уговорили его взять себя в руки. Скрепя сердце Мехмед приказал войску отступать, и в столицу потянулась вереница из 140 тяжело груженных повозок – но не с трофеями, как мечталось молодому султану, а с ранеными[85].

В честь той неожиданной, но судьбоносной победы, почти на столетие остановившей продвижение турок вглубь Европы, папа римский Каликст III распорядился в полдень звонить в церковные колокола – обычай, просуществовавший до наших дней. Анекдот же о том, что Каликст III наложил анафему на комету Галлея, чей длинный изогнутый хвост походил на турецкую саблю и якобы предрекал христианам неминуемое поражение, не находит подтверждений в исторических документах. Кроме того, астрономические расчеты показывают, что в начале июня, когда передовые отряды османов подходили к Белграду, комету еще не могли наблюдать в Восточной Европе.

Несмотря на провал под Белградом, к 1459 году османы контролировали бóльшую часть Сербии. За следующие несколько лет Мехмед присоединил к своим владениям Боснию и Морейский деспотат, во главе которого поставил смещенного с поста великого визиря Заганоса-пашу. После этого султан обратил свой взор на последние уцелевшие владения византийцев – Трапезундскую империю. Поразительно, но правивший ею узурпатор Давид Комнин не извлек никаких уроков из трагедии Константинополя и сам спровоцировал османское вторжение, отказавшись платить Мехмеду обещанную прежде дань. Блокировав Трапезунд и с моря, и с суши, султан направил к Комнину парламентеров. Послание, по словам Эдуарда Гиббона, состояло из одного-единственного вопроса: «Спасешь ли ты свои жизнь и богатство, сдав мне царство, или предпочтешь потерять все, что имеешь?» Узурпатор согласился. Покорность, однако, не спасла Комнина – через два года его обвинили в заговоре и удушили вместе с сыновьями. Мехмед распорядился, чтобы трупы не хоронили, а оставили падальщикам. Когда вдова Комнина нарушила волю султану и предала тела родных земле, ее имущество конфисковали в пользу султанской казны, и бывшая императрица окончила свои дни в ужасающей нищете. Жителей Трапезунда Мехмед переселил в Константинополь, а в их опустевшие дома вселил турок.

В 1462 году Мехмед II выступил против другого неплательщика дани – печально известного валашского господаря Влада III Цепеша, который в ответ на набеги гази предпринял два кровавых похода за Дунай, на подконтрольные туркам территории. Не делая разницы между османскими гарнизонами и местным христианским населением, Дракула вырезал обитателей нескольких приграничных крепостей и угнал множество пленных. Впрочем, не щадил валашский господарь и собственных подданных. Чтобы усложнить османам продвижение вглубь страны, Влад III прибегнул к ужасной тактике «выжженной земли»: на пути врага он дотла сжигал собственные города и деревни, отравлял источники и колодцы, а местных жителей безжалостно убивал – лишь бы захватчики не получили никакой помощи…

Впервые в своей жизни Мехмед, чья неумолимость нагоняла ужас на его придворных, встретил противника более жестокого, нежели он сам. Когда турки подошли к валашской столице Тырговиште, город встретил их невыносимым зловонием. За открытыми воротами османы обнаружили ужасный «лес трупов»: тела тысяч плененных Дракулой болгар и турок, посаженных на кол. Войти в город мертвых захватчики так и не решились и разбили лагерь под его стенами. Их брезгливость позволила Владу III одержать 17 июня 1462 главную в его жизни победу. Во время знаменитой «Ночной атаки» валашские солдаты перебили до 15 тысяч турок и вынудили противника спешно отступить обратно к границе. Правда, надежды Дракулы закончить войну, убив предводителя «неверных», не оправдались – во тьме и суматохе воины Влада III попросту перепутали султанский шатер с палаткой одного из его сановников.

Увы, к вящему разочарованию христианских государей громкий, но разовый триумф Дракулы не помешал Мехмеду в скором времени превратить Валахию в вассальное государство и посадить на ее престол своего фаворита Раду III Красивого, брата кровавого Влада Цепеша. Значительно бóльших успехов добился другой старинный враг османов – непримиримый Георгий Кастриоти, правитель албанского княжества Кастриоти, известный как Скандербег. В 1463 году он разорвал выгодное для Албании перемирие с турками. Не имея возможностей для фронтального противостояния с гораздо более многочисленным врагом, Скандербег использовал методы партизанской войны. За несколько лет его внезапные кавалерийские налеты нанесли османам достаточно чувствительных поражений, чтобы в 1467 году взбешенный султан направил против неуловимого горца огромную армию во главе с великим визирем Махмуд-пашой Ангеловичем. Несмотря на все усилия османов, Скандербег все же ускользнул от них и на этот раз – он закончил жизнь не на плахе, а в собственной постели, в окружении друзей и соратников. По преданию, когда султану доложили о смерти Скандербега, он радостно заявил, что уж теперь-то Европа наверняка будет принадлежать ему.

Под «Европой» Мехмед подразумевал прежде всего символическую столицу христианского мира Рим. Надменный Фатих мечтал добавить к своим многочисленным трофеям и ключи от Вечного города, восстановив таким образом легендарную древнюю империю, но уже под властью османов. К вторжению в сердце Европы Фатих готовился очень тщательно. Огромная сеть осведомителей и шпионов собирала для османского владыки сведения о состоянии итальянских укреплений и взаимоотношениях между европейскими государствами – настолько подробные, что некоторые исследователи называют османского султана «самым осведомленным человеком своего времени». После шестнадцати лет войны одержанная турками в 1479 году победа над могущественной Венецианской республикой продемонстрировала всем западным державам, что планы Мехмеда – отнюдь не пустое бахвальство.

В конце мая 1480 года турки осадили Родос, а летом того же года высадились в Италии, на тыльной стороне «каблука», где завладели городом Отранто. В Риме поднялась паника, папа Сикст IV готовился бежать за Альпы и требовал от христианских монархов немедленно организовать крестовый поход против турок. Масла в огонь подливало известие о том, что грозный Фатих якобы дал непреложный обет, что не вкусит никаких плотских удовольствий и не позволит себе ни минуты отдыха, пока не истребит все христианское племя и не водрузит знамя Пророка над резиденцией Святого престола…

Однако сколь ни сильна была вера современников в исступленный фанатизм османского султана, его невозможно назвать ни набожным, ни благочестивым. Настоящей религией Мехмеда II было лишь его неутолимое тщеславие, на алтарь которого Фатих бестрепетно бросал все новые и новые человеческие жизни. Для ревностного поборника ислама, каким его изображают европейские авторы, Фатих слишком часто обращался к недозволенным для любого мусульманина удовольствиям: молодой султан злоупотреблял вином и, по всей видимости, состоял в многочисленных гомосексуальных связях. Запретным страстям он предавался в своем новом константинопольском дворце Топкапы – подданным, восхвалявшим правоверного султана, вовсе не обязательно было знать, что повседневность «счастливого повелителя» и его вельмож разительно отличается от навязываемых пропагандой идеалов жизни богобоязненного мусульманина.

Еще одним явным нарушением исламского канона было тщеславное желание Мехмеда увековечить свой облик в западной манере рисования[86]. Турецкие живописцы, не имевшие опыта изображения людей, не могли удовлетворить прихоть своего господина, и тогда султан выписал мастера из Европы. По просьбе Мехмеда император Фридрих III прислал ко двору знаменитого венецианского художника Джентиле Беллини. Прежде чем позволить гостю написать свой портрет, мнительный Мехмед несколько месяцев испытывал его способности на менее значительных натурщиках. Лишь убедившись в таланте и надежности Беллини, султан разрешил венецианцу приступить к главной работе. 25 ноября 1480 года портрет, настоящий шедевр Беллини, был закончен. Картина стала самым известным изображением не только Мехмеда II, но и собирательным образом всех турецких султанов. За свою работу художник получил от царственного нанимателя крупную сумму и титул, аналогичный рыцарскому.

Кроме патологической подозрительности Мехмеда Беллини пришлось столкнуться и с гораздо более страшной гранью личности султана – его полным безразличием к человеческой жизни. Чтобы продемонстрировать художнику разницу между живым человеком и трупом, султан велел телохранителю обезглавить одного из рабов и любезно обратил внимание ошарашенного венецианца на то, как расслабляются мышцы лица отсеченной головы, пока перебитая ударом меча гортань еще продолжает судорожно сокращаться. Рядом с Мехмедом не чувствовали себя в безопасности ни слуги, ни высшие имперские сановники. Так, жертвой султанского гнева стал обожаемый народом бывший великий визирь Махмуд-паша Ангелович. Он явился к султану выразить соболезнования по поводу внезапной смерти любимого сына Мехмеда шехзаде Мустафы. Не слишком разумный шаг – о вражде Ангеловича и покойного принца знали все. Знал о ней и пребывавший в отчаянии султан. Увидев бывшего визиря не в траурных одеждах, он со слезами на глазах воскликнул: «Невозможно, чтобы враг моего сына остался жить!» – и приказал удушить своего старого соратника тетивой от лука…

Весной 1481 года Мехмед II Завоеватель выступил в свой последний поход. Куда именно должна была отправиться османская армия, так и осталось неизвестным – скрытный и подозрительный султан привычно держал план кампании при себе. Рассказывают, что однажды на вопрос о цели марш-броска он со смехом ответил: «Если бы хоть один волос в моей бороде прознал об этом, я бы вырвал его и сжег». В пути здоровье султана, страдавшего от ожирения и артрита, резко ухудшилось. Чтобы облегчить мучения больного, походный лекарь дал ему слишком большую дозу опиума. Была ли эта врачебная ошибка случайной или, как считали многие современники, руку доктора направляла воля принца Баязида – неизвестно. 3 мая 1481 года в час полуденной молтивы Мехмед II Фатих скончался. Впрочем, даже смерть оказалась бессильна перед надменным тщеславием Завоевателя. На своей могиле он повелел высечь следующие слова: «Я намерен захватить Родос и подчинить себе Италию».

Весть о смерти османского султана вызвала в Европе всеобщее ликование. Папа Сикст IV объявил в Риме трехдневные празднества в честь избавления христианства от страшной угрозы. Не проявили должного уважения к покойному и его подданные. Унаследовавший власть Баязид II распорядился уничтожить «непристойные» дворцовые фрески работы Беллини, а написанный венецианцем портрет Мехмеда, которым Завоеватель так гордился, велел продать на обычном рынке…

Баязид II Святой. Турецкий Шиндлер

Мехмеда II Фатиха, вся жизнь которого была подчинена погоне за бессмертной славой, забыли чуть ли не на следующий день после его смерти. Ислам предписывает хоронить покойника как можно скорее[87] – в идеале еще до заката солнца в день смерти, но тело грозного султана попросту бросили в одной из комнат дворца Топкапы, куда его спешно доставили, чтобы скрыть факт кончины султана. Лишь через три дня в помещение, где лежал мертвец, заглянул кто-то из слуг и зажег там ароматические свечи, чтобы хоть как-то перебить ужасную вонь разлагающегося трупа – вот и все почести, коих удостоился великий Завоеватель. И правительству, и тем более потенциальным наследникам было не до траурных ритуалов – они боролись за власть.

После подозрительной гибели Мустафы, любимого сына Фатиха, его место в Конье – и в умозрительной очереди престолонаследников – занял шехзаде Джем. Младший принц, хотя и не обладал полководческими талантами Мехмеда II, но разделял многие другие его увлечения, в том числе живой интерес к западному искусству и пристрастие к алкоголю. Некоторые исследователи полагают, что на знаменитом портрете «Сидящий писарь» Джентиле Беллини изобразил именно шехзаде Джема. Другим косвенным подтверждением высоких шансов младшего принца унаследовать османский престол было его назначение губернатором провинции Караман. В описываемый период преемником умершего султана зачастую становился тот из законных наследников, кто первым добирался до опустевшего трона, а доверенная Джему Конья лежала на полдня пути ближе к столице, чем резиденция шехзаде Баязида[88].

На практику «кто раньше встал, того и тюрбан» сделал ставку и благоволивший младшему принцу великий визирь Османской империи Караманлы Мехмед-паша, отправивший гонцов сперва к Джему, а уже затем к его брату. Кроме первого министра, Джема поддерживали и другие крупные чиновники, а также многие видные представители «старой» знати. Дворцовая «партия мира», всерьез обеспокоенная резким усилением личной власти султана, в 1474 году[89] уже пыталась сместить с трона неуправляемого Мехмеда II Завоевателя в пользу шехзаде Джема. Открытый и легкомысленный – на грани с некоторой даже инфантильностью – характер младшего принца делал его идеальным для столичных сановников кандидатом на престол: внушаемым и не слишком дотошным в финансовых вопросах.

На беду придворных кукловодов, уловка великого визиря с гонцами провалилась точно так же, как и неудачная попытка государственного переворота девятилетней давности. Посыльного, спешившего в Конью с письмом от Мехмеда-паши, перехватил по дороге отряд легкой кавалерии. Чтобы помешать принцу Джему прибыть в Константинополь вовремя, представители «партии войны» из числа кадровых военных блокировали морское и сухопутное сообщение и подбили янычар на бунт; те вошли в столицу, убили Караманлы Мехмед-пашу и пронесли его нанизанную на копье голову по улицам. После этого «подвига» янычары отдались привычному и желанному занятию: принялись грабить торговые кварталы и дома купцов-немусульман. Чтобы прекратить беспорядки, начальник константинопольского гарнизона Исхак-паша до прибытия в город Баязида объявил регентом его сына Коркута. Это успокоило янычар, видевших в старшем из сыновей Завоевателя лучшего продолжателя дела газиев.

22 мая 1481 года Баязид II взошел на османский престол. Церемония интронизации, называемая по-турецки «джюлюс», была кодифицирована покойным Мехмедом II Завоевателем и окончательно сформировалась при его сыне Баязиде. Приняв присягу политических, военных и религиозных деятелей, султан направлялся в мечеть Айюба[90], находившуюся за стенами Константинополя, и там опоясывался «святым мечом». Обратный путь в столицу обязательно проходил мимо одной из янычарских казарм, из ворот которой навстречу процессии выходил командир и преподносил новоиспеченному султану чашу шербета. Султан выпивал все до последней капли и со словами «Встретимся в стране золотого яблока»[91] высыпал в освободившуюся чашу золотые монеты. Эта фраза обещала янычарам скорое начало нового военного похода, а значит, новую добычу и новую славу.

Помимо символического подношения Баязид выплатил янычарам и «джюлюс бахфифи», вступительный бонус, ставший впоследствии традиционным вознаграждением в честь принесения армией присяги, а по сути это была плата элитным войскам за выказанную лояльность. По иронии судьбы объявившие себя наследниками великого Рима османские султаны частенько оказывались в положении так называемых «солдатских императоров» позднего периода империи, когда именно настроения в казармах определяли, кому из претендентов на трон достанется царственный пурпур, а кому – рваный саван. Так и Баязид в начале своего правления оказался заложником своих приверженцев. Многие подданные Османской империи были недовольны законотворчеством Мехмеда II, слишком далеко отошедшего в своем кодексе от норм шариата. Люди на улицах громко превозносили нового султана как долгожданного защитника справедливости и веры, тем самым подталкивая его к отказу от «неверного» курса отца и возвращению к политике деда, Мурада II. Под их давлением он отменил несколько непопулярных налогов, с помощью которых Фатих пытался наполнить разоренную беспрестанными войнами казну, и вернул часть конфискованных Мехмедом II земель их владельцам – в основном религиозным общинам и бывшим военным.

Еще больше авторитет Баязида среди янычар укрепил вызов в столицу из Италии их живого кумира – покорителя города Отранто Гедика Ахмеда-паши. Поддержку знаменитого полководца новому султану обеспечил тесть Ахмеда-паши, самопровозглашенный великий визирь Исхак-паша. По просьбе Баязида Строитель крепостей – так переводится прозвище Гедик – оставил завоеванный им итальянский плацдарм и вернулся в Константинополь, чтобы принять командование военными операциями против сторонников принца Джема. Казалось, посадившая Баязида на трон «партия войны» добилась реальной власти и полностью контролировала ситуацию, но уже ближайшее будущее показало, что злопамятность Османов намного долговечнее их благодарности. На поверку Гедику Ахмеду-паше следовало бы поддержать шехзаде Джема, чьим наставником он некогда был…

Тем временем принц Джем, хотя и опоздал в Константинополь, сдаваться без борьбы не собирался. К сопротивлению его, помимо собственного честолюбия, подталкивала и узаконенная их с Баязидом отцом жестокая традиция братоубийства, так и оставшаяся в истории как «закон Фатиха»: «И тому из моих сыновей, кому достанется султанат, допустимо во имя всеобщего блага умерщвление единоутробных братьев. Пусть они действуют в соответствии с этим». Джем собрал собственную армию и, перебив гарнизон древней столицы Османов Бурсы, занял ее 28 мая. Там он объявил себя султаном и с первого же дня стал действовать как суверенный государь, чеканил собственную монету и повелел прославлять себя во время пятничной молитвы как единственного законного правителя. В Константинополь Джем отправил в качестве парламентера старейшую женщину из семьи Османов – почитаемую всеми Сельчук-хатун, дочь Мехмеда I, прозванную Великой тётей и Королевой Бурсы, – с предложением мирно разделить наследство Мехмеда II «по-братски». По плану Джема Баязид владел бы европейской частью османских земель, а сам он – азиатской. В ответ старший из сыновей Фатиха напомнил сопернику старую арабскую пословицу «Между царями не бывает никакого родства» и скрепя сердце спустил на него лучшего османского полководца Гедика Ахмеда-пашу… В последовавшем 20 июня 1481 года коротком сражении четырехтысячная армия Джема была наголову разбита близ Енихешира, а сам принц верхом бежал в Конью. Его царствование продлилось всего восемнадцать дней.

Посоветовавшись с родными, Джем принял решение искать защиты от гнева Баязида при дворе мамлюкского султана Кайтбея и в сопровождении семьи отправился в путь. В Египте он провел четыре месяца, а потом в попытке завоевать симпатии религиозных в массе своей османов нарочитой набожностью совершил хадж в Мекку. Возвратившегося в Каир принца ждало письмо от Караманоглу Касым-бея, в котором наследник этой свергнутой династии просил Джема возглавить восстание против Баязида. При поддержке мамлюков союзники по несчастью обложили столицу бывшего бейлика Караман Конью. Осада продолжалась недолго. Когда в июне 1482 года до мятежников дошел слух, что султан Баязид надвигается на них во главе огромной имперской армии, солдаты Джема и Касым-бея начали массово дезертировать. Соперники вновь стали вести переговоры. Джем желал сохранить лицо и требовал в свое управление хотя бы одну провинцию османского государства, Баязид же гарантировал брату безопасность и ежегодное денежное содержание в миллион акче[92], если тот навсегда откажется от притязаний на имперский трон и поселится близ Иерусалима. Вместо обмена сокрушительными ударами на поле боя – младший из принцев был необычайно силен физически и мастерски владел булавой – братья обменивались стихотворными посланиями. Джем, обладавший незаурядным поэтическим даром, упрекал более удачливого брата:

«Во дворце наслаждений на ложе из роз ты,

я же в темнице скорби на одре из пепла. Почему так?»

Баязид отвечал колкостью, не слишком умелой с точки зрения изящной словесности, но оскорбительно правдивой:

«Ты зовешься пилигримом, благочестивым паломником,

но рвешься не к покою святости, а в покои султана. Почему так?»

Раздосадованный неуступчивостью старшего брата, Джем в конце июля 1482 года покинул Малую Азию и на галере ордена госпитальеров прибыл на остров Родос. С момента, когда нога шехзаде Джема ступила на палубу корабля крестоносцев, судьба этого незаурядного человека никогда уже не зависела от его желаний и устремлений, а лишь от амбиций соседей и конкурентов Османской империи… Доверившийся слову великого магистра Пьера д’Обюссона беглец надеялся вскоре покинуть твердыню ордена и переправиться в европейскую часть Османской империи, чтобы продолжить свою борьбу. Вместо этого глава госпитальеров, сообразивший, насколько весомый козырь против османов оказался в его руках, затеял собственную игру. Прежде всего он заключил с Баязидом соглашение, что за 45 тысяч золотых в год госпитальеры воспрепятствуют возвращению Джема в пределы Османской империи. И это было лишь начало.

Вот только, в отличие от брата, Баязид не собирался полагаться на обещания коварного магистра. Когда месяц спустя госпитальеры попытались вывезти Джема на материк, в море близ Неаполя их ждали восемь венецианских боевых галер, посланных султаном на перехват. Счастливо избежав опасностей и морского боя, и сильного шторма, рыцари в октябре высадили золотого пленника на французском берегу. Какое-то время госпитальеры продолжали поддерживать видимость радушных хозяев, но к весне 1483 года Джем окончательно убедился, что для Пьера д’Обюссона он не гость и союзник, а ценный заложник. Свиту принца разлучили с ним и перебили, а все сношения Джема с внешним миром строго контролировали. Для содержания ценного пленника госпитальеры построили в приорстве Бурганеф шестиэтажную башню, известную ныне как «башня Зизима», с уникальной архитектурой, роскошной турецкой баней и покоями, богато отделанными в восточном стиле. Там, в самом сердце французских земель, за почти трехметровой толщины стенами рыцари прятали Джема якобы от «убийц Баязида», а на деле – от алчности многочисленных конкурентов, желающих заполучить такой выгодный трофей.

На «владение» беглым наследником османского трона претендовали буквально все: мамлюкский султан Кайтбей предлагал родосцам за свата[93] 100 тысяч золотых дукатов, венгерский король Матиаш I Корвин желал использовать Джема как щит, чтобы обезопасить свои границы, французский король рассчитывал поднять свой престиж, а папа римский Иннокентий VIII надеялся организовать новый крестовый поход… Презревший и собственные обещания, и законы гостеприимства, «благородный» рыцарь Пьер д’Обюссон отчаянно торговался, пытаясь воспользоваться своей удачей сполна. Он не погнушался даже подделать письмо Джема к матери, в котором пленник якобы просил выслать ему 20 тысяч золотых дукатов для воссоединения с семьей. В конце концов, хотя великому магистру и удалось обменять драгоценного заложника на кардинальскую шапку, за свою жадность он все же был наказан: попав в Рим, Джем на первой же аудиенции у папы обвинил д’Обюссона в мошенничестве и клятвопреступлении. Не в силах оправдаться, тот вынужден был заплатить Иннокентию VIII крупный штраф.

Не забывал о мятежном брате и Баязид. С 1490 по 1492 годы он направил к папскому двору несколько посольств с крупными суммами – в общей сложности около 300 тысяч монет «на содержание» царственного пленника – и богатыми дарами, главным из которых было знаменитое копье Лонгина[94]. В зависимости от симпатий к личности Баязида, историки объявляют передачу христианам их бесценной реликвии либо попыткой султана выкупить брата из плена, либо платой за его смерть… Однако каким бы ни был договор Баязида со Святым престолом, преемник Иннокентия VIII, печально известный Александр VI Борджиа, слова не сдержал: оставил себе и копье, и заложника. Впрочем, Джем недолго оставался «почетным гостем» Рима. В 1495 году король Франции Карл VIII вторгся в Италию, осадил Вечный город и заставил папу передать османского пленника ему. Карл собирался принудить Джема возглавить, хотя бы номинально, новый крестовый поход против мусульман. И даже публичный отказ принца участвовать в войне против своих соотечественников не изменил планов Валуа: чего стоит мнение человека, уже много лет не распоряжающегося своей жизнью? 27 января 1495 года люди папы передали заложника французским конвоирам, но те не сумели доставить «великого турка» своему государю…

17 февраля 1495 года Джем слег со странными симптомами. Из местечка Тиано близ Капуи его в паланкине спешно доставили в Неаполь, но, несмотря на все ухищрения тамошних лекарей, 25 февраля 1495 года шехзаде Джем-султан скончался. Большинство современников и близких по времени жизни хронистов сходятся во мнении, что царственный заложник был отравлен папой Александром VI – либо по воле султана Баязида, либо из желания понтифика досадить ненавистному Карлу VIII. Яд издавна был любимым средством Борджиа, а самого Александра VI подозревали в неоднократном отравлении не угодных ему – или просто слишком богатых! – кардиналов, чье имущество после их смерти отходило Святому престолу.

20 апреля 1495 года весть о кончине Джема достигла Константинополя. Баязид II объявил по всей империи траур и приказал священнослужителям провести по усопшему торжественные заупокойные службы. Исполняя завещание брата, он распорядился выплатить все долги его матери и вдовы, а также придал смерть Джема широкой огласке, чтобы ни крестоносцы, ни мятежники не смогли использовать имя покойного во вред империи. На исполнение последней воли брата – похоронить его на родине – у Баязида ушло четыре года переговоров и торгов. В конце концов в апреле 1499 года останки Джема упокоились в мавзолее в Бурсе, так и не ставшей его столицей.

К счастью для османской державы, противостояние братьев не вылилось в новое междуцарствие. Да, ради стабильности империи Баязид II, прозванный Святым, не пожалел бы никого из родных – так, в Константинополе по его приказу был отравлен младший сын шехзаде Джема трехлетний Огуз[95], – но действительно ли султан желал смерти брата или просто выполнял свой долг? Кто знает… Как бы то ни было, к другим соперникам в борьбе за власть Баязид проявлял гораздо меньшую терпимость. Первым всю остроту дворцовой конкуренции ощутил на своей шее знаменитый Гедик Ахмед-паша: чересчур популярный в армии, чересчур прямолинейный и – особенно под влиянием выпитого вина – чересчур невоздержанный на язык[96].

Не слишком стесняясь в выражениях, Строитель крепостей прилюдно порицал миролюбивую политику своего повелителя и критически отзывался о его полководческих талантах. Особенно сильное недовольство Гедика, добывшего себе славу в итальянской кампании, вызывало возвращение взятого им Отранто под руку неапольской короны и отказ Баязида от дальнейшего наступления на духовный центр христианского мира. Сотрудничество империи с венецианцами Ахмед-паша считал недостойным делом и в довершение всего едва не сорвал переговоры Баязида с родосскими рыцарями, в сердцах назвав выплату им содержания Джема «продажей османского достоинства».

Это дерзкое высказывание стало для Баязида последней каплей. 18 ноября 1482 года во время большого пира в Эдирне полководец был схвачен телохранителями Баязида и в тот же день казнен. Его тесть, Исхак-паша, за былые заслуги и свою роль в воцарении Баязида избежал смерти. «По причине почтенного возраста и слабого здоровья» он был отправлен в отставку и назначен санджак-беем Фессалоник, где умер несколькими годами позже. Новым великим визирем Баязид II поставил Коджа Давуд-пашу по прозвищу Дамат (зять). Ему было поручено командование османской армией во время первой войны империи с мамлюками.

Конфликт начался с осады в 1483 году Малатьи – города, который мамлюки считали своей собственностью, – зулькадарским беем Аллауддевле Бозкуртом, тестем Баязида II. Аллауддевле прекрасно понимал, что даже самый бесстрашный волк[97] не может противостоять льву[98], и загодя обратился за помощью в Константинополь. Турки охотно воспользовались подвернувшимся предлогом, чтобы побороться с южным соседом за стратегически выгодную Киликийскую низменность, а заодно и наказать мамлюков за поддержку мятежного шехзаде Джема. На помощь Бозкурту выдвинулась османская армия под командованием Якуба-паши. 23 сентября 1484 года объединенные османо-зулькадарские войска в тяжелом сражении близ Эльбистана уничтожили авангард египетского карательного корпуса. Этим успехом победы османов и исчерпались…

Первые годы войны стали для империи сплошной чередой досадных поражений и унизительных потерь, самой чувствительной из которых для Баязида стал захват мамлюками даров, посланных ему из Индии. В первой битве под Аданой весной 1486 года превосходная мамлюкская кавалерия обратила турецкую пехоту, в том числе янычар, в паническое бегство. Присутствия духа не потерял лишь присланный из Константинополя еще один зять Баязида II Херсекли Ахмед-паша. Даже попав в окружение, молодой командир не выпускал из рук сабли до тех пор, пока от его отряда не осталась лишь горстка храбрецов, а сам он не был серьезно ранен. Только после этого Ахмед-паша сдался в плен. Положившись на милость мамлюкского, а не османского султана, Херсекли не прогадал, сохранив и воинскую честь, и жизнь, тогда как другой османский командир, Карагёз Мехмед, за провал кампании и трусость был предан позорной казни…

Год спустя Херсекли Ахмед-паша вернулся на службу, но выправить положение не сумел – превосходная египетская кавалерия по-прежнему теснила османскую пехоту. Масла (в буквальном смысле – оливкового масла) в огонь подливали испанцы, стремившиеся помешать двум мусульманским империям оказать помощь погибающей Гранаде. Лидеры Реконкисты помогали мамлюкам продовольствием и предоставили им 50 кораблей для противодействия османскому флоту. Не улучшало ситуацию и двурушничество Аллауддевле. Неудачи союзников заставили зулькадарского бея пересмотреть свою позицию – под любыми предлогами Бозкурт избегал прямого участия своих людей в сражениях и даже пытался искать с мамлюками сепаратного мира. Султан Кайтбей, однако, не спешил доверять бывшему врагу. Для победы над турками ему нужны были не новые солдаты, а деньги: раз за разом одерживая победы в пограничных столкновениях, мамлюки неумолимо проигрывали османам экономически. В 1491 году эта война, не принесшая ни одной из сторон очевидной выгоды, завершилась мирным соглашением.

Более значительных успехов, чем на полях сражений, Баязид добился на поприще дипломатии. Спокойствие и строгий церемониал приемных покоев дворца был гораздо ближе его миролюбивой натуре, нежели неистовство кровавой сечи. Баязид II первым из Османов отказался от практики личного руководства всеми военными кампаниями империи, перепоручив эту тяжелую ношу более одаренным в военном искусстве людям. За собой султан благоразумно оставил укрепление государственного аппарата молодой империи и внешние сношения. В вопросах дипломатии Баязид тоже проявил себя новатором – от ставшего привычным за первые века существования династии фронтального противостояния «османы – христианский мир» и ситуативных посольств он перешел к политике прямых двусторонних контактов и более-менее постоянных представительств при дворах европейских монархов. Поначалу такой тесной связи требовала эпопея с шехзаде Джемом, но постепенно выгодные новшества укоренились и со временем окончательно вытеснили прежние методы ведения дел с иностранцами.

В 1483 году османские послы появились при французском дворе, тринадцать лет спустя – в столице Священной Римской империи, а в 1497 году Баязид установил дипломатические отношения даже с далекой экзотической Московией. Посредником при первых контактах с великим князем Иваном III Васильевичем выступил хан крымских татар Менгли-Гирей, незадолго до того ставший вассалом османской державы. Узнав, что четырьмя годами ранее Менгли-Гирей заключил с Рюриковичем союз, Баязид II изъявил желание обменяться с северным соседом письмами: «Если великий князь тебе, Менгли-Гирей, друг и брат, то и я хочу быть с ним в дружбе и братстве», – заявил султан.

Внимания Османа требовали и события на противоположном от Московии крае Ойкумены – на самой западной границе европейского мира. Гранадский эмират, раздираемый гражданской войной и неумолимо теснимый армиями испанской Реконкисты, отчаянно нуждался в помощи единоверцев. После отвоевания Малаги христианами последний эмир Гранады, Мухаммед XII Абу Абдаллах из династии Насридов, призвал мамлюков и турок вмешаться и защитить последний мусульманский анклав Иберийского полуострова. Османы отнеслись к положению гранадцев с сочувствием. По приказу Баязида его полководцы составили план высадки в Валенсии при поддержке местных морисков крупного десанта. Замысел, однако, так и остался на бумаге. Мамлюки же и вовсе проигнорировали мольбы Насрида; справедливости ради следует отметить, что без сильного собственного флота их возможности в любом случае были весьма ограничены. Кроме того, обе крупнейшие мусульманские империи были слишком заняты, воюя друг с другом, чтобы принимать близко к сердцу проблемы столь отдаленного региона.

Впрочем, ради сохранения репутации лидера исламского мира и защитника веры Баязид II, прозванный за религиозность Святым, отправил на подмогу гранадцам молодого и талантливого флотоводца и корсара Кемаль-реиса. В 1487 году экспедиционный корпус османов высадился на испанском берегу. Десант занял Малагу и несколько близлежащих деревень, однако удаляться от своих кораблей вглубь полуострова турки не решились. Следующие пять лет Кемаль-реис терроризировал андалусское побережье в тщетной надежде замедлить продвижение испанцев. Его усилия оказались напрасными: 2 января 1492 года Гранада капитулировала перед объединенными силами Арагона и Кастилии.

Вскоре после этой громкой победы, которую многие восприняли как достойную компенсацию за потерю христианами Константинополя, Фердинанд II Арагонский и его супруга Изабелла I Кастильская провозгласили себя католическими королями и подписали печально известный Альгамбрский эдикт об изгнании из их владений всех иудеев, которые до середины лета не обратятся в христианскую веру. Авторами этого страшного закона была, однако, не монаршая чета, а человек, чье влияние во многом превосходило могущество испанской короны… В начале 80-х годов, в то же самое время, когда султан Баязид II Святой взошел на имперский престол, в далекой от Константинополя Испании поднялся на вершины власти другой одиозный поборник веры – Великий (и ужасный!) инквизитор Томас де Торквемада. Ксенофоб и фанатик, убежденный, что «соседство христиан с евреями и маврами вредит благочестию народа», он не гнушался никакими методами ради избавления от неугодных. Поводом для изгнания из Испании целого народа стали несколько сфабрикованных при участии Торквемады судебных дел: «о поругании иудеями святого креста» и о распятии колдунами-конверсо[99] четырехлетнего мальчика (целью мрачного ритуала, по утверждению инквизиторов, было ни много ни мало отравление всех христиан полуострова).

Торквемаде мало было просто изгнать ненавистных евреев – он решил еще и ограбить несчастных. Иудеям под страхом смерти запретили брать с собой благородные металлы, драгоценные камни, деньги и ювелирные украшения. Чтобы не упустить ни монеты, инквизиция еще до вступления королевского указа в законную силу приступила к арестам, конфискациям и казням. Тысячи перепуганных беженцев стекались в портовые города в поисках путей к спасению. Для этого еврейская община обратилась к генуэзцам, которые за баснословную сумму предоставили изгнанникам флотилию для перевозки всех желающих в другие страны. Однако, даже располагая транспортными судами, еврейские беженцы медлили, справедливо полагая, что могут стать жертвами морских разбойников, уже собиравшихся у испанских берегов, словно почуявшие кровь акулы.

Поэтому, когда в 1490 году на рейде испанского Кадиса показалась эскадра знаменитого османского корсара, ее появление восприняли именно как очередной рейд. К удивлению иудейской общины, властей города, а больше всего – коллег-пиратов, Кемаль-реис объявил, что «счастливый повелитель османов, справедливейший султан Баязид II берет обездоленных евреев под свое покровительство и защиту». Не веря в свое спасение, часть беженцев разместилась на борту турецких кораблей, другие погрузились на арендованные генуэзские галеры. Флот двинулся в далекий, но, благодаря неожиданной помощи османов, уже безопасный путь – мало кто из «джентльменов удачи» пытался отнять добычу у более крупного хищника. Команды же нескольких самых дерзких пиратских судов пополнили собой ряды невольников-гребцов на кадыргах Кемаль-реиса.

По разным оценкам, с 1490 по 1492 год флот Кемаль-реиса доставил в пределы Османской империи до ста тысяч испанских евреев и огромное количество иберийских мавров, самые дальновидные из которых начали уезжать еще до начала насильственной христианизации и официального преследования со стороны короны. В 1497, а затем и в 1501 году Константинополь принял еще две крупные волны еврейских беженцев – из Португалии, Италии и Франции, где тоже начались гонения на иудеев.

Баязид II, заполучив новых подданных, не скрывал своего удовлетворения, как и злорадства в отношении недальновидного испанского короля: «Разве кто-нибудь дерзнет назвать Фердинанда мудрым правителем, если он обедняет свою страну и обогащает мою?» Радость султана была вполне понятна: эмигранты принесли империи неоценимую пользу. Искушенные негоцианты с обширными связями в Европе, купцы-евреи помогли наладить международную торговлю не особенно сведущим в этом сложном деле туркам. Кроме того, поскольку ислам прямо запрещает ростовщическую деятельность, иудеи совершенно естественно заняли пустовавшую нишу кредитования, быстро вытеснив оттуда генуэзцев и венецианцев. Вскоре в очереди заемщиков еврейских банков стояли и сами османские султаны. Но все это были выгоды в долгосрочной перспективе. Практически же моментальной наградой за проявленное османами милосердие[100] стал переезд в Константинополь великого множества опытных мастеров-ремесленников, в том числе пушкарей и корабелов, которые весьма поспособствовали интенсивному развитию османского флота, чему Баязид вслед за отцом уделял особое внимание.

Появление у османов мощного флота помогло султану Баязиду наконец добиться превосходства над мамлюками. Но главное, собственные военно-морские силы открывали перед империей возможность продолжить экспансию на Средиземном море. Едва только смерть царственного заложника шехзаде Джема развязала султану Баязиду руки, он приказал начать подготовку к большому походу на запад. Венецианцы, с которыми Баязид до поры был на короткой ноге, считали, что целью новой кампании османов станет цитадель иоаннитов, чьи беспрестанные морские рейды делали торговое судоходство весьма рискованным занятием для империи.

Однако республиканские стратеги недооценили уверенность султана в собственных силах: турки решили побороться за гегемонию в Средиземноморье. Давняя дружба, связывавшая Баязида II и венецианского посла в Константинополе Андреа Гритти[101] не помогла ни его родной республике, ни самому дипломату: в 1499 году будущего 77-го дожа бросили в тюрьму по обвинению в шпионаже – для всей служебной корреспонденции Гритти использовал шифр, еще не разгаданный султанскими криптографами.

В августе 1499 года в Ионическом море состоялось знаковое для Порты морское сражение – и, вероятно, первая в истории баталия с использованием корабельной артиллерии – между венецианцами и османами, известное как битва при Зонкьо, или Первое сражение при Лепанто. Объединенным турецким флотом, состоящим из 67 галер, 20 галиотов и двух сотен мелких судов, командовал адмирал Кемаль-реис. Венецианцы привели в полтора раза меньше кораблей, понадеявшись на свой опыт морских сражений. Поначалу расчет оправдывал себя: хитроумные маневры республиканских капитанов Андреа Лоредана и Альбана д’Армера загнали один из османских флагманов в ловушку и навязали ему заведомо проигрышный абордажный бой. Не желая сдаваться, турки подожгли собственный корабль. Когда огонь достиг бочек с порохом, над водами Ионического моря прогремел сильнейший взрыв. Все три судна, намертво сцепившиеся между собой снастями и абордажными крюками, в одночасье превратились в плавучий погребальный костер. Зрелище гибели лучших боевых кораблей обоих флотов совершенно деморализовало венецианцев, и генерал-капитан Антонио Гримани поспешил увести свой флот прочь.

В следующем году Светлейшая республика попыталась взять реванш, но повторный разгром ее флота османами во Второй битве при Лепанто привел к потере критически важных для Венеции городов Модон и Корон, живописно именуемых «двумя ее глазами». Не помогла и дипломатия: Баязид отмахнулся от всех протестов и заявил, что намерен продвинуть свои западные границы вплоть до бассейна Адриатического моря… Последовавший за этим опустошительный рейд турецкой кавалерии по итальянскому побережью заставил Республику просить в 1503 году мира, каковой и был ей дарован, правда, дорогой ценой: Венеция отказалась от всех аванпостов на пелопонесском побережье и, по сути, признала себя данником османской державы…

Любопытно, что война в Средиземноморье ничуть не мешала османам наращивать торговый оборот с Европой, в частности с Италией. Развивались и культурные связи – после успешного константинопольского вояжа Джентиле Беллини многие западные деятели искусства видели в османских султанах не злокозненных варваров, а искусительно богатых потенциальных покровителей. Подтверждение этому – найденное уже в наши дни письмо гениального Леонардо да Винчи[102], адресованное султану Баязиду, в котором блистательный флорентийский художник и архитектор предлагал турецкому владыке свои услуги, в том числе и в проектировании моста между Константинополем и Галатой: «Я слышал о твоем намерении соединить берега Золотого Рога мостом, под которым могли бы проплывать твои корабли, и знаю, что для такого дела у тебя нет знающего мастера». Если бы Леонардо удалось осуществить задуманное, то над водами залива вознеслась бы грандиозная каменная арка «шириною сорок локтей, длиною в шестьсот и высотою от воды в семьдесят». В 2001 году уменьшенную копию этого моста построили в Норвегии. По мнению архитекторов, воплощение проекта пятисотлетней давности и сегодня выглядит изящнее и смелее, чем многое из построенного в наши дни.

От реализации предложенного да Винчи масштабного проекта Баязида отвлекли народные волнения в Восточной Анатолии. Возмутителями спокойствия в этом и без того не особенно лояльном к Османам регионе стали эмиссары шиитской секты «красноголовых», или кызылбашей, прозванных так за обычай носить высокий колпак с двенадцатью красными полосками в знак почитания двенадцати шиитских имамов. Их духовный центр располагался в Иране, где кызылбаши возвели на престол юного Исмаила I Сефевида. Религиозный конфликт между шиитами-персами и суннитами-османами резко обострились еще в 1501 году после наложения проклятия от имени Исмаила I на трех праведных халифов – Абу Бакра, Умара и Усмана («Османа» в турецкой транскрипции). По свидетельству современников, шахиншах Исмаил и султан Баязид II завели себе по борову[103], дав им, соответственно, клички Баязид и Исмаил. С течением времени послания, которыми обменивались соперники, становились все менее дипломатичными.

В 1508 году дервиш Нур Али поднял в районе города Токат антиосманское восстание. Ему удалось отбиться от карательных отрядов губернатора Амасьи и продержаться вплоть до воцарения Селима I. Такой успех немногочисленной группы мятежников объясняется прежде всего тем, что действия правительства империи были парализованы разгоревшейся между сыновьями Баязида борьбой за власть и случившимся в сентябре 1509 года ужасным землетрясением, называемым в хрониках Малым концом света. Мощнейшие подземные толчки[104] продолжались долгих 45 дней и разрушили сотни общественных зданий и тысячи жилых домов – под их завалами погибли по крайней мере пять тысяч жителей Константинополя, в числе которых оказались и члены правящей династии… Город начали восстанавливать только весной следующего года. Столицу временно перенесли в Эдирне, для чего привлекли почти сто тысяч рабочих из Румелии и Анатолии и три тысячи инженеров и архитекторов.

Не меньшие катаклизмы сотрясали и султанскую семью. Здоровье шестидесятидвухлетнего Баязида II оставляло желать лучшего, и его сыновья все чаще задумывались над тем, кто из них унаследует султанский трон и как это скажется на судьбе остальных братьев. Фаворитом и наиболее вероятным преемником считался старший шехзаде Ахмет, которого султан ценил за способности к управлению. Косвенным подтверждением выказываемого Ахмету предпочтения стало назначение его губернатором Амасьи. Она не только находилась ближе к Константинополю, чем наделы других принцев, но и служила своего рода учебным полигоном для будущего султана: кварталы города строили по национальному признаку, чтобы наследник мог лучше узнать своих будущих подданных.

Первым такому положению вещей воспротивился шехзаде Коркут, усланный отцом управлять далекой Анталией. Когда султан отказался вернуть ему губернаторство Манисы, принц под видом паломничества бежал в 1509 году в Египет к мамлюкскому султану. Вскоре Коркут раскаялся и, получив прощение отца, возвратился на родину, но джинн междоусобицы уже выбрался из бутылки.

Вторым восстал – на этот раз с оружием в руках – шехзаде Селим. Получив назначение в Трабзон, младший из принцев потребовал для себя пост в европейской части османской державы. Султана, все еще огорченного выходкой шехзаде Коркута, разгневал и обеспокоил этот новый случай явного неповиновения. Он желал видеть самого воинственного своего отпрыска как можно дальше от столицы, и только благодаря посредничеству могущественного вассала империи крымско-татарского хана Менгли Гирея, доводившегося младшему принцу тестем, султан передумал, но в результате вышло совсем не так, как хотелось Селиму. Словно в насмешку над строптивым сыном, Баязид услал его с восточной границы империи на западную – назначил губернатором Смередево.

Покорно принимать свою участь Селим не стал. Не добравшись до указанного ему города, он взбунтовал во Фракии небольшое войско и двинулся на столицу в надежде на поддержку тамошней знати. Младший принц просчитался: слабый здоровьем Баязид держал бразды власти в своих руках еще довольно крепко. В августе 1511 года он во главе огромной армии встретил мятежного отпрыска неподалеку от Чорлу и легко разогнал его немногочисленное войско. Селим бежал в степи Северного Причерноморья, под защиту тестя и своего сына Сулеймана.

Единственным из принцев, кто остался покорным отцу, был шехзаде Ахмет. Тем большей неожиданностью для Баязида стало известие о том, что его фаворит подбивает янычарские части свергнуть старого султана – и это в то время, когда всю юго-восточную Анатолию охватило антиосманское восстание кызылбаша Шахкулу![105] Лидер шиитов посчитал распри внутри правящей династии удачным моментом для выступления и не ошибся. К маю 1511 года повстанцы одержали над имперскими войсками две крупные победы и взяли в осаду Бурсу, правитель которой слал в столицу панические письма; в одном из них он предупреждал: «Если помощь не прибудет в течение трех дней, город падет к ногам нечестивцев!»

Пока Баязид усмирял младшего сына, кампанию против кызылбашей возглавил великий визирь империи Хадым Али-паша. Присоединившийся было к нему шехзаде Ахмет вскоре предпочел вести собственную игру и со своими сторонниками покинул войска Али-паши, но тот продолжил преследовать отступающие отряды Шахкулу и в июле 1511 года загнал мятежников в долину реки Гекчай близ Сиваса. В упорном сражении османы разгромили кызылбашей и убили их лидера Шахкулу, но и сами понесли большие потери. Погиб, в том числе, и великий визирь Хадым Али-паша…

Тем временем шехзаде Ахмет объявил себя султаном Анатолии. Захватив у одного из своих племянников Конью, он вопреки прямому запрету султана двинулся на Константинополь, где намеревался отнять трон у больного отца. Однако столичные янычары отказались поддержать старшего принца, открыто встав на сторону более популярного в армии Селима. Когда весть об этом достигла Северного Причерноморья, младший шехзаде не упустил своего шанса. Вскоре он со своими сторонниками уже гарцевал у столичных ворот.

Ради предотвращения назревавшей междоусобицы и сохранения в империи мира султан Баязид II Святой 25 апреля 1512 года отрекся от престола. Круг истории замкнулся: янычары возвели восьмого Османа на вершины власти, янычары же столкнули его оттуда. Единственное, о чем низложенный султан попросил своего преемника Селима, было позволить ему удалиться на покой в свой родной город Дидимотика, расположенный неподалеку от Адрианополя. Баязид скончался в мае того же года, буквально в шаге от своей цели. Долгие годы после его смерти по империи ходили слухи, что султан был отравлен по приказу своего неистового наследника – для надежности…

Похоронили Баязида в столице в мечети, носящей его имя. По преданию, когда в 1506 году ее строительство было завершено, султан Баязид обратился к собравшимся теологам и религиозным деятелям с предложением: «Пусть имамом во время пятничной молитвы станет тот, кто ни разу в жизни не пропускал четыре ракаата сунны[106] послеполуденной и ночной молитвы». Настолько набожным оказался только сам султан.

Селим I Свирепый. Править – значит карать!

На Востоке говорят, что мужчина всегда больше похож на своего деда, чем на отца. По крайней мере в отношении Селима I Явуза это мнение совершенно справедливо. Своим буйным и жестоким нравом, которого равно опасались и соперники, и соратники нового султана, своим тщеславием и зацикленностью на войне Селим напоминал подданным неистового Мехмеда Завоевателя, но никак не Баязида Святого. Даже джюлюс – церемония интронизации – Селима прошел не в тишине дворцовых покоев, все еще занятых на тот момент его отрекшимся отцом, а на площади перед походным султанским шатром, среди янычар и армейских офицеров.

Узурпатор полностью оправдал свое прозвище Явуз[107], начав правление с охоты на ближайших родичей – потенциальных претендентов на османский трон. По его приказу – а в некоторых случаях и в его присутствии – палачи задушили шелковыми шнурами десятерых его племянников, в том числе двух малолетних сирот, и около сорока дальних родственников по мужской линии. Затем Селим обратил свой гнев на недавних политических оппонентов. По его приказу был казнен великий визирь Коджа Мустафа-паша, вся вина которого состояла в том, что вслед за султаном Баязидом он поддержал кандидатуру шехзаде Ахмета в качестве наследника имперского трона. То, что после попытки Ахмета захватить власть силой Коджа Мустафа-паша отвернулся от смутьяна, тем самым отдавая предпочтение Селиму, никак не повлияло на вынесение ему смертного приговора.

Обезопасив тылы от возможного предательства сторонников старшего брата, Селим незамедлительно выступил против него самого. Все это время Ахмет практически безуспешно пытался укрепить свое положение в Анатолии. Нигде не встречая ни явного содействия, ни хотя бы сочувствия, он скатился до банального террора – захватил и разграбил Бурсу, откуда при одном только слухе о приближении султана Селима поспешно отступил в Анкару. Перспективы шехзаде стали совсем туманными, когда его отказалась принять даже родная Амасья. Без поддержки армии старшему из сыновей Баязида не на что было рассчитывать, но янычары, чье благосостояние зависело от военной добычи, откровенно не желали видеть на имперском троне грузного и одышливого Ахмеда, не способного, по их мнению, привести османов к победе.

В начале следующего, 1513 года Селим, которого многие, включая собственных братьев, считали солдафоном, продемонстрировал неожиданную сторону своего характера. Первой жертвой его коварства стал шехзаде Коркут. Средний из Османов, незадолго до воцарения Селима отказавшийся от борьбы за власть и присягнувший новому султану, проживал с его разрешения в Манисе, откуда время от времени досаждал брату прошениями о переводе его на остров Лесбос. Несомненно, Селим испытывал к Коркуту родственные чувства, однако мнительная натура Свирепого взяла свое: он отправил в Манису поддельные письма, в которых от имени влиятельных османских сановников предлагал Коркуту восстать против самого себя. После длительного размышления тот согласился…

В марте 1513 года войско Селима внезапно атаковало Манису. Коркут бежал, пытался скрыться в горной пещере, но был изловлен янычарами и 13 марта казнен. Похоронили шехзаде в Бурсе. По преданию, несколько лет спустя Селим случайно оказался на могиле брата. Сентиментальный, как и все очень жестокие люди, Явуз-султан разрыдался и горько укорял себя за чрезмерную подозрительность, подтолкнувшую его на убийство. Вдруг он заметил стоявшего невдалеке преданного слугу Коркута по имени Пияле. Растроганный и пристыженный такой верностью, Селим пообещал старику любую награду по его выбору, но тот отказался и заявил, что будет и впредь присматривать за могилой своего господина…

Так же, как Коркута, Селим I обманул и старшего брата. Подложными письмами он спровоцировал его отдать своей армии приказ покинуть зимние квартиры и двинуться якобы на соединение с недовольными новым султаном союзниками. 24 апреля 1513 года войска двух Османов схлестнулись под Енишехиром, что неподалеку от Бурсы. В разгар сражения Ахмет, действительно неважный наездник, свалился с лошади и попал в плен, где его тоже ожидала встреча с шелковым шнуром… Вскоре вслед за отцом отправились и трое сыновей мятежного принца. Рассказывая о Селиме I, итальянский историк XVI века Паоло Джовио вкладывал в его уста такие слова: «…нет большего наслаждения, чем править, не опасаясь и не подозревая своих родных в предательстве». Что ж, последней серьезной преградой на пути к этой радости оставался племянник Явуза Мурад, укрывшийся в Иране у своего тестя, шахиншаха Исмаила Сефевида.

К Исмаилу I султан Селим испытывал давнее и сильное чувство: ревность одного амбициозного завоевателя по отношению к другому, помноженная на праведную ярость оскорбленного в лучших чувствах религиозного фанатика. Проще говоря, суннит Явуз ненавидел шиитов, в особенности кызылбашей. Хваленая толерантность османов по отношению к адептам так называемых «покровительствуемых» авраамических религий стабильно давала сбой в случае с еретическими течениями внутри исповедуемого ими ислама. Впрочем, в отличие от христианских держав или иудейских общин, мощное шиитское государство под боком у Османов угрожало легитимности династии, претендовавшей на статус лидеров мусульманского мира и главных защитников истинной веры. Опасным для власти османских султанов было и растущее влияние Исмаила I на почитаемый янычарами дервишский орден бекташи. Любой из этих причин – или даже одного тщеславия Селима I – было, с точки зрения турецкого владыки, вполне достаточно для начала войны.

Как и большинство своих затей, кампанию против шахиншаха Явуз начал с кошмарного преступления: чтобы обезопасить тыл османов при вторжении в Иран, он решил уничтожить возможную «пятую колонну», то есть попросту истребить в восточных областях империи всех шиитов. Властями были составлены проскрипционные списки[108] «еретиков» в возрасте от 7 до 70 лет. За их головы солдатам и добровольным палачам из числа местных жителей выплачивались награды, что вызвало целую волну ложных доносов и всевозможных спекуляций. «Если же исполнители приговоров с целью получить плату за большее число голов казнили и невинных, то да простит им это Бог в Судный день», – отмечали османские историки.

В течение всего времени, отведенного на подготовку к походу, Явуз вел интенсивную переписку с Исмаилом I, всячески провоцируя его напасть первым. Шахиншах отвечал сдержанно и призывал налаживать добрососедские отношения. Селим, не желавший оказаться меж двух фронтов, вел переговоры и с европейскими державами и выторговал гарантии мира и безопасности на своих западных границах. Патологически недоверчивый, он все же захватил с собой в Иран европейских послов – в качестве не только заложников, но и изумленных свидетелей мощи османского оружия и величия нового султана. Еще одной мерой для подрыва могущества шахиншаха стало выдворение Селимом иранских купцов и запрет на торговлю шелком, приносившую Сефевидам большие прибыли.

В мае 1514 года Селим I объявил газават персидским «безбожникам и еретикам», дабы «укрепить Священный закон и пресечь его нарушение». Летом того же года османская армия пересекла границы Сефевидского государства и, не встречая сопротивления, двинулась вглубь вражеской территории. Исмаил I избегал прямой конфронтации, положившись на тактику «выжженной земли». Его отряды отступали, старательно уничтожая на пути турок любые запасы продовольствия и особенно источники пресной воды – жизненно важного ресурса в условиях тяжелейшего перехода под палящим персидским солнцем. Тяготы похода и сомнительное обоснование кампании против соседей-мусульман вызывали все усиливающееся недовольство в рядах османских воинов. Янычары открыто роптали и даже однажды, якобы случайно, обстреляли султанский шатер. Наконец 23 августа 1514 года турки настигли войско Исмаила I в Чалдыранской долине. Советники предложили Исмаилу атаковать османов ночью, когда те не смогут вести прицельный артиллерийский огонь, но шахиншах презрительно отверг этот план: «Я не разбойник с большой дороги, нападающий на путников в темноте!» – заявил он.

В начале сражения, как это и предусматривала излюбленная тактика османов, перевес был на стороне шиитов. Исмаил I возглавил атаку своей конницы и лично зарубил одного из турецких командиров. Тяжелая иррегулярная кавалерия иранцев – джангевары, то есть «идущие в бой» – смяла османских застрельщиков и начала теснить янычар. Воины шахиншаха поняли, что угодили в ловушку, лишь когда оказались под прямым огнем пушек и мушкетов. Несмотря на проявленное джангеварами мужество, конная лава оказалась бессильна против шквала пушечных ядер. Уничтожение тяжелой кавалерии означало безоговорочный разгром войска шахиншаха – ни конные лучники, ни пешее ополчение не могли противостоять вооруженным мушкетами янычарам. Исмаил I, под которым пуля убила лошадь, едва не попал в руки османов. Только самопожертвование одного из его телохранителей, выдавшего себя за шахиншаха, спасло лидера шиитов от позорного плена и смерти.

Османские источники оценивают потери противника в пятьдесят тысяч человек (явное преувеличение турками собственных заслуг, но…) Их победа была полной. Лагерь и обоз достались янычарам. Через две недели, 6 сентября, султанские войска без боя заняли и разграбили столицу Сефевидов Тебриз, где Селиму в руки попала шахская казна и его гарем. Однако даже богатая добыча не могла в этот раз успокоить совесть турецких солдат. План Селима переждать холода в Тебризе и по весне возобновить наступление на шиитов янычары встретили с неприкрытой враждебностью. Армия наотрез отказалась зимовать в Иране и явно не желала продолжать сомнительную войну с единоверцами.

Хотя Явуз и не добился желаемой абсолютной победы, иранская авантюра все равно принесла Османам немалые выгоды: меньше чем за год они искоренили оппозицию в своих восточных областях, на много веков вперед определили ирано-турецкую границу, контроль над гористыми участками которой позволил империи не опасаться внезапных нападений с востока. Кроме того, Селим распорядился угнать из Тебриза в Константинополь тысячи искусных иранских зодчих, и благодаря их умениям впоследствии обогатилась материальная культура Османской империи. Под контроль турок попал важный участок Великого шелкового пути от Тебриза до Алеппо. И все же султан не испытывал полного удовлетворения.

По возвращении в пределы империи он сделал попытку перенаправить недовольство солдат со своей персоны на другой объект. В ноябре 1514 года Явуз отстранил от должности и отправил под арест великого визиря Херсекли Ахмеда-пашу. Старый воин принял отставку со смирением… и затаенной радостью. В такие времена и при таком правителе комфортное заточение в собственных покоях дворца – далеко не самое худшее, что может случиться с человеком. Правоту Херсекли доказала судьба Дукакиноглу Ахмеда-паши, его преемника на посту первого министра. Всего через полгода, в марте 1515 года, тот был казнен в Амасье за причастность к бунту янычар, протестовавших против подготовки второго похода на восток. Другим весомым в глазах Селима I обвинением стала связь Дукакиноглу с зулькадарским беем Аллауддевле Бозкуртом.

Явуз никогда не был в хороших отношениях со своим предполагаемым дедом[109]. Еще до конфликта с Сефевидами он публично заявлял, что Аллауддевле – «причина разрыва братской связи мамлюков и османов». Новым поводом для недовольства Селима стал отказ Бозкурта принять участие в «справедливой» войне империи против шиитов. «Но какой прок на поле боя от девяностолетнего старика?» – отговаривался зулькадарский бей, ссылаясь на свою немощь и болезни. Справедливо, но… Явуз уже затаил злобу, полагая, что Аллауддевле просто водит его за нос в надежде извлечь выгоду из вражды Османов и Сефевидов, как он поступал во время Первой турецко-мамлюкской войны. Последней каплей стал негласный запрет зулькадарского бея поставлять провизию и фураж османским войскам.

В мае 1515 года тридцатитысячная турецкая армия двинулась на Зулькадар. Услышав об этом, Аллауддевле эвакуировал державную казну и семью и обратился за помощью к мамлюкскому султану Кансуху аль-Гаури[110]. На этом хваленое «волчье» чутье изменило старому интригану – вместо того чтобы последовать совету приближенных и бежать, Бозкурт решил показать зубы. «Что может сделать матерому волку этот щенок?» – заявил он и выступил против внука во главе армии. Если и верно утверждение, что мужчина всегда похож на своего деда, Аллауддевле, деду Селима по материнской линии, это не слишком помогло. В ходе состоявшегося 12 или 13 июня 1515 года вялого столкновения между турками и зулькадарцами один из янычар зарубил некоего старика «на белом коне и в красивом платье». Когда в убитом опознали Аллауддевле, Селим I велел отрезать голову деда и послать ее мамлюкскому султану в качестве весьма недвусмысленного предостережения: вот что будет с тем, кто вмешивается в дела Османов…

Кансух аль-Гаури, впрочем, предупреждению не внял и принялся пенять Явузу за своеволие и жестокость. В конце послания он вновь потребовал, чтобы Селим отступился и передал хотя бы часть завоеванного османами Зулькадара лояльным к мамлюкам сыновьям Аллауддевле в качестве наследственного надела. Вскоре в Каир пришел надменный ответ: «Что добыл мечом – мечу и отдам».

Весь остаток этого и начало следующего года Селим I посвятил упорной подготовке к очередному масштабному походу. Цель его не была известна никому, кроме самого султана, и по миру ходили самые невероятные домыслы. Посол Венеции слал на родину озабоченные отчеты о закладке на столичной верфи шестидесяти больших галер и множества боевых кораблей помельче. Через некоторое время обеспокоенность в его письмах сменилась откровенной тревогой: «Турка строит уже сотню баштардов[111]!» – писал он. Европейцы решили, что в лучшем случае готовящийся удар будет направлен против ненавистного османам Родоса, а в худшем – Селим пожелает повторить достижения своего деда Мехмеда II Завоевателя и вторгнется в Южную Италию.

Шахиншах Исмаил I, напротив, был абсолютно уверен, что весной Явуз вновь выступит против него. И не без оснований. Пока войска империи были заняты в Зулькадаре, кызылбаши отбили несколько мелких городков и взяли в окружение турецкий гарнизон Диярбакыра. Посланный на помощь осажденным султанский фаворит Идрис Битлисский прогнал шиитских джангеваров прочь и подчинил империи всю древнюю Месопотамию. Это и категорический (султан даже заточил и персидских дипломатов, и их посредников в тюрьму) отказ Селима принять предложения шахиншаха о мире убедили Сефевида в том, что новое вторжение неизбежно.

Не договорившись с турками, Исмаил отправил послов еще дальше на запад в надежде найти союзников среди давних врагов османов. В Европе его тоже ждало разочарование: даже симпатизировавшие шахиншаху венецианцы сослались на невозможность нарушить заключенный с османами договор. Папский двор и Венгрия обращение сефевидов попросту проигнорировали. Лишь португальский вице-король прислал Исмаилу символическую подмогу: две мелкокалиберные пушки и полдюжины устаревших аркебуз – жест скорее издевательский, нежели дружеский. Убедившись, что поддержки ждать неоткуда, Исмаил начал поспешно готовить страну к безнадежной войне…

Поэтому, когда двигавшиеся на восток имперские войска внезапно сменили направление, Исмаил испытал невероятное облегчение. Талантливый поэт, признанный классик азербайджанской литературы[112], он выразил радость в нескольких изящных стихах. Никогда больше до конца своей жизни он не пытался взять у османов реванш и лишь изредка посылал к султанскому двору послов с дарами и просьбами о мире.

К удивлению многих, а в первую очередь самих мамлюков, вместо ненавистного Ирана неистовый Селим обрушился на них. До самого последнего момента Явуз тщательно маскировал свои намерения. Он даже смягчил агрессивный тон своих посланий в Каир, а в июле 1516 года отправил туда торговое посольство для переговоров о закупке египетского сахара. Всего через несколько дней после этого османы вторглись в контролируемую мамлюками Сирию и Селим объявил, что явился освободить ее народ от гнета каирских султанов. Кансух аль-Гаури отреагировал мгновенно. 20 августа 80 тысяч знаменитой мамлюкской конницы совершили однодневный марш-бросок наперерез войскам Явуза. 24 августа армии схлестнулись на равнине Мардж Дабик, расположенной к северу от Алеппо.

Кансух аль-Гаури привычно сделал ставку на превосходство своей кавалерии. Построенные полумесяцем мамлюкские эскадроны, как серпом по пшенице[113], прошлись по авангарду османов. Турки отступили в заранее сооруженный вагенбург – передвижное полевое укрепление из замкнутого круга врытых в землю и связанных между собою обозных телег. На повозках османы установили пушки. Первый же залп, сделанный по атакующим всадникам мамлюков практически в упор, ошеломил противника. Не теряя времени, турки продолжали вести по смешавшейся кавалерии огонь прямой наводкой. Из-за повозок и деревянных заслонов выскочили янычары…

Несмотря на эффект неожиданности и огромные потери, мамлюки не утратили присутствия духа. Отойдя на безопасное расстояние и перегруппировавшись, они намеревались снова пойти в атаку – на этот раз при поддержке собственной артиллерии. Однако, к ужасу Кансуха аль-Гаури, выяснилось, что почти никто из презиравших огнестрельное оружие мамлюков не умеет пользоваться подаренными испанцами пушками… Тем не менее конница вновь двинулась на лагерь османов. Бойня возобновилась. Упорство и отвага врага едва не принудили Селима отдать приказ отступать. В этот момент командовавший левым флангом мамлюков переметнулся на сторону турок – в награду за это ему впоследствии был пожалован титул наместника Алеппо. Предательство и слух о том, что султан Кансух аль-Гаури бросил свою армию, лишили мамлюков мужества. Началось паническое бегство. Не разбирая дороги, тяжеловооруженные всадники топтали своих бегущих товарищей. Считается, что именно так нашел свой конец семидесятипятилетний Кансух аль-Гаури, последний из настоящих мамлюкских султанов. По другой, более романтичной версии при виде гибели своей армии и не в силах этого пережить, он отравился хранившимся в перстне ядом.

Победу, какой отец Селима I не смог добиться за шесть лет войны, Свирепый одержал меньше чем за шесть часов. Лучшая в мире тяжелая кавалерия мамлюков, перед которой пасовала даже лучшая в мире османская пехота – янычары, была уничтожена лучшей в мире турецкой артиллерией. Из 80 тысяч своих всадников мамлюки потеряли в тот день 72 тысячи, то есть девять десятых…

В Алеппо Селим «освободил» последнего каирского халифа аль-Мутаваккиля III. В главной мечети города Явуз получил от аль-Мутаваккиля почетные титулы халифа и служителя Мекки и Медины, а также две священные для мусульман реликвии: меч пророка Мухаммеда и его мантию. Наконец-то Османы смогли официально сравняться уровнем религиозного авторитета с мамлюкскими султанами, носившими титул покровитель Мекки и Медины. Военная мощь вкупе с признанием заслуг Османов сделали их признанными лидерами исламского мира. Ради сохранения этой «монополии» Селим распорядился переправить аль-Мутаваккиля вместе с семьей в Константинопол, где халиф пребывал в почетной и комфортной… неволе.

За пару месяцев османы, почти не встречая сопротивления, овладели всей Сирией. Арабское население никогда не испытывало особых симпатий к узурпаторам-мамлюкам и охотно открывало ворота городов перед турецкими «освободителями». В Дамаск Селим I въезжал по улице, устланной драгоценным шелком. Перезимовав там, в начале 1517 года Явуз двинул армию на Каир. По дороге он посетил почитаемый мусульманами Иерусалим, где, по выражению христианского хрониста, «осквернил своим присутствием святыню – храм Гроба Господня». Оттуда султан двинулся на юг, даже не подозревая, какую беду совершенное им микро-паломничество навлекло на османскую державу.

Весть о вступлении турецкой армии в Иерусалим потрясла Европу. На Пятом Латеранском соборе Папа Лев Х из рода Медичи открыто призвал к немедленной организации нового крестового похода, угрожая отлучить от церкви тех из христианских королей, кто откажется от выполнения этой святой миссии. Государи Священной Римской империи, Франции, Польши, Венгрии, Венеции, Испании, Италии и Португалии подтвердили готовность вырвать из рук османов священные города Иерусалим и Константинополь. Знаменитый итальянский поэт – и по совместительству епископ – Марк Иероним Вида клялся, что лично пронзит клинком всех нечестивых султанов Востока… К счастью для османов, внутренние противоречия – особенно между Священной Римской империей и Францией – не позволили осуществиться этому всеевропейскому союзу.

Ничего не зная о вызванном его действиями ажиотаже, Селим 20 января 1517 года привел свою армию под стены Каира. Два дня спустя в ар-Райдании, предместье мамлюкской столицы, состоялось генеральное сражение, решившее исход войны и на несколько столетий определившее судьбу Египта. Еще до начала битвы мамлюки были деморализованы, и когда, совершив успешный маневр, турки зашли египтянам в тыл, те побежали. Не остановил беспорядочного отступления даже пример выдающейся отваги, подаваемый войскам новым – и последним! – мамлюкским султаном Туман-баем II. Кавалерийский эскадрон под его командованием пробился к шатру Селима I. Туман-бей первым ворвался внутрь с обнаженным клинком в руках и зарубил раздававшего команды высокого человека. Вот только Явуз в этот момент возглавлял янычарскую атаку на тылы мамлюкского войска и предназначавшийся ему сабельный удар принял великий визирь империи Хадым Синан-паша… Когда по окончании сражения султану доложили об этой утрате, он печально покачал головой: «Мы все сегодня победили, и только Синан проиграл».

Разрушив пушечными ядпами столичные стены, османы вступили в город. Через неделю Туман-бай с несколькими сотнями всадников внезапно ворвался на улицы Каира. Завязавшийся стремительный ночной бой постепенно перерос в затяжные уличные бои. Атакуемые из-за каждого угла, лишенные единого командования, янычары отчаянно дрались, спасая свою жизнь. Не имея возможности разобраться, где друг, а где враг, они принялись убивать всех без разбору. Резня продолжалась трое суток и стоила обеим сторонам огромных потерь. В наказание за сопротивление Явуз приказал обезглавить 800 мамлюкских беев и тысячи сохранивших верность прежней власти простолюдинов…

Вскоре вслед за ними отправился и последний мамлюкский султан. Туман-бея, презрительно отвергавшего все предложения Селима I перейти к нему на службу в качестве наместника Египта, выдали туркам местные жители. 13 апреля 1517 года он был повешен под аркой главных ворот своей бывшей столицы. В том же месяце османскому султану преподнесли ключи от священных городов Мекки и Медины. Присоединив таким образом к Османской державе аравийские земли, Селим I всего за четыре года завоевательных походов почти удвоил территорию империи.

Покорив Египет, Явуз не только овладел всем так называемым Плодородным полумесяцем, но и взял под контроль крупнейшие центры транзитной международной торговли. Обретенные возможности позволили Селиму усилить экономическую блокаду Ирана. Не удовлетворившись этим, в мае 1518 года султан двинул армию к Ефрату, но, не дойдя до персидских границ, неожиданно повернул к Константинополю – армия не была настроена на второй поход против шахиншаха.

Некоторым утешением для Явуза стало присоединение к Османской империи далекого Алжира. Его вместе с богатыми дарами преподнес Селиму одиозный средиземноморский пират Хайреддин Барбаросса, в будущем величайший из имперских адмиралов. С трудом отбивавший атаки испанцев, Рыжебородый прекрасно понимал, что для противостояния с Габсбургами ему жизненно необходим союзник, не уступающий Карлу V решительностью и военной мощью. Явуз охотно принял Алжир под свое покровительство и даже послал Барбароссе в помощь несколько пушек и две тысячи янычар. Но настоящую службу Рыжебородый сослужил уже не Селиму I, а его преемнику.

В 1519 году имперские верфи получили от султана большой заказ на строительство боевых кораблей. Вновь заговорили о скорой кампании против иоаннитов, обосновавшихся на Родосе. Соответствовали ли слухи реальности или мнительный Явуз в очередной раз маскировал таким образом свои истинные намерения, неизвестно. В любом случае, планам султана не суждено было осуществиться. В ночь с 21 на 22 сентября 1520 года Селим I умер. Известие о кончине Свирепого с облегчением восприняли не только враги империи, но и его бывшие подданные, особенно высшие сановники османской державы, смертность среди которых за время правления Явуза возросла до неимоверных величин.

Так, из шести великих визирей четверо погибли на посту, причем трое из них были казнены по приказу султана. Еще одного, всеми уважаемого Херсекли Ахмеда-пашу, Селим несколько раз заточал в тюрьму, а однажды даже собственноручно избил. Патологически, на грани паранойи, недоверчивый и подозрительный, Явуз видел в своих визирях если и не явных предателей, то уж наверняка потенциально опасных интриганов. «Я потому и брею щеки, что не желаю, чтобы паши водили меня за бороду, как они поступали с моим мягкотелым отцом», – говорил Селим. Не доверял султан и собственному сыну – единственному и все равно нелюбимому. По утверждению одного из османских источников, не слишком, впрочем, надежного, Явуз даже посылал Сулейману пропитанный ядом кафтан, чтобы извести потенциального соперника.

К счастью для империи, этого не случилось, и в 1520 году на османский престол взошел поэт, законотворец и завоеватель, оставшийся в истории под именем Сулейман Великолепный.

Сулейман I Законодатель. Великолепный век Османов

Сулейман, названный в честь мудрейшего из царей древности, обучался искусству управления государством с самого детства. Первая возможность применить приобретенные навыки на практике предоставилась ему уже в 1509 году, когда мальчика отправили наместником в Кафу. Но было это не назначение, а почетная ссылка… Следующие три года, пока отец Сулеймана боролся за власть с его дедом, мальчик провел в Крыму под покровительством могущественного вассала империи крымско-татарского хана Менгли Гирея. Помимо обычной для юных отпрысков Османской династии предметов вроде истории и богословия, Менгли Гирей, сам в юности увлекавшийся стихосложением, попытался привить своему юному гостю любовь к изящной словесности и вкус к настоящей поэзии. Труды старика не пропали втуне – по оценкам современных критиков, Сулейман по праву может считаться одним из выдающихся поэтов своего времени.

Всего через три года, в 1512 году, крымское благоденствие юноши внезапно оборвалось. Узурпировавший власть в империи Селим I Явуз назначил сына наместником в Манису. Восемнадцатилетний Сулейман отлично справлялся со своими обязанностями – жители города запомнили его как рачительного, справедливого и милостивого правителя. Удивительно, но это лишь обострило и без того сложные отношения Сулеймана с его безжалостным родителем, неистовым султаном Селимом, девизом которого было красноречивое «Править – значит, жестоко карать». Явуз, чье ненасытное тщеславие не смогли удовлетворить даже беспрестанные завоевательные походы, не уставал укорять наследника за мягкость и отсутствие должного военного опыта. Последнее письмо Явуза, исполненное разочарования и презрения, стало своего рода завещанием и напутствием сурового отца нелюбимому сыну: «Турок, который променял седло на мягкий ковер, превращается в ничто», – писал Селим.

Весь остальной мир, напротив, превозносил сдержанность и миролюбие Сулеймана. «Думаю, все согласны с тем, что свирепому льву унаследовал кроткий ягненок», – довольно сообщал о долгожданной смерти Явуза папе его советник и врач епископ Паоло Джовио. Первые же указы нового султана лишь утвердили европейцев в этом мнении. В своей речи после джюлюса двадцатишестилетний Сулейман I пообещал собравшимся на торжественную церемонию высшим сановникам империи, что, в отличие от самоуправства и зачастую бессмысленной тирании Явуза, лейтмотивом его правления станет строгая приверженность принципам справедливости и правосудия.

В качестве доказательства чистоты своих намерений Сулейман приказал освободить из заточения и отпустить домой семьи знатных каирцев, взятых Селимом I в качестве залога верности ему египтян. Иранским купцам, чьи шелка Явуз конфисковал в ходе торговой войны против Сефевидов, Сулейман распорядился возместить убытки. Новый султан даже разрешил беспрепятственно вернуться на родину тысячам ремесленников, угнанных Селимом в Константинополь. «Пришла эпоха надежды», – шептались в коридорах дворцов и на городских улицах. Вздохнули с облегчением и европейцы. А следовало бы затаить дыхание…

Впрочем, в первую очередь Сулейман занялся реформированием сельского хозяйства империи. Крайне запутанную и часто бесконтрольную практику узаконенных традицией «подарков» и «даней» молодой султан велел заменить единой для всей страны прозрачной и понятной системой налогообложения. Не менее радикальные изменения ожидали и внешнюю торговлю. Эта отрасль практически не контролировалась правительством – османы с их культом войны издревле воспринимали караваны презренных барышников лишь как военную добычу и потому без сожалений отдавали весь внешнеторговый оборот на откуп инородцам. Сулейман же вырос в процветающей на перекрестке транзитных путей Кафе и осознавал ущербность такого подхода. Первым из воинственных Османов он пожелал исправить ситуацию и, по примеру европейских государей, пополнять государственную казну за счет прибылей от внешней торговли.

А деньги Сулейману были просто необходимы, ведь война стоит дорого, а крупномасштабная война – еще дороже. Однако для претворения задуманных молодым султаном грандиозных реформ в жизнь требовались годы, а министры все чаще докладывали ему о растущем среди мающихся от безделья – а значит, и безденежья – янычар недовольстве. Тревожные новости, игнорировать которые было опасно. В те времена власть султана, подобно власти «солдатских императоров» позднего Рима, опиралась не на купцов или чиновников, а на лояльность армии. За годы правления Селима I янычары привыкли к почестям и богатой добыче, и Сулейман прекрасно осознавал необходимость считаться с их интересами. Если не ради славы и новых земель, то хотя бы ради спокойствия в империи армию следовало срочно взбодрить и занять делом. Кроме того, хотя простые люди по обе стороны османских границ всегда мечтали о долгом мире, построенная на грабеже соседей экономика империи требовала новых жертв.

Руководство первой своей военной кампании Сулейман предусмотрительно возложил на плечи опытных командиров. Поводом для войны стал отказ молодого венгерского короля Лайоша II выплатить османам дань в обмен на прекращение пограничных набегов газиев. Ответ венгерских магнатов неопытному Сулейману был дерзким и заносчивым – турецкого посла не то убили, не то страшно обезобразили… Как бы то ни было, османы сочли себя оскорбленными, и, на радость янычарам, молодой султан приказал бить в большой бронзовый барабан победы, что означало начало имперского похода.

Перед началом кампании Сулейман в мундире яябаши[114] посетил казармы янычар – в корпус этой элитной пехоты символически зачислялся каждый из Османов – и под одобрительные крики «сослуживцев» получил из рук казначея обычное воинское жалованье, продемонстрировав тем самым свою непосредственную принадлежность к армии. Впрочем, Сулейман и в этот обычай внес небольшие, но приятные янычарам изменения: забрав полагающиеся ему деньги, он перемешал их с золотыми монетами и раздал собравшимся на плацу солдатам. Так, еще даже не покинув пределы столицы, молодой султан уже добился одной из главных целей этого похода – повысить свою популярность среди янычар.

Впрочем, даже и без грубого подкупа Сулейман сумел произвести на подданных благоприятное впечатление. Простые янычары увидели перед собой мужчину, а не изнеженного дворцового мальчишку. Вот как описывает Сулеймана венецианский посол Бартоломео Контарини: «Высокий, крепкий, с приятным выражением лица. Его шея немного длиннее обычной, лицо тонкое, нос орлиный. Кожа имеет тенденцию к чрезмерной бледности. О нем говорят, что он мудрый повелитель, и все люди надеются на его хорошее правление…»

Не хуже Сулейман проявил себя и во время похода. В 1521 году османы взяли приступом хорошо укрепленный Шабац и, переправившись через Саву, двинулись на Белград. В течение всей кампании султан вел путевой дневник, на страницах которого писал о себе в третьем лице. Из записей становится понятно, что, хотя Сулейман и не желал этой войны, он ею не тяготился. Первоначальные настороженность и отстраненность его лаконичных заметок постепенно сменяются гордостью за ратные успехи османского войска.

А гордится было чем. В результате удачного подкопа стены Белграда обрушились, и 29 августа 1521 года город, не покорившийся в свое время ни Мураду II, ни самому Мехмеду II Завоевателю, меньше чем за месяц осады пал к ногам их правнука. Османы не просто заняли одну из крупнейших в то время христианских крепостей, они открыли империи путь – в том числе и водный, по Дунаю, – в самое сердце Европы.

Перед отбытием в Константинополь султан распорядился оставить в городе сильный гарнизон. Наместником же Белграда Сулейман назначил раненого во время осады командира янычар, тем самым предусмотрительно отстранив от руководства войсками когда-то преданного Селиму I человека. Пленных сербов османы отправили в свою столицу. Район Стамбула, в котором их расселили, и по сей день называется Белградский лес. Сдавшимся венграм Сулейман разрешил вернуться домой.

По возвращении в столицу империи Сулейман распорядился пышно отпраздновать успех своего первого похода. Но никакие увеселения не смогли смягчить печальную новость – за время его отсутствия эпидемия оспы забрала жизни двух его сыновей из трех. Казавшаяся такой легкой, первая победа Сулеймана на поверку досталась ему очень дорогой ценой…

Всю следующую зиму султан посвятил новому и непривычному для османов начинанию. Вопреки настоятельным просьбам великого визиря, Сулейман не собирался развивать прошлогодний успех и продолжать наступление на Венгрию. Вместо этого молодой султан обратил свой взор на море. Турки – вчерашние кочевники – прежде не обладали достаточно сильным флотом, полагаясь в этих вопросах на наемников. Победы Кемаль-реиса над венецианцами и первые успехи Барбароссы мало-помалу изменили расклад сил в Средиземноморье, но об уверенном доминировании османов в регионе говорить пока было рано.

Державе с очень протяженной береговой линией, в какую империя превратилась за минувшие полвека, такое положение дел сулило неизбежные неприятности. Особенно много проблем османам доставляли молниеносные рейды рыцарей-иоаннитов с острова Родос. На своих утлых, но шустрых суденышках крестоносцы грабили идущие из Египта баржи с зерном, затрудняли связь имперской столицы с арабскими провинциями, совершали набеги на береговые поселения и даже снабжали сирийских повстанцев оружием. Продолжать наступление на Венгрию, оставив в тылу непримиримых иоаннитов, Сулейман считал неразумным.

Впрочем, прежде чем заговорили пушки, султан прибегнул к менее затратному способу получить желаемое – к переговорам. «Чудовищные несправедливости, – писал Сулейман великому магистру ордена Филиппу де Вилье де л’Иль-Адаму, – которые вы причинили моему столь долго страдавшему народу, пробудили во мне жалость и гнев. Поэтому я приказываю вам немедленно сдать мне крепость Родос и милостиво разрешаю вам удалиться в безопасное место, взяв с собой ценное имущество. Если вы люди мудрые, то предпочтете дружбу и мир жестокостям войны».

Рыцари не ответили на ультиматум, и на османских верфях закипела работа. Хотя термин «промышленный шпионаж» еще не был в ходу, но именно таким образом османы добыли чертежи новейших венецианских боевых кораблей, и их аналоги теперь ежедневно спускались со стапелей. Пока шла подготовка, Сулейман вновь проявил себя как умелый дипломат. В обмен на торговые преференции он купил у Светлейшей республики согласие не вмешиваться в дела османов на Родосе и отказ от любых на него претензий. Право беспошлинной торговли в турецких портах даровали и Рагузе[115].

К июню новый флот из 300 тяжелых кораблей для переброски на Родос ста тысяч османских солдат был готов. 28 июля 1522 года осада орденской цитадели началась. Для османской армии это был настоящий вызов – родосская крепость не без оснований считалась одной из лучших в Европе. Иоанниты строили свою твердыню с учетом самых передовых на то время достижений инженерной мысли. Впервые в своей практике янычары столкнулись с новейшей системой фортификации, которая сводила на нет все попытки штурма. Неожиданно для привыкших полагаться на мощь янычар османов битва за Родос оказалась противостоянием не столько пехотинцев, сколько саперов и артиллеристов.

Впрочем, у османов тоже нашлось чем неприятно удивить давнего врага. Впервые в истории они применили при обстрелах крепости осколочные бомбы, весьма эффективные против укрывшихся за толстыми стенами защитников. А богатые медные рудники позволяли османам отливать длинноствольные пушки, которые гораздо реже разрывало от выстрела, чем преобладавшие в Европе чугунные орудия. За три месяца, с июля по сентябрь, османы предприняли три штурма. Во время последнего янычарам почти удалось ворваться в предварительно обрушенный саперами Английский бастион, но рыцари успели вовремя перебросить на этот участок обороны пушки, и турок встретили залпы картечи. С огромными потерями войскам Сулеймана пришлось в очередной раз отступить.

Осада затягивалась. В ход шли все возможные и невозможные средства. Благодаря самоубийственной отваге саперов османы захватили внешние стены крепости. Каким-то образом им удалось подкупить великого канцлера ордена. Однако прежде, чем он смог открыть перед турками ворота, заговор был раскрыт. Предателя казнили. Когда стало ясно, что янычары не смогут взять крепость до наступления холодов, Сулейман опять обратился к дипломатии, справедливо рассудив, что великодушие зачастую сильнее пушек. Султан предложил осажденным сдаться в обмен на гарантии неприкосновенности. На этот раз проигнорировать его слова, подкрепленные присутствием стотысячной армии, иоанниты не могли. Для усиления давления на защитников крепости османы принялись забрасывать за стены цитадели листовки с угрозами перебить всех без исключения жителей острова в случае, если иоанниты продолжат упорствовать. 20 декабря истощенные осадой и потерявшие надежду на помощь христианских королей рыцари под давлением мирного населения вывесили на стенах белые флаги.

Сулейман сдержал обещание[116] – победители не покушались ни на имущество, ни на свободу вероисповедания родосцев. 1 января 1523 года иоанниты под развевающимися знаменами покинули остров. «Ни одна битва еще не была проиграна так достойно!» – высказался о завершении осады Родоса Карл V Габсбург. Для победителей, однако, у императора добрых слов не нашлось. С потерей последнего серьезного форпоста в Восточном Средиземноморье христианские государи утратили и последние иллюзии насчет Сулеймана – теперь они ясно видели горящие из-под шкуры кроткого агнца глаза голодного волка.

Захватив Родос, султан тоже сделал для себя полезный вывод – окончательно уверился в нежелании или даже неспособности европейских держав выступить против османской угрозы единым фронтом. Ничто больше не мешало полномасштабному вторжению османов в самое сердце Старого Света. Впрочем, Сулейман не собирался спешить. По возвращении с Родоса он заявил, что следующие три года империя воевать не будет. Прежде чем начинать наступление на Европу, он желал направить все силы на модернизацию экономики и вооруженных сил. Исполнение столь амбициозного проекта Сулейман доверил другу своего детства Ибрагиму-паше по прозвищу Европеец.

Благодаря расположению своего господина Ибрагим, грек по национальности, сделал головокружительную карьеру от раба, ставшего фаворитом Сулеймана, до всемогущего великого визиря, властью и богатством уступавшего разве что самому Осману. Судьба этого незаурядного человека – лучшая иллюстрация жестокой, но чрезвычайно эффективной кадровой политики османов.

Так же, как янычар, основу имперской армии и опору власти правящей династии, османские султаны с малолетства взращивали для себя и государственных чиновников. Среди детей, взятых по закону девширме, печально известному как «налог кровью», или «кровная дань», османы отбирали наиболее способных. Самые одаренные из них получали образование в закрытой дворцовой школе, чтобы впоследствии употребить полученные знания на благо империи. Они обучались бок о бок с наследными принцами и другими отпрысками правящей династии. Османам был чужд национализм – происхождение воспитанников не имело для них никакого значения. Большинство будущих сановников империи были греками, сербами, хорватами, армянами и представителями других народов.

Одним из счастливчиков, обучавшихся в дворцовой школе, стал Ибрагим. По уровню преподавания школа не уступала крупнейшим университетам Европы того времени – Ибрагим знал несколько языков, прекрасно разбирался в экономике и военном деле.

Сразу после опоясывания священным мечом Сулейман начал постепенно возвышать своего наперсника, одаривая его званиями и должностями. Обеспокоенный столь стремительным карьерным взлетом, Ибрагим однажды даже просил не назначать его на слишком высокие посты, потому что «оттуда страшнее падать». В ответ довольный скромностью своего протеже султан со смехом пообещал не казнить Ибрагима, как бы сильно тот ни провинился перед господином. Как знак особого расположения Сулейман в 1524 году даже выдал замуж за Ибрагима свою сестру Хатидже. В качестве свадебного подарка султан преподнес молодоженам прекрасный новый дворец[117].

Поэтому именно Ибрагиму-паше султан поручил преобразовать административное устройство всех провинций по единому образцу – и прежде всего в охваченном восстанием Египте. Однако, сколь бы хорошо ни относился султан к друг детства, он не собирался складывать все яйца в одну корзину. Ибрагим-паша был главным, но не единственным ставленником Сулеймана из преданных лично ему людей низкого происхождения, изначально не имеющих ни политических связей, ни веса в обществе. Несмотря на то, что эта политика вызывала постоянное недовольство правящей верхушки и старой знати, Сулейман отдавал себе отчет в том, что лишь опираясь на талантливую молодежь, он сможет воплотить в жизнь необходимые стране реформы.

Ибрагим-паша прекрасно справился с поручением. Он не только усмирил бунтовщиков в бывших мамлюкских городах и укрепил в провинции власть империи, но и сумел изгнать в 1525 году из Красного моря угрожавший османским торговым судам португальский флот. В это же время султан, уславший великого визиря подавлять мятежи на дальних рубежах, столкнулся с аналогичной проблемой прямо в центре собственной столицы. Осатаневшие от праздности стамбульские янычары перестали повиноваться командирам и принялись грабить таможенный и еврейский кварталы. Несколько ветеранов с оружием в руках даже прорвались в приемную султанского дворца. Хронисты сообщают, что, пока слуги в панике разбегались, Сулейман, в молодости отличавшийся большой физической силой, собственноручно зарубил троих бунтарей.

В столицу тотчас ввели дополнительные войска. Мятеж был моментально подавлен с непривычной для янычар жестокостью, однако этот досадный инцидент стал лишним напоминанием, что военная машина османской державы не может долго простаивать, работать на холостом ходу – это грозит взрывом недовольства в армии. Скрепя сердце Сулейман счел за лучшее выплатить янычарам повышенное жалованье и пообещать богатую добычу в предстоящем походе против неверных.

Султан не мог выбрать для генерального наступления на Венгрию лучшего времени. Поляки завязли в войне с русскими и тевтонами, все усилия Карла V были направлены на борьбу с французами, папа считал Мартина Лютера большей угрозой, чем турки, а Франциск I и вовсе заключил с османами негласный союз против Габсбургов. Венгры остались со страшным врагом один на один, чем Порта не преминула воспользоваться.

В апреле 1526 года сто тысяч османских солдат двинулась на столицу Венгрии город Буду. В июле турки на две недели задержались у крепости Петерварадин, защитники которой сопротивлялись до последнего. Сулейман записал в своем походном дневнике: «Великий визирь обезглавил пять сотен солдат гарнизона. Еще триста угнаны в рабство». Впрочем, продвижение имперской армии замедляла скорее ужасная погода, а не сопротивление венгров. Те, кажется, и вовсе не собирались драться – вся воинственность венгерской знати уходила на бесконечные склоки с королем Лайошем II. Казна была пуста, собранные на наемное войско деньги разворовали. Видя, насколько деморализован враг, Сулейман, тем не менее, ужесточал дисциплину в войске – отчасти из мести за прошлогодний янычарский бунт. В его дневнике появляются записи о казнях солдат за выпас лошадей на неубранном поле и за то, что вытоптали на марше крестьянские посевы.

29 августа 1526 года на поле близ городка Мохача состоялось генеральное сражение, в котором турки всего за полтора часа разбили и почти полностью уничтожили королевскую армию. Исход сражения вновь решили «боги войны» артиллеристы. Пленных османы не брали. Раненный в бою молодой венгерский король утонул в болоте, спасаясь бегством. Сулейман выказал искреннюю досаду по поводу смерти Лайоша II: «Пусть Аллах будет снисходителен к нему и накажет тех, кто обманул его неопытность: я не хотел, чтобы его жизненный путь оборвался, когда он едва лишь попробовал вкус сладости жизни и королевской власти».

Похоронив всех убитых – венгерские историки поэтично называют поле той битвы «могилой венгерской нации», – победители 11 сентября беспрепятственно достигли Буды. Жители вынесли султану ключи от города. Стремился ли Сулейман завоевать лояльность венгров или продолжал гневаться на янычар за недавний бунт, но любые нарушения дисциплины в походе беспощадно карались. К сожалению, даже столь суровые меры не уберегли столицу от пожаров. Остановить распространение огня не удалось – город выгорел почти полностью.

Из Буды турки вывезли сокровищницу венгерских королей, в том числе античные произведения искусства и богатейшую библиотеку. С особенным удовлетворением Сулейман воспринял возвращение двух огромных пушек, которые венгры захватили у его прадеда, Мехмеда II, во время неудачной осады Белграда. Новым королем Венгрии с «благословения» Сулеймана венгерский сейм избрал Яноша Запольяи – магната, опоздавшего к битве при Мохаче. К равному облегчению и нового правителя, и его подданных, с наступлением холодов османы по своему обыкновению вернулись зимовать на родину, уводя за собой в рабство десятки тысяч местных жителей…

Победа османов над венграми не могла не привлечь внимания самой могущественной династии Европы – Габсбургов. Вскоре после ухода турецкой армии в стране разгорелась вооруженная борьба за венгерский трон. Чтобы улучшить свои шансы, Янош Запольяи даже безуспешно сватался к вдове Лайоша II Марии Австрийской. Впрочем, наилучшая легитимность правления обеспечивается, как известно, не преемственностью и не соблюдением законов, а бо`льшим, нежели у конкурента, числом солдат. Поэтому в итоге верх без особого труда взял эрцгерцог Фердинанд Габсбург, младший брат императора Карла V. Проигравшему претенденту, магнату Яношу Запольяи, не оставалось ничего другого, кроме как бежать в Польшу и оттуда просить непобедимого Сулеймана о помощи. С этого момента сначала Венгрия, а затем и все Средиземноморье на четверть века стали ареной борьбы между двумя величайшими государями Европы и Азии – императором Карлом V и падишахом Сулейманом I Великолепным.

В 1529 году под предлогом защиты интересов своего ставленника, фактически вассала, Запольяи, османские войска вновь пересекли границы многострадальной Венгрии. Эрцгерцог Фердинанд уступил ее без сопротивления. Это лишь раздразнило Сулеймана. Султан желал проучить Габсбургов и приказал руководившему походом Ибрагиму-паше идти на Вену. Фердинанд срочно выехал в Богемию, уповая на помощь старшего брата, но император вел очередную войну против своего заклятого врага короля Франции и не мог выделить сколько-нибудь значительных сил. Возвращаться назад в Вену эрцгерцог не рискнул, вероятно, сочтя город обреченным.

Однако Вена устояла! Из-за сильной распутицы и наводнения янычары появились под стенами Вены лишь в конце сентября, утопив по дороге бóльшую часть тяжелых осадных пушек. Тех орудий, что удалось довезти до австрийской столицы, не хватало для того, чтобы пробить стены города. Не помогли и отменные османские саперы. Так и не добившись за две недели боев сколько-нибудь значительных результатов, турки начали сомневаться в успехе своего предприятия. Приближались холода, боеприпасы и провизия заканчивались, а множество солдат слегли с болезнями и были не в состоянии сражаться. На военном совете раздосадованный неудачей Сулейман предложил возвращаться в Константинополь, но Ибрагим-паша впервые возразил своему господину и стал убеждать его, что город вот-вот падет. 13 октября, после провального решающего штурма, Сулейман приказал снять осаду. Всю ответственность за неудачу он возложил на Ибрагима-пашу.

В письме защитникам Вены турки сообщили, что они якобы и не намеревались захватывать город, а хотели дать бой Фердинанду, но раз уж тот избегает встречи, они не желают более тратить на это время. После взаимного обмена колкостями стороны все же подписали договор, по которому эрцгерцог отказывался от притязаний на венгерскую корону и соглашался выплачивать османам ежегодную дань в 30 тысяч дукатов. Сулейман не отказал себе в удовольствии позлить Габсбургов: текст договора составили таким образом, что статус императора Карла приравнивался к статусу Ибрагима-паши, но не османского султана. Тем не менее мир был заключен, хотя все и понимали, что это не более чем лицемерная отсрочка.

На подготовку к новой войне ушло два года. Противники активно вербовали сторонников. Сулейман передавал крупные суммы негласному союзнику османов, королю Франции, в надежде, что этот старый враг Габсбургов оттянет на себя часть их сил. Карлу же пришлось пойти на целый ряд неприятных политических уступок, чтобы собрать для борьбы с турками коалицию христианских государств. В итоге, когда весной 1532 года двухсоттысячная султанская армия вновь двинулась на Вену, за отремонтированными стенами города ее ожидали не менее 80 тысяч отборных солдат со всех концов Европы.

Военные действия текли вяло. Оба императора осторожничали, стремясь навязать противнику выгодную для себя тактику. Сулейман жаждал генерального сражения, сделав ставку на превосходство османской конницы и артиллерии. Карл, напротив, предпочитал отсиживаться за крепостными стенами, рассчитывая измотать турок долгой осадой. Хотя ни одна из армий не понесла крупных потерь, время играло против Сулеймана. Осенью войску Сулеймана пришлось отступить на Балканы. Впервые за жизнь целого поколения османы потерпели явную неудачу. Миф об их непобедимости дал трещину! Не стоит, однако, забывать, что османская армия не была разгромлена – она лишь не сумела одолеть коалицию сильнейших государств Европы, углубившись на их территорию… И все же вынужденный уход османов воспринимался европейцами почти как чудо.

Возвращение в столицу Сулейман отметил грандиозным пятидневным праздником. В своем дневнике он описывал, как, подобно Гаруну ар-Рашиду, инкогнито посещал базары, чтобы узнать настроения простых людей. Беспокойство оказалось напрасным. Венгерский вояж никак не повлиял на репутацию обожаемого народом Сулеймана. На популярности султана не сказался даже его брак с наложницей Роксоланой. Подданные с готовностью простили подобное неуважение к традициям своему повелителю, но не его жене, которую турки называли не иначе как «жади», то есть «ведьма». Парадоксальным образом женитьба на рабыне-чужестранке пошла репутации Сулеймана только на пользу – с этих пор всю ответственность за непопулярные решения султана народная молва возлагала на Роксолану.

И все же, чтобы поддержать свое реноме неодолимого полководца, султан решил компенсировать поражение на западе победой на востоке. Обстановка благоприятствовала немедленному вторжению в Иран. Командующим Сулейман вновь назначил Ибрагима-пашу. В 1534 году с частью османских войск тот занял покинутую шахом Тахмаспом I столицу Сефевидов Тебриз. После прибытия туда основных сил султанской армии во главе с Сулейманом османы двинулись на юг, в Ирак. Уже к ноябрю султан добился желаемого – вся империя славила своего господина как освободителя священного города Багдада от власти еретиков-шиитов. Правители Басры, Хузистана, Луристана, Бахрейна и других местных княжеств поспешили присягнуть Сулейману. Всего против Сефевидов в этот период османами было совершено три похода. Всякий раз Тахмасп I благоразумно отступал, избегая безнадежных для персов генеральных сражений и изматывая врага партизанской борьбой.

Прочный мир между Сефевидами и Османами был достигнут лишь двадцать лет спустя. 9 мая 1555 года в Амасье стороны подписали первый в совместной истории мирный договор. Турки получили западную Грузию – Имеретия, Мегрелия и Гурия отошли османам, а ее восточные области – Месхетия, Картли и Кахетия – оставались в сфере влияния сефевидской державы. Аналогичным образом разделили Армению. Западная часть страны оказалась под властью Порты, а восточная отошла к Сефевидам. Курдистан и Ирак с Багдадом остались за османами, получившими таким образом удобный выход в Персидский залив, а весь Азербайджан – за Сефевидами.

Триумф 1535 года омрачало лишь странное и заносчивое поведение Ибрагима-паши. Во время иранского похода тот, по местному обычаю, неосмотрительно стал прибавлять к своим титулам еще и запретный для всех, кроме представителей правящей династии Османов, – «султан». Сулейман почувствовал себя оскорбленным. Масла в огонь подлило неуместное хвастовство Европейца перед западными дипломатами. В присутствии свидетелей Ибрагим-паша заявил, что в действительности империей управляет он, а Сулейман не способен и шагу ступить без своего первого министра. Довершил дело полученный вскоре донос об участии великого визиря в некоем заговоре… Вернувшись в следующем году в Константинополь, султан нарушил данное некогда обещание и приказал задушить Ибрагима-пашу. Впоследствии Сулейман, вероятно, сильно раскаивался в этом своем поступке. Сожаление о содеянном нашло отражение в его стихах, в которых после рокового 1536 года очень часто проскальзывают размышления на тему дружбы и верности: «И злобный этот мир, увы, не держит слова».

Злые языки моментально приписали вину за казнь великого визиря козням «ведьмы» Роксоланы. Так ли это, доподлинно неизвестно. Однако влияние Хюррем на мужа трудно переоценить – после свадьбы Сулейман даже не смотрел в сторону других женщин, что совсем не характерно для влиятельных мужчин того времени. После кончины матери султана валиде Хафсы и гибели Ибрагима-паши не осталось у султанши и политических соперников.

Во второй половине 30-х годов XVI века фортуна вновь повернулась к османам лицом. Неудачи их сухопутных армий в Европе сменились громкими победами адмирала Барбароссы в Средиземном море. Относительно успешным стал большой поход 1538 года в Индию и Южную Аравию, положивший начало региональному соперничеству османов с португальцами. В том же году армия под личным командованием Сулеймана присоединила к империи Молдавию. В 1540 году начался новый этап активного противостояния с Габсбургами. Хотя время громких побед Сулеймана уже миновало, в целом он был удовлетворен тем, как османы в союзе с французами теснят Священную Римскую империю сразу на нескольких фронтах.

С годами Сулейман, любимый подданными за открытость и спокойный нрав, стал замкнутым и подозрительным. Частые приступы подагры (по информации других источников – гастрита) сделали его излишне раздражительным. Чтобы скрыть ухудшение здоровья от иностранных послов, Сулейман даже пользовался косметическими средствами. Все чаще в стихах султана проскальзывала тоска по ушедшей молодости:

Богатства блеск златой и суетную власть

В безумной простоте зовут вершиной счастья.

Но я бы мог сказать, казною поручась:

Нам не купить весны ни золотом, ни властью.[118]

В 1543 году семью султана постигло неожиданное горе. В цвете лет скончался всеобщий любимец принц Мехмед. Хотя он и не был старшим сыном Сулеймана, но назначение наместником Манисы однозначно указывало на то, что именно его падишах видел своим преемником. По приказу Сулеймана гениальный архитектор Синан возвел в столице мечеть Шехзаде Мехмет джами – один из шедевров османского зодчества. Новым наместником Манисы, а значит, и вероятным наследником, отец назначил принца Селима – в обход старшего Мустафы. Чтобы возлюбленная жена Хюррем была довольна, Сулейман, прозванный в народе Справедливым, пошел даже на нарушение собственных законов.

Возраст, недуги и понесенные утраты вынуждают Сулеймана задумываться о неизбежном. Он тратит крупные средства на благотворительность и становится все более набожным. Теперь султана явно больше волнует вопрос его наследия, чем «вся эта суета, испачканная кровью». В 1550 году по его приказу начинается возведение грандиозной Сулеймание, которая и по сей день остается самой большой мечетью Стамбула. В день окончания строительства гениальный османский архитектор Синан произнес с нескрываемой гордостью: «Я построил мечеть, которая останется на лице Земли до Судного дня».

В 1553 году, во время третьей и последней кампании Сулеймана против Сефевидов, султан лишился своего старшего сына – Мустафы. По мнению венецианских шпионов, этот принц обладал «исключительным военным дарованием, которое в будущем сулило ему великие подвиги». Двор его, по свидетельству современников, ни в чем не уступал пышностью и великолепием султанскому. Доподлинно неизвестно, действительно ли принц замышлял свергнуть отца или же сам стал жертвой заговора, но султан по навету великого визиря Рустема-паши обвинил отпрыска в измене.

Когда Мустафа, вопреки предостережениям своей свиты, вошел в шатер Сулеймана, чтобы оправдаться, палачи набросились на него и задушили шелковым шнуром. Говорят, что даже беспощадный отец Сулеймана, неистовый Селим I, проклинал себя за мнительность и горько рыдал над могилой казненного по его приказу брата. Глаза Сулеймана I, приказавшего убить собственного сына, остались сухи. Избавился Справедливый султан и от внука. Судя по всему, страшная участь постигла семилетнего ребенка лишь потому, что Хюррем ненавидела всех потомков своей главной соперницы Махидевран.

Казнь любимого народом – но, главное, армией! – принца вызвала серьезные волнения в Анатолии. Недовольство янычар вновь было направлено против «ведьмы» Хюррем, однако на сей раз дело едва не дошло до открытого мятежа, тем более что в провинции объявился лже-Мустафа, призывавший людей к бунту. К его словам прислушалось достаточно много людей, так что для усмирения бунтовщиков пришлось привлекать армию.

В том же году скончался еще один сын Сулеймана – Джихангир. Принц отличался умом, проницательностью и мягким нравом. К сожалению, врожденное увечье не позволяло ему наследовать трон, о чем Сулейман очень сожалел. Злые языки говорили, что он умер от тоски по брату. У султана осталось всего два сына, которые с подачи Хюррем открыто враждовали между собой.

В 1558 году султан пережил самую тяжелую потерю. После долгой болезни умерла его возлюбленная жена Хюррем. Утрата надломила Сулеймана. Он старался не показывать свою скорбь посторонним, но состояние султана было очевидно любому. Во время похорон всегда педантичный в таких вопросах Сулейман грубо нарушил церемониал обряда. По протоколу ему следовало оставаться во дворце, однако оглушенный горем султан, небрежно одетый, брел за носилками с телом, словно простой смертный. Недовольство подданных вызвало и место последнего упокоения Хюррем. Вопреки обычаю, «ведьму» похоронили рядом с мавзолеем, предназначенным для самого Сулеймана. Хюррем, даже упокоившись, вышла за рамки дозволенного, став первой женщиной в истории Османской империи, удостоившейся такой чести. Сулейман в отчаянии писал:

Любимая, потоком слез безбрежных

Я б тропку залил, на которой нежно

Ты легкие оставила следы.

Чем старше я, тем тяжелей забота,

Белей волос былая позолота,

И дни мои, как серебро, седы.[119]

Смерть матери обострила соперничество между сыновьями султана Баязидом и Селимом. Пока Сулейман потерянно бродил по опустевшим дворцовым галереям, его империя оказалась на пороге гражданской войны. На этот раз сомнений не было: младший принц Баязид открыто выказал неповиновение и пошел против воли отца с оружием в руках. Трагедия состояла в том, что сам султан считал пьяницу и развратника Селима совершенно неподходящим кандидатом на престол. Но закон требовал передать трон старшему из братьев, и Сулейман поддержал нелюбимого сына, тем самым поставив крест на будущем собственной империи. Проиграв в мае 1559 года султанским войскам битву при Конье, Баязид укрылся от гнева отца в Иране, но огромными взятками – за нарушение законов гостеприимства шахиншаху заплатили почти полмиллиона золотых монет! – и угрозой военного вторжения Сулейман вынудил шаха Тахмаспа I выдать беглеца. 25 сентября 1561 года на пути в Турцию принца встретили палачи. Вместе с ним были убиты и его сыновья, младшему из которых не исполнилось еще и трех лет…

Так единственным возможным преемником Сулеймана Великолепного, человека, перед мудростью и могуществом которого склоняли головы государи по обе стороны Босфора, остался законченный алкоголик Селим. Султан пытался отучить наследника от пагубной привычки и даже в сердцах казнил одного из его собутыльников, но единственное, чего ему удалось этим добиться, – Селим стал напиваться в одиночку, тайком.

Последним унижением растерявшего все былое великолепие Сулеймана стало обидное поражение его флота во время Великой осады Мальты. Родос, где закрепились некогда изгнанные оттуда султаном рыцари-иоанниты, остался неподвластным туркам. Герой Джербы Пияле-паша сумел сохранить пост командующего флотом, а вот знаменитый османский пират Драгут лишился на Мальте головы. Всю ответственность Сулейман переложил на неумелых командиров. В гневе он собирался лично возглавить новую осаду рыцарской крепости. «Только в моей руке мой меч непобедим!» – кричал султан. К счастью для иоаннитов, сильный пожар на константинопольских верфях спутал османам все карты.

И все же, несмотря на плохое самочувствие, Сулейман желал перед смертью реабилитироваться в глазах потомков и уйти в зените славы. 1 мая 1566 года повелитель османов выступил в свой последний, тринадцатый поход. Тяготы быстрого марша подорвали и без того слабое здоровье старика, и в ночь на 6 сентября 1566 года он скончался в своем шатре вблизи осажденной крепости Сигетвар. Чтобы не ослаблять волю армии к победе, великий визирь традиционно скрыл факт смерти повелителя османов. Битву они выиграли, но долгая задержка под стенами Сигетвара и смерть султана помешали туркам пойти на Вену, из-за чего кардинал Ришелье заявил – несколько преувеличив значение этого события, – что «Синетварская битва спасла цивилизацию».

Считается, что для лучшей сохранности останков Сулеймана его сердце и внутренности были захоронены на месте смерти султана, там, где стоял его шатер, а тело для погребения отправили в Константинополь. Предание утверждает, будто перед смертью султан сделал следующие распоряжения: пусть его погребальные носилки несут лучшие лекари империи, чтобы люди видели, что перед болезнью бессильны самые искусные врачи; пусть на всем пути похоронной процессии разбрасывают драгоценности и золотые монеты, чтобы люди поняли, что богатство, накопленное за жизнь, остается в этом мире; пусть его руки торчат наружу и будут видны скорбящим, чтобы люди знали, что Сулейман Великолепный уходит из этой жизни с пустыми руками.

Сулеймана похоронили в мавзолее мечети Сулеймание, недалеко от горячо любимой жены Роксоланы.

Женский султанат. Полтора столетия власти матерей и наложниц

«Женским султанатом» (по-турецки – «Kadınlar Saltanatı») называют почти 130-летний период между 1550 и 1656 годами, когда Османской империей если и не управляли, то де-факто правили обитательницы султанского гарема. Матери, жены, наложницы и даже сестры мужчин из династии Османов в эпоху «женского султаната» обладали беспрецедентным влиянием на кадровые решения имперского правительства, внутренние дела турецкой державы, а иногда и на международную политику Порты. Обретение такой власти женщинами, многие из которых при этом оставались рабынями, обусловлено тем, что в XVI–XVII веках трон нередко наследовали малолетние дети, следовательно, в силу возраста каждому из них требовался регент[120]. Часть султанов, воспитанных властными и коварными валиде[121], даже повзрослев, продолжали зависеть от этих женщин с несгибаемым характером, способных давать мудрые советы.

Историки до сих пор спорят, считать целую череду инфантильных, бесталанных и безответственных османских правителей причиной или же, напротив, следствием возникновения такого феномена, как «женский султанат». Так, Ахмед Рефик Алтынай, автор самого термина «Kadınlar Saltanatı» на страницах вышедшей в 1913 году одноименной книги настаивает, что именно вставшие у руля турецкой державы женщины направили имперский корабль Османов прямиком на дно. Эти обвинения, хотя и чрезмерно категоричные, все же не совсем беспочвенны.

Как пресловутая кухарка вряд ли сможет эффективно управлять государством, так и вчерашним невольницам наверняка совсем непросто было разобраться в работе умопомрачительно сложного и капризного механизма огромной многонациональной империи. Если даже османские принцы, которых годами готовили к государственной службе лучшие наставники и учителя, не всегда оказывались готовы к полноценному исполнению султанских обязанностей, то чего ждать от молодых женщин, зачастую не имевших не только образования, но даже опыта реальной жизни за пределами золотой клетки гарема? Вместо обязанности быть обольстительной и покорной на их плечи вдруг обрушивалась ответственность за мудрый выбор кандидатов на должность великого визиря или начальника янычар. Вынужденные полагаться на мнение собственной свиты, женщины-регенты часто допускали ошибки. Еще хуже добросовестных ошибок были свойственные обитательницам гарема кумовство, фаворитизм и неистовая, совершенно бесстыдная коррупция.

Однако не стоит думать, что все валиде периода «женского султаната» были жадными до денег и лести простушками, какими их часто изображают недоброжелатели. Например, Хюррем-султан, более известная как Роксолана, обладала по-настоящему острым умом, владела несколькими иностранными языками и достаточно разбиралась в тонкостях международной политики, чтобы самостоятельно вести переписку со многими европейскими государями. Не следует забывать и о том, что альтернативой власти жен и матерей в ряде случаев было бы правление откровенно недееспособных людей – душевнобольных или закоренелых алкоголиков.

Началом периода «Kadınlar Saltanatı» принято считать 1550 год, приходящийся на апогей могущества возлюбленной жены Сулеймана I Роксоланы. Но и до того в истории Османской империи неоднократно встречались сильные и влиятельные женщины. Такой, например, была Мара Бранкович, дочь сербского деспота Георгия Бранковича и мачеха Мехмеда II Завоевателя. И грозный пасынок, и его набожный преемник Баязид II относились к Маре с большим почтением и охотно прислушивались к ее советам. Свой авторитет эта отважная женщина употребляла во благо земляков и единоверцев и часто выступала посредником между Османской мперией и европейскими странами.

Другим замечательным примером может послужить Хафса-султан, мать Сулеймана Великолепного. В полном соответствии с известным высказыванием пророка Мухаммеда «Рай лежит у ног ваших матерей» султан обожал валиде Хафсу. Хотя женщина не злоупотребляла этим, ее влияние на сына сложно переоценить. Так, один из европейских дипломатов, напутствуя коллег, давал им такой совет: «Кто ищет дел с Османской империей, пускай обратится к матери султана, прежде чем разговаривать с кем-либо еще». И действительно, Хафса-султан опосредованно участвовала даже в определении международной политики турецкой державы.

Сулейман I боготворил и почитал мать, но… Настоящей хозяйкой его сердца была Хюррем-султан, чья невероятная судьба в бесконечно далеком от равноправия полов мире на долгие века стала символом женского могущества и власти – власти над величайшей в мире империей и над мужчиной, эту империю олицетворяющим…

Хюррем. Первая во всем

Споры о происхождении Хюррем-султан, более известной как Роксолана, не затихают вот уже четыре с лишним века. Свои права на женщину, укротившую османского льва, заявляют и Польша, и Украина, и Молдавия, и даже Россия. Бесспорными доказательствами не обладает ни одна из сторон, но бóльшая часть исследователей сходится во мнении, что дошедшие до нас документы свидетельствуют: Хюррем-султан была родом из города Рогатин украинского Прикарпатья, находившегося тогда[122] под властью польской короны.

Литовский дипломат Михалон Литвин примерно в 1551 году сообщал, что «любимая жена турецкого императора, мать его старшего сына и наследника, была когда-то украдена в наших[123] землях!»

В 1596 году эту версию развил секретарь короля Станислава Батория, некто Станислав Негощевский. В своем докладе великому канцлеру Великого Княжества Литовского Льву Сапези он под зубодробительным псевдонимом Кристофино Деминео Перегрин Полонус утверждал, что версию о «поповне из Рогатина, из народа русинского» слышал лично из уст султана Мурада III, доводившегося Сулейману Великолепному и Роксолане родным внуком. Еще одно подтверждение этому можно найти в рифмованных строках поэмы «Посольство Кристофера Збражского». Автор, член польского посольства в Константинополе Самуил Твардовский, называл Хюррем-слутан «русинкой» и «простого попа из Рогатина дочерью».

Самым же, пожалуй, убедительным доказательством можно считать официальное свидетельство самого близкого Роксолане человека – ее супруга султана Сулеймана Великолепного. В письме польскому королю Сигизмунду II Августу от 1551 года он передавал последнему свои наилучшие пожелания и упомянул, что на аудиенции, которая была дана в присутствии Хюррем польскому послу Петру Опалинському, «твой посол видел мою жену, твою сестру, в добром здравии». Поскольку Хюррем не была женщиной благородных кровей, то единственной, согласно протоколу, причиной называть ее «сестрой короля» было их землячество, общее происхождение.

При всей многочисленности документов и свидетельств о происхождении Хюррем-султан история, к сожалению, не сохранила для нас имени, данного ей при рождении. Вариант с Настей, или Александрой, Лисовской возник только в XIX веке. Всем известное имя Роксолана впервые появляется в «Турецких письмах» посла Священной Римской империи в Константинополе Ожье Гислена де Бусбека, написанных где-то между 1555 и 1560 годами. И это даже не имя собственное, а скорее прозвище, основанное на предполагаемом происхождении султанши из заселенных украинцами земель Королевства Польского, которые тогда назывались Рутения или Роксолания.

Этот момент могла бы прояснить сама Роксолана, но даже если возлюбленная султана, угнанная в гарем в очень юном возрасте, и вспоминала свое настоящее имя, она никогда не упоминала его ни в письмах, ни в разговорах с посторонними. В гареме султана обаятельную, неунывающую украинку назвали по-персидски Хюррем, что означает «веселая», «улыбающаяся», «дарящая радость».

Неизвестен и точный год ее рождения, сохранились только косвенные указания. Так, в никяхе – мусульманском свидетельстве о браке – было записано, что Хюррем «на 11 лет младше султана Сулеймана». Учитывая, что Сулейман I родился 6 ноября 1494 года, можно подсчитать, что его возлюбленная должна быть 1505 или 1506 года рождения. С поправкой на разную длительность солнечного и лунного календарей предполагаемая дата выпадает на вторую половину 1505 или первую половину 1506 года.

Роксолана оказалась в плену в весьма юном возрасте. По одной из версий, когда ей было десять или двенадцать лет, она попала во дворец крымского хана в Салачике[124], где ее воспитывала родная тетка Сулеймана I по матери Ханчерлы Фатьма. Она изначально готовила юную красавицу как подарок племяннику в честь восхождения на престол, и потому девушка получила отличное образование. Под присмотром учителей Роксолана усердно изучала османскую историю, культуру и обычаи, Коран и исламское богословие, овладевала тюркскими языками – ведь девушку готовили для жизни в стране, где правит мусульманская династия. Вскоре она уже воспринимала себя в тех же цивилизационных координатах, что и османы.

Именно крымскому воспитанию Роксолана обязана стремительным взлетом своей карьеры в гареме. Обычно наложниц, взятых в гарем с невольничьего рынка, представляли султану не ранее чем через два-три года, после соответствующего обучения. Будущие одалиски штудировали арабский и османский языки, фарси, учились шить, вышивать, играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать и ублажать «счастливого повелителя» турок… иными способами. Когда валиде-султан решала, что девушка-претендентка освоила необходимые манеры и навыки, у одалиски появлялся шанс предстать пред очи султана и – что случалось далеко не всегда – войти в круг избранных. Из воспитанниц гарема, так и не ставших наложницами «счастливого повелителя», выбирались подруги для шехзаде.

Те же из девушек, кто не привлек даже эпизодического внимания кого-то из Османов, могли после девяти лет службы в гареме подать прошение о предоставлении им свободы. Таким за счет государственной казны строили дом и выдавали внушительную сумму в качестве «приданого» – жениться на воспитаннице гарема считалось хорошей возможностью привлечь к себе благосклонное внимание обитателей дворца. Кроме того, все девушки были очень хороши собой и прекрасно образованны. Замуж не позволялось выходить лишь тем, кто удостоился хотя бы разовой интимной встречи со «счастливым повелителем». Единственным скандальным – во всех смыслах! – исключением стала беременная наложница султана Селима I. За невыносимый характер и постоянные драки с другими обитательницами гарема ее спешно спровадили замуж за какого-то мелкого и, вероятно, не слишком любимого валиде-султан придворного.

Впрочем, большинство девушек, имевших право получить свободу, предпочитали оставаться в гареме. Мира за пределами золотой клетки они не помнили, а многие попросту и не знали, тогда как дворцовые стены гарантировали им безопасность и стабильность – в том числе и финансовую. Из государственной казны одалиски даже младшего ранга получали 6 акче в день[125]. Занимавшие какую-либо должность – в ожидании высочайшего внимания девушки не сидели без дела, работали экономками, няньками, ювелирами, белошвейками и др., – помимо полного пансиона и ежедневного денежного довольствия получали еще и достойную оплату своего труда.

Полученная в Крыму фора вкупе с упорным трудом позволили Роксолане завершить гаремное обучение меньше чем за год – и, как покажет жизнь, это было, пожалуй, самое безобидное ее нарушение свода неписаных правил османского гарема. Когда именно она оказалась в числе наложниц Сулеймана, точно не известно. Историки предполагают, что это случилось вскоре после опоясывания Сулеймана мечом Османа. Девушке на тот момент было чуть больше пятнадцати.

Оказавшись во дворце, Хюррем с небывалым усердием взялась за изучение османского языка, математики, астрономии, географии, дипломатии, литературы и истории. Она была знакома с древнегреческой мифологией и персидской поэзией. Проявляла фаворитка султана интерес и к более прикладным занятиям: алхимии, парфюмерии[126] и вышивке. До наших дней дошли ее – либо сделанные под ее надзором – вышивки, подаренные османами персидскому шаху Тахмаспу I и польскому королю Сигизмунду II Августу.

Кроме того, она писала изумительные стихи на османском языке. По мнению турецких литературоведов, по изяществу слога, силе и глубине поэтического образа лирика Хюррем не уступала стихам самого Сулеймана – одного из выдающихся поэтов своей эпохи.

Общность интересов, острый ум и веселый нрав Хюррем быстро привлекли к девушке благосклонное внимание султана и более чем удачно компенсировали определенные недостатки ее внешности. Да, как это ни удивительно, Роксолана не была ослепительной красавицей[127]. Словесные портреты – с которых художниками, в том числе и Тицианом, писались ее портреты маслом – описывают огненно-рыжие волосы Роксоланы, ее огромные светлые глаза и нос с горбинкой[128]. В отчетах встречавшихся с ней европейцев самая лестная характеристика внешности султанши – «милая». Пьетро Брагадино писал, что Хюррем была «не столько красивой, сколько утонченной и миниатюрной». Его преемник на этом посту Доминико Тревизано был более резок: «Хюррем молода, но не красива». Другой венецианец, Бернардо Наваджеро, докладывал Совету о главных достоинствах Хюррем: «Говорят, у нее скромный вид и она хорошо знает натуру Повелителя».

Благодаря этому Сулейман I видел в своей новой наложнице не столько источник наслаждения, сколько родственную душу, а также проницательную и надежную советчицу. Хотя в силу постоянных отлучек султана[129] их отношения были скорее платоническими и развивались, особенно на первых порах, не столько в опочивальне султана, сколько в письмах. Это был настоящий эпистолярный роман! По свидетельству современников, во время первой осады Вены Сулейман писал своей рыжеволосой возлюбленной каждый день, а иногда и чаще. Стоимость срочной – ни секунды отдыха в пути! – доставки такого вороха писем в столицу заставляла имперского казначея всякий раз хвататься за сердце. Еще больше раздражала султанское окружение привычка Сулеймана читать ответы Хюррем прежде деловой корреспонденции и даже правительственных отчетов. Впрочем, из сохранившихся – до наших дней дошли лишь восемь исписанных мелким, убористым почерком листов – посланий Роксоланы мы видим, что она не только признавалась султану в своих пылких чувствах, но и подробно информировала «счастливого повелителя» о последних событиях в столице и даже позволяла себе советы касательно его ближайшего окружения.

Хюррем писала на османском – так называемом «высоком турецком» языке османской аристократии, в основе которого лежала тюркская грамматика с большим вкраплением арабских и персидских слов. Ранние послания, датируемые двадцатыми годами XVI века, очевидно, написаны еще рукой придворного писаря – в одном из сохранившихся писем того периода девушка сетовала, что «написала бы больше, если бы лучше знала османский язык» – и потому содержат немало так называемого канцелярита. По своей структуре османский настолько витиеват и сложен, что должным образом его не всегда могли освоить даже профессиональные писцы-турки. Однако с присущим Хюррем упорством она осваивала османским и вскоре овладела им в совершенстве. Уже в следующем десятилетии Роксолана писала султану собственноручно, без посредников.

Ласковым словом и мудрым советом Хюррем уже к 1526 году совершенно очаровала Сулеймана и затмила всех прочих женщин. Султан перестал обращать внимание даже на свою предыдущую фаворитку – первую красавицу империи черкешенку Махидевран. Разумеется, мать первого – и до выхода на арену Хюррем единственного – сына Сулеймана, принца Мустафы, не желала сдавать свои позиции без боя. Причем буквально. В 1526 году Бернардо Наваджеро сообщал о скандализировавшей весь Константинополь безобразной драке между соперницами. В кулачной схватке более крупная Махидевран одержала убедительную победу – Хюррем сообщала султану: «…я словно кусок мяса, у меня выдраны волосы и изуродовано лицо», – но безнадежно проиграла битву за султанское расположение. Произошедшее, равно как и абсолютное нежелание Махидевран раскаяться в содеянном, привели Сулеймана в такую ярость, что он прогнал черкешенку из своих покоев.

Недовольство Махидевран и других обитательниц гарема вызывало еще и нарушение Хюррем негласного, но очень важного правила «одна наложница – один сын», обусловленного нежеланием усложнять отношения между потенциальными наследниками от одной матери. Обычно сразу после рождения сына наложница удалялась из покоев «счастливого повелителя» и их интимные встречи прекращались. Дочерей это правило не касалось. Хюррем же за короткий срок подарила султану пятерых сыновей – Мехмеда, Абдуллу, Селима, Баязида и Джихангира (последнего, правда, уже в 1531 году), – в пыль растоптав надежды и амбиции остальных одалисок стать матерью будущего султана. В 1522 году Хюррем родила дочь Михримах, которая много позже, уже после смерти матери, как и она, станет доверенным советником Сулеймана Великолепного, – весьма не характерная для султанской дочери роль и неслыханный в истории гарема прецедент.

В 1533 году фаворитка Сулеймана с присущей ей легкостью нарушила еще одно освященное временем правило дворцового протокола. Не желая расставаться с Сулейманом, Хюррем стала первой в османской истории спутницей султана, которая всю жизнь прожила в столице. Обычно, когда шехзаде в возрасте 16–17 лет разъезжались по провинциям, чтобы набраться практического опыта управления народом, их туда сопровождали матери. Там женщины присматривали за гаремами принцев, служили держателями их печатей и регулярно докладывали султану об успехах и неудачах его отпрысков. Кроме того, каждый принц имел собственный двор, наставников, учителей, охрану, бойцов и, безусловно, нуждался в совете и поддержке. После отъезда в провинцию мать шехзаде могла вернуться в столицу лишь в одном случае – если ее сын взойдет на престол и она обретет статус валиде.

Когда же настало время отправлять наместниками в провинцию сыновей Хюррем, все они отбыли туда без матери. Роксолана лишь навещала их по очереди. Так, в 1543 году она ездила к Мехмеду в Манису и Селиму в Конью, в 1547-м Хюррем и Джихангир провели месяц у Селима в Манисе (будущего султана перевели туда после смерти шехзаде Мехмета). В 1553 году она в сопровождении дочери и зятя побывала в Бурсе, куда на сорок дней приезжал и Селим, а также планировала, но отложила поездку в Эдирне к Баязиду. Такое своеволие вчерашней рабыни в управлении собственной жизнью не могло не оскорблять чувства османов, чтящих патриархальные традиции.

Однако ничто не вызвало такого ажиотажа, как последовавшая вскоре после отъезда Махидевран и смерти матери Сулеймана женитьба Сулеймана на Хюррем. Неслыханно! Хюррем стала первой женщиной за последние 200 лет – и первой в османской истории невольницей! – на которой султан официально женился…

Ради своей возлюбленной Сулейман I Кануни[130], провозгласивший девизом своего правления соблюдение законности, нарушил все писаные и неписаные нормы, открыто сочетавшись законным браком с бывшей рабыней и установив для нее официальный статус, равный положению европейских королев-консортов[131]. С июня 1534 года Хюррем получила к своему имени приставку Хасеки (то есть «любимица») – титул, введенный Сулейманом специальной для нее. Изменение статуса Хюррем сразу отметили европейские дипломаты, начавшие упоминать ее не просто как некую «гаремную женщину», но как «русинку Роксолану, королеву османов».

Турки, и прежде считавшие рыжеволосую Хюррем ведьмой, окончательно уверились в том, что она околдовала их «счастливого повелителя», обманом и злыми чарами женив султана на себе против его воли. Впрочем, без некоторых манипуляций султанская свадьба, похоже, и правда не обошлась. Существует любопытная версия, объясняющая, каким остроумным образом Хюррем перехитрила Сулеймана и добилась желаемого. Как и всегда, дело было в деньгах.

Каждая обитательница гарема, согласно закону, получала денежное пособие, которое несколько увеличивалось, когда девушки становились наложницами. Если же наложница рожала султану ребенка, в особенности сына, ее доходы возрастали многократно. У Хюррем Хасеки-султан, матери шестерых детей, пятеро из которых были сыновьями, ежедневный доход только из султанской казны составлял 2 тысячи акче[132], что делало ее годовой доход большим, чем доход целой французской провинции в то время. Если бы она дожила до восхождения на престол своего сына Селима и стала валиде, эта сумма удвоилась бы! А ведь был еще немалый доход с недвижимости, которую дарил ей влюбленный султан: дома, общественные бани, гостиницы, мастерские и т. п. В общем, размеры личного состояния Хюррем делали ее богатейшей женщиной если и не во всем мире, то уж в империи – наверняка.

Какая-то часть этих денег шла на политическую борьбу – подкупы, подарки и премии, оплату лояльности слуг и союзников. Остальные… просто лежали мертвым грузом. Имперские законы запрещали рабам владеть имуществом и, следовательно, купавшаяся в деньгах Хюррем могла использовать их как инструмент лишь в пределах дворцовых стен. Со своей проблемой, для приличия завернутой в обложку самых благородных намерений, фаворитка пришла к султану и заявила, что религиозность побуждает ее к благотворительности, но, будучи невольницей, она не может этим заниматься. Сулейман тотчас же дал ей вольную – пусть в его империи станет одним богатым меценатом больше! – и, чтобы отметить это знаменательное событие, позвал Хюррем в свои покои на ночь любви. К удивлению султана, женщина ответила ему вежливым, но твердым отказом.

Сулейман, которому Хюррем родила шестерых детей, послал слуг спросить возлюбленную о причине такой внезапной застенчивости. И вновь Хюррем сослалась на требования религии, заявив, что теперь, став свободной женщиной, она как богобоязненная мусульманка не должна заниматься внебрачным соитием и делить ложе с посторонними мужчинами… Недолго думая, Сулейман, уже давно отдавший Роксолане свое сердце, предложил ей и руку.

Так все произошло или как-то иначе, но брак одного из самых могущественных людей планеты с наложницей-простолюдинкой был заключен. И не тайный обряд в присутствии всего двух положенных по правилам ислама свидетелей. Нет, Сулейман оповестил о своей женитьбе весь мир, устроив в Константинополе показательные празднества. Османские архивы об этом событии стыдливо молчат, но зато сохранились воспоминания гостей-иностранцев. Брачный дар султана Хюррем составил баснословные 100 тысяч дукатов[133] – вся дань, собранная империей с Венгрии. Точная дата бракосочетания главной пары XVI века неизвестна, однако венецианский дипломат Даниэлло де Людовичи утверждал, что произошло это знаменательное событие в начале июня 1534 года, накануне имперского похода против иранского шаха Тахмаспа I.

Пышные торжества описал один из работников генуэзского банка Святого Георгия в Константинополе: «На этой неделе в столице случилось неслыханное событие – Великий Турка взял себе в жены как императрицу пленницу-русинку по имени Роксолана. Этот брак сопровождался большим пиршеством, церемония проходила в королевских палатах, а празднование провели вопреки всякому протоколу. Прошло публичное шествие с подарками. Ночью главные улицы были ярко освещены, долго играла музыка и люди пировали. Дома украшали венки, везде веселились, а народ танцевал с большим удовольствием. На старом ипподроме поставили большую трибуну, зарезервированную для императрицы и ее дам; за декоративной золотой перегородкой Роксолана и ее двор наблюдали за турниром, в котором принимали участие христианские и мусульманские рыцари, акробаты, фокусники; демонстрировали диких зверей и жирафов, которые достигали самого неба… Здесь многие говорят об этой свадьбе, но никто не решается сказать вслух о ее значении…»

Генуэзец сильно преувеличил почтительность и лояльность османских придворных. Поборники традиций громогласно сетовали на неслыханное попрание османских обычаев и на все лады твердили, что такого поругания закона ни за что не случилось бы, будь мать Сулеймана I, почтенная Хафса валиде-султан, жива. В запале сплетники, конечно, забывали о том, что пенять невестке за укрепление своего статуса было бы со стороны Хафсы откровенным лицемерием, ведь именно Хафса, первая из по-настоящему влиятельных обитательниц султанского гарема, добилась от «счастливого повелителя» замены для себя традиционной приставки «хатун» на имевшую имперский статус «султан».

Опираясь на силу денег и обретенного высокого статуса, Хюррем могла достичь многого, но только не признания теперь уже своих подданных. Купить за золото любовь, даже народную, невозможно – для консервативной части населения Хюррем так и осталась «этой ведьмой», – но можно заслужить людскую благодарность поистине царской щедростью. И благотворительность из удобного предлога получить желаемое превратилась для Хюррем в одну из главных сфер деятельности, а со временем и в один из главных поводов для гордости. По крайней мере на личной печати султанши не перечисляются ни титулы, ни владения, но упоминаются ее благотворительные проекты.

Возведенная на деньги благотворительного фонда ее имени «Külliye Hasseki Hurrem» мечеть неподалеку от так называемого «женского базара» стала первым константинопольским творением гениального Синана после назначения его главным архитектором правящего дома империи. Чтобы не раздражать подданных, к храмовому комплексу пристроили лишь один минарет в знак того, что комплекс не является мечетью имперского значения. При мечети открылись две больницы, школа для детей бедняков и имарет – бесплатная столовая для неимущих, где их дважды в день кормили хлебом и супом. На деньги Хюррем в столице построили две большие общественные бани, множество садов и фонтанов.

Больницы, религиозные школы и имареты по ее воле возводились и в других городах империи, но самый крупный – в Иерусалиме – ежедневно посещали более 500 человек. Он единственный из благотворительных проектов Хюррем существует до наших дней, уцелев несмотря ни на что. Уже в конце жизни Роксоланы руководство иерусалимского отделения ее фонда стало злоупотреблять своими полномочиями. Столовая для бедняков превратилась в кормушку нечистых на руку богатеев. К концу XVIII века бенефициарами фонда Хюррем числились не малоимущие, а, напротив, богатейший семьи города и другие влиятельные люди вроде командира наемников, которому ежедневно выдавали полсотни буханок белого хлеба… С крахом Османской империи прекратилось финансирование заведения, но оно существует и сегодня. На деньги неравнодушных со всего мира фонд Хасеки Хюррем каждый день открывает свои двери и котлы для шести с лишним сотен людей, оказавшихся в сложном положении.

Международная деятельность великолепной султанши не ограничивалась благотворительностью. Чтобы не только обеспечить поддержку внешней политики своего супруга, но и, не в последнюю очередь, получить международное признание для себя лично, Хюррем вступала в переписку со многими европейскими монархами, отправляла им драгоценные подарки. При этом она не стеснялась подчеркивать свои титулы и свое влияние на Сулеймана I: «Императрица турков желает тебе доброго здравия, – писала она. – …Еда, питье, одежда и сон очень близки человеку, однако же я для счастливого повелителя ближе всего этого».

Особенно показательна – и забавна! – переписка Хюррем с польским королем Сигизмундом II Августом. Султанша отправила ему поздравительное письмо по поводу восхождения на престол и выразила соболезнование в связи с обстоятельствами воцарения, а именно кончиной его отца. Обычный, на первый взгляд, обмен любезностями имеет одну интересную особенность. Если письма самого султана переводились секретарями на итальянский – язык, наиболее доступный полякам из-за схожести с латынью, которую хорошо знала тамошняя знать, – то Хюррем из принципа писала Сигизмунду только на османском, которого при польском дворе не понимал почти никто… Своеобразная «маленькая месть» главе королевского дома, который усердно полонизировал ее малую родину и заставлял жителей родного города Хюррем изъясняться по-польски.

С другой стороны, популярный мотив историй об османской султанше – тайной покровительнице родной Украины и ее христианских ценностей – не более чем патриотический миф. В отличие от той же Мары Бранкович, которая действительно много сделала для защиты христианских церквей и реликвий от своего неистового пасынка Мехмада II Завоевателя, а также для выкупа и освобождения пленников-единоверцев, Хюррем жертвовала деньги на мечети и мусульманские образовательные учреждения. В переписке с Сулейманом женщина, якобы тайком крестившая своих сыновей, сердечно желала мужу поскорее победить «ничтожных и омерзительных неверных».

Известно, что Хюррем в довольно резкой форме выражала крымскому хану возмущение его набегами на украинские земли, но связано это с заботой о бывших соотечественниках или защитой интересов империи, не ясно[134]. Говоря о соблюдении мирных договоров 1525–1533 годов между поляками и османами, польский посол Зборовский хвалил, однако, не Хюррем, а Сулеймана: «Татары по велению султана исправляются».

Еще больше, по версии персидской принцессы, Хюррем сделала для мирного договора между Османами и Сефевидами. Сестра шаха Тахмаспа I, персидская принцесса Султан-Бейгюм, верила, что так называемый «мир в Амасье» – немалая личная заслуга Роксоланы. Интересно, что сестра шахиншаха изначально обращалась не к Сулейману, а именно к его супруге. В письмах она сравнивает османскую султаншу с небесными светилами Муштари (Юпитер, самая яркая звезда) и недостижимой Нагид (Венерой), с Зулейхой и благочестивой Девой Марией, с царицей Савской и благодарит за то, что та выступила едва ли не инициатором мирного соглашения между двумя народами.

Увы, участие Хюррем в определении внутренней политики империи далеко не так однозначно. Огромное влияние Роксоланы через влюбленного султана на дела государства сделало ее очень могущественной женщиной, но в то же время – одной из наиболее противоречивых фигур в османской истории. Особенно ярко это проявляется в противостоянии Хюррем и Махидевран, ее сына Мустафы, Пагарлы Ибрагима-паши и Кара Ахмеда-паши.

Хотя Хюррем и родила Сулейману пять сыновей, старшим все равно оставался сын Махидевран, шехзаде Мустафа. Вплоть до XVII века у османов не существовало законов о наследовании по старшинству, но Мустафу любили в народе и, что важнее, в армии, а значит, по жестокому закону фратрицида[135] детей Хюррем ожидала казнь сразу после опоясывания Мустафы мечом пророка… Чтобы защитить собственных сыновей и увеличить их шансы занять имперский трон, Хюррем использовала все свое влияние.

Главным препятствием был великий визирь Ибрагим-паша – друг детства Сулеймана I и единственный после смерти матери султана человек, чье влияние на «счастливого повелителя» османов могло поспорить с чарами Хюррем. Ибрагим-паша видел в качестве наследника престола Мустафу, и альянс этих двух чрезвычайно популярных в обществе людей долгое время не оставлял Хюррем шансов претворить свои планы в жизнь. Но однажды великий визирь допустил роковую ошибку – присвоил себе титул, включавший приставку «султан», позволенный лишь членам правящего дома. Этот и другие проступки в совокупности вынудили Сулеймана вынести Ибрагим-паше смертный приговор, о чем он впоследствии всегда жалел.

Участие Хюррем в падении Ибрагима-паши является объектом многочисленных спекуляций, но никаких документальных свидетельств ее вмешательства в ход событий нет. Иначе обстоит дело с назначением на должность великого визиря Рустема-паши, зятя султана и явного протеже Хюррем. Руками Рустема-паши Роксолана сумела избавиться и от обвиненного великим визирем в измене шехзаде Мустафы, и, позднее, от неугодного султанше первого министра империи Кара Ахмеда-паши.

Тело «мятежного» шехзаде Мустафы отправили в Бурсу, где Сулейман приказал похоронить его на территории комплекса Мурадие, рядом с гробницами казненных шехзаде первых султанов. Туда же отослали и его безутешную мать Махидевран. Все, на что оставалось надеяться опальной наложнице, – возможность однажды возвести над могилой сына величественный мавзолей. Однако Сулейман не спешил выделять на это средства. Хуже того, он прекратил выплачивать денежное содержание и самой Махидевран. Женщина не могла оплатить даже содержание дома и повседневные расходы. Мелкая месть, кто бы из царственной османской четы ни был ее автором… Единственная маленькая победа, выпавшая на долю потерявшей все Махидевран, ее последнее утешение на склоне лет – возможность попировать на похоронах ненавистной соперницы.

Возлюбленная султана Хюррем скончалась 15 или 18 апреля 1558 года после продолжительной болезни. Хюррем стала первой в истории империи женщиной, удостоившейся собственной усыпальницы и чести быть похороненной рядом с одним из османских султанов как равная ему. В 1559 году гениальный османский архитектор Синан построил для усопшей роскошную гробницу: восьмигранную, с заостренным куполом, опирающимся на колонны из белого мрамора и порфира. Стены ее были украшены изникскими изразцами с изображением цветущего сада, а также фресками со стихами и отрывками из Корана. Каждую из белоснежных розеток мавзолея украсили любимыми камнями покойной султанши – драгоценными изумрудами, а свод гробницы – каллиграфической росписью.

Сулейман распорядился, чтобы смотрители мавзолея и чтецы Корана исполняли свои обязанности возле могилы Хюррем 24 часа в сутки на протяжении многих веков. В память о Хюррем по поручению султана построили минареты в Мекке и Медине, храмовый комплекс в Эдирне. В 1561 году Сулейман раздал в память о покойной беспрецедентно щедрую милостыню в 3 тысячи золотых монет. Говорят, что, когда Хюррем заболела, Сулейман пообещал жене не брать после нее других женщин. Так это или нет, но последние восемь лет жизни султана единственной женщиной, вхожей в его покои, была их с Хюррем дочь Михримах. Она не могла заменить отцу Хюррем, но верно служила ему в качестве советницы. Впоследствии, при Селиме II, имел место уникальный случай в истории империи: функции валиде-султан при правящем султане исполняла его сестра, а не мать. Таким образом, хотя Михримах и недоставало влияния матери, чтобы с полным правом называться представительницей «женского султаната», к ее мнению еще долго прислушивались в империи, пока место главной женщины Порты не заняла Нурбанý.

Нурбану. Исполненная чистоты

Правление Селима II не задалось с самого начала – даже при отсутствии других реальных претендентов на османский престол ему пришлось проходить процедуру интронизации дважды. Первоначально церемония джюлюса была проведена в Константинополе, однако и визири, и армия находились в это время в Венгрии. Пустующий имперский трон, без буквального восшествия на который вступление нового султана в права наследования не считалось законным, тоже оставался под стенами Сигетвара, где и закончил свой земной путь Сулейман I Великолепный. Селиму пришлось спешно выезжать навстречу армии и в Белграде повторно проходить церемонию джюлюса.

Здесь новоиспеченный султан опять совершил ошибку: сразу после церемонии он отправился отдыхать в свой шатер, проигнорировав собравшихся в ожидании традиционных подарков янычар. В результате по возвращении в столицу янычары объявили смену правителя нелегитимной и подняли бунт. Сам Селим II избежал прямого насилия – дворцовая стража просто закрыла за ним ворота, – но солдаты напали на кавалькаду правительственных чиновников. Министров и командующего флотом Пияле-пашу стащили с лошадей и принялись избивать. Телохранители и командир янычар попытались утихомирить разгневанную толпу, но добились обратного эффекта – бунтовщики схватились за оружие. Ситуацию спас великий визирь Соколлу Мехмед-паша, в очередной раз продемонстрировавший, что золото бывает сильнее стали. Главный министр принялся горстями разбрасывать вокруг себя золотые монеты. Пока янычары толкались и дрались за дармовое богатство, чиновники смогли уехать. Волнения в городе продолжались, пока султан не гарантировал раздачу подарков и выплату традиционного «бонуса» военным за принесение ими присяги новому господину.

Вступление Селима II на престол не изменило его привычек, более того, теперь ему не нужно было таиться ни от недовольного его пьянством отца, ни от подданных. Одним из первых решений новоявленного султана стала отмена запрета на продажу и употребление спиртного. Религиозным судьям пришлось изрядно поломать голову над тем, как оправдать явно противоречащее мусульманским законам решение. Впрочем, в окружении султана нашелся человек, которого такое спорное нововведение безмерно обрадовало, – главный поставщик редких яств и, конечно, вин к столу Селима II, богатый купец-сефард[136] по имени Иосиф Наси. Став султаном, Селим пожаловал своему любимцу пожизненный титул герцога, а после принятия скандального закона даровал еще и монополию на торговлю в империи спиртными напитками.

Некоторые исследователи считают, что именно Наси подал Селиму II идею завоевания Кипра – в том числе ради превосходного кипрского вина… Так или иначе, но султан обещал сефарду сделать его королем Кипра. В чьей бы голове ни зародился этот план, ради его исполнения султан, что называется, «потерял лицо», преступив данное Османами венецианцам обещание, – единственный в XVI веке прецедент одностороннего нарушения турками мирного договора. За оправданием Селим II в очередной раз обратился к религиозным авторитетам. Выход из щекотливой ситуации был найден в истории: некогда, мол, Кипр уже принадлежал мусульманам, а вернуть украденное – совсем не грех. В 1569 году Порта объявила войну Светлейшей республике и в ультимативной форме потребовала отдать ей Кипр.

Венеция защитить свои островные владения не смогла, и в 1570 году шестидесятитысячное османское войско вторглось на Кипр, устроив среди знаменитых виноградников резню греческих и армянских христиан. Султанская авантюра дорого обошлась империи. В мае следующего года обеспокоенные возобновившимся продвижением турок на запад европейские государства объявили о создании для борьбы с ними очередной Священной лиги. Командовать объединенными силами поручили бастарду Карла V Хуану Австрийскому.

7 октября 1571 года в Третьей битве при Лепанто коалиционный флот уничтожил турецкую эскадру, и эта победа продемонстрировала шаткость позиций османов в Средиземноморье. Стараниями адмирала Пияле-паши и одного из героев морской баталии корсара Улудж Али турки всего за год сумели восстановить численность флота, но так же быстро восполнить потери опытных капитанов и рядовых моряков было невозможно. В султанском дворце, впрочем, не вполне представляли масштабы катастрофы – расчетливый Улудж Али в своем докладе султану выставил тяжелейшее поражение как героическую, дорого доставшуюся ничью.

Тремя годами позже корсар, впрочем, сполна рассчитался с Хуаном Австрийским, отняв у него и Тунис, и последнюю надежду незаконнорожденного сына императора на собственное королевство.

Неудачей завершилось карательная операция османов против Московии, аннексировавшей населенные мусульманами Казань и Астрахань. Не смогли турки добиться полного успеха в Йемене и Марокко… Захват Кипра был едва ли не единственной крупной победой Селима II. Самого «счастливого повелителя» османов неудачи, похоже, не особенно огорчали. По мнению султана, «истинное счастье правителя отнюдь не в трудах, ратных подвигах или добытой в сражениях славе полководца, а в бездействии и спокойствии чувств, в исполнении всех желаний и в наслаждении всеми удовольствиями и уютом дворцов, где полным-полно красивых женщин и уродливых шутов…»

Так Селим и поступал, проводя дни в пирах и увеселениях, оставив государственные дела тем, кто реально управлял империей Османов. Одним из таких людей был великий визирь Соколлу Мехмед-паша. Именно благодаря его стараниям 17 февраля 1568 года Порта заключила мир с императором Священной Римской империи Максимилианом II и получила от австрийцев пусть символическую, но дань. Он же деликатно отдалял от султана собутыльников и фаворитов, чьи амбиции и безумные прожекты угрожали безопасности государства. Так, именно Соколлу Мехмеду-паше сефард Иосиф Наси обязан крушением своих надежд сделаться руками османов королем Кипра. Только мудрость, предусмотрительность и дальновидность Соколлу Мехмеда-паши удерживала османскую державу от немедленного падения в пропасть с заоблачных высот, достигнутых предшественниками Селима II Пьяницы.

Другим «серым кардиналом» османской державы была жена султана Нурбану. Ни место ее рождения, ни ее настоящее имя доподлинно не известны, что характерно для обитательниц гарема. Исследователи считают самой правдоподобной такую версию: Нурбану – гречанка, родилась в семье простого рыбака на острове Корфу и звали ее Кале Картаноу.

Сама же Нурбану, обсуждая свое происхождение, давала понять, что она из благородного венецианского рода. Любопытно, что представители Светлейшей республики не только охотно поддерживали эти слухи, но даже сочинили будущей султанше целую родословную. По версии венецианского посла, фаворитку Селима в детстве звали Сесилия Веньер-Баффо, и родилась она примерно в 1525 году, став плодом большой, но внебрачной страсти Николо Веньера – губернатора острова Парос и родного брата дожа Себастьяно Веньера – и Виоланты Баффо. Когда Мурад III направил в республику специального посла, чтобы проверить правдивость молвы о знатном происхождении своей матери, республиканский совет, не моргнув глазом, официально подтвердил подлинность лестных слухов. Подыгрывая созданной султаншей легенде, венецианцы не просто тешили самолюбие Нурбану – они нацеливались на более долгосрочные выгоды, ни с того ни с сего «породнившись» с правящим домом грозной империи. Впоследствии республиканские легаты не стеснялись ссылаться на выдуманную родственную связь с турецкими султанами, намекая на нее в ситуациях, когда особенно нуждались в благосклонности кого-то из Османов.

А при жизни Нурбану, едва их «потерянная, но чудесно найденная сестра» стала султаншей, венецианцы принялись засыпать ее дорогими подарками ради «поддержания родственных связей»: отрезами драгоценных тканей, платьями, благовониями, и даже, по просьбе Нубрану, умилительными комнатными собачками. Нурбану, в свою очередь, употребляла свое немалое влияние сначала на царственного супруга, а потом и на сына-султана для защиты Венеции и от османского военного флота, и от спонсируемых империей алжирских каперов. Ее политика была настолько провенецианской, что посла Генуи – извечной конкурентки Республики Святого Марка – даже подозревали в отравлении Нурбану в 1583 году.

Попав в гарем в возрасте двенадцати лет, Нурбану после окончания обучения была подарена шехзаде Селиму в качестве наложницы. Девочка в короткий срок стала фавориткой принца, чему немало поспособствовало то, что детей ему рожала только она. В 1543 году Нурбану последовала за Селимом в Конью, где в 1544 году родила первого ребенка – дочь Шах-султан. Судя по всему, наложница рожала шехзаде детей ежегодно. Во всяком случае, к моменту рождения в 1546 году Мурада у него уже было три старшие сестры: к Шах-султан за этот период добавились Гевхерхан и Эсмехан. Рождение долгожданного наследника позволило Нурбану сделать паузу в практически непрерывной череде беременностей, и последним ребенком, рожденным Селиму до его воцарения, стала Фатьма-султан – она появилась на свет в 1559 году, через тринадцать лет после брата.

После опоясывания Селима II мечом Османа обеспокоенные будущим династии придворные настояли на том, чтобы он взял себе еще наложниц. Вряд ли султан был против – Селим «славился» не только склонностью к выпивке, но и, по меткой характеристике венецианского посла, «изрядной похотливостью». Положению Нурбану, остававшейся доверенной советницей султана, это нисколько не повредило – наоборот, чтобы ни у кого не возникло сомнений в высоком статусе его любимицы, Селим II официально женился на своей фаворитке.

Правда, в отличие от своего предшественника, великолепного Селима, он не стал устраивать из свадьбы всенародного празднества. Зато, стремясь превзойти отца щедростью, дал Нурбану богатое приданое – 110 тысяч дукатов против «всего лишь» 100 тысяч, подаренных Сулейманом Хюррем. Впрочем, больший размер свадебного подарка не сделал Нурбану богаче покойной свекрови. К моменту появления на свет шехзаде Мурада фаворитка Селима получала из султанской казны только 40 акче в день[137]. После бракосочетания с Селимом двумя десятилетиями позже ее дневное содержание как матери взрослого принца и четырех принцесс возросла до 1100 акче[138].

В 1574 году, уже в статусе валиде, женщина получала заветные 2 тысячи ежедневной ренты, что в абсолютных цифрах превышало финансовые поступления покойной Хюррем, но из-за девальвации реальные доходы Нурбану были на треть меньше жалованья ее свекрови[139]. Впрочем, сетовать на бедность валиде не приходилось – ее жалованье втрое превосходило доходы «счастливого повелителя» османов. Помимо выплат из казны Нурбану получала прибыль с принадлежащих ей имений в Анатолии, Алеппо, Бурсе, а также столичных магазинов, рынков и хаммамов. К этому добавлялся доход с подаренных ей сыном деревень. В совокупности годовой доход валиде составлял 4 миллиона акче[140].

Однако власть Нурбану строилась не на силе денег, а на близости к инфантильному и внушаемому Селиму II, чьим советником и доверенным лицом она оставалась до самой его смерти 13 декабря 1574 года. По столице ходили слухи, что и в последние мгновения своей жизни султан полностью оправдал прозвище Пьяница тем, что убился, поскользнувшись в бане с кувшином вина в руках. Что характерно, Селим был первым османским султаном, скончавшимся в Константинополе.

Чтобы обеспечить своему сыну Мураду беспрепятственное восхождение на опустевший османский престол, Нурбану повелела великому визирю империи – и по совместительству ее зятю – Соколлу Мехмеду-паше скрыть факт смерти ее мужа до прибытия в столицу старшего принца. Тело Селима на это время обложили льдом, что, впрочем, не особенно помогло уберечь его до похорон в сохранности.

Оказанная матерью помощь стала одной из причин глубочайшего почтения Мурада III к Нурбану. Султан часто обращался к ней за советом и долгое время находился под сильным ее влиянием. Впрочем, немалой властью и политическим весом Нурбану обладала и до воцарения сына – так, венецианский дож Николо да Понте поспешил направить соответствующую поздравительную ноту именно ей в полной уверенности, что это наивернейший путь получить благосклонность нового султана. Валиде Нурбану последовала примеру своей свекрови и завязала активную дипломатическую переписку, часто выступая посредницей между иностранными дипломатами и довольно апатичным в этих вопросах Мурадом III. В частности, один из послов Венеции вспоминал с удовлетворением: «Она оказала нам большую услугу».

Нурбану вступила в длительную переписку с французской королевой-матерью Екатериной Медичи. Королева и султанша, судя по всему, отлично поладили: Нурбану предложила Екатерине направить в Константинополь посольство, а также добилась возобновления для французских купцов торговых привилегий. Помимо любезных писем и мелких взаимных услуг, две вдовствующие монаршие особы обменивались дорогими подарками, всю прелесть которых могут понять только женщины.

Еще одним способом продемонстрировать миру размах и величие деяний Османов в отсутствие значимой военной экспансии стала благотворительность. На собственные, весьма значительные средства Нурбану заказала строительство целого религиозного комплекса под названием «мечеть Атик Валиде», то есть «мечеть Старой Валиде». Грандиозное строение не только в несколько раз превзошло все воплощенное в камне наследие ее покойной свекрови Хюррем – долгожданная победа! – но и стало первой мечетью имперского значения, возведенной по воле и на деньги женщины.

Возвышавшиеся над Константинополем два минарета – прежде такое дозволялось лишь султанам – Атик Валиде подняли престиж Нурбану на недосягаемую высоту. Что любопытно, решение построить мечеть имперского значения объяснялось не только тщеславием валиде, но и необходимостью обойти бюрократические препоны. О стремлении увековечить себя бессмертным благотворительном проектом заявляло так много османских богачей, что столичной земли на всех желающих явно не хватало. Самые лакомые участки были либо густо заселены, либо держались в резерве для использования правящим султаном или его наследниками. Попытка переселить людей повлекла бы за собой нежелательные политические, экономические и социальные проблемы. Идея же покуситься на участки, зарезервированные за Османами, и вовсе ничего хорошего не сулила. Эти обстоятельства превращали поиск пустующего земельного участка в главную проблему любого стамбульского мецената и вынуждали нетерпеливых благотворителей яростно сражаться – иногда и буквально – с потенциальными конкурентами за подходящие варианты.

Масштаб задуманной Нурбану стройки и, разумеется, ее непререкаемый авторитет позволили валиде получить под свой проект землю из султанского резерва. В документе, фиксирующем передачу земельного участка под имперский вакф[141], после долгих восхвалений выдающихся моральных и религиозных качеств Селима II и упоминаний вскользь его ратных успехов, достигнутых по большей части при жизни его отца Сулеймана I, Нурбану давалось разрешение начать строительство на холме, возвышающемся над густонаселенным городским районом Ускюдар. Надзор осуществлял главный архитектор империи Синан, разрывавшийся между двумя грандиозными стройками – мечетью Селима II в Эдирне и мечетью Атик Валиде в Константинополе. Судя по всему, Атик Валиде стала последней работой гениального Синана, которому к окончанию строительства исполнилось восемьдесят лет.

В огромный комплекс Аттик Валиде вошли: собственно мечеть, медресе (богословская школа), школа изучения хадисов[142], школа чтецов Корана, начальная школа, обитель дервишей, а также комплекс для отдыха путников, состоящий из больницы, гостевого дома и двойного караван-сарая. Позже к нему были пристроены бани. В XIX веке над гостевым домом были надстроены этажи, и его превратили в военный госпиталь и тюрьму.

Окончательно завершенный уже после смерти валиде комплекс венчала табличка с благодарственной надписью:

«Нурбану, исполненная чистоты, устремилась к благотворительностии возвела этот величественный дом поклонения Богу. Как он прекрасен! Как очарователен и уточнен!»

Атик Валиде была крупнейшим, но не единственным благотворительным проектом Нурбану. На деньги матери султана открыли общественную столовую для нуждающихся и множество образовательных учреждений, что свидетельствует о желании Нурбану поднять популярность образования и повысить статус столичных ученых. Она стала первой женщиной-меценатом, оплатившей строительство публичной библиотеки. Валиде распорядилась, чтобы фондами библиотеки могли пользоваться не только ученики религиозных школ и персонал мечети, но любой посетитель комплекса. Каждая из оплаченных ею книг была промаркирована личной печатью Нурбану, надпись на которой гласила:

«Возлагающая все свои надежды на БогаНаищедрейшая султаншаМать Падишаха, укрепительница религии»

Масштабная благотворительная деятельность еще больше укрепила авторитет матери султана. Даже проигранная валиде борьба с невесткой Сафие, чья изящная интрига удалила Нурбану из султанского дворца, не ослабила ее позиций. За год до смерти валиде ее власти все еще хватало даже на свержение неугодного ей великого визиря. Первый министр империи Синан-паша, которого такое положение дел не устраивало, был снят с высокого поста и с позором выслан из столицы, после чего, по свидетельству венецианского посла Контарини, Нурбану протолкнула на освободившееся место своего ставленника.

Однако время и возраст постепенно брали свое. После переезда в отдельный дворец в константинопольском квартале Еникапы главным связующим звеном Нурбану с внешним миром стала иудейка Эстер Хандали, которая служила в качестве секретаря и посредницы еще Хюррем-султан. Изначально она попала в гарем как торговая представительница своего мужа, Ильяса Хандали, который делал ювелирные украшения для обитательниц гарема, и сумела добиться расположения Роксоланы. Женщины гарема, даже такие могущественные, как жены и матери султанов, не имели непосредственного сообщения с внешним миром и в качестве посыльных использовали свободных женщин из Константинополя, преимущественно иудеек. Таких посыльных называли «кира». После смерти первой покровительницы Эстер стала кира для ее невестки. Последние годы жизни Нурбану вызывала ее во дворец столь часто, что это стало источником для сплетни о любовной связи Эстер и вдовствующей султанши.

Нургану скончалась в начале декабря 1583 года. Ее сын Мурад III был безутешен. Чтобы почтить память матери наилучшим образом, султан пошел на еще большее нарушение протокола, чем некогда его дед Сулейман Великолепный. Вместо того чтобы скорбеть в тишине дворца, как предписывалось обычаем, Мурад III не просто принял непосредственное участие в похоронной процессии – он лично нес на плечах носилки с телом усопшей до мечети Мехмеда II Завоевателя, где над ней прочитали заупокойную молитву. Эта мечеть, самая отдаленная от султанского дворца из всех мечетей, была выбрана султаном сознательно: Мурад рассчитывал, что таким образом за упокой души его матери помолится наибольшее количество людей. Впрочем, в таких ухищрениях не было нужды – по Нурбану и без того искренне горевало великое множество константинопольцев из самых разных слоев столичного общества.

Четыре дня над могилой непрерывно читали Коран, и в течение всего этого времени высшие сановники империи и видные религиозные деятели приходили отдать дань уважения Нурбану. Само место упокоения тоже было необычным – на грани скандального. Мурад III вновь попрал традиции и повелел, чтобы его мать похоронили рядом с его отцом в комплексе знаменитой Айя-София. Нурбану стала первой наложницей, похороненной рядом со своим мужем и повелителем. Таким образом Мурад окончательно утвердил свою мать в качестве полноправного члена правящей династии, подчеркнув свое высокое происхождение не только тем, что он сын султана Селима II, но и сын Нурбану. Эти похороны изменили саму традицию захоронения членов династии, согласно которой султаны были единоличными «обитателями» своих мавзолеев, а их жен и детей хоронили отдельно[143].

Пожалуй, единственным человеком в Константинополе, кто в дни траура радовался угасанию света[144] Нурбану, была ее невестка Сафие.

Сафие. Нечистая на руку

Взойдя на престол, Мурад III первым делом приказал умертвить пятерых своих братьев – Абдуллу, Джихангира, Мустафу, Османа и Сулеймана, – как того требовали традиция и «закон Фатиха». К чести нового султана нужно отметить, что, по свидетельству современников, перед принятием окончательного решения Мурад долго колебался и даже плакал. В некотором смысле он взвалил часть ответственности за совершаемое во благо государства убийство на себя, когда вопреки обычаю лично вручал палачам пять шелковых платков: священная кровь Османов не должна была пролиться даже ради спокойствия их империи.

К несчастью для османской державы, этот сентиментальный жест стал едва ли не единственным ответственным поступком Мурада III за все время его правления. Как и Селим II, новый султан не слишком интересовался вопросами управления государством. В первые годы империей, по сути, руководил противоречивый тандем матери султана валиде Нурбану и великого визиря Соколлу Мехмеда-паши. Политика последнего, впрочем, уже не была ни вполне самостоятельной, как во времена Селима II, ни привычно эффективной – слишком много времени и сил великий визирь тратил на борьбу с нелепыми пропозициями и утопическими прожектами бесконечной череды дворцовых временщиков и султанских фаворитов. После убийства Соколлу Мехмеда-паши в 1579 году неким «дервишем», начался период долгого упадка османской державы. «Вместе с великим визирем, – писал современник, – турки опустили в могилу и собственное величие». Империя осталась во власти приближенных Мурада III, в первую очередь – его матери.

Посол Франции так описывал положение дел при дворе: «Женщины принимают значительное участие в управлении турецкой державой…Мать султана приобрела такое влияние на [министров], что деньги казны и высшие государственные должности они распределяют лишь по ее указанию». Впрочем, уже совсем скоро бразды правления перешли от старой валиде к ее молодой сопернице – бессменной фаворитке султана по имени Сафие.

Конфликт между свекровью и невесткой – ничто человеческое не было чуждо османам – возник задолго до того, как Мурад занял султанские покои дворца Топкапы. Сафие, получившая это имя[145] за необычайно светлую кожу и пышные золотисто-русые волосы, попала в столичный гарем в возрасте тринадцати лет. В 1563 году, после надлежащего обучения, юную невольницу подарили шехзаде Мураду. Девушка настолько ему приглянулась, что до самого своего воцарения охочий до женской ласки принц фактически придерживался необычной для Османов строгой моногамии.

Нурбану как заботливую – хотя бы пекушуюся о благе империи – мать возмущала и беспокоила такая преданность сына женщине. Эта маленькая странность Мурада не имела бы особого значения, если бы Сафие родила ему достаточное количество для гарантированного продолжения династии сыновей. Но увы, из четырех детей Сафие, доживших до опоясывания Мурада мечом Османа, сыновей было лишь двое: ее первенец Мехмед и его младший брат Махмуд. Считается, что фаворитка султана рожала еще мальчиков, но все они или появились на свет мертвыми, или умерли вскоре после рождения.

После смерти в 1581 году шехзаде Махмуда терпение валиде лопнуло. Старший из детей султана Мехмед оставался единственным престолонаследником, что, учитывая неспособность Сафие произвести на свет еще несколько «запасных» принцев и нежелание Мурада брать себе новых наложниц, поставило многовековую династии Османов на грань вымирания. Конфликт между двумя главными женщинам в жизни Мурада III обострился настолько, что в 1582 году столичную общественность поразил немыслимый скандал – мать султана открыто обвинила невестку в колдовстве! И это не был брошенный в сердцах неудачный оборот речи, нет. Валиде заявила, что, прибегая к помощи богомерзких ритуалов, Сафие превратила «счастливого повелителя» османов в импотента, не способного на половой акт с любой другой женщиной, кроме нее. В поисках доказательств во дворце было проведено официальное расследование. Нескольких слуг фаворитки арестовали и страшно пытали. Хотя убедительных свидетельств правоты Нурбану так и не обнаружили, валиде все же добилась желаемого – сестра Мурада Эсмехан подарила ему двух красивых невольниц, которых султан, не посмевший прекословить воле матери, взял на свое ложе.

Сафие тяжело переживала утрату монополии на интимную жизнь султана, но, по свидетельству венецианцев, держалась с достоинством и старательно скрывала ревность к новым любовницам своего господина. Вскоре ее сдержанность была вознаграждена: фаворитку Мурада посетила блестящая мысль, как вернуть расположение султана и обратить победу ненавистной свекрови против нее же самой. «Если перемены нельзя предотвратить, следует сделать так, чтобы они исходили от меня», – решила Сафие и принялась прочесывать невольничьи рынки столицы в поисках самых красивых рабынь, привезенных в Константинополь со всех концов света. Лучших девушек она выкупала и преподносила Мураду в качестве подарка. Такая забота была оценена Мурадом: уже к концу года Сафие не только восстановила, но и упрочила свое положение и в гареме, и в покоях султана.

Впрочем, останавливаться на достигнутом женщина не собиралась, полумеры были не в ее характере. Энтузиазм, с которым Сафие взялась за поиски новых подруг для султана, за короткий срок удвоил женское население гарема. В конце концов как верность Мурада своей фаворитке и возлюбленной переполнила чашу терпения Нурбану, так и верность Сафие выбранному плану переполнила чертоги султанского гарема. Когда число наложниц превысило сотню, Мураду пришлось задуматься о том, где размещать такое их количество. Проблему он решил с размахом повелителя османов – затеял во дворце масштабные строительные работы по расширению гарема. Сафие не упустила удачный момент, чтобы выдворить наконец свекровь. Под предлогом заботы о спокойствии 58-летней валиде ее переселили из султанского дворца в собственную резиденцию – подальше от суеты и грохота стройки.

После переезда валиде не утратила своего влияния на сына, однако потеряла возможность оперативно вмешиваться в его повседневные дела. Маленькая, но победа Сафие. Внушительную – и окончательную – победу над Старой Валиде султанской фаворитке гарантировала ее молодость. В том же году Нурбану скончалась, оставив Мурада во власти соперницы. Что ж, по крайней мере она ушла со спокойной за будущее династии душой – за прошедший год многочисленные новые пассии султана успели произвести на свет сразу несколько «резервных» наследников. Всего у Мурада родилось… бессчетное множество детей. Некоторые исследователи говорят, что количество султанских отпрысков перевалило далеко за сотню, но даже самые пессимистичные оценки сходятся на пятидесяти как минимум. К моменту смерти «счастливый повелитель» согласно дворцовой бухгалтерии имел на содержании 19 сыновей и 27 дочерей – и это не считая умерших в раннем возрасте!

Воспользовавшись маленькими слабостями султана, Сафие избавилась от неуступчивой свекрови, но, сама того не желая, выпустила на свободу джинна. Несмотря на все ее усилия, распробовавший плоды запретных удовольствий Мурад не собирался добровольно покидать построенный им маленький рай. Вечерами евнухи приводили в опочивальню султана три-четыре девушки одновременно. «Счастливый повелитель» османов выбивался из сил – буквально. Истощение от постельных утех и хроническое недосыпание спровоцировали у не старого еще султана припадки некой «падучей болезни». Страдал от неумеренности Мурада и государственный бюджет – пополнение гарема все новыми и новыми красавицами обходилось недешево. Повышенный спрос со стороны дворца взвинтил в Константинополе цены на красивых юных рабынь в сотню раз. Глава ответственных за содержание гарема так называемых «черных евнухов» получил доступ к большим деньгам и, как следствие, власть, вполне сопоставимую с возможностями стремительно терявших авторитет имперских визирей.

Вполне вероятно, что такая любвеобильность османского владыки однажды разорила бы казну, если бы его ставшую притчей во языцех похоть не одолел в конкурентной борьбе другой выдающийся султанский порок – достойная пера его современника Шекспира неутолимая жадность. Он перевез все деньги и драгоценности Османов в специально построенное для этих целей укрепленное хранилище с тремя накрепко запертыми дверями, ключи от которых держал при себе. Более того, покои султана располагались прямо над этим гигантским сейфом. Мурад, подобно сказочному дракону, буквально спал на горе золота.

Алчность султана и потакание любым капризам его фаворитов привели к небывалому прежде размаху коррупции и протекционизма. Торговать должностями и привилегиями вскоре не брезговал даже сам Мурад. Известный своим острословием царедворец Шемси-паша, оставшийся в истории как Ястреб петиций, похвалялся, что это он научил султана брать взятки: «Убедил повелителя продавать льготы и милости. Правда, приманка была очень уж заманчива: сорок тысяч дукатов…» Не меньше других в порочной практике «дорогих подношений и задабривания» чиновников участвовал даже непримиримый враг Шемси-паши великий визирь Соколлу Мехмед-паша, которого за выдающие заслуги историки часто пытаются представлять едва ли не безгрешным. Вот что пишет о нем в своем «Дневнике» Стефан Герлах: «Мехмед-паша обладает несметными запасами золота и драгоценных камней… Претендент на какой-либо пост должен сделать ему подарок стоимостью в несколько сотен или тысяч дукатов либо привести ему лошадей или детей…»

Впрочем, финансовая нечистоплотность и повальное кумовство сопровождали правление многих османских султанов – слабости и пороки Мурада III не были чем-то уникальным. Наихудшим следствием безответственного поведения этого любвеобильного падишаха стало начавшееся в годы его царствования разложение имперской армии. От практики непосредственного руководства войсками отказался еще Селим II. Его сын и наследник пошел дальше – когда янычары открыто попросили Мурада III возглавить восточную кампанию в качестве главнокомандующего, тот, будучи не в силах променять негу дворца на лишения военного похода, категорически отказался. Это решение аукнется уже преемнику Мурада.

На первом этапе новой ирано-османской войны имперские войска возглавил герой покорения Кипра Лала Мустафа-паша. За 1579 год турки, благодаря лучшему техническому оснащению и значительному численному перевесу, оккупировали Азербайджан и Грузию. К концу следующего года османы контролировали южное и западное побережье Каспийского моря, их отряды проникали в Дагестан и Армению. В 1585 году после разгрома персидской армии турки в очередной раз заняли шахскую столицу город Тебриз, но, в отличие от прошлых заходов, теперь смогли его удержать. Война закончилась в марте 1590 года подписанием Константинопольского мира, по которому империи отошли почти весь Азербайджан, Тебриз, Закавказский регион, в том числе восточная Армения, а также Курдистан, Луристан и Хузестан. Эту войну, ставшую последним значимым территориальным расширением империи, можно было бы приписать к бесспорным успехам Мурада III, если бы не понесенные потери – и людские, и финансовые, – истощившие османскую армию и казну.

Конец правления Мурада III ознаменовался несколькими крупными восстаниями, на которые султан, впрочем, не обратил должного внимания. Гораздо больше его беспокоила быстро растущая в среде военных популярность старшего шехзаде Мехмеда. Сафие, к тому времени вновь ставшая для султана единственной сердечной подругой, предупреждала сына о возможном покушении на его жизнь. Благодаря ее усилиям или же простому везению, но Мехмед этой угрозы избежал. В 1595 году султан Мурад III скончался от болезни желудка, оставив престол шехзаде Мехмеду, а настоящую власть – его матери Сафие.

Мехмед III начал свое правление с кровавым размахом, казнив сразу 19 собственных братьев, а ведь некоторые из них были еще детьми. Даже привычные к практикуемому предводителями фратрициду османы были смущены и взволнованы таким известием. Еще большее смятение и гнев подданных породили слухи о том, что кроме братьев Мехмед III для надежности убил и 15 беременных наложниц своего отца – каждую из них зашили в парчовый мешок и бросили в воды Босфора.

Удивительно, но конкуренции двадцатидевятилетний султан боялся и со стороны собственных сыновей. Впервые в истории османской державы он не стал назначать принцев губернаторами имперских провинций, где они могли бы набраться опыта управления людьми и государственными структурами и приобрести союзников… Вместо этого всех шехзаде заперли в стенах так называемого кафеса[146], где они содержались в комфорте, но были изолированы от внешнего мира. За соблюдением последнего требования тщательно следила особая стража, наделенная всеми необходимыми полномочиями и четко проинструктированная. Инструкция, впрочем, была очень простая: ни при каких обстоятельствах не выпускать принцев из отведенных им покоев. В случае любых нарушений – убить…

Единственными, кого устраивала подобная кровожадная решительность нового султана, были сторонники дворцовой «военной партии». Армия желала во что бы то ни стало поквитаться с европейцами за унизительные поражения под Сисаком и Кэлугэрени, а в особенности за так называемый «инцидент у моста в Джурджу», когда отряды валашского господаря Михая Храброго перебили около 50 тысяч отступающих акынджи. После понесенных потерь корпус так и не восстановился. Чтобы избежать янычарского бунта[147], протеже Сафие великий визирь Дамат Ибрагим-паша настоял на личном участии Мехмеда III в походе против австрийцев. В Белграде султан провел полевой смотр войск и собрал военный совет, на котором утвердил первую цель похода – крепость Эгер. В конце октября 1596 года крепость, не покорившаяся в прошлом самому Сулейману Великолепному, пала после всего 18 дней осады. Воодушевленная громкой победой армия двинулась наперерез объединенным силам Габсбургов и трансильванцев. На равнине Мезекерестеш противники сошлись в Керестецкой битве.

Австрийцы наступали решительно и, несмотря на атаки крымской конницы, глубоко вклинились в центр османского построения. Янычары, которые должны были до последнего защищать султана, дрогнули и разбежались, бросив Мехмеда III на произвол военной судьбы. За несколько минут до появления солдат Габсбургов в османской ставке великий визирь Ибрагим-паша вбежал в султанский шатер и, прервав молитву султана о даровании туркам победы, призвал его немедленно бежать в тыл отступающей армии. Мехмед не особенно сопротивлялся – противостоять хорошо обученным вражеским солдатам оказалось не так просто, как отдавать приказы о казни братьев. В последний момент, когда Мехмед уже вдел ноги в стремена, к нему подошел Ходжа Саадеддин Эфенди, носящий титул «учитель султана», и принялся умолять его остаться, чтобы своим примером внушить дрогнувшим турецким воинам мужество. Видя колебания Мехмеда, старый учитель просто взял его коня под уздцы и повел за собой.

В это время австрийцы ворвались в опустевший султанский лагерь. Уверившись в своей победе, они принялись грабить обоз и палатки командиров. Солдаты, нашедшие походную казну султана, пустились вокруг обитых железом сундуков в пляс… В этот момент на рассредоточившихся австрийцев напала обслуга лагеря – конюшие, грумы и повара, вооруженные тем, что подвернулось под руку. Обескураженные внезапным натиском, австрийцы отступили, но перегруппироваться не успели. Ободренные появлением на передовой султана Мехмеда и криками «Неверные бегут! Неверные бегут!» янычары ринулись в контратаку. К концу дня коалиционная армия Габсбургов была уничтожена.

Успех принес Мехмеду громкую славу и прозвище Фатих Эгер, то есть Завоеватель Эгера. Продолжать участвовать в кампании молодой султан, однако, наотрез отказался и, переложив командование победоносными войсками на Дамат Ибрагима-пашу, спешно вернулся в Константинополь. Столица встретила Мехмеда как триумфатора. Город украсили драгоценными тканями, а люди на улицах выкрикивали славословия вслед кортежу повелителя.

Пока и султан, и великий визирь командовали западным походом, империей фактически управляла валиде Сафие. Мехмед даже оставил в ее распоряжении имперскую казну – около миллиарда акче… Возвращение султана из похода ничего не изменило – он всегда почитал мать, и она фактически делила с Мехмедом III власть. Сафие полностью подчинила сына своей воле и не стеснялась пользоваться его неограниченным доверием, хотя сановники не переставали доносить Мехмеду о ее злоупотреблениях властью.

Как и прежде, Сафие не терпела конкуренции даже в мелочах. Английский посол описывает следующий случай: «Увидев из окон дворца скопление лодок на Босфоре, валиде пожелала знать, что там происходит, и отправила туда своих посыльных. Те сообщили ей, что визирь собирается казнить некоторых проституток. Услышав это, Сафие необычайно разгневалась и приказала передать ревнителю нравственности, что султан, ее сын, оставил его управлять городом, а не истреблять беззащитных женщин. Поэтому лучше бы ему поскорее оставить бедных блудниц в покое и заняться действительно важными делами».

С тем же натиском и впечатляющей уверенностью Сафие часто вела переписку даже с лидерами других держав. Надменную неуступчивость ее характера испытали на себе и венецианцы, с которым валиде, как и ее свекровь Нурбану, обычно поддерживала самые сердечные отношения. Посол Республики Лоренцо Бернардо вспоминал о ней так: «…женщина надежная… Лишь в ней одной нашел я истину в Константинополе. Я считаю вполне разумным сохранять ее расположение к нам, преподнося ей от случая к случаю какие-нибудь прелестные вещицы, которые могли бы внушить ей чувство благодарности». В обмен на небольшие услуги Сафие охотно принимала от Совета и дожа дорогие подарки, среди которых были ткани и готовые платья, украшения, куклы и даже очки. Когда послы Светлейшей выбирали подарок разборчивой валиде, то больше всего опасались, что он может не приглянуться султанше. Однако, как показала практика, гораздо более серьезные проблемы возникали, если подарок Сафие нравился.

Однажды ей прислали изумительно тонкой работы стеклянные перья для эгрета[148] – украшения, которое в османской империи носили на тюрбанах. Такими искусно выполненными перьями муранского стекла предполагалось заменить настоящие перья птиц – павлина, фазана, цапли. Это был как раз тот случай, когда подарок произвел опасно сильное впечатление. Валиде не только выкупила всю партию привезенных на продажу стеклянных перьев, но и ради гарантии своего права на эксклюзивное обладание заморской диковиной выдвинула венецианцам жесткий ультиматум. Из сохранившегося письма видно, что Сафие отнюдь не гнушалась диктовать свои условия и потребовала закрыть производство. В противном случае ее гнев и разочарование разрушат их давнюю дружбу и положат конец каким бы то ни было переговорам в будущем, пообещала валиде.

Несколько иной характер носили отношения Сафие с Елизаветой I Английской, личность которой вызывала у валиде столь неподдельный интерес, что она дважды просила прислать ей портрет королевы, что и было проделано: один из портретов был получен в ходе обмена подарками в обмен на «два одеяния из серебряной ткани, один пояс из серебряной ткани и два носовых платка с золотой окантовкой». Жадный интерес Сафие объяснялся ее амбициями: Елизавета не была матерью или женой короля, а правила страной непосредственно, в качестве королевы-самодержицы – неслыханное для османской цивилизации дело и невиданная для знатных османских дам форма власти! Поэтому, при явной взаимной симпатии этих двух сильных духом женщин, обмен письмами и подарками между ними всегда сохранял легкий соревновательный оттенок: чья щедрость изобретательнее, у кого кошель тяжелее или в чьей стране мастера искуснее…

Сохранились два письма валиде Сафие к королеве Елизавете. Поэтично высокопарные строки выведены каллиграфическим почерком профессионального писца и обрамлены богатым орнаментом; трехцветные чернила аккуратно посыпаны золотым песком – настоящее произведение искусства!

В письме от 1599 года Сафие отвечает на предложение Елизаветы о поддержании добрых отношений между империями: «Я получила Ваше письмо… и буду принимать меры в соответствии с тем, о чем Вы попросили…Я постоянно наставляю моего сына, падишаха, действовать согласно договору. Я не пренебрегаю говорить с ним в такой манере. Надеюсь, Вы не испытываете горя в этом отношении. Возможно, Вы тоже всегда будете тверды в дружбе. С Божьей помощью наша дружба не умрет никогда. Посланную Вами карету я принимаю с удовольствием[149]. И я послала Вам халат, кушак, два больших полотенца с золотой вышивкой, три носовых платка, а также тиару, украшенную рубинами и жемчугом. Надеюсь, Вы простите ничтожность моих даров».

Как это часто случается, гладко общение королевы и султанши проходило только на бумаге. Например, упомянутый обмен подаркам повлек за собой щекотливую ситуацию, для мирного разрешения которой потребовались немалые усилия…

Подобная неприятность наверняка знакома любому, кто пробовал посылать обычной почтой действительно ценные вещи. Так, «украшенной рубинами и жемчугом тиары» среди доставленных ко двору Елизаветы османских даров попросту не оказалось. Очевидно, что драгоценность приглянулась одной из посыльных-кира, с чьей помощью валиде традиционно общалась с внешним миром. Елизавета была очень этим возмущена и приказала своему послу Эдварду Бартону аккуратно выяснить, что произошло. Когда весть о случившемся конфузе дошла до Константинополя, негодование английской королевы моментально забылось на фоне беспредельного гнева Сафие.

Однако быстро найти виновных слугам валиде не удалось, а загладить неловкость необходимо было немедленно. И Сафие отправила к берегам далекой Англии новое послание, присовокупив к нему точно такую же драгоценную тиару. Каково же было удивление Елизаветы – и османских гонцов! – когда, вскрыв упаковку, королева извлекла на свет божий сразу две тиары: и спешно сработанную ювелиром копию, и оригинальное украшение, которое тихонько подложила провинившаяся служанка в надежде отвести от себя грядущую бурю.

Впрочем, курьез с тиарой – не самая серьезная проблема, возникшая по вине посыльной-кира. Так, жадность и нечистоплотность в делах валиде и одной из поверенных спровоцировали самый глубокий политический и финансовый кризис за все время правления Мехмеда III. Получив с позволения сына доступ к государственной казне, Сафие с помощью своей кира по имени Эсперанца Мальки занялась порчей османских монет – акче. Подельницы использовали схему, старую как мир: они слегка обрезали края монет, уменьшая тем самым их вес. Добытый таким образом драгоценный металл переплавлялся в новенькие и, что важно, полновесные серебряные акче. С этих махинаций валиде получала немалый доход. Эсперанца Мальки со своим сыном тоже не остались в накладе, они «заработали» на этой афере около 50 миллионов акче[150].

Вседозволенность Мальки и ее удивительно прочное положение в свите Сафие не остались незамеченными. Злые языки тут же привычно объяснили привязанность между матерью султана и кира Эсперанца «противоестественными плотскими сношениями» валиде и ее служанки.

В конце концов порча денег приобрела такой размах, что в 1600 году схватились за оружие даже самые, пожалуй, преданные трону войска – придворные сипахи. Уменьшение веса монет сильно било по карману каждого, снижая покупательскую способность получаемого жалованья. Сафие, которую прямо обвиняли в сложившейся ситуации, чудом избежала участи Мальки и ее сына, которых восставшие жестоко убили. Головой расплатился за алчность валиде и ее главный политический союзник – влиятельный начальник «белых евнухов» Газанфер-ага. Мехмеду III пришлось униженно оправдываться перед собственными телохранителями. «Я посоветуюсь с матерью и накажу всех слуг, виновных в фальшивомонетничестве», – заявил султан. Так он и поступил…

Обрезание монет, впрочем, моментально прекратилось, и армия перестала роптать[151] – к несказанному облегчению перепуганной Сафие. Ведь единственным, что она любила больше, чем деньги, была власть, потерять которую валиде боялась даже сильнее, чем ее параноик-сын. Защищая собственное положение и привилегии, Сафие не пожалела своего старшего внука Махмуда. Шестнадцатилетний шехзаде имел неосторожность публично сокрушаться, что его царственный отец «находится под властью старой султанши, которая ничего не уважает, кроме собственных желаний… и государство рушится». В 1603 году ее шпионы перехватили послание к матери Махмуда от некоего дервиша-провидца, который предрекал Мехмеду III смерть не позднее чем через полгода и триумфальное воцарение вслед за тем старшего принца. Когда Сафие передала «доказательства» неверности султану, Мехмед, и без того давно подозревавший Махмуда в заговоре, приказал задушить «предателя».

По иронии судьбы первая часть предсказания анонимного оракула сбылась в точности – меньше чем через полгода султан Мехмед III действительно скончался от сердечного приступа. Оправданным оказалось и недоверие Сафие по отношению к внукам. Первым же своим указом новый «счастливый повелитель» османов урезал бабке содержание и сослал ее в Старый дворец, также известный как Дворец слез.

Там она и доживала свой век в тиши и безвестности, забытая всеми, кроме разве что тех, кто продолжал призывать на ее седины все возможные проклятия. Забвение оказалось настолько глубоким, что историки не знают даже примерную дату смерти одной из самых могущественных женщин в истории османской империи. Единственное, что известно наверняка: в 1618 году Сафие еще продолжала цепляться за жизнь и султанскую пенсию, запись о выдаче которой и стала ее эпитафией…

Кёсем. Спасительница династии

Ахмед I стал султаном 22 декабря 1603 года в возрасте всего тринадцати лет. Отсутствие, по понятным причинам, у него детей представляло для династии серьезную опасность. Вероятно, именно это стало причиной нарушения Ахмедом жестокого «закона Фатиха». Вопреки воле матери он не стал казнить своего младшего брата Мустафу. Юный султан проявил не свойственное для его семьи милосердие прежде всего из опасения, что род Османов может прерваться, а также по причине болезни Мустафы: Ахмед просто не верил, что психически нездоровый ребенок может представлять для него опасность.

С самого начала правления Ахмед демонстрировал независимость и стремление к самостоятельности. Он не перечил своему окружению только в вопросе сохранения преемственности власти Османов: по мнению всех сановников, первоочередной задачей тринадцатилетнего султана было производство на свет хотя бы одного наследника. Для этого и великий визирь, и валиде Хандун, мать Ахмеда, посылали «счастливому повелителю» одну прелестную наложницу за другой. К облегчению советников, юный султан отнесся к своему долгу перед империей с похвальным энтузиазмом…

3 ноября 1604 года Ахмед I стал самым юным в истории правящей династии отцом – наложница Махфируз родила ему сына, названного Османом. Всего на четыре месяца в этой гонке за властью и богатством проиграла матери первенца другая фаворитка юного султана, оставшаяся в истории под именем Кёсем. Считается, что она была гречанкой из семьи священнослужителя. Эту версию в своем письме из Константинополя от 25 октября 1615 года упоминает итальянский путешественник Пьетро делла Валле: «Если я понял правильно, она дочь греческого священника из далекой страны или города, расположенного примерно в 200 милях от Константинополя». Согласно «греческой» версии ее звали Анастасия, она была приобретена санджак-беем Боснии и отправлена в османский гарем в качестве подарка. В султанской опочивальне она оказалась в пятнадцатилетнем возрасте, будучи на два год старше своего супруга-подростка.

В гареме ее на персидский манер называли Мехпейкер, что значит «Луноликая» – возможно, за круглое лицо или необычную бледность, – но Ахмед I дал ей имя Кёсем. Упомянутый путешественник Пьетро делла Валле, изучавший османский язык, писал, что «Кёсем» переводится как «Безволосая», и получила она такое имя за шелковую, лишенную плебейской растительности кожу. Менее физиологическая версия выводит имя султанской фаворитки от османского слова «kösem» или «köemen», которым обозначали свободную и независимую натуру, лидера, «вожака стаи».

Хотя первенца Ахмеду I родила и не Кёсем, обворожительной и проницательной девушке быстро удалось покорить юного султана, одолев в борьбе за его сердце всех соперниц. В отчете венецианского посла от 1612 года упоминается курьезная история о том, как «Великий Турок приказал побить женщину, которая раздражала Кёсем». Предполагается, что претерпела от гнева фаворитки Махфируз, которую примерно в это же время услали во Дворец слез. В том же году Симон Контарини сообщал: «Кёсем необычайно любима повелителем, который желает постоянно видеть ее подле себя. Фаворитки не пользуется при дворе безусловным уважением, но с ее мнением считаются».

В том же отчете Симон Контарини сообщал, что именно Кёсем уговорила Ахмеда не казнить, вопреки давлению правительства, своего слабоумного брата Мустафу, которому к тому времени исполнилось тринадцать. Девушка объясняла милосердие султана тем, что раз уж судьба привела Ахмеда на престол, хотя он и не был старшим сыном, то и султану не следует уничтожать брата – даже если это противоречит обычаям Османов. По мнению Контарини, тайный мотив Кёсем заключался в том, «чтобы такая же милость, как и к младшему брату Ахмеда, позже была проявлена к ее сыновьям, младшим братьям наследника».

Многие историки предполагают, что это с ее легкой руки в империи закрепился порядок престолонаследия, согласно которому на трон после смерти правителя восходил самый старший из наследников, благодаря чему жестокая традиция фратрицида утрачивала смысл. Нововведение вызвало жесткое сопротивление со стороны Махфируз, которая понимала, чего добивается соперница, и, отстаивая интересы собственного сына, не хотела создавать опасный прецедент. В итоге торжествовала Кёсем: вместо встречи с шелковой удавкой Мустафа удалился в «золотую клетку» кафеса.

Откровенная вражда с матерью султанского первенца Османа не мешала Кёсем всячески укреплять добрые отношения с самим шехзаде – благо, после ссылки Махфируз в Старый дворец, где она и умерла через несколько лет, воспрепятствовать сближению султанши с пасынком было уже некому. Удивительно дальновидные вложения Кёсем полностью окупились – в правление Османа II она, будучи матерью шестерых его братьев, потеряла лишь одного. Столь же полезной оказалась и ее помощь Мустафе.

Когда и при каких обстоятельствах произошло официальное бракосочетание Кёсем и Ахмеда I, неясно, но исследователи сходятся во мнении, что брак был заключен. Доказательством этого служит поистине царский подарок, полученный Кёсем от Ахмеда, – драгоценные серьги с рубинами стоимостью в годовые поступления в казну из Египта.

Современники, отмечавшие огромное влияние Кёсем на султана, отдавали должное ее чувству меры, позволявшему молодой женщине «с великой мудростью воздерживаться от того, чтобы слишком часто говорить с повелителем о важных и государственных делах». Такая взвешенная позиция помогла Кёсем не утратить благоволение мужа – Ахмед, раздраженный самоуправством своей бабки Сафие, не желал по примеру отца стать марионеткой в ловких женских руках. Влюбленные вместе взрослели и сохранили крепкую привязанность вплоть до очень ранней смерти Ахмеда I. За все то время, что Кёсем была его фавориткой, она родила султану девять детей[152], в том числе пятерых сыновей. Впоследствии она выдала дочерей и внучек замуж за влиятельных османских сановников и значительно увеличила свой политический вес за счет целой армии абсолютно лояльных к ней зятьев.

Став самым молодым из опоясанных мечом Османа султанов, Ахмед I и умер самым молодым из всех правителей империи – 22 ноября 1617 года в возрасте всего двадцати семи лет от желудочного кровотечения, вызванного осложнениями после перенесенного тифа. Во время своего короткого правления Ахмед I старался во всем подражать Сулейману Великолепному, даже издал собственный кодекс законов. Однако, чтобы дотянуться до прославленного предка, ему недоставало ни его блеска в годы мира, ни его удачи во времена войн: персидский шах Аббас I Великий выбил османские гарнизоны из Азербайджана, Грузии и прочих отошедших туркам по Константинопольскому договору 1590 года земель, а Габсбурги по итогам Тринадцатилетней войны навязали Порте Житваторокский мир, который многие подданные султана сочли позорным.

Впрочем, сиюминутные успехи в скоротечных войнах меркнут по сравнению с главным достижением Ахмеда I – построенной во время его царствования величественной мечетью Султанахмет, более известной как Голубая мечеть.

Ахмед I отличался искренней, хотя и несколько странной набожностью, иногда толкавшей его на экстравагантные поступки. Например, молодой султан категорически запрещал употреблять… кофе. Современники вспоминают, что он лично инспектировал самые злачные питейные заведения столицы, и если заставал посетителя с крамольным напитком, то мог тут же покарать греховодника ударом меча. Статус не позволял его возлюбленной Кёсем сопровождать мужа в таких «благочестивых» рейдах, но известно, что она охотно разделяла его религиозные взгляды и вместе с ним участвовала в суфийских обрядах.

Со строительством Голубой мечети, по сию пору остающейся главным храмом Константинополя, связана забавная легенда. Желая превзойти Сулеймана Великолепного хотя бы в зодчестве, молодой султан велел главному архитектору проекта Седефкару Мехмету Аге, ученику и помощнику гениального Синана, возвести рядом с мечетью четыре золотых минарета. Ни в почти опустевшей государственной, ни в личной казне султана требуемого количества благородного металла, разумеется, не нашлось, и архитектор пошел на хитрость. Он сделал вид, что неверно расслышал приказ повелителя, и вместо «алтын» – золотых – башен построил их «ал-ты», то есть шесть… Державу от разорения Седефкар Мехмет Ага спас, но спровоцировал страшный религиозный скандал. По количеству минаретов Голубая мечеть сравнялась с величайшей святыней исламского мира мечетью Масджид аль-Харам в Мекке, что всеми было признано святотатством. Чтобы как-то исправить положение, Ахмеду I пришлось пойти на новые немалые расходы и оплатить пристройку к Заповедной мечети[153] седьмого минарета.

Ахмеда I похоронили в мавзолее рядом с шедевром Седефкара Мехмета Аги. Многие жители столицы искренне оплакивали молодого султана: любовь подданных он заслужил, участвуя в тушении большого константинопольского пожара в 1606 году, когда султан получил увечья, спасая людей.

Смерть Ахмеда I поставила Османскую империю перед невиданной прежде дилеммой. У султана осталось несколько малолетних сыновей, потенциальных наследников трона, но даже его первенцу Осману исполнилось на тот момент только тринадцать лет. Правительство, возглавляемое Софу Мехтемом-пашой и шейх-уль-исламом Есадом-эфенди, справедливо опасалось, что второй султан-подросток подряд спровоцирует сильнейшие – вплоть до новых бунтов – волнения среди населения османской державы. Поскольку мать старшего шехзаде к тому времени была уже несколько лет как мертва, идею его немедленного воцарения отстаивать было некому.

22 ноября 1617 года победившая фракция возвела на престол Мустафу I, узаконив тем самым новый принцип династического престолонаследия, согласно которому на трон восходил не самый удачливый из сыновей предыдущего султана, а самый старший мужчина в роду. Мать Мустафы, Халиде-султан, стала валиде. Она не забыла, что Кёсем в свое время оказала поддержку ее сыну, поэтому позволила вдовствующей султанше беспрепятственно удалиться в Старый дворец – там Кёсем проведет в общей сложности около 6 лет, – сохранить статус Хасеки и ежедневное содержание в 1 тысячу акче. Кёсем вела себя сдержанно, была покладистой. Она спокойно ожидала шанса вернуть себе привычное положение, благо из-за слабого психического здоровья Мустафы на появление у него наследников рассчитывать не приходилось.

Первый период правления Мустафы долго не продлился. Надежды на то, что активная социальная жизнь повлияет на его состояние, не оправдались – султан вел себя странно даже по меркам Османов. Он любил кормить золотыми монетами, словно крошками, птиц или рыб, а на заседании правительства мог ни с того ни с сего сбить с министра головной убор или начать таскать его за бороду. 26 февраля 1618 года, всего через три месяца после опоясывания Мустафы, оппозиционная дворцовая фракция сместила его и возвела на трон его племянника, Османа II.

И вновь Кёсем и ее сыновей выручили вложенные султаншей в мальчика время и душевные силы – Осман II не тронул братьев, а положение их матери осталось без изменений. В 1619 году пасынок в знак особенного почтения даже нанес ей трехдневный визит в Старом дворце.

Как и покойный Ахмед I, новый султан восхищался Сулейманом Кануни и лелеял мечты возродить былое величие Османской империи. Деятельная натура вкупе с безжалостной решительностью позволяли Осману II питать надежды на успех, но его сгубило то, что он, по сути, был одинок – юному султану не на кого было опереться и не у кого спросить доброго совета. Вдобавок ко всему на короткий период правления Османа пришлась целая череда природных катастроф, терзавших тогда Европу: Константинополь пережил сильнейшее наводнение, а сразу после него – эпидемию чумы. Если с буйством стихии молодой Осман ничего поделать не мог, то с чумой пьянства и разгильдяйства, особенно в рядах элитного османского корпуса, он повел настоящий, хотя и неравный, бой. Многие из некогда лучшей в мире пехоты давно променяли военное ремесло на ремесло мастерового или колпак уличного торговца – неслыханное в былые времена дело… Подобно мрачному Гарун ар-Рашиду, переодетый султан в сопровождении телохранителей совершал обходы Константинополя и учинял расправы над пойманными в питейных домах янычарами и сипахами – для возвращения к золотому веку империи Осману II требовались такие же образцовые воины, какие сопровождали его предков в завоевательных походах.

Подписав в первый же год своего правления мир с персами, Осман II вскоре ввязался в разгоревшуюся Тридцатилетнюю войну – разумеется, на стороне антигабсбургской коалиции. Облачившись на удачу в доспехи Сулеймана Великолепного, юный султан сам повел войска к границам Речи Посполитой. Перед отъездом на Хотинскую войну Осман II из страха перед возможным в его отсутствие переворотом приказал убить своего ровесника – шестнадцатилетнего шехзаде Мехмеда, старшего сына Кёсем. За разрешением на это преступление ему пришлось обращаться к самому кадиаскеру европейской части империи, потому как шейх-уль-ислам давать свое благословение на это наотрез отказался. По преданию, когда принца душили, он успел выкрикнуть проклятие: «Хотя я ничего не достиг в жизни, но прошу Бога об одном: чтобы тебя он лишил и престола, и жизни!»

Поход начался удачно. Легкая победа в Цецорской битве в 1620 году и добытая в бою голова опытного полководца Станислава Жолкевского внушили Осману немалый оптимизм. Следующей весной он продолжил наступление на поляков, но удача – и часть янычар – уже изменили султану. Многодневная осада Хотина, сражение с войсками Речи Посполитой и запорожцев под командованием Петра Сагайдачного не принесла Осману ничего, кроме разочарования и крепнущей ненависти со стороны янычар. Турки шли в бой неохотно и все сильнее роптали, недовольные руководством неопытного султана. Осман, в свою очередь, обвинил в неудаче янычар, отмечая их леность и трусость. По возвращении в империю султан собирался под предлогом совершения хаджа вывезти в Анатолию имперскую казну и собрать там новое войско взамен морально разложившихся янычар, но не успел.

18 мая 1622 года в Константинопольских казармах начался кровавый мятеж, впервые в истории империи направленный конкретно против султана. Осман пытался утихомирить янычар, выдав им на растерзание особенно нелюбимых солдатами чиновников, но это не возымело желаемого эффекта. На следующий день восставшим удалось захватить султана в плен. Опасаясь за свою жизнь, Осман II обратился к бунтовщикам со словами: «Под влиянием лживых слов и по молодости я оскорбил вас, лучше бы мне этого не делать…Разве вы меня не хотите [видеть на троне]?» Низложенного султана заточили в Едикуле[154], а 20 мая в его камеру проникли подосланные великим визирем убийцы. «Они стали набрасывать на него аркан, но султан Осман, будучи крепким юношей, мужественно сопротивлялся», – писал современник. В качестве доказательства смерти низложенного Османа II палачи[155] отрезали ему ухо и нос, которые отправили тем, кто стоял за этим преступлением.

Судя по всему, сердцем заговора оказались мать шехзаде Мустафы Халиме-султан и его зять Кара Дауд-паша, принимавший непосредственное участие в убийстве Османа II. Во время второго правления слабоумного Мустафы I Дауд-паша получил должность великого визиря, но его амбиции простирались гораздо дальше. Он надеялся сместить династию Османов и посадить на трон кого-то из своих сыновей. Недееспособный султан Мустафа не был тому помехой – чтобы расчистить своим детям дороге к трону, Дауду-паше оставалось избавиться только от детей Кёсем. Он даже подсылал убийцу к ее сыну Мураду, но благодаря отваге и находчивости Кёсем злоумышленник был заколот до того, как успел совершить преступление.

Династическим планам Дауда-паши не суждено было осуществиться – на высоком посту он продержался чуть больше месяца, пока Халиме-султан не пожертвовала[156] им ради успокоения сипахов, возмущенных убийством законного султана. Их лидер Мехмед Абаза-паша открыл настоящую охоту на янычар-изменников. Те немногие, кому посчастливилось избежать его праведного гнева, переодевались в гражданское платье и, называясь в дороге армянскими именами, пробирались в столицу. В империи, по сути, началась необъявленная гражданская война. Ситуация стабилизировалась лишь благодаря усилиям нового великого визиря Каманкеш Кара-Али-паши, сумевшего убедить Халиме-султан, что Мустафа I должен отречься от престола, правда, при условии, что ему сохранят жизнь. Недееспособный, но дважды побывавший правителем огромной империи Мустафа вновь отправился в кафес, где провел оставшиеся ему дни. Поговаривали, что несчастный так и не осознал, что Османа II больше нет, и весь срок своего второго «царствования» бродил по дворцу, заглядывая в каждую дверь в поисках того, кто снял бы с его плеч бремя верховной власти…

10 сентября 1623 года на османский трон взошел сын Кёсем, одиннадцатилетний Мурад IV. Наконец она дождалась своего звездного часа – стала не только валиде, но и следующие несколько лет исполняла при сыне-подростке обязанности регента. Фактически до своего совершеннолетия ее сын ни дня не правил самостоятельно. Не имевшая прямых рычагов управления государством, Кёсем взвалила на себя нелегкую ношу. С самого начала царствования Мурада IV анархия, царившая в империи с момента смерти Ахмеда I, набирала обороты. Неразберихой в соседском доме не замедлили воспользоваться давно жаждавшие реванша Сефевиды. Персы вторглись в Ирак, где предатели из числа османских чиновников сдали им критически важный для экономики империи Багдад, и выбили турок с Южного Кавказа. Крымские татары восстали, в Северной Анатолии продолжал выказывать неповиновение правительству Мехмед Абаза-паша… Константинополь обрел шаткое политическое равновесие, но погрузился в хаос уличной преступности.

Впрочем, первые решения Мурада после того, как он формально отстранил мать от власти, лишь ухудшили и без того тяжелое положение империи. Отчасти из опасения повторить судьбу предшественника, отчасти из желания продемонстрировать подданным свою «твердую руку», Мурад IV в 1628 году казнил собственного зятя, великого визиря Кара Мустафу-пашу, обвиненного в «нарушении установлений Господних». В отношении следующего великого визиря, Хюсрев-паши[157], молодой султан допустил еще бóльшую ошибку – вместо казни он просто отстранил бывшего начальника янычар от власти. Султанская гвардия немедленно взбунтовалась и погрузила столицу в кровавый мрак пожарищ и политического террора. Янычары даже штурмовали султанский дворец Топкапы и на глазах у Мурада IV зарезали очередного великого визиря.

Хотя сам молодой султан справился с кризисом на удивление достойно, гибель многих ставленников Кёсем от рук разъяренной толпы сильно пошатнула влияние валиде при дворе. Тщательно обдумав свое положение и правильно расставив приоритеты, Кёсем отошла в тень, предпочитая безопасность иллюзии власти. Впрочем, совсем бразды правления валиде не утратила – вместо откровенного вмешательства она просто стала действовать хитрее, загребать жар чужими руками. Известно, что она продолжала время от времени посещать заседания Дивана и поддерживала тесный контакт со многими великими визирями. В присутствии евнуха она даже общалась с министрами практически непосредственно, отделенная от них всего лишь резной ширмой.

В 1635 году Мурад IV двинул армию против Сефевидов. На Кавказском фронте туркам сопутствовал успех – они заняли Тебриз, Ереван и Нахичевань, но главного триумфа молодой султан добился лишь в 1638 году, когда османы под его командование после 40-дневной осады вернули себе Багдад. По преданию, перед решающим штурмом командир персидского гарнизона предложил решить дело поединком. От османов вышел сам Мурад IV и первым же ударом размозжил противнику череп, после чего повел воодушевленных его подвигом солдат на штурм. Чтобы еще больше подстегнуть имперскую армию, султан велел не жалеть мирных жителей и не брать в плен ни одного иранца… Всего в последовавшей резне погибло около 60 тысяч человек.

Репрессиям подвергались и османские подданные, особенно беженцы, которые стягивались в столицу из регионов, спасаясь от мятежей и голода. Впервые в истории Османской империи правительство по требованию султана начало проводить политику дискриминации жителей по конфессиональному признаку, в том числе и адептов так называемых «покровительствуемых религий» – иудаизма и христианства. «Неверным» запретили носить платья тех же фасонов, что носят мусульмане, а также одежду из роскошных тканей и мехов. Позже знаменитый османский путешественник Эвлия Челеби написал: «Мурад был наиболее кровавым из всех османских султанов»[158].

К моменту смерти Мурада IV, а случилось это 8 февраля 1640 года, из всей династии Османов в живых оставались только он и его психически не совсем здоровый брат Ибрагим, которого Кёсем тщательно прятала от Мурада. Из десяти сыновей сурового султана ни один до этого момент не дожил, всех своих родных и сводных братьев Мурад казнил. В последние дни жизни султаном овладела безумная идея прервать род Османов и передать власть крымскому хану Бахадыру I Гераю…

Уже лежа на смертном одре, Мурад IV послал слуг удавить Ибрагима, но те ослушались. Правда, умирающему от цирроза печени султану доложили, что его приказ исполнен, однако Мурад этому не поверил. В агонии он поднялся с кровати и побрел сумеречными дворцовыми коридорами, чтобы взглянуть на безжизненное тело брата. Где-то во время этого исполненного боли и ненависти пути он и умер в тишине и одиночестве.

Ибрагим I, вдруг ставший правителем империи, раскинувшейся на трех континентах, провел детство в четырех стенах кафесы, «золотой клетки» Османов, в постоянном ожидании казни. Поэтому, когда слуги явились поздравить его с кончиной Мурада IV, молодой человек им попросту не поверил, посчитав это уловкой. Ибрагим забаррикадировался в кафесе и отказывался открывать двери даже своей матери Кёсем. Так продолжалось до тех пор, пока янычары не приволокли к дверям труп Мурада, чтобы наследник смог удостовериться, что тот уже никому не навредит. Только после этого Ибрагим покинул свою тюрьму и одновременно убежище, чтобы принять верховную власть. Кёсем, уберегшая его от казни, не только вернула себе титул валиде, но и спасла династию Османов от вымирания.

Увы, как показали последующие события, трудности только начинались. Юность, проведенная в заточении и беспрестанном страхе за свою жизнь, не могла не сказаться на психике Ибрагима, и без того хрупкой. Даже мать называла мальчика дурачком. Впрочем, в начале правления состояние нового султана, казалось, стало улучшаться. Он регулярно читал отчеты министров и писал в ответ неожиданно ясные и разумные инструкции. Чтобы лучше понимать обстановку, Ибрагим инкогнито бродил по улицам и рынкам Константинополя, прислушиваясь к разговорам простолюдинов.

К несчастью для султана, да и для всей страны, ни его усердие, ни стремление разобраться в проблемах империи никому не были нужны. От Ибрагима, последнего из рода Османов, требовали только одного: как можно скорее обзавестись как можно бóльшим количеством наследников. Подбором и обучением подходящих для этой ответственной задачи девушек занялись сама валиде Кёсем и старшая сестра султана Айше. Вскоре Ибрагима окружали соблазнительные юные красавицы, но… прошел целый год, а двадцатипятилетний султан не только не обзавелся детьми, но даже не прикоснулся ни к одной из гаремных прелестниц. Османские врачи разводили руками и сокрушенно шептались, что Ибрагим слаб не только на голову… Зимой 1641 года султан слег с серьезным недугом, и все правительство империи запаниковало: единственный из Османов при смерти!

Положение – и заодно династию – в который уже раз спасла Кёсем. С несвойственной ей деликатностью валиде обсудила с сыном его проблемы и выяснила, что дело не в импотенции султана, а в его застарелых фобиях. Проведший ранние годы жизни в замкнутом пространстве, в окружении немых евнухов, Ибрагим не только не имел представления об интимных отношениях с прекрасным полом, но и попросту боялся новых людей, а тем более всех этих ослепительно красивых девушек, которые зачем-то домогались его внимания. Кроме того, Кёсем узнала, что сыну нравятся женщины в теле, причем очень пышнотелые – вес наложниц Ибрагима обычно варьировался от 100 до 230 кг…

К моменту выздоровления султана мать и сестра подготовили все необходимое: безупречно стройных юных красавиц в чертогах гарема заменили пышные дамы. Для усиления эффекта Кёсем обратилась к услугам некоего Джинжи-ходжи, мошенника и авантюриста, которого одни историки называют «османским Распутиным», другие – «турецким Калиостро». Джинжи-ходжи умел найти подход к Ибрагиму в любом его сумеречном состоянии, кроме того, он пичкал султана самыми невероятными средствами для повышения потенции.

Уловка удалась – уже 2 января 1642 года для подданных Порты были устроены пышные празднества в честь рождения долгожданного наследника. Шехзаде, матерью которого была наложница по имени Турхан, назвали Мехмедом. В том же году у Ибрагима родилось еще пятеро детей. И останавливаться он не собирался – султан вошел во вкус.

Зацикленность султана на плотских утехах позволила валиде Кёсем и великому визирю Кеманкеш Кара Мустафе-паше разделить власть над империей. Их отношения, сначала партнерские, со временем превратились в острое соперничество, которое закончилось для Кара Мустафы-паши поражением. Кёсем, поставлявшей сыну все новых любовниц, не стоило больших трудов убедить Ибрагима, что великий визирь – предатель и враг османов. Доверчивость и любвеобильность султана стоили его первому министру головы. Постепенно султан становился все более неуправляемым и менял визирей одного за другим. У Ибрагима стали случаться приступы беспричинной ярости. Во время одного из таких припадков он, в отместку за нападение мальтийских пиратов на корабль с паломниками, приказал казнить все христианское население империи. Правительство, разумеется, проигнорировало этот указ, но теперь даже самые близкие к Ибрагиму люди понимали, что он может быть опасен.

Из-за психической нестабильности у султана возникла навязчивая идея овладеть как можно большим количеством женщин и оставить как можно более многочисленное потомство. Не способствовали душевному здоровью Ибрагима и сомнительные снадобья для поддержания мужской силы, которые он принимал в слоновьих дозах. Обыденным делом стали безумные оргии с огромным количеством наложниц и специально доставленных во дворец девственниц. Вскоре за аппетитами султана не смогли угнаться даже невольничьи рынки – туда просто не привозили такого количества красивых невольниц в теле. Тогда слуги султана принялись искать для него новых любовниц в городе – сначала среди разведенных и свободных женщин, а затем и среди замужних. Отказов Ибрагим не принимал, без колебаний добиваясь желаемого силой…

От похоти султана пострадала даже одна из вдов покойного Мурада IV. Султан набросился на отвергшую его домогательства женщину и попытался ее изнасиловать, но та храбро отбивалась кинжалом. На вопли и ругань прибежала валиде Кёсем и принялась отчитывать сына за непристойное поведение. Пока она отвлекала Ибрагима, его несостоявшаяся жертва смогла сбежать. Султан пришел в ярость и выслал мать из дворца, но привычек своих не изменил.

К концу 1647 года безумного султана перестали поддерживать даже близкие. В декабре он официально женился на Хюмашах-султан, что всерьез обеспокоило его фавориток, в особенности мать его первенца Турхан. Имущество протестовавших против этого брака было по приказу Ибрагима конфисковано и включено в список свадебных подарков его невесты… К 1648 году даже самые непримиримые политические оппоненты сошлись во мнении, что Ибрагим опасен для всех, и прежде всего для империи.

Последней каплей стало нападение султана на дочь видного религиозного деятеля. По приказу Ибрагима эту очень красивую девушку похитили. Султан несколько дней насиловал несчастную, а после вернул семье с оскорбительными комментариями о ее «преувеличенных достоинствах». Известие о таком произволе привело религиозных деятелей и находившихся под их влиянием янычар в ярость. Даже Кёсем, некогда отчаянно защищавшая Ибрагима от преследований его брата, вынуждена была констатировать: «В конце концов он не оставит в живых ни вас, ни меня… Все будет руиной. Его следует немедленно лишить трона». Единственное, на чем настаивала валиде, – это на сохранении жизни ее безумному сыну.

7 августа 1648 года новый великий визирь – предыдущего заговорщики зарубили при попытке к бегству, из-за чего он получил посмертное прозвище Тысяча Кусков, – в сопровождении янычар прошел в покои султана и вручил ему фетву[159] шейх-уль-ислама, согласно которой Ибрагим, нарушивший все законы Божеские и человеческие, признавался неверным и не имеющим права руководить мусульманами. Ибрагим пришел в ярость, разорвал фетву и кричал, что убьет ее автора, пока командир янычар не возразил султану, что сейчас как раз его жизнь в опасности. После этого Ибрагим присмирел и согласился отречься. Едва он подписал необходимые бумаги, янычары оттащили низложенного султана в специально подготовленную для этого клетку и заколотили ее гвоздями, оставив лишь небольшую дверцу для передачи узнику пищи. Вот так Ибрагим, начавший жизнь в золотой клетке, закончил ее в клетке из закаленного железа. Он просидел там девять дней, безостановочно рыдая и выкрикивая проклятия в адрес своих врагов.

В ночь с 17 на 18 августа 1648 года экс-султана задушили, и на престол взошел его старший сын – шестилетний Мехмед IV. Ребенок не мог править империей, а уступать власть валиде его двадцатилетней матери Кёсем не собиралась. В последние годы жизни этой поразительной женщине явно изменило ее знаменитое чувство меры. Она сохранила за собой все привычные привилегии, объявив себя Буюк-валиде, или Старшей валиде, и вместо того, чтобы удалиться в Старый дворец доживать свою жизнь в почете и богатстве, осталась в самой гуще событий.

Впрочем, изменила Кёсем и ее не менее знаменитая интуиция. Пережившая великое множество могущественных врагов, жена, мать и бабушка целой череды султанов, она катастрофически недооценила свою невестку Турхан – возможно, сочла ее слишком молодой и неопытной соперницей. Умная, амбициозная и обладавшая недюжинной волей Турхан не собиралась покорно отдавать положенную ей по статусу власть. Первые годы правления Мехмеда IV прошли на фоне бесконечных интриг и кулуарной борьбы его матери и бабушки. Кёсем сделала ставку на янычар, однако просчиталась – и народ, и даже военные из других армейских подразделениий устали от ее самоуправства.

Весной 1651 года одна из служанок Старшей валиде, Мелеки-хатун, донесла своей настоящей хозяйке Турхан о готовящемся против нее заговоре. Янычары с ведома и благословения Кёсем собирались отравить Мехмеда IV и опоясать мечом Османа шехзаде Сулеймана, мать которого казалась Старшей валиде внушаемой и послушной. С присущей ей решительностью Турхан нанесла удар на опережение. Да, ее соперницу поддерживали безжалостные янычары, но вокруг Турхан сплотились многие придворные, в том числе и начальник Дома блаженства, глава черных евнухов Узун Сулейман-ага. Его подчиненные не годились ни для уличных боев, ни для вооруженных столкновений вообще, но зато были вхожи в женские покои дворца – а ведь Кёсем жила отнюдь не в янычарских казармах…

В ночь на 2 сентября 1651 года люди Сулеймана-аги ворвались в покои Старшей валиде. Та попыталась спрятаться от убийц в одном из многочисленных шкафов, но они нашли султаншу по торчащему из дверок кончику расшитого золотом пояса. Кёсем выволокли наружу и жестоко убили. Хотя в ее жилах и не текла священная кровь Османов, орудием убийства стала привычная им удавка – женщину, пережившую пятерых султанов, задушили шнуром от занавески. Крови, впрочем, пролилось немало: не дожидаясь, пока сердце жертвы остановится, убийцы принялись второпях отрезать ей пальцы, чтобы стащить с них драгоценные перстни, и оборвали уши, с мясом выдирая знаменитые серьги стоимостью с годовой доход от египетской провинции. Бóльшую часть уникальных украшений палачи так и не смогли продать…

Увы, и после смерти Кёсем не сразу обрела покой. Тело женщины, дважды спасшей династию Османов от исчезновения, сначала отправили в посмертную ссылку в Старый дворец. И только после совершения этой мелочной и недостойной мести ее похоронили рядом с мужем, султаном Ахмедом I, в построенной по его приказу мечети Султанахмет.

Известие о гибели Кёсем наполнило улицы и площади столицы плачем и стенаниями. Простые люди скорбели по Valide-i çsehide – Валиде-великомученице так, как скорбели только по самым любимым султанам. Кёсем ушла в возрасте 61 года, но оставила по себе память как о щедрой и великодушной женщине большого ума и огромного сердца.

Турхан. Замыкая круг

Доподлинно не известно, какова была роль Хатидже Турхан в убийстве своей свекрови Кёсем, совершенном людьми главного черного евнуха Узун Сулеймана-аги. Выступала ли новая валиде в качестве заказчицы этого жестокого преступления или просто милостиво приняла преподнесенный ей судьбой «подарок»? Как бы то ни было, в других случаях Хатидже Турхан редко выказывала кровожадность или немотивированную жестокость, вполне оправдывая данное ей в гареме имя: Хатидже является турецкой транскрипцией арабского имени Хадиджи – первой жены пророка Мухаммеда, известной своей рассудительностью, великодушием и милосердием.

Так, новая валиде проявила мягкость по отношению к единокровным братьям своего сына Мехмеда IV, более того, она прямо запретила шестилетнему султану когда-либо убивать их. Правда, со ставленниками Кёсем, готовившими свержение Мехмеда IV, Турхан так не церемонилась. Ненадежные командиры янычар из числа заговорщиков – и прежде всего Кара Чавуш Мустафа-ага – получили назначения в отдаленные провинции и либо в пути, либо уже на месте были убиты. Их собственность конфисковали в пользу султанской казны, а семьи выслали из столицы.

Избавившись от потенциальных возмутителей спокойствия, Хатидже Турхан заменила высших сановников державы, великого визиря и шейх-уль-ислама, на надежных и зависимых лично от нее людей. Но и им Турхан не доверяла всецело, контролировала и должным образом мотивировала своих протеже. Проколов и отговорок Турхан не терпела. История сохранила ее любимую фразу по отношению к тем, кто плохо выполнял поручения: «Рабы не желают работать, пока не покажешь им меч». Проверять добросовестность и усердие чиновников на местах валиде Хатидже помогала целая армия соглядатаев и тайных ревизоров, которые проверяли достоверность отправляемых в столицу отчетов, да и просто следили за поведением и рабочей дисциплиной имперских служащих. Их донесения нередко становились основанием для наказания нерадивых исполнителей султанской воли и принятия резких кадровых решений.

Разумеется, не всегда Хатидже Турхан действовала правильно – ей просто не хватало жизненного и управленческого опыта. За время активного участия в управлении империей валиде сменила десяток великих визирей, однако, в отличие от Сафие или Кёсем, Турхан не стремилась к абсолютизации своей власти. Искусству управления она старательно училась вместе с малолетним сыном Мехмедом, благодаря чему тот к совершеннолетию набрался кое-какого опыта ведения государственных дел. Хатидже Турхан было всего двадцать с небольшим, так что ей приходилось во многом полагаться на мнение и советы более опытных царедворцев. Несмотря на частую смену великих визирей, две главные проблемы империи – начатая безумным Ибрагимом I неудачная война[160] и спровоцированный отчасти ею же экономический кризис – так и остались нерешенными.

Явная слабость правительства, нехватка политической воли – обладавшие ею османские сановники тратили все силы на дворцовые интриги – и хронический дефицит средств привели к тому, что после первых незначительных успехов в военной кампании турки завязли в окопах под Кандией. В таких условиях флот, переоснащение которого курировала сама Турхан, не смог даже покинуть Мраморное море – впервые за долгие несколько десятков лет венецианцы смогли блокировать Дарданеллы и угрожали имперской столице.

Чтобы наполнить опустошенную военными действиями казну, правительство ввело в империи крайне непопулярные реформы, в том числе принудительный ввод в оборот монет с пониженным содержанием серебра, но по завышенному курсу обмена. В 1651 году это привело к серьезным уличным беспорядкам, зачинщиками которых стали османские цеховики. Толпы разгневанных людей двинулись к султанскому дворцу, скандируя: «Справедливости! Справедливости!»

Пять лет спустя, 1 марта 1656 года, взбунтовались уже янычары после махинаций с выплатами им жалованья. Через два дня погромов их представителей вынужден был принять перепуганный четырнадцатилетний Мехмед IV. Депутаты янычар потребовали от султана выдать им на расправу три десятка самых ненавистных придворных, в том числе Хатидже Турхан и начальника черных евнухов. Рыдая, Мехмед IV умолял бунтовщиков пощадить хотя бы его мать. Посовещавшись, янычары согласились. Тела несчастных сбросили со стены прямо в беснующуюся толпу. Кроме начальника черных евнухов за убийство любимой янычарами Кёсем поплатилась головой и предавшая ее служанка Мелеки-хатун. Добившись своего, гвардия вернулась в казармы, но кризис продолжался еще два месяца – бессудные казни сторонников валиде и уличные столкновения прекратились, только когда правительству удалось перенаправить гнев янычар на сипахов.

Хатидже Турхан счастливо избежала смерти, но отдавала себе отчет в том, насколько шатким стало ее положение. Без решительных перемен следующий, возможно, уже всенародный мятеж виделся ей неизбежным и… скорым. Валиде не стала, подобно своим амбициозным предшественницам, цепляться за власть любой ценой и отошла в тень, поручив выводить империю из кризиса более опытному человеку. Чтобы не возбуждать лишний раз недовольство народа, кандидата на расстрельную должность нового великого визиря искали за пределами скомпрометированной придворной клики. Выбор пал на Кёпрюлю Мехмеда-пашу, назначенного на должность 15 сентября 1656 года.

На этом закончился продливший почти полтора столетия «женский султанат», во время которого империей если и не управляли, то правили не столько Османы, сколько их матери, жены и наложницы. Преемникам Мехмеда IV, восходившим на имперский престол совершеннолетними, уже не требовались регенты-валиде. Нет, османские султаны не перестали быть людьми, не перестали прислушиваться к советам своих женщин, но реальная власть и рычаги управления государством перешли к чиновникам. Началась так называемая «эра Кёпрюлю» – период, когда на троне сидели члены династии Османов, но настоящее руководство империей осуществляли великие визири из династии Кёпрюлю.

Отдав бразды правления Мехмеду-паше, деятельная Хатидже Турхан не осталась без дела. Для защиты столицы от венецианского флота она на собственные – и весьма значительные – средства заложила у входа в Дарданелльский пролив две мощные крепости, сохранившиеся по сию пору. Валиде и впоследствии не колеблясь вкладывала свои деньги в крупные оборонные и социальные проекты. После смерти Турхан в ее личной казне осталось лишь немногим более миллиона серебряных акче и полтысячи золотых монет – малая часть богатств, которые она, при желании, могла бы скопить за свою жизнь.

Кроме того, валиде принимала активное участие в международных делах империи и даже – беспрецедентный случай! – сопровождала своего сына Мехмеда IV в совместном с украинским гетманом Петром Дорошенко и крымским ханом Селимом I Гераем военном походе 1672–1673 годов на Каменец-Подольский и Хотин. Столь экстравагантное поведение исследователи объясняют желанием Хатидже Турхан навестить родные места. Большинство историков сходятся во мнении, что мать Мехмеда IV была украинкой, родом из мест, находившихся во времена ее детства под властью польской короны.

В годы царствования Мехмеда IV, украинцем по крови более чем наполовину, Порта последовательно налаживала союзнические отношения с Украиной. Османы не раз – словом и сталью – выказывали поддержку политике Богдана Хмельницкого и его сына Юрия[161], Ивана Брюховецкого, Петра Дорошенко и других гетманов. Еще в 1650 году империя предлагала Богдану Хмельницкому принять по примеру Молдавии или Крымского ханства османский протекторат над Украиной. Многие исследователи сходятся во мнении, что Хмельницкий если и не дал четко выраженного согласия на вассалитет, то, во всяком случае, склонялся к этому.

Переговоры продолжились в 1667 году уже по инициативе Петра Дорошенко. Утвержденный Корсунской радой в 1669 году договор между украинцами и османами гарантировал Украине защиту все еще могущественной империи, полную автономию, право свободного выбора гетмана и даже освобождение от ежегодных выплат дани. Кроме того, Мехмед IV пообещал казакам военную помощь для объединения украинских земель под властью Войска Запорожского. О данных им гарантиях султану в начале 70-х годов XVII века и напомнил Петр Дорошенко. Мехмед IV от своего слова не отказался. Вскоре османский посол заявил польскому королю, что казаки – свободный народ и не должны терпеть притеснений, а уже летом 1672 года почти стотысячная османская армия вторглась в контролируемую поляками Правобережную Украину.

18 августа османы осадили «ключ к Подолью», город Каменец-Подольский. Менее чем через две недели замок, не подготовленный к осаде с применением артиллерии, сдался. 3 сентября великий визирь Кёпрюлю Фазыл Ахмед-паша, сын Кёпрюлю Мехмеда-паши, торжественно въехал в город, остававшийся под контролем имперских сил вплоть до 1699 года. Известно, что под стенами Каменец-Подольска Хатидже Турхан несколько раз покидала османский лагерь, чтобы осмотреть окрестности города и освежить воспоминания юных лет, когда валиде была юной украинской девушкой, которую звали Надия. В знак уважения к матери Мехмед IV посвятил ей переделанный в мечеть – к зданию просто пристроили минарет – костел Святого Станислава в Старом замке захваченного города.

20 сентября часть османского войска осадила Львов. Несмотря на мужественное сопротивление защитников, турки взяли Высокий замок – правда, на следующий день горожане вытеснили их оттуда – и пробили брешь в городской стене, но овладеть Львовом не успели. При посредничестве Петра Дорошенко начались переговоры, в результате которых турки согласились удовлетвориться огромным выкупом.

18 октября 1672 года польский король Михаил Корибут Вишневецкий подписал с Мехмедом IV так называемый Бучачский мир. По его условиям поляки отказывались от Подолья и обязывались платить ежегодную дань в 22 тысячи злотых. Польский сейм договор так и не ратифицировал, что привело к новому витку военных действий. Однако эпизодические победы, добытые полководческим талантом Яна Собеского, не спасли поляков от поражения. 17 октября 1676 года в городе Журавно, на территории современной Львовской области, стороны заключили мирный договор, подтвердивший все территориальные уступки поляков, но отменивший выплату ежегодной дани и обязавший османов освободить почти десять тысяч пленных христиан.

Таким образом Мехмед IV вольно или невольно сделал довольно весомый вклад в становление украинской независимости. Косвенное влияние его политика оказала и на становление Украинской православной церкви. В 1657 году Мехмед IV санкционировал казнь через повешение патриарха Константинопольского Парфения III, убежденного противника киевского просветителя и митрополита Петра Могилы и активного сторонника деятельности московских православных иерархов по притеснению самостоятельной украинской церкви.

Впрочем, на отношение к «большого и малого Египта свинопасу» украинцев это нисколько не повлияло. Именно Мехмеду IV было адресовано знаменитое «письмо запорожцев турецкому султану». Интересно, знали ли казаки, не забывшие вставить в свой ответ султану оскорбительный пассаж про его мать, что пишут о своей соотечественнице, многое сделавшей для благополучия их общей родины?

Вернувшись в Константинополь, Хатидже Турхан не перестала играть заметную роль в имперской политике. Временами она даже принимала участие во вручениях султану иностранными дипломатами верительных грамот. По свидетельству очевидцев, валиде находилась за глухой ширмой, откуда задавала вопросы послам и правительственным чиновникам. Незадолго до смерти Хатидже Турхан неоднократно уговаривала сына отказаться от венской авантюры. Если бы Мехмед IV послушался мудрого совета матери, история Европы могла бы пойти совсем другим путем…

Хатидже Турхан скончалась 5 июля 1682 или 1683 года. Судьба смилостивилась над валиде, не дав женщине увидеть свержение сына, которого она защищала и оберегала всю свою жизнь. Последним пристанищем всенародно любимой – под конец жизни Турхан много внимания уделяла благотворительности и прославилась как покровительница бедняков – матери султана стал построенный ею великолепный храмовый комплекс, известный как Новая мечеть валиде-султан. Там же позднее обрел вечный покой и Мехмед IV. Со смертью Хатидже Турхан блистательный хоровод женщин-правителей, начавшийся с украинской рабыни Роксоланы и закончившийся украинкой – повелительницей османов[162], замкнулся.

Эра Кёпрюлю. Высокая Порта против Пушечных ворот

Мехмед-паша, основатель славной династии Кёпрюлю, родился в конце XVI века в Албании. Блистательную карьеру, приведшую его к вершинам власти, маленький Мехмед начинал в качестве младшего поваренка дворцовой кухни, куда он, как и множество других детей из провинции, попал по девширме, «кровной дани». Параллельно работе мальчик учился в специальной школе для одаренных детей, которая служила Османам своеобразной кузницей управленческих кадров, преданных непосредственно султану. Уже сам факт обучения Мехмеда там опровергает распространенный миф о том, что основатель династии великих визирей за всю жизнь так и не овладел грамотой – не умел ни читать, ни писать.

Острый ум, сильная воля, хладнокровие и, конечно, безжалостность помогли Мехмеду очень быстро вскарабкаться по иерархической лестнице имперской бюрократии. Не меньшую роль сыграла и удача – первым наставником и патроном Мехмеда оказался знаменитый Хюсрев-паша. К моменту его убийства молодой человек успел научиться у своего господина многому и мог продолжать успешно занимался своей карьерой самостоятельно. От надзирателя за работниками столичного Арсенала уже к началу 40-х годов XVII века Кёпрюлю дослужился до бейлербея Трабзона, затем – Эгера, Карамана и, в конце концов, всей Анатолии в 1650 году.

В 1652 он вернулся в столицу, чтобы целую неделю побыть одним из визирей. Политический кризис, порождавший постоянную ротацию правительственных кадров, вынудил его оставить высокий пост и удалиться в провинцию доживать, как казалось, свой век – Кёпрюлю было уже за семьдесят. Тем большей неожиданностью для многих стало назначение 15 сентября 1656 года Мехмеда-паши главным министром империи. Считается, что на должность визиря его предложила валиде Турхан.

Кёпрюлю не спешил принимать оказанную ему честь. Он выдвинул султану несколько требований, прежде чем согласился возглавить Диван: самостоятельность кадровой политики, возможность без согласования с дворцом выносить приговоры, окончательность решений первого министра и невмешательство в работу правительства султанских фаворитов. Султан принял все условия. Уже в первые месяцы своей деятельности на посту визиря Мехмед-паша опроверг все инсинуации конкурентов и завистников, которые утверждали, что ему нельзя доверить не только управление империей, но даже кормление двух ослов.

Кёпрюлю начал с укрепления власти султана и правительства. Он разогнал набиравшую популярность пуританскую секту Кадизадели, лидеров которой сослали на Кипр, подальше от армии столичных последователей. Константинопольского патриарха Парфения III великий визирь просто повесил за государственную измену. Еще меньше Кёпрюлю, прозванный в народе Жестоким, церемонился с простыми людьми. Для борьбы с беспорядками в столице по его приказу ввели комендантский час. Для еще большей наглядности серьезности правительственных намерений покончить со смутами головы казненных по всей империи возмутителей спокойствия свозили в Константинополь и складывали в кошмарные пирамиды под городскими стенами. По разным оценкам всего за первые годы правления Кёпрюлю в таких «горах» смотрело в небо мертвыми глазами до 30 тысяч отрубленных голов.

На конфискованные у осужденных деньги Кёпрюлю усилил армию и, главное, переоснастил флот. В 1657 году османские корабли прорвали венецианскую блокаду Дарданелл, захватили острова Лемнос и Бозкаада и смогли возобновить снабжение осаждавшей Кандию армии. За пять лет, что Кёпрюлю находился во главе правительства, он успел подавить опасные мятежи в Трансильвании и Анатолии, навести порядок в армии и террором вынудил покориться самовольную провинциальную элиту, привыкшую за время «женского султаната» не особенно считаться с позицией нерешительных и слабых центральных властей. Однако главным его достижением стало, пожалуй, резкое изменение кадровой политики османской державы – великий визирь всеми силами старался пресечь порочную практику торговли государственными должностями.

Осенью 1661 года Кёпрюлю, к радости политических врагов, слег с тяжелым недугом. Предчувствуя, что подняться с постели ему не суждено, Мехмед-паша вызвал в столицу своего сына Фазыл Ахмед-пашу, служившего губернатором Дамаска, и назначил его своим заместителем и преемником. Сыну и навестившему великого визиря перед смертью султану Мехмеду IV первый из Кёпрюлю завещал никогда не доверять власть женщинам и алчным до денег карьеристам, держать казну полной золота и не давать ни дня отдыха ни чиновникам, ни – особенно! – армии. 31 октября 1661 года Мехмед-паша скончался, впервые в истории передав пост великого визиря по наследству.

Свою деятельность на этом посту двадцатишестилетний Фазыл Ахмед-паша начал с попытки в кратчайшие сроки завершить затянувшуюся османо-венецианскую войну. Кёпрюлю объявил мобилизацию, но от решительного наступления имперские силы отвлекла начавшаяся в 1663 году Четвертая война с Габсбургами. Причиной нарушения продержавшегося полвека худого мира с Веной стали постоянные рейды хорватского бана[163] Миклоша Зриньи на османские территории.

Фазыл Ахмед-паша руководил кампанией лично. Стотысячный экспедиционный корпус под его командованием вторгся в Венгрию и одержал там ряд незначительных побед, в том числе был захвачен замок Нова-Зрин, откуда Миклош Зриньи долгое время провоцировал османов на агрессию. Однако все эти успехи перечеркнуло серьезное поражение имперских войск в битве при Сентготхарде. 1 августа 1664 года коалиционные силы Священной Римской империи, Франции и Рейнского альянса атаковали турок во время форсирования ими реки Рабы. Внезапный натиск противника поверг авангард османов в панику. Их отряды начали беспорядочно отступать и были прижаты к берегу. Под плотным огнем французских стрелков турецкие солдаты бросались в воду и пытались вплавь достичь высокого противоположного берега, где расположились главные имперские силы.

Потеряв в тот день около двадцати тысяч лучших своих воинов, Фазыл Ахмед-паша предпочел не развивать наступление. 10 августа великий визирь и посол Габсбургов Симон Ренигер подписали так называемый Вашварский мир. Хотя преимущество было на стороне австрийцев, Леопольд I предпочел не обострять конфликт с Портой накануне назревающего противостояния с Людовиком XIV. В итоге Фазыл Ахмед-паша увез в Константинополь очень выгодные для империи условия мира – Габсбурги признали власть османов над Трансильванией и Уйваром и даже вернули Порте часть только что освобожденных ценой больших потерь территорий Венгрии и Хорватии. Родовое гнездо спровоцировавшего эту войну Миклоша Зриньи, замок Нови-Зрин, был разрушен янычарами до основания. Взамен турки обязались вывести свои войска из Трансильвании. Тем не менее, хотя немалая часть австрийских и хорватских дворян были весьма недовольна подписанным договором, в долгосрочной перспективе Габсбурги заключением Вашварского мира выиграли главное – время. Целых двадцать лет спокойствия, позволившего им должным образом подготовиться к Великой Турецкой войне, положившей конец владычеству османов в Центральной Европе.

Как и завещал отец, Фазыл Ахмед-паша передышек себе не давал. Едва вернувшись из Венгрии, он начал готовить флот для наступления на Крит. Венецианцы отвергли все предложения – впрочем, совершенно бескомпромиссные – окончить затянувшуюся войну полюбовно, и армия великого визиря зимой 1666 года прибыла на Крит. Ни мужественное сопротивление венецианского гарнизона, ни попытка французского экспедиционного корпуса пробиться к осажденным не помешали османам овладеть островом. 27 сентября 1669 года двадцатилетняя осада Кандии завершилась самовольной капитуляцией ее защитников. Прежде чем покинуть завоеванный остров, Кёпрюлю лично удостоверился в том, что производство вина и оливкового масла – две главные статьи критского экспорта – не слишком пострадали от военных действий и могут быть восстановлены в кратчайшие сроки.

В следующем походе имперские войска сопровождала султанская семья, и Фазыл Ахмеду-паше пришлось не только взвалить на свои плечи ответственность за ход боевых действий, но и в трудный момент буквально подставить фаворитке Османа плечо. В распутицу рыдван Гюльнуш застрял в грязи и едва не перевернулся. Великий визирь первым подскочил к накренившейся карете и подпер ее, не позволяя опрокинуться. Когда подоспели слуги, Ахмед-паша запрыгнул на спину одной из запряженных в экипаж наложницы султана лошадей и, понукая ее криками и ударами пяток, заставил вытянуть рыдван на сухой участок дороги.

Война 1672–1676 годов с Речью Посполитой в целом завершилась удачно и для империи, и для Фазыл Ахмеда-паши лично.

Фазыл Ахмед-паша скончался 3 ноября 1676 года. Султан передал его должность еще одному члену клана Кёпрюлю – усыновленному ими Мерзифонлу Кара Мустафе-паше. Мехмед IV не слишком интересовался государственными делами, предпочитая обществу чиновников компанию загонщиков и ловчих, за что и получил свое прозвище Авджи, то есть Охотник – и лучше разбирался в повадках дичи, чем в людях. Не удивительно, что сделанный им легкомысленный выбор привел империю к катастрофе, от последствий которой она так никогда и не оправилась.

В том же году русские войска взяли Чигирин и вынудили Петра Дорошенко отречься. Первая попытка османов защитить свои интересы провалилась, и в 1678 году Кара Мустафа-паша возглавил новый поход против русских. Туркам удалось выбить противника из Чигирина, вынудить их покинуть Правобережную Украину, а также восстановить над ней имперский протекторат. В следующем году великий визирь намеревался развить успех – развернуть наступление на Киев и, в идеале, распространить свою власть на всю Украину. Правительственная и армейская верхушка империи встретили этот план прохладно. Кампания 1678 года стоила османам немалых затрат, и людских, и финансовых, а осада Киева грозила обернуться еще бóльшими потерями, тогда как пристального внимания требовали события в Венгрии. В результате воюющие стороны начали искать пути к дипломатическому разрешению конфликта.

После многочисленных проволочек мирное решение было достигнуто только в январе 1861 года. Бахчисарайским договором, который на двадцать лет устанавливал границу между зонами влияния двух государств по Днепру, остались довольны и Москва, и Константинополь. Русские избавлялись от угрозы полномасштабного османского вторжения, а Порта развязывала себе руки для нового противостояния с Габсбургами.

Летом 1681 года венгерские магнаты-протестанты во главе с Имре (Эмериком) Тёкёли обратились к османам за защитой от религиозных притеснений со стороны поддерживаемых ярым сторонником Контрреформации[164] Леопольдом I австрийских католиков. Хотя многие в империи, включая и валиде Турхан, отговаривали Мехмеда IV от такого опрометчивого шага, султан пошел на поводу у великого визиря, усмотревшего в венгерском сопротивлении Леопольду I отличный шанс для нанесения решающего удара по Габсбургам. В стремлении начать – и возглавить! – победоносную кампанию в Центральной Европе Кара Мустафа-паша пошел ва-банк. Он сорвал переговоры о продлении Вашварского мирного договора и посадил австрийского посланника под домашний арест. В 1682 году под давлением Кёпрюлю султан признал Имре Тёкёли своим вассалом в качестве «короля Центральной Венгрии» и приказал имперским войскам готовиться к походу на Вену. 31 марта 1683 года Леопольду I вручили посланную Кара Мустафой-пашой от имени Мехмеда IV ноту об объявлении войны.

К маю под Белградом собрались 40 тысяч янычар и столько же кавалеристов. К регулярным частям присоединились отряды крымских татар, венгры Имре Тёкёли и других вассалов Константинополя – молдаван, валахов, трансильванцев и др. Общая численность армии вторжения оценивается в 175–200 тысяч человек… Правда, далеко не все вояки имели хоть какое-то отношение к военному ремеслу. Для оказания психологического давления на противника Кара Мустафа-паша придумал хитрость – в походе османских солдат сопровождало огромное количество гражданских лиц: торговцы, прислуга и прочие желающие первыми обогатиться в результате грядущей громкой победы турок над неверными. Уловка великого визиря, впрочем, не сработала. По свидетельству очевидца, «то, что должно было казаться неодолимой силой, в действительности не вызывало никаких опасений». Хуже того, большое количество сопровождающих замедляло движение армии и, в буквальном смысле, съедало ее запасы.

И все же… Известие о приближении к Вене турецких полчищ вызвало среди ее обитателей панику. Император вместе с придворными срочно эвакуировался, поручив судьбу города милости Божьей и мужеству жителей. Впрочем, ни за первым, ни за вторым дело не стало. Гарнизон отказался сдаться, и 14 июля 1683 года артиллерия османов начала обстрел Вены. Вопреки расчетам великого визиря, новейшие городские укрепления его выдержали. Риску и потерям массированного штурма Кара Мустафа-паша предпочел долгую методичную осаду. С одной стороны, это решение гарантировало османам победу малой кровью – к сентябрю отрезанные от снабжения защитники Вены настолько обессилили от истощения и усталости, что командующий обороной ввел для заснувших на посту смертную казнь. С другой стороны, в предвкушении победы великий визирь, похоже, совсем позабыл, что он воюет не против одного лишь венского гарнизона, а против объединенных сил целой Европы.

К концу первой декады сентября, когда османские саперы обрушили часть городской стены и обе стороны готовились к кровавым уличным боям, на помощь Вене прибыла наконец большая армия союзников, к которым Леопольд I взывал о помощи с самого начала войны. При общем численном превосходстве османы внезапно оказались в меньшинстве по количеству профессиональных солдат. Положение усугубила очередная промашка великого визиря, сделавшего ставку на быстрый захват города, что вынудило турок сражаться на два фронта. Исход состоявшейся 12 сентября Венской битвы решила неудержимая атака польской кавалерии во главе с самим королем Яном III Собеским. К концу дня имперская армия была полностью разгромлена. Османы потеряли не менее 30 тысяч человек убитыми и плененными. В руки коалиционных сил попали все артиллерийские батареи врага, полковые знамена, обоз и даже шатер Кара Мустафы с войсковой казной.

Сам великий визирь бежал в Белград, где 25 декабря 1683 года был казнен по приказу разъяренного венской катастрофой султана. Кёпрюлю удавили шелковым шнуром, за каждый конец которого тянули несколько человек. И недостатка в желающих поучаствовать в казни не было… После этих событий несколько лет клан Кёпрюлю переживал тяжелые времена – впрочем, как и вся Османская империя.

Последствия разгрома имперских войск под Веной не заставили себя ждать. В 1684 году на волне всеобщего энтузиазма союзники создали новую Священную лигу для масштабного наступления на европейские владения османов. В союз христианских государств вошли Священная Римская империя, Речь Посполитая, Светлейшая республика Венеция и Мальтийский орден. Следующие три года войска участников Лиги планомерно теснили османов сразу на нескольких фронтах. Поляки начали наступление по Днестру, венецианцы при поддержке мальтийских рыцарей вторглись в Морею, Далмацию и освободили от турок Ионические острова. В 1686 году к Лиге присоединилась и решившая поживиться за счет ослабевшего соседа Россия, совершившая два Крымских похода.

Однако главные потери империя несла в результате действий австрийцев под командованием герцога Карла V Лотарингского. 2 сентября 1686 года пала Буда, находившаяся под властью Порты полтора века. За зиму австрийцы заняли еще несколько городов и замков. Натиск коалиционных сил был настолько мощным, что империя, при посредничестве нидерландского посла, впервые в истории запросила мира. Союзники предложение Порты, разумеется, проигнорировали. 12 августа 1687 года османы потерпели очередное тяжелое поражение в Мохачской битве – тем более досадное, что оно случилось всего в нескольких километрах от того места, где в 1526 году одержал блистательную победу Сулейман I Великолепный.

Это унижение стало последней каплей для военных. Голод, боевые потери и большая задолженность по выплате жалованья спровоцировали бунт янычар, которые самовольно оставили предписанные командованием позиции и двинулись на Константинополь. Некоторые исследователи полагают, что к неповиновению правительству армию подстрекал главный герой Мохачской битвы Кёпрюлю Фазыл Мустафа-паша – единственный из командиров, сумевший уберечь доверенные ему полки от полного разгрома.

8 ноября 1687 года Мехмед IV, просидевший на троне целых 39 лет – дольше него престол занимал лишь Сулейман I Кануни, – отрекся под давлением восставших военных. Следующие пять лет он провел под домашним арестом, в заточении он и умер. Ему наследовал младший брат, опоясанный мечом Османа под именем Сулеймана II. Новым великим визирем стал еще один представитель клана Кёпрюлю Абаза Сиявуш-паша, зять основателя династии. В должности он не продержался и полугода. 23 февраля 1688 года Сиявуш-паша, ставленник бунтующих янычар, был в собственном дворце ими же и убит за то, что султан не преподнес военным положенного после восхождения на трон подарка.

Правительственный кризис сорвал подготовку военной кампании. Гарнизоны пограничных городов и крепостей остались без поддержки и руководства, один на один с наступавшим врагом. 6 сентября 1688 года австрийцы заняли Белград, тем самым открыв себе прямой путь на Константинополь. Армия совершенно вышла из повиновения, казна пустовала, а во многих региона страны люди страдали от голода. Правительство отчаянно нуждалось в сильном и удачливом руководителе. На нового султана не было никакой надежды. Проведший 40 лет в заточении, Сулейман II интересовался только переписыванием и украшением Коранов и все время просил вернуть его в кафес. Спасать гибнущую империю вновь доверили Кёпрюлю. На этот раз – Фазыл Мустафе-паше, принявшему печать великого визиря 10 октября 1689 года.

Начавшая Девятилетняя война, известная также как Война Аугсбургской лиги, отвлекла Леопольда I от наступления на границы империи и подарила османам жизненно необходимую передышку. Кёпрюлю использовал паузу с достойными его отца хладнокровием и безжалостностью. Великий визирь восстановил дисциплину в армии и объявил новую волну мобилизации. Летом 1690 года он лично повел османские войска в контрнаступление – и преуспел! Турки захватили Пирот, Ниш, Смередево, вернули себе Белград и выбили австрийцев из Боснии. В столицу Фазыл Мустафа-паша вернулся с триумфом. Предоставленный ему как победителю карт-бланш великий визирь использовал для отмены неоправданно высоких налогов и восстановления сельского хозяйства империи.

Однако главной заботой Кёпрюлю оставалась война, в которой османская держава по-прежнему балансировала на самом краю пропасти. От подготовки к кампании 1691 года его не отвлекла даже смерть Сулеймана II. Присягнув новому «счастливому повелителю» османов Ахмеду II, он отправился в Белград, откуда с войском двинулся на север. Там его снова ждал успех. Сломив сопротивление австрийцев, турки заняли город Петроварадин. Авторитет Фазыл Мустафы среди солдат взлетел до небес. Казалось, энергия, решительность и управленческие таланты великого визиря вот-вот переломят ход войны в пользу империи, но… Военное счастье опять изменило османам – в сражении при Сланкамене Фазыл Мустафу-пашу убила шальная пуля. Смерть главнокомандующего самым губительным образом сказалась на дисциплине. Солдаты запаниковали. Армия была практически уничтожена…

После смерти Ахмеда II, чье правительство перешло от попыток контрнаступления к глухой обороне по линии фронта, мечом Османа в феврале 1695 года опоясался гораздо более инициативный Мустафа II. В отличие от многих своих родственников, этот султан воспитывался не в «золотой клетке», а в относительной свободе Эдирне и потому отличался самостоятельностью и амбициозностью. Сразу после восшествия на престол он запретил своим придворным любые «развлечения, сладострастие и праздность» и сам подал им пример, возглавив два похода в Венгрию. Радость от добытых побед Мустафе II не омрачила даже потеря Азова, занятого русскими. Разочарование постигло султана 11 сентября 1697 года, когда войска принца Савойского уничтожили османскую армию в битве при Зенте. Сам Мустафа II лишь чудом избежал смерти. Другим повезло меньше – на поле у реки Тисы закончили свои жизни великий визирь и все высшее армейское командование империи. Разгром настолько поразил султана, что он удалился от дел, переложив руководство страной на очередного визиря из клана Кёпрюлю – Амджазаде Хаджы Хусейна-пашу, единственного, кто протестовал против обернувшегося невиданной катастрофой броска на Зенту.

За короткие пять лет на должности великого визиря Хусейн-паша сделал для империи на удивление много. Он провел ряд важных экономических реформ, направленных на уменьшение зависимости империи от импорта и восстановление торгового баланса страны, но основные изменения коснулись армии, особенно флота. Кёпрюлю существенно сократил численность войск и пытался создать профессиональную армию. При нем открылись офицерские школы для подготовки квалифицированных командиров сухопутных войск и капитанов флота, были введены пенсии ветеранам и началось оснащение имперской армии современным оружием. Такие кардинальные перемены не могли не вызвать волны протестов со стороны традиционалистов. Наибольшее отторжение у военных «старой школы» и религиозных авторитетов вызывал подписанный Хусейном-пашой от имени султана Карловицкий мир с государствами Священной лиги.

Союзники вели переговоры агрессивно, с позиции силы и выдвинули Порте жесточайшие условия выхода из потенциально фатальной для империи войны. Австрии отходила вся Центральная Венгрия, Трансильвания и почти вся Словения. Речь Посполитая получала Подолье и бóльшую часть Правобережной Украины. Венеция оставила за собой уже занятый ее войсками Пелопоннес, несколько островов и ряд далмацких замков. Даже Россия под шумок урвала себе кусок, заключив при этом не прочный мир, а двухлетнее перемирие.

Волна ненависти к «предателю» и пошатнувшееся здоровье вынудило Хусейна-пашу 4 сентября 1702 года уйти с поста великого визиря. Отставка, а затем и смерть Кёпрюлю, невольно служившего Мустафе II громоотводом, перенаправила гнев «опозоренной» Карловицким договором армии на султана. Восставшие в августе 1703 года янычары свергли Мустафу II и еще до его официального отречения провозгласили султаном его брата Ахмеда III. При этом впервые в истории империи бунт был направлен не против конкретного правителя, а против династии в целом. Восставшие предлагали заменить правящую фамилию на Гераев или Ибрагимханзаде, но дальше выдвижения требований дело не зашло.

Последний великий визирь из рода Кёпрюлю возглавлял правительство империи всего три месяца – с июня по август 1710 года – и запомнился, в основном, участием в интригах беглого шведского короля. Скрывавшийся на османской территории после поражения в Полтавской битве Карл XII пытался втянуть Порту в войну с Россией. Отказ Нумана-паши вызвал недовольство французских союзников короля, и по их настоянию Кёпрюлю был отстранен от должности главного министра. На этом полувековой период всевластия самой могущественной после Османов семьи империи подошел к концу. Потомки Мехмеда-паши Жестокого сохранили богатство и вес в обществе[165], но больше уже никогда не определяли политику государства.

Эра Кёпрюлю сменилась «Эпохой тюльпанов»[166], характерной живым интересом имперской элиты к науке, культуре и экономическими достижениями европейских держав, отставание от которых Порты с каждым годом становилось все очевиднее даже самым ярым патриотам.

Раздел 3. Конец султаната

Стагнация: жизнь на задворках Европы

Недолгая «оттепель» во время правления «тюльпанного султана» Ахмеда III сменилась после его свержения если и не явным упадком Османской империи, то, уж наверняка, ее структурным кризисом. Главным признаком приближающегося краха обычно называют заметное ослабление военной мощи османов и вынужденный переход от агрессивной политики присоединения к своим владениям все новых территорий к пассивной – и не всегда успешной – защите уже приобретенного. Однако завершение эпохи завоеваний обуславливалось объективными причинами: в какой-то момент империя стала настолько велика, что препятствием для ее расширения была уже не слабость армии, а несовершенство логистики того времени. Проще говоря, к тому времени, когда войска османов добирались до пределов, которые Порта планировала раздвинуть за счет соседских земель, подходящий для успешного ведения военных действий сезон подходил к концу, и армии приходилось возвращаться на зимние квартиры. Поэтому, хотя давление турок на границах и начало слабеть, говорить об отказе империи от политики беспрестанных завоевательных походов как о главном признаке стагнации не совсем верно. Не все битвы османов были проиграны, не все их походы оказались неудачными.

Намного более серьезным – и менее заметным для поверхностного взгляда – был назревавший внутренний кризис империи, политическое устройство и общественный строй которой вошли в острое и мучительное противоречие с изменившимися экономическими реалиями. Новые формы экономических отношений – в первую очередь система так называемых «откупов», по сути превратившая государственные земли в товар, – угрожали благосостоянию и привычному образу жизни тех слоев населения империи, на которых традиционно зиждилась ее военная и экономическая мощь. Свое недовольство те направляли не против нуворишей, а против правительства и султанов, что держало османское общество в постоянном напряжении. Порта тоже пострадала от собственной неумелой и недальновидной налоговой политики. Если в середине XVI века правительство распоряжалось более чем половиной общих доходов государства, то к началу XIX века его доля сократилась до ничтожной одной восьмой. На осуществление масштабных проектов попросту не хватало финансовых ресурсов. Кроме того, на дееспособности Порты сказывалась отсталость турецких политических институтов. По иронии судьбы командная система, некогда обеспечившая османам решающее преимущество над отсталой и раздробленной феодальной Европой, в XVIII веке стала главной причиной стагнации их державы.

Империю мог бы спасти одаренный и деятельный султан-реформатор, но… Династия породила целую череду бесталанных или нерешительных правителей, запомнившихся скорее своими странностями и чудачествами, а не дарованиями. Например, Осман III прославился нездоровой страстью к соболиным мехам и ненавистью к музыке. Больше, чем музыкантов, изгнанных им из дворца, этот султан не любил разве что женщин. Осман даже носил специальные подкованные железом ботинки, чтобы служанки, заслышав в коридоре грохот его шагов, успевали убраться с глаз долой…

Первую серьезную попытку реформ предпринял Махмуд II, упразднивший в середине июня 1826 года янычарский корпус. Он провел ряд важных административных реформ и пытался ввести в империи систему светского образования, в первую очередь технических и военных училищ, необходимых для переподготовки армейских кадров. Сопротивление консерваторов, местами переходящее в откровенный саботаж или даже открытое неповиновение, не позволило султану осуществить все задуманное. Реформаторскую деятельность Махмуда II продолжил его сын и преемник Абдул-Меджид I, начавший свое правление с провозглашения знаменитого Гюльханейского хатт-и-шерифа («священного указа»), открывавшего так называемый период Танзимата[167].

Гюльханейским указом Абдул-Меджид I гарантировал своим подданным неприкосновенность жизни, чести и собственности, справедливое распределение налоговых средств, сокращение сроков военной службы и прозрачность судебной системы. При этом впервые в истории империи султан признавал, что столь масштабный проект может быть успешно осуществлен лишь при условии единства власти и народа. Вернее, народов – Абдул-Меджид I понимал критическую важность объединяющей государственной идеологии для его полиэтнической и многоконфессиональной страны. В качестве таковой был предложен «османизм», в основе концепции которого лежала доктрина о братском единстве всех населяющих империю народов и равноценности их культур. Идеология «османизма» полностью провалилась – в том числе из-за активной поддержки националистических и центростремительных тенденций в среде нетурецких подданных империи иностранными государствами, в первую очередь Россией.

Также неудачей завершились и реформы Танзимата. Достигнутые – весьма ограниченные – успехи не удовлетворяли нужд увязшей в грезах о былом величии империи в срочных переменах. Абдул-Меджид I, как и его отец, столкнулся с яростным сопротивлением коррумпированного бюрократического аппарата, видевшего в реформах прямую угрозу своим незаконным источникам обогащения. Однако главной причиной вскоре поразившего империю кризиса стала Крымская война 1853–1856 годов с Россией. Из этого столкновения Порта вышла с почти полностью уничтоженной армией и разрушенной экономикой. Чтобы поправить финансовое положение, османы вынуждены были обратиться к европейским кредиторам. Первый заем – на очень жестких условиях – был предоставлен Константинополю в 1854 году, а уже летом следующего года османы вновь просили денег в долг у банкирского дома Ротшильдов… Выплаты процентов по кредитам всего за четверть века довели некогда богатейшую европейскую державу до официального банкротства.

По итогам Крымской войны стало совершенно очевидно, что Османская империя уже не способна составить реальной конкуренции не только гегемонам мировой политики вроде Британской империи, но даже другому региональному колоссу на глиняных ногах – России, агрессия со стороны которой усиливалась пропорционально ослаблению позиций османов.

Российская агрессия: русско-турецкие войны

Первые попытки наладить дипломатические отношения с Московией предпринял еще Баязид II. Посредником между двумя державами выступил хан крымских татар Менгли-Гирей, незадолго до этого ставший вассалом османской державы. Баязид II изъявил желание обменяться через него письмами с северным соседом: «Если великий князь[168] тебе, Менгли-Гирей, друг и брат, то и я хочу быть с ним в дружбе и братстве». Неудачные обстоятельства – в том числе отказ русского посла соблюсти придворный протокол – помешали государям обменяться полноценными миссиями, но Баязид II все же направил в Москву грамоту с гарантиями защиты русских купцов от притеснений со стороны турок.

Несмотря на это, отношения Константинополя с Москвой оставались напряженными. Основной причиной были действия крымских ханов. Первый серьезный вооруженный конфликт произошел после завоевания русскими Астраханского ханства – номинального союзника Порты. Летом 1569 года османы под предлогом помощи единоверцам отправили под стены Астрахани 15 тысяч янычар. Поход завершился неудачно: шторм потопил турецкую эскадру, а крымская конница не смогла помешать присланным из Москвы подкреплениям оказать осажденному гарнизону помощь. В итоге янычары были разбиты, Астрахань осталась за русскими.

Следующее столкновение произошло век спустя. С подачи гетмана Правобережной Украины Петра Дорошенко османы заняли Подолье. Дальнейшего продвижения на восток турки не планировали, занятые войной с Польшей, но русские, опасавшиеся потерять и подконтрольную им Левобережную Украину, первыми развязали войну. Боевые действия 1672–1681 годов шли в целом удачно для османов, однако их больше заботил другой фронт, и в январе 1681 года по инициативе Москвы между сторонами был заключен Бахчисарайский мирный договор, который на двадцать лет устанавливал границу между зонами влияния двух государств по Днепру. Все получили желаемое: русские избежали угрозы полномасштабного османского вторжения, а у Порты появилась возможность подготовки большой войны с Габсбургами.

Всего пять лет спустя Москва нарушила данное в Бахчисарае слово и присоединилась к Великой Турецкой войне на стороне Священной лиги, предварительно удостоверившись, что османов, так и не оправившихся после страшного Венского разгрома в сентябре 1683 года, теснят по всем фронтам. Никакой особой выгоды Москве это коварство не принесло – оба крымских похода ее войск закончились неудачно. Активные военные действия возобновились уже Петром I, сумевшим со второго раза – первый Азовский поход Петра провалился – вынудить османскую крепость Азов сдаться в июле 1696 года. Отчаянное положение Османской империи, с трудом сдерживавшей на западном фронте атаки коалиционных войск, вынудило султана подписать в 1700 году Константинопольский мир, согласно которому турки отказывались от Азова и части Поднепровья и гарантировали русским право дипломатического представительства в столице империи наравне с европейскими державами.

Шанс взять реванш у османов появился в 1711 году. На этот раз поводом для войны стало требование Петра I выслать за границы империи укрывавшегося там его старого врага – шведского короля Карла XII. В результате интриг беглеца и давления со стороны его французских союзников османы объявили русским войну. 20 июля 1711 года многократно превосходившие противника численностью имперские войска прижали армию Петра I к берегу реки Прут. Первый штурм ничего не дал османам, и тогда они обложили лагерь русских у Новой Станилешти полукругом полевых укреплений и походных батарей. К вечеру положение осажденных стало отчаянным: армии Петра I грозила неизбежная гибель, а ему самому – позорный плен или смерть в бою. Не имея возможности спастись благодаря своему военному искусству, русские прибегли к искусству гораздо более тонкому и не так бросающемуся в глаза – к дипломатии и коррупции. Из осажденного и обстреливаемого артиллерией лагеря к турецким позициям поспешили парламентеры. В результате переговоров командовавший османскими войсками великий визирь Балтаджи Мехмед-паша за взятку в 150 тысяч российских рублей согласился на так называемый Прутский мир, наибольшую выгоду от которого получали поляки и шведы. Османам же русские всего лишь возвращали малозначительный Азов, который империя легко получила бы, уничтожив попавшую в смертельную западню вражескую армию и, главное, самого Петра I. Разумеется, как только угроза миновала, русские сочли условия мирного договора слишком жесткими и попытались их пересмотреть. Война продолжалась до 1713 года, а окончательного соглашения стороны достигли только к 1720 году, когда был заключен Константинопольский «Вечный мир».

Дипломатическая вечность длилась относительно недолго – всего пятнадцать лет. В результате войны 1735–1739 годов русские вернули себе Азов, но потеряли право выводить в Черное море даже торговый флот. Вполне удовлетворяющие османов итоги войны на два фронта – русских с большими потерями для себя пытались поддержать австрийцы – не смогли приостановить очевидного ослабления имперской военной машины. В середине XVIII века российская императрица Екатерина II Великая вновь и вновь поднимала вопрос о необходимости окончательного «освобождения» Балкан от турецкого ига и последующем «справедливом» разделе «османского наследства». Вопреки надеждам России, ни одна из европейских стран не поддержала этот план. Великобритания вместе с Францией и вовсе объявили о готовности при необходимости защищать суверенитет Османской империи и неприкосновенность ее территорий.

Впрочем, к 1768 году, когда разгорелась очередная русско-турецкая война, европейские державы уже забыли о своих гарантиях. Этот конфликт стал одним из первых катастрофических поражений османской державы в противостоянии с северным соседом. Турки несли огромные потери и на суше, и на море. Уничтожение их флота в Чесменском сражении позволило эскадре графа Орлова перерезать водные коммуникации османов в Эгейском море и установить морскую блокаду Дарданелл. Еще хуже дела обстояли на суше: в 1771 году русские войска заняли Крым. По условиям сурового и оскорбительного для Османской империи Кючук-Кайнарджийского мирного договора[169] 1774 года Крымское ханство освобождалось от «турецкого ига»[170] и становилось неприкосновенным ни для одной из сторон. Русские получали право держать в Черном море военный флот и беспрепятственно проходить через Босфор и Дарданеллы.

Уже в 1783 году Российская империя отказалась от своих заверений в признании независимости Крымского ханства. Князь Потемкин, «усмиритель Крыма», вынудил последнего крымского хана Шахина Гирея отречься и объявил о «принятии полуострова Крымского под Российскую державу». Возмущение подданных столь наглым нарушением условий договора вынудило Порту начать в 1787 году новую войну, к которой османы, впрочем, были совершенно не готовы…

В серии последовавших конфликтов, самым серьезным из которых было военное вмешательство европейских держав во внутренние дела империи в 1828–1829 годах, османы вынуждены были предоставить автономию Греции, Сербии, Молдавии, Валахии и уступить россиянам черноморское побережье. Часть потерянных территорий вернулась под руку Константинополя в результате Восточной войны 1853–1856 годов, но непомерной ценой.

В 1853 году желание русских повоевать за «османское наследство» наконец осуществилось. Правда, не так, как они рассчитывали, к тому же на территории, которую они считали своей. Оккупация, вопреки условиям Адрианопольского мирного соглашения 1829 года, Молдавии и Валахии русскими войсками спровоцировала объявление России войны сначала Османской империей, а затем коалицией европейских стран, куда входили Великобритания, Франция и Сардинское королевство. Поначалу военные действия были успешными для русских. В последнем массовом бою парусных эскадр – Синопском сражении, прозванном в европейской прессе Синопской резней, – российский Черноморский флот под командованием Нахимова уничтожил застигнутые на рейде турецкие корабли. Однако вступление в войну на море британских и французских флотов моментально изменило ситуацию. Ошибки командования и отсталость в техническом оснащении не позволили русским помешать коалиционным войскам высадиться на полуостров и занять главную российскую базу в Крыму – Севастополь. К концу 1855 года Петербург запросил у союзников мира.

Османская империя победила в Крымской войне лишь формально. Не получив в результате никаких значительных выгод, турки понесли огромные человеческие и материальные потери и уже не смогли оправиться. Долги, в которые Крымская война загнала Порту, в конце концов привели к признанию империей себя банкротом. В таких условиях логичным итогом соперничества османов и русских за гегемонию в черноморском регионе стал бы захват русскими войсками Константинополя, чего едва не случилось в ходе русско-турецкой кампании 1877–1878 годов, и лишь оперативное вмешательство Великобритании и Франции спасло тогда Османскую империю от гибели.

Впрочем, последнее слово в продолжавшемся три с лишним века противостоянии осталось все же за османами – слабое утешение, но и оно перепало Порте почти случайно. Несмотря на ряд тяжелых поражений турок на Кавказском фронте, Октябрьская революция в России заставила русских отказаться от дальнейшего участия в Первой мировой войне и заключить перемирие[171]. Российская империя распалась, и хотя османское государство просуществовало ненамного дольше, турки все же могли торжествовать, одержав эту горькую и, по большей части, чужую победу…

Последний султан

Злосчастный 1876 год обрушил на жителей Османской империи великое множество бедствий: во многих провинциях свирепствовали голод и эпидемии, массовый падеж скота подрывал единственную мощную отрасль имперской экономики – сельское хозяйство, а постоянные межэтнические и межконфессиональные столкновения – лояльность граждан к правительству и султанской власти. 31 августа 1876 года в условиях жесточайшего кризиса на имперский престол взошел Абдул-Хамид II, последний султан-самодержец.

Впрочем, в первые дни правления самостоятельность осуществляемой Портой политики была для тридцатичетырехлетнего султана недостижимой роскошью. Формально безграничная власть «счастливого повелителя» османов оказалась для Абдул-Хамида сродни фантомной боли – руки уже нет, но ее воображаемая ладонь продолжает зудеть. Опоясавшись мечом Османа, новый султан оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, после учиненной османами возмутительной резни в восставшей Болгарии на Порту оказывали беспрецедентное давление европейские державы, требовавшие прекратить войну с Сербией и предоставить автономию балканским христианам. С другой – радикальных реформ добивались и оппозиционеры-конституционалисты. И хотя обещание даровать подданным империи конституцию исходило от предшественника Абдул-Хамида – страдавшего тяжелым нервным расстройством Мурада V, – но исполнять его пришлось именно ему. Впрочем, уже тогда, в самом начале своего правления, султан показал себя тонким и расчетливым политиком, сумевшим извлечь из этого нежеланного, но неизбежного события максимальную пользу.

23 декабря 1876 года в отсутствие султана его секретарь объявил о принятии первой в истории османского государства конституции. Она гарантировала неприкосновенность личных свобод и равноправие перед законом всем гражданам империи вне зависимости от их национальной или религиозной принадлежности. Законодательная власть передавалась двухпалатному парламенту, а в отношении судебной декларировалась ее обязательная гласность и независимость. Абдул-Хамид, со своей стороны, позаботился о включении в основной закон государства двух важных пунктов. Это было, во-первых, провозглашение принципа неделимости и территориальной целостности империи, все жители которой объявлялись просто «османами». Это выбивало почву из-под ног идеологам национально-освободительных движений и превращало повестку европейского конгресса о судьбе балканских народов в фарс. Во-вторых, им были внесены поправки о неограниченном личном праве султана высылать из страны всех неугодных. Этим правом Абдул-Хамид не преминул воспользоваться меньше чем через два месяца, выдворив в Европу лидера «новых османов» и «отца» первой османской конституции Мидхата-пашу.

«Политика просроченных обещаний», прекрасно подходившая для умиротворения европейских послов и собственного народа, совершенно не работала в отношении России. Вопреки всем декларациям, русских не интересовали ни османские политические реформы, ни реальное положение «братьев-славян» под турецким игом – им нужен был только повод для войны. О ее начале было объявлено 24 апреля 1877 года. Численное превосходство российских войск и пассивность турецких командиров позволила русским без особых сложностей форсировать Дунай и вторгнуться в Болгарию, которая, впрочем, встречала их как освободителей. Летом они заняли Шипку, а к началу зимы – Плевну. Положение имперских сил осложнялось с каждым днем. После сдачи армии Османа-паши и захвата в январе 1878 года Эдирне перед русскими открылась прямая дорога на столицу империи Константинополь. В городе началась паника. Осознание реальности полного краха вынудило созванный незадолго перед тем парламент потребовать у султана отставки правительства и умиротворения агрессора любой ценой. В середине февраля Абдул-Хамид распустил нижнюю палату парламента и приостановил его деятельность на неопределенный срок, но переговоры с русскими все же начал. 3 марта 1878 года стороны заключили Сан-Стефанский мир[172], по условиям которого полностью независимыми становились Сербия, Черногория и Румыния, Босния и Герцеговина получала автономию, образовывалось автономное, хотя и вассальное по отношению к Порте Болгарское княжество, а Порта выплачивала России свыше миллиарда рублей репараций, бóльшая часть которых погашалась территориальными уступками.

Однако Петербург торжествовал рано. Усиление России и попытка одностороннего пересмотра итогов Крымской войны не устраивали более крупных игроков. На Берлинском конгрессе в июле 1878 года европейские державы навязали обеим воюющим империям соглашение, изменявшее условия мирного договора в ущерб интересам России и ее балканских сторонников. Константинополь тоже понес чувствительные утраты: Кипр отошел англичанам в обмен на предоставление защиты от русской агрессии, Босния и Герцеговина отходила Австро-Венгрии, причем усмирение недовольных таким решение местных жителей возлагалось на османов – унижение, разозлившее Абдул-Хамида едва ли не сильнее позорного поражения в войне и огромных потерь.

В результате подписанных соглашений и взятых на себя обязательств Порта лишалась десяти процентов подконтрольных ей территорий и почти пятой части податного населения, преимущественно христиан. Это не только обрушило и без того ослабленную экономику империи – в начале 1880-х годов официальный Константинополь объявил себя банкротом, – но и самым кардинальным образом изменило ее политический облик, взгляд на саму себя. Идеи «османизма» – то есть наднационального объединения всех граждан в единый социум, – жизненно необходимые для функционирования многонациональной и поликонфессиональной державы, перестали быть актуальны для империи, в одночасье откатившейся к почти моноэтническому мусульманскому государству. На смену потерявшей актуальность концепции пришла, с подачи Абдул-Хамида II, идеология панисламизма. Парадокс, но сам султан при этом отнюдь не был фанатиком, каким его иногда пытаются изобразить европейские историки. Современники, знавшие Абдул-Хамида лично, свидетельствуют, что «красный (кровавый) султан», с газетных страниц призывавший народ к укреплению веры, в жизни был далек от религиозного фанатизма. Мемуары родственников и друзей описывают его как вполне светского человека, высоко ценившего такие развлечения, как театр, музыка и европейская беллетристика. Он даже прибегал к услугам парикмахера-христианина, чем неизменно вызывал священный ужас у обитателей дворца.

Как бы то ни было, Абдул-Хамид едва ли не первым из османских султанов стряхнул вековую пыль с добытого еще Селимом I титула халифа – повелителя правоверных и со свойственной ему обстоятельностью превратил религию в удобный и эффективный инструмент управления населением. Другим важным элементом его политики стал террор. И вот в этом вопросе нет и следа неоднозначности – в заботе об укреплении своей власти султан был совершенно однозначно искренен.

Впрочем, поводов для опасения за собственную безопасность у Абдул-Хамида хватало. Только за первые три года его правления было предпринято несколько попыток государственного переворота – казалось бы, безнадежных, но султан слишком хорошо знал историю своей семьи, чтобы полагаться на слепую удачу. Последней каплей стало нападение на резиденцию Абдул-Хамида нескольких сотен бежавших из Болгарии мусульман. Дворцовая гвардия без труда разогнала смутьянов, а их лидер и несколько десятков его последователей были убиты на месте. Это событие открыло в правлении «красного султана» новый период, печально известный как Зулюм[173].

В целях усиления безопасности султанский дворец Йылдыз превратился в настоящую крепость: двор обнесли второй глухой стеной, внутренние помещения оборудовали дополнительными постами охраны, а численность дворцовой стражи и личных телохранителей Абдул-Хамида увеличили в несколько раз. Султан практически перестал покидать пределы своей резиденции. Исключение он делал только для пятничной молитвы, но и ее Абдул-Хамид совершал в пристроенной прямо к дворцу мечети. Правда, в 1905 году все эти меры не уберегли султана от покушения прямо на пороге мечети. Спасло чудо: Абдул-Хамид остановился для разговора с шейх-уль-исламом, чего обычно не делал, и взрыв прогремел до того, как он оказался в зоне поражения. Свите султана и другим верующим повезло меньше. Точное количество жертв неизвестно, но оно велико…

Покушение должно было стать местью «красному султану» лидера Армянского революционного содружества дашнаков Христофора Микаэляна за одну из самых темных и кровавых страниц имперской истории – так называемую Хамидийскую резню. Этнические чистки, затянувшиеся на несколько лет и затронувшие почти все районы массового проживания армян, начались с уничтожения в конце лета 1894 года деревень Шеник и Семал. Поводом для насилия послужил отказ тамошних жителей платить двойные налоги – и государству, и лидерам местных курдов, чьи племена активно вооружались имперскими чиновниками и использовались в качестве добровольческой и почти неконтролируемой милиции. Вооруженное – и успешное – сопротивление армянской диаспоры налетам отрядов курдской конницы хамидие привело к вмешательству в ситуацию регулярных войск. Командир Четвертого армейского корпуса Зеки-паша гарантировал местным жителям неприкосновенность, но как только те сложили оружие, санкционировал непосредственное участие османских солдат в жуткой Сасунской резне и последующей охоте за немногими выжившими беглецами. Даже если Зеки-паша и содействовал массовым убийства не по воле Константинопола, а по собственной инициативе, за свою преступную деятельность он не только не понес наказания, но и был официально вознагражден султаном.

30 сентября 1895 года в Константинополе состоялось массовое шествие армянской общины, протестующей против насилия и дискриминации. Хотя организаторы объявили марш мирной акцией, многие демонстранты были вооружены револьверами. Солдаты в форме и переодетые в гражданское провокаторы затеяли на пути следования армян потасовку. В результате одиночный выстрел в полицейского офицера стал сигналом для расстрела толпы демонстрантов. Десятки были убиты на месте, сотни ранены. Полиция хватала разбегавшихся людей, но не арестовывала, а передавала для последующей расправы агрессивно настроенным турецким националистам. После этого, несмотря на протесты европейских послов и обещания Абдул-Хамида II прекратить бессмысленные убийства, волна насилия прокатилась по всем городам империи, где массово проживали армяне.

Чтобы привлечь более пристальное внимание европейцев к ситуации, вооруженные дашнаки захватили 26 августа 1896 года здание Османского банка, после банкротства империи управляемого европейским Советом директоров османского государственного долга. Террористический акт спровоцировал массовые погромы армянских домов Константинополя. Резня и уличные беспорядки охватили несколько районов столицы. Погромщики убивали армян даже в стенах полицейских участков, где несчастные искали спасения. Чтобы прекратить бойню, англичане задействовали вооруженных военных моряков с боевых кораблей, стоявших на столичном рейде…

Точное число жертв этнических чисток 1894–1896 годов подсчитать невозможно – в том числе и потому, что многие случаи убийств просто не регистрировались властями. По мнению большинства исследователей, количество убитых колеблется от 60 до 100 тысяч человек. Вину за происшедшее и европейские дипломаты, и представители армянской диаспоры однозначно возлагали на Абдул-Хамида II, после этого и прозванного «красным (кровавым) султаном». Ответная аргументация турецких властей не выдерживает никакой критики. Антиосманские митинги и даже вооруженные выступления зачастую действительно организовывались и координировались из-за границы радикальными группировками вроде дашнаков. Однако этот факт никак не снимает с правительства Порты ответственности ни за бессудные казни армянских оппозиционеров, ни, тем более, за массовые убийства погромщиками ни в чем не повинных армян, в том числе стариков, женщин и детей.

Сложно поверить и в утверждение, будто столкновения на этнической почве были спонтанным явлением, о котором султан узнал лишь постфактум. Многие из Османов подобно Абдул-Хамиду II запирались во дворце, появляясь на публике всего несколько раз в год. Однако последний султан, в отличие от своих деспотичных предков, не погряз в удовольствиях плоти, переложив управление империей на чиновников. Нет, подозрительный, мнительный на грани паранойи «красный султан» исступленно, по многу часов в день работал. Сомнительно, чтобы правитель, старавшийся вникать в каждую мелочь и контролировать любой процесс, не знал о творимом по всей стране геноциде. Более вероятно, что этнические чистки стали ужасным, но логичным апогеем проводимой султаном политики «разделяй и властвуй» – гораздо проще сохранить власть если, раздувая религиозную или национальную нетерпимость, стравливать ропщущих подданных между собой.

Однако, как известно, на штык опереться можно, но сесть нельзя. Политический террор и бесконечные репрессии против инакомыслящих подавили оппозицию лишь на время. Авторитарный стиль правления Абдул-Хамида II не оставлял гражданам легального пути для борьбы с преступным режимом, и движение сопротивления ушло в подполье. Всевозможные тайные общества – в том числе радикальные – и оппозиционные партии возникали по всей стране и за ее пределами. К концу XIX века многие из них объединились в единую структуру под названием «Османское общество единения и прогресса», первоочередными целями которой были восстановление конституционного строя, свержение султана и созыв национального парламента. Несмотря на многочисленные – часто неразрешимые – внутренние противоречия, идеи членов «Единения и прогресса», называвших себя младотурками, поддерживали даже некоторые члены Османской фамилии.

В июле 1908 года лидеры радикального блока оппозиции подняли вооруженный мятеж сразу в нескольких городах Македонии. Установив контроль над Фессалониками и Манастирем[174], восставшие объявили, что готовы возобновить действие конституции 1876 года силой, и дали правительству время до конца месяца на удовлетворение их требований. В противном случае младотурецкие офицеры грозились повести верные им войска на Константинополь. 24 июля Абдул-Хамид II согласился на все условия ультиматума. Не имея реальной возможности вести вооруженную борьбу за ускользавшую из рук власть, султан обратился к уже испытанным методам «политики просроченных обещаний». Формально исполнив пожелания революционеров, он пользовался любым предлогом, чтобы саботировать их деятельность, – например, игнорировал даже те парламентские сессии, в которых обязан был участвовать по протоколу. Абдул-Хамид несколько раз пытался издать указы, расширявшие султанские полномочия, но добился лишь ухудшения своего положения. Тогда, прекрасно понимая неразрешимость проблем, с которым неизбежно должны были столкнуться новые власти, «красный султан» занял выжидательную позицию в надежде, что революция потерпит крах.

В апреле 1909 года его надежды оправдались, но лишь частично. В ночь с 12 на 13 апреля[175] солдаты столичного гарнизона арестовали часть младотурецких офицеров, а часть перебили, захватили здание парламента и потребовали от султана немедленной реставрации старых порядков, в том числе законов шариата. Абдул-Хамид II охотно согласился с этими требованиями, от себя добавив амнистию все участникам военного переворота. Торжество «красного султана» длилось недолго. Спешно собранная лидерами младотурок Армия действия с боями вступила в Константинополь меньше чем через две недели. 27 апреля 1909 года, несмотря на все заверения Абдул-Хамида в непричастности к контрреволюционным силам, последний султан-самодержец был низложен парламентом и вместе с семьей выслан в Фессалоники.

Трон занял пассивный Мехмед V Решад. Его полномочия были сильно ограничены конституцией, а реальная власть в стране и вовсе принадлежала военным лидерам младотурков, так называемым «трем пашам»: Джемалю-паше, Энверу-паше и Талаат-паше. В 1913 году триумвират значительно упрочил свое положение, совершив очередной государственный переворот, известный как «рейд на Блистательную Порту». Обеспечив себе полный контроль и над законодательной, и над исполнительной властью, младотурки начали проводить политику, прискорбно схожую с действиями свергнутого ими Абдул-Хамида – в том числе и в отношении геноцида армян, который при «трех пашах» достиг недосягаемых масштабов. Государственный террор, агрессивный национализм и позорное, губительное для империи поражение в Первой мировой войне подорвало доверие турок к «Единению и прогрессу». В 1918 году партия объявила о самороспуске. После вступления войск Антанты в Константинополь Энвер-паша и остальные младотурецкие лидеры бежали из страны. В следующем году турецкий трибунал за организацию геноцида и военные преступления заочно приговорил их к смертной казни через повешение.

1 ноября 1922 года Великое национальное собрание Турции упразднило султанат, и многовековая история Османской империи завершилась. Мехмед VI Вахидеддин, последний из опоясанных мечом Османа[176], 17 ноября покинул родину на борту британского линкора «Малайя». Он умер на чужбине, в Сан-Ремо, как и многие другие представители династии Османов, поголовно высланные из Турции весной 1924 года.

Потомки

3 марта 1924 года лидеры новообразованной Турецкой Республики приняли закон под номером 431, объявлявший всех членов Османской династии персонами нон грата. В одночасье 156 самых привилегированных мужчин и женщин страны превратились в изгоев и подлежали принудительной высылке в ближайшее время. Мужчинам давали на сборы один день, женщинам – целую неделю. Семью Абдул-Меджида II и его самого депортировали в течение 24 часов – даже до того, как решение Великого национального собрания Турции вступило в силу. Чтобы не привлекать к его отъезду излишнего внимания и не провоцировать народные волнения, халифа тайно посадили на поезд в Чатальке. Остальные члены фамилии отбывали с вокзала Сиркеджи. Их было более полутора сотен – в изгнание Османов сопровождали близкие родственники и даже верные слуги, не желавшие покидать хозяев в трудный час. Верность обходилась дорого – все, кто добровольно поднимался в вагоны вместе с наследниками опальной фамилии, должны были в полной мере разделить их судьбу. Им запрещалось не только обращаться за гражданством Турции, но и когда-либо пересекать ее границу – даже транзитом.

Паспорта членам дома Османов все же выдали, но с ограниченным сроком действия – на год. Большинство изгнанников надеялись найти приют в Египте, но встретили очень прохладный прием со стороны и короля Фуада, и реально правивших регионом британцев. Соседняя Сирия под давлением турецкого правительства тоже отказалась их принять. Многие Османы осели в Бейруте под присмотром французских оккупационных сил. Остальные разъехались по Европе. Большинство из бывших царственных особ не только никогда не пересекали границу родины, но и не владели иностранными языками и не знали жизни за пределами дворцовых стен. Полученное принцами образование – преимущественно «парадно-военное» – не имело на чужбине никакого веса и оказалось там совершенно бесполезным. Уже к 1925 году положение большинства Османов стало крайне тяжелым, поскольку у них не было ни документов, ни средств к существованию. Люди, привыкшие тратить деньги без счета, вдруг оказались без гроша за душой.

Бóльшая часть имущества Османов была описана и конфискована в пользу республиканского бюджета еще до их отъезда. Принадлежавшая репрессированным недвижимость и земельные владения выставили на аукцион по бросовым ценам, а владельцев предупредили, что вся не проданная в течение года собственность отойдет государству. Чтобы сохранить хотя бы видимость приличий, правительство Турции предоставило каждому из депортированных по 1 тысяче лир подъемных, но этих денег хватило от силы на несколько месяцев – многие Османы попросту не умели планировать траты и экономить. Да, отчасти в своем бедственном положении были виноваты сами изгнанники. Обрушившиеся на них перемены оказались слишком кардинальными, чтобы члены царственной фамилии могли по-настоящему поверить в реальность и бесповоротность происходящего. По словам 44-го главы Дома Османов Баязида Османоглу, его отец перед отъездом велел слугам подготовить дворец к возвращению семьи в конце лета – начале осени…

Именно поэтому многие либо вообще не взяли с собой в дорогу ценности для продажи, либо же доверили их хранение людям из своего окружения. Часто такие конфиденты беззастенчиво обманывали доверие своих вчерашних патронов и присваивали богатства султанской родни. Однако потомки Сулеймана Великолепного упорно продолжали верить, что «их» народ вот-вот взбунтуется против «несправедливости», восстановит султанат и досадная ссылка не продлится дольше нескольких месяцев. Ну, уж точно не дольше года – срока действия выданных им паспортов.

Осман Салахеддин Османоглу[177], родившийся в Египте в годы Второй мировой, правнук Мурада V по материнской линии, вспоминал: «В первые месяцы ссылки все думали: нас выслали из-за революционной ситуации. Когда положение стабилизируется и республика окрепнет, нам разрешат вернуться. Мы вернемся максимум через 3–5 лет. И каждый год мы спрашивали себя: „Мы вернемся уже в этом году? Или, быть может, в следующем?“ Никому и в голову не приходило, что изгнание затянется на полвека…»

Первое время помочь царственным беженцам пытались аристократы из исламских стран и просто богатые единоверцы или соотечественники – в том числе бежавшие в Европу османские армяне. Деньги обездоленным Османам отправляли последний низам Хайдарабада[178] Асаф Джах VII, египетский принц-аквалангист Омар Тусун и Король Хиджаза Хуссейн ибн Али. Однако львиная доля этих пожертвований не доходила до разбросанных судьбой по миру адресатов.

«Это были тяжелые времена, – рассказывал Осман Салахеддин Османоглу. – Ни у кого из нас не было профессии. Мой дед, Селахаттин, был вынужден одалживать деньги у своего дантиста. Из-за невыносимой нужды первого десятилетия несколько наших родичей покончили с собой. Сын Абдул-Хамида II, шехзаде Абдуррахим Хайри, был одним из таких самоубийц…»

Сначала изгнанники распродали или заложили все взятые с собой драгоценности. Затем пришел черед личных вещей, включая даже Кораны с изукрашенными золотом страницами. Менее предусмотрительным или более сентиментальным пришлось совсем худо. Сохранившие остатки самоуважения и здравого смысла Османы, подобно беглым русским князьям, устраивались работать таксистами или посудомойками в дорогих отелях. Другие жили на улице и питались объедками с помойки. Несколько человек умерли от голода. Кто-то занимался попрошайничеством. Особенно трагична история тех Османов, что дожили до того момента, когда им разрешили вернуться на родину, но умерли, так и не сумев наскрести денег на билет до Турции.

Тем не менее, вопреки унижениям и лишениям, царственные беженцы упорно держались за память и традиции своего рода. Даже в изгнании всегда был формальный глава Дома Османов – это звание передается старшему из потомков султанов мужского пола. Один из таких номинальных лидеров династии, 41-й глава клана, шехзаде Али Васиб Эфенди, обратился к правительству Франции с просьбой о предоставлении «почетного гражданства» членам бывшей правящей фамилии. Под давлением турецкого правительства Франция, как прежде Сирия, отказала в гражданстве потомкам Сулеймана Великолепного. Правда, официальный Париж выдал им документы, разрешающие свободно путешествовать по миру. Паспорта получили и родившиеся уже в ссылке наследники династии.

Те, кто пережил самые трудные первые годы депортации, постепенно нашли свое место в жизни. Кто-то, по примеру поселившегося в Сан-Ремо последнего султана Мехмеда VI Вахидеддина, осел на Лазурном берегу и прожил тихую, скоромную жизнь. Другие, напротив, добились на чужбине весьма заметных успехов. Так, внук Абдул-Хамида II Османоглу Бюлент сделал успешную карьеру в компании «Michelin», удостоился ордена Почетного легиона и места почетного советника французского министра торговли. Подвигами в небе – сначала как пилот ВВС США, а позднее как гражданский летчик – прославился шехзаде Орхан. Это он в 1939 году, рискуя жизнью, эвакуировал последнего короля Албании Ахмета Зогу из зоны итальянской оккупации. Сегодня среди султанских потомков состоятельные бизнесмены, популярные телеведущие[179] и актеры[180], есть даже знаменитый стендап-комик. Однако среди судеб высланных Османов встречались весьма драматичные, совершенно невероятные истории, словно сошедшие со страниц авантюрного романа.

Дюндара Османоглу, нынешнего, 45-го по счету, главу Дома Османов, опасная слава настигла, когда ему было без малого девяносто лет. Прожив тихую и размеренную жизнь кадрового военного, на пенсии он вдруг оказался в самом эпицентре сирийской гражданской войны. Ежедневно рискуя попасть под обстрел, Дюндар Османоглу, тем не менее, категорически отказался выезжать из страны, не желая бросать в опасности прикованную болезнью к постели супругу. Как говорил персонаж известного фильма, «может быть, это и не подвиг, но что-то героическое в этом есть».

А вот его отец, шехзаде Мехмед Абдулкерим, был настоящим международным авантюристом. В начале 30-х годов XX века он принимал непосредственное участие в национально-освободительном движении китайских уйгуров. С принцем связалась японская разведка и предложила легитимному наследнику исламского государя возглавить разрозненное и недисциплинированное Движение за независимость его единоверцев-уйгуров в провинции Синьцзян. Не колеблясь, Мехмед Абдулкерим поехал в Токио, но, не найдя в Стране восходящего солнца той поддержки, на какую рассчитывал, все равно отправился в Синьцзян, чтобы организовывать людей на месте. После поражения своих невеликих сил шехзаде бежал от мести китайских спецслужб в Индию, а оттуда в США, где в 1935 году был найден мертвым в номере отеля…

Преследованиям со стороны спецслужб подвергались не только мужчины из рода Османа, но и женщины. Так, обвиненная в попытке государственного переворота, оказалась в заточении внучка последнего османского султана Мехмеда VI Фатьма Неслишах-султан. Она стала последним ребенком правящей фамилии, родившимся до свержения султанской власти, и последней, о чьем приходе в этот мир возвестили подданным пушечные залпы, в случае Фатьмы Неслишах-султан – 121. После ссылки ее родители поселились в Ницце, где и прошло детство принцессы. Девушке повезло: в отличие от многих родичей, ее семья не знала истинной нужды. Вместе с младшими сестрами она получила хорошее классическое образование, в том числе благодаря и усилиям гувернеров, свободно изъяснялась на четырех языках – английском, французском, немецком и арабском. Парадокс, но в юности османская принцесса, как и другие дети-экспаты, плохо говорила по-турецки[181]. Это, впрочем, не мешало девушке тосковать по родине, которую она даже не помнила: «У мамы были друзья, которые ездили в Константинополь. Я всегда просила привезти мне оттуда хоть горсточку земли, но никто из них ни разу этого не сделал», – жаловалась Фатьма Неслишах-султан своему биографу.

Мир за окном ее резиденции стремительно менялся, но для многих венценосных детей время текло по своим законам. В 1940 году девятнадцатилетняя Фатьма Неслишах-султан вышла замуж за принца Египта и наследника многомиллионного состояния Мухаммада Адбель Монима. Вскоре у пары родились двое детей: как и положено, первенец – наследник династии и отрада матери – крохотная дочь-принцесса. Идеальная жизнь образцовой монаршей семьи. После Июльской революции 1952 года, во время которой Движение свободных офицеров свергло правящего короля Египта Фарука, мужа Фатьмы назначили председателем совета регентов при малолетнем короле Фуаде II. Через полтора месяца совет распустили, и принц Мухаммад стал, по сути, единоличным правителем. Роль королевы-консорта досталась Фатьме Неслишах-султан. Со своими обязанностями принцесса справлялась блестяще – ее благотворительные акции и даже просто появления на публике неизменно вызывали восхищение у жителей Египта.

Однако реалии переломного XX века настигли внучку османского султана и в безвременье дворца правителей еще Древнего Египта. Регентство ее мужа Мухаммада продлилось недолго – всего десять месяцев. 18 июня 1953 года совет революционного египетского командования упразднил монархию и объявил страну республикой. Начались репрессии в отношении сторонников прежнего режима. В 1957 году пришли и за семьей бывшего регента принца Мухаммада. Фатьма вместе с мужем и детьми оказалась под домашним арестом по обвинению в международном заговоре против президента Гамаля Абдель Нассера. Лишь благодаря вмешательству правительства Турции семью Фатьмы Неслишах-султан освободили при условии, что они немедленно покинут страну. Так внучка последнего султана оказалась принцессой в изгнании уже второй раз в жизни.

Когда запрет на въезд и проживание в Турции[182] для потомков Османов женского пола был отменен, Фатьма Неслишах-султан воспользовалась амнистией, оформила турецкое гражданство и переселилась в Константинополь. «Когда я хожу по улицам Константинополя и вижу эти прекрасные здания, построенные моими предками, мне кажется, что они принадлежат мне. Я чувствую себя частью этого места, я принадлежу этой земле», – говорила она биографу. Хотя ее дети числятся не потомками Османов, а наследниками египетской королевской семьи, сама Фатьма Неслишах-султан стала в 2009 году старейшим членом бывшей правящей фамилии – после смерти Эртугрула Османа Османоглу, которого в Турции называли «последним Османом».

Хотя решение Мустафы Кемаля Ататюрка и лишило Эртугрула, как и всех остальных членов династии, родины, пройти через унижение спешной насильственной высылки ему не довелось. В роковой день принятия закона № 431 двенадцатилетний шехзаде находился в Вене, где учился в школе. Образование он продолжил в Париже, где изучал философию и политологию. В тридцатые годы Эртугрул вместе с отцом перебрался в Нью-Йорк и там большую часть своей жизни – 64 года – прожил в скромной съемной квартире с двумя спальнями, окна которых выходили на шумную уличную площадку ресторана.

В многочисленных интервью и личных беседах он всегда подчеркивал, что далек от политики и не стремится к реставрации монархии на родине. «Эртугрул никогда не питал надежды вернуть династии Османов утраченное положение, – рассказывал друг „последнего Османа“ стамбульский архитектор Али Таяр. – Однако для всех нас, он – важное связующее звено с прошлым Турции». Сам Эртугрул, невзирая ни на какие лишения, хранил трогательную верность этому прошлому. Он упорно считал себя подданным уже не существующей Османской империи и отказывался принимать любое другое гражданство. Для международных поездок – а в молодости он много путешествовал по делам своей угледобывающей компании – Эртугрул использовал особый сертификат личности, разработанный специально для него известным парижским адвокатом. Такое положение, вероятно, продлилось бы до самой смерти «последнего Османа», если бы не ужесточившиеся после теракта 11 сентября 2001 года меры авиационной безопасности.

В 2004 году эту проблему помог решить премьер-министр Турции Реджеп Тайип Эрдоган, который стал первым высокопоставленным турецким чиновником, лично встретившимся с главой Дома Османов. Супруга Эртугрула Зейнеп Тарзи – племянница свергнутого афганского шаха Аманулла-хана – рассказывала: «Эрдоган был потрясен тем, что глава Дома Османов всю жизнь де-факто является лицом без документов и гражданства». Через два месяца после памятной встречи Эртугрулу торжественно вручили новенький паспорт с полумесяцем и звездой на обложке.

После переезда в Константинополь «последний Осман» жил скромно и, несмотря на входящее в Турции в моду «нео-османство», не кичился своим статусом. Вместо того чтобы пользоваться своим царственным происхождением, Эртугрул располагал к себе собеседников сдержанным юмором и тонким сарказмом. Дидем Йилмаз, интервьюировавшая его для фильма «В поисках султана», призналась, что ожидала встретиться с озлобленным, сетующим на судьбу стариком, но нашла «последнего Османа» «добрым, понимающим, вдумчивым». Глава Дома Османов со смехом парировал: «Конечно, для вашего фильма было бы удобнее, окажись моя жизнь паршивой, но – увы! Надеюсь, вы меня простите за это».

Примечания

1

От тур. «akı» – «рейд, набег, нападение».

2

В мусульманских странах судья-чиновник, единолично осуществляющий судопроизводство на основе шариата. В Османской империи кади вверялись и административные функции.

3

Акче – мелкая серебряная монета весом 1,15 г, содержавшая первоначально до 90 % серебра.

4

Помимо доспехов и шлемов, оружейники изготовляли для янычар луки и стрелы, а впоследствии – ружья, пули и порох, выплавляли свинец.

5

От османского «азеб» – «холостяк». Отряды азапи выполняли в сражениях роль застрельщиков и отражали первый, зачастую самый сильный натиск врага. Смертность среди азапи, бывших, по сути, тактическим расходным материалом, «пушечным мясом», была чрезвычайно высока, поэтому в их ряды охотнее брали холостяков – чтобы не увеличивать в империи число вдов и сирот.

6

«Кровную дань» не платили иудеи и еще несколько категорий османских подданных, однако жители многих традиционно мусульманских регионов империи, боснийцы, албанцы, анатолийские турки, напротив, добивались права участия их детей в девширме. Для выходцев из бедных семей это был едва ли не единственный реальный способ сделать серьезную государственную карьеру.

7

Газии – воины-добровольцы, участвующие в войнах за веру. В Османской империи термин гази стал использоваться как особо почетный титул, который султаны и эмиры прибавляли к своему имени, а также жаловали отличившимся в походах против неверных.

8

Из книги «Правление, или Правила для правителей». Османская империя, XVI в.

9

Придворная школа, занимавшаяся подготовкой кадров для правительственных учреждений Османской империи. Иногда отбором кандидатов для обучения там занимался лично султан. Выпускники, успешно преодолевшие все семь ступеней обучения, занимали высокие посты, вплоть до главы правительства. Так, из 48 великих визирей Османской империи меньше половины имели тюркское происхождение, остальные же были детьми девширме.

10

Требушет – метательная машина, использовалась при осаде городов и крепостей.

11

Район Константинополя на месте бывших казарм артиллеристов до сих пор носит это название.

12

То есть «осман», «османец».

13

От османского «азеб» – «холостяк».

14

Каперы (голл. «kaper», от «kapen» – «разбойничать на море») – частные лица, которые с позволения правителя, используя легкое вооруженное судно, также называемое капером, во время войны нападали на неприятельские торговые суда (в отличие от пиратов, грабивших всех без разбора), а также на суда нейтральных стран, если они подвозили неприятелю провиант или оружие.

15

Отвоевание народами Пиренейского полуострова в VIII–XV вв. территорий, захваченных арабами и берберами (маврами).

16

Мориски (буквально: «маленькие мавры») – в Испании и Португалии мусульмане Аль-Андалусa, официально принявшие христианство, а также их потомки.

17

Правильнее было бы назвать их каперами.

18

Средиземноморское, чаще всего полуторамачтовое парусно-гребное судно, родственное галере.

19

Один из самых древних и могущественных венецианских родов, потомки которого живут сегодня во Львове.

20

Карта мира, с необычайной точностью отображающая не только западное побережье Европы и Северной Африки, но и регионы, неизвестные во времена Пири-реиса: детали южноамериканского континента и даже, судя по всему, Антарктиды.

21

Настоящее имя – Мустафа ибн Абдуллах. Османский ученый, один из самых образованных людей своего времени, просветитель, борец с народными суевериями. Автор множества научных трудов в области истории, философии, географии, юриспруденции и др. Помимо этого занимался переводом иностранных научных трактатов на турецкий язык. По мнению академика В. В. Бартольда, Кятиб Челеби сделал первую попытку сопоставить данные европейской географической науки с данными науки мусульманской и, по сути, открыл османам западную научную культуру.

22

Большая галера.

23

Прозвище знаменитого пирата происходит от итал. Barbarossa, то есть «Рыжая борода».

24

Буквально: «бей всех беев» – чиновник высокого ранга, наместник в государстве османов.

25

Тортуга (от исп. Isla Tortuga, то есть «остров-черепаха»), она же Тортю – остров в Карибском море, долгое время служивший морской базой пиратам всех мастей.

26

Первое его прозвище не было таким звучным. За множество лишаев сотоварищи по галерной скамье прозвали юношу Шелудивым.

27

Испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший империю ацтеков, чьим золотом и серебром были оплачены военные авантюры Карла V в Северной Африке. Считается, что именно Кортес привез в Старый Свет ваниль и шоколад.

28

Мимар Синан – один из величайших османских инженеров и архитекторов. Руководил возведением мечетей Сулеймание и Селимие. Его учениками построены Голубая мечеть и Тадж-Махал.

29

С османами Сервантеса связывает не только война. Легенда – или исторический анекдот – гласит, что однажды в Риме гениальному испанцу поручили встретить османского посла и показать «турецкому дикарю» все величие Вечного города. В это время, чтобы не ударить перед гостями в грязь лицом, власти спешно очищали улицы от асоциальных элементов – воров, нищих, проституток и т. п. К несчастью для Сервантеса, посол все же оказался свидетелем высылки за городскую стену арестованных «жриц любви». Сцена вышла безобразная: дюжие стражники бранью и тычками копий загоняли в зарешеченную повозку нескольких несчастных женщин. Как и положено дипломату, турок удержался от комментариев, лишь хмыкнул в усы. Но и того не стерпела гордая душа испанца. «Разве у вас в Константинополе нет проституток?!» – в гневе воскликнул Сервантес. «Да почему же нет? – ответил посол. – Есть, конечно. Но ведь мы и не называем нашу столицу Святым городом». На том закончилась дипломатическая карьера великого испанского писателя…

30

Этот трофей долгое время был выставлен в Айя-Софии.

31

Согласно расхожей легенде, чтобы обойти ограничение употреблять в пост мясо, Карл IX, угрожая оружием, заставил священника объявить еду на королевской тарелке рыбой.

32

Правительство государства, высший орган исполнительной, законодательной или законосовещательной власти в ряде исламских стран.

33

Да и о каком национализме Османов можно говорить, если после столетий браков с женщинами со всех концов света в жилах последнего из них, по подсчетам генеалогов, оставалась лишь одна миллионная доля турецкой крови?

34

Буквально: тем, кого не обойти.

35

Стара Планина – крупнейшая горная система в Болгарии.

36

Горная система, расположенная на северо-западе Африки.

37

Горы на юге Турции.

38

«Османи» в переводе с персидского означает «небесный».

39

Бейлик – территориальное образование.

40

Свободные крестьяне-воины из восточных районов Византии, оборонявшие границы империи от арабов и турок-сельджуков.

41

Гиббонс Герберт Адамс (1880–1934) – американский юрист-международник.

42

Потомки Коссеса и другого греческого ренегата, Маркоса, известные как Михалоглы и Маркозоглы, стали крупными государственными деятелями Османской империи.

43

Одна из высших должностей в иерархии поздней Византийской империи, главнокомандующий флотом.

44

Хулагуиды (Ильханиды) – потомки Хулагу, внука Чнгис-хана; монгольская династия, правившая на Ближнем и Среднем Востоке с середины XIII до середины XIV в.

45

Современное название – Улудаг. Самая значительная горная вершина хребта Улудаг, а также всей западной части полуострова Малая Азия.

46

По некоторым оценкам эпидемия чумы сгубила до трети населения империи.

47

Уместнее было бы назвать их каперами.

48

Лала означает «пестун», «воспитатель».

49

Последний был слишком молод для самостоятельной борьбы за власть, и от его имени выступал его опекун.

50

В римском праве – человек, отдавшийся под покровительство так называемого патрона.

51

Схизматик – раскольник.

52

Голова Лазаря Хребеляновича до сих пор хранится в Турции в качестве трофея, несмотря на многочисленные просьбы Сербии вернуть останки героя для захоронения на родной земле.

53

На ремонт фортификаций пустили даже камни разрушенного храма Святого Диомида.

54

Несмотря на хорошее обращение, до освобождения дожили не все знатные узники. Граф д’Э, чье безрассудство и привело французское воинство к катастрофе, скончался от последствий полученных в битве ран и был похоронен в Константинополе. Там же нашел последнее пристанище и Ангерран де Куси.

55

Настоящее имя великого полководца Тимур ибн Тарагай Барлас, что означает «Тимур сын Тарагая из рода Барласов». В 1362 г. во время сражения в Сеистане он лишился двух пальцев на правой руке и получил тяжелое ранение правой ноги, в результате чего стал хромать. Так и появилось прозвище Тимур-э Лянг, то есть Тимур Хромой. Тимур-э Лянг в западных источниках трансформировалось в Тамерлан.

56

По поводу точной даты события до сих пор ведутся дискуссии.

57

Старший из остававшихся на тот момент в живых, Сулейман был вторым сыном Баязида.

58

Мюрид – в суфизме ученик, который покорил свою волю воле Аллаха и своего учителя (шейха).

59

В Османской империи «глава всех ученых» и второй человек в правительстве после визиря, также высший судья по религиозным вопросам.

60

То есть лже-Мустафу, как называет его турецкая историография.

61

Дипломатическая должность в Византийской империи, посланник.

62

Одно из названий Светлейшей Республики Венеция.

63

Государство, существовавшее на Балканском полуострове в XV–XVI вв.; последнее сербское государство, вошедшее в состав Османской империи.

64

Санджак – административная единица, соответствует округу.

65

Флорентийская уния 1439 г. – соглашение между представителями католической и православной церквей, предполагавшее признание верховенства власти папы в обмен на обещание военной помощи в борьбе с османами.

66

Эта победа вдохновила героя албанского народного эпоса Георгия Кастриоти (более известного как Скандербег или Искандер) отречься от ислама и развязать многолетнюю партизанскую войну против османов. Его неуловимые кавалерийские эскадроны успешно противостояли турецким оккупационным войскам вплоть до внезапного исчезновения Скандербега в 1468 г., когда он, предположительно, умер от малярии.

67

Траяновы ворота – перевал, естественный проход в Ихтиманских горах на Балканском полуострове.

68

Румынское «цепеш», турецкое «казыклы» означают «колосажатель».

69

Фатих – завоеватель (тур.).

70

Жизнь одного из них унесла болезнь, второго – таинственное убийство. Однажды утром принца обнаружили задушенным в собственной постели. Убийца и мотивы преступления так и остались неизвестными.

71

Византийский историк и крупный политический деятель.

72

Константинопольские фортификации. Воздвигнуты при императоре Феодосии II с 408 по 413 г. На некоторых участках стены достигали 12 м в высоту и 6 м в толщину.

73

Осадное орудие большого калибра с относительно коротким стволом.

74

По другим сведениям, Урбана после взятия Константинополя казнил сам османский султан, которому донесли, что прежде венгерский инженер работал на византийцев. Эта версия представляется сомнительной – вряд ли такой прагматик и большой поклонник военной техники, как Мехмед II, избавился бы от столь ценного специалиста.

75

Цитата из «Византийской истории» Дука, греческого историка и дипломата.

76

Мегадука, или великий дука – одна из самых высоких должностей в Византийской империи, главнокомандующий флотом.

77

Успенский Ф. И., «История византийской империи», т. 5.

78

Европейская часть Константинополя.

79

Титул сыновей султанов в Османской империи в XV–XVIII вв.

80

Историй о судьбе императора Константина и его останков великое множество. Бóльшая часть этих рассказов представляется ученым заведомым вымыслом.

81

От греческого «и стен полин», то есть «идти в город». В Стамбул город официально переименовали в 1930 г. в ходе реформ Ататюрка.

82

Этот титул представители династии Османов носили вплоть до окончания Первой мировой войны.

83

За этот подвиг венгерский король пожаловал потомкам Дуговича дворянское звание.

84

Некоторые источники утверждают, что вонзившаяся в бедро Мехмеда тяжелая стрела была выпущена из османского лука.

85

Венгры не успели порадоваться победе. Разразившаяся в их лагере эпидемия унесла больше жизней, чем турецкие клинки. Среди умерших был и Янош Хуньяди.

86

В исламе запрещено изображение людей.

87

Это требование обусловлено жарким климатом в странах, где возник ислам.

88

Помимо сыновей Мехмеда II, третьим претендентом на османский престол иногда называют их мифического «дядю». Вплоть до середины 70-х гг. XV в. при дворах европейских монархов содержался некто «Баязид Осман» – «чудесно спасшийся» сын султана Мурада II, якобы переданный им на воспитание христианскому рыцарю, чтобы спасти мальчика от унаследовавшего власть Мехмеда II Фатиха. Впрочем, в право этого лже-Баязида на османский трон, похоже, не верили даже сами его покровители. Молодой человек, неизменно пышно обряжаемый на турецкий манер, так и остался забавной диковиной сначала при папском, а после при императорскому дворе.

89

Другие источники указывают на 1472 г.

90

Мечеть, выстроенная на предполагаемом месте захоронения Абу Айюба Халида ибн Зейд аль-Ансари – знаменосца и сподвижника пророка Мухаммеда. Глубоким стариком он участвовал в осаде (674–678 гг.) арабами Константинополя и скончался от полученного в бою ранения, завещав похоронить себя как можно ближе к стенам города. Район Константинополь вокруг этого места, называемый Эюп, считается очень престижным. Многие видные османские деятели завещали похоронить себя на кладбище близ мечети Айюба.

91

Золотым яблоком (державным яблоком или просто державой) называли символ государственной власти, то есть, завоевывая новую страну, султан овладевал ее «золотым яблоком».

92

Предложенная Баязидом сумма на данный момент эквивалентна приблизительно 5 млн долларов.

93

Сын Кайтбея был женат на единственной дочери Джема Айше.

94

Согласно Евангелию от Иоанна, копье, которое римский центурион (сотник) Лонгин вонзил под ребро распятого на кресте Иисуса Христа. Хотя копье Лонгина считается одной из величайших реликвий христианства, существует целых четыре артефакта, претендующих на подлинность. Так называемое Ватиканское копье до 1492 г. хранилось в Константинополе.

95

Некоторые историки утверждают, что правитель столицы Искендер-паша совершил это злодеяние по воле «серых кардиналов» империи – Гедика Ахмеда-паши и его тестя Исхака-паши, – но в любом случае это было сделано если и не по прямому приказу султана, то с его ведома.

96

Скверный характер доводил Гедика до беды и прежде – при Мехмеде II Завоевателе он оказался в тюрьме и спасся лишь благодаря неожиданному заступничеству совсем еще молодого тогда Херсекли Ахмеда-паши.

97

Прозвище Бозкурт переводится как «серый волк».

98

Лев – традиционное изображение на гербе многих мамлюкских султанов.

99

Конверсо – обращенные в католицизм под давлением государства евреи и мусульмане в Испании и Португалии.

100

Впрочем, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. В следующем году некий фанатик-дервиш, уязвленный тем, что султан пригрозил смертью всем препятствующим переселению иудеев в пределы империи, совершил покушение на Баязида II. После этого инцидента охрана султана ужесточила правила безопасности – отныне любые посетители могли приближаться к султану, лишь если их держали за руки два дюжих стражника. Эта практика сохранилась и при наследниках Баязида.

101

Интересно, что незаконнорожденный сын венецианского дипломата от греческой невольницы, известный как Бейоглу («сын дворянина»), впоследствии стал крупным османским политиком и близким другом фаворита Сулеймана Великолепного – великого визиря Ибрагима Европейца.

102

Некоторые источники утверждают, что за финансовой помощью к Баязиду II обращался и Христофор Колумб. Султан счел его идеи безумными и отказался финансировать поиск новых земель.

103

Свинья в исламе считается нечистым животным.

104

Предположительная сила толчков – 7,5 балла.

105

Кызылбаш Карабыйык-оглу в знак преданности шахиншаху Исмаилу I взял себе имя Шахкулу, что означает «раб шаха». Османские источники переиначили это прозвище на созвучное – Шайтанкулу, то есть «раб дьявола».

106

Ракаат – порядок слов и действий, составляющих мусульманскую молитву; сунна – один из двух видов ракаатов в обязательной молитве.

107

Свирепый, жестокий, лютый, грозный… За время царствования Селим успел раскрыть все оттенки значения этого прозвища.

108

В Древнем Риме список лиц, объявленных вне закона.

109

Дочь Бозкурта Айше-хатун историки считают наиболее вероятной матерью Селима I Явуза.

110

Тот, даром что носил на своем гербе льва, оказал зулькадарцам медвежью услугу. Его надменные требования к Явузу отступиться лишь еще больше распалили неистового Селима I.

111

Галеры, используемые, в том числе, и как тяжелые транспортники для перевозки большого количества солдат – до двух или даже трех сотен на борту.

112

Принадлежащая его перу эпическая поэма «Десять писем» оказала влияние на развитие всей тюркоязычной литературы.

113

За форму янычарских головных уборов европейские авторы иногда сравнивали их с колосьями.

114

Командир отряда пехоты яя.

115

Республика Рагуза, или Дубровицкая республика – город-государство на побережье Адриатического моря, существовавшее с XIV в. по 1808 г.

116

Гарантии султана не распространялись лишь на его дальнего родственника, сына шехзаде Джема. Сулейман, проведав о том, что тот скрывается в городе, тут же велел его казнить. Особой необходимости в этом не было: беглец давно принял католическую веру и даже не помышлял о борьбе за имперский трон, но… Османы предпочитали действовать наверняка.

117

Здание частично сохранилось до наших дней. Сегодня в нем расположен музей.

118

Перевод Владимира Каденко.

119

Перевод Владимира Каденко.

120

Те же из Османов, кто в этот период вступали на престол совершеннолетними, иногда силой характера и разумом не отличались от маленьких детей.

121

Мать царствующего султана.

122

Конкретно – с 1340 г.

123

Литва и Польша в упоминаемый период были объединены в Унию.

124

Ныне окраина Бахчисарая.

125

В пересчете на современные деньги – приблизительно 18 долларов США.

126

Во время археологических изысканий во дворце Эдирне учеными были найдены приспособления Хюррем для смешивания парфюмерных составов.

127

Впрочем, историки античной Греции утверждают, что и Елена Прекрасная была не так уж прекрасна. По крайней мере внешне.

128

Во французском языке вплоть до наших дней сохранилось не слишком часто употребляемое идиоматическое выражении «nez а la Roxelane», буквально – «нос как у Роксоланы».

129

Из-за частых военных походов за 40 лет их отношений Сулейман и Хюррем фактически провели вместе лишь 9 неполных лет.

130

Кануни, то есть Законодатель – прозвище, под которым Сулейман I известен среди турок. Его следует понимать не только и не столько как «автор законов», но скорее как их ревнитель, справедливый человек, следящий за доскональным следованием букве закона и духу традиции (в османском языке оба этих термина – «закон» и «обычай» – обозначались одним словом «кануни»).

131

Королева-консорт – супруга правящего короля.

132

Порядка 6 тысяч долларов США в современных деньгах.

133

Примерно 14 миллионов долларов США в современных деньгах.

134

Впрочем, даже если Хюррем и забыла украинцев, то украинцы поминают султаншу-землячку добрым словом. 24 октября 1999 г. на центральной площади Рогатина Роксолане установили бронзовый памятник. 15 октября 2007 г., в присутствии турецких министров и губернаторов, в Мариуполе торжественно открыли Мариупольскую мечеть, возведенную в честь султана Сулеймана Великолепного и Роксоланы. Прообразом этого сооружения стала всемирно известная мечеть Сулеймание в Константинополе. Во Львове, Трускавце, Владимире-Волынском, Ковеле и других населенных пунктах Украины есть названные именем Роксоланы улицы.

135

Принятый Мехмедом II Завоевателем закон, разрешающий османским султанам убийство братьев и родственников мужского пола ради «порядка на всей земле».

136

Сефарды – субэтническая группа евреев, выходцев с Пиринейского полуострова.

137

Примерно 120 долларов США в современных деньгах.

138

Около 3 тысяч 300 долларов США в современных деньгах.

139

К тому времени 2 тысячи акче стоили уже не 6 тысяч долларов США, а лишь «жалкие» 4 тысячи.

140

8 миллионов долларов США в современных деньгах.

141

В мусульманском праве имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели.

142

Хадис – предание о поступках и изречениях Мухаммеда.

143

Исключением к тому моменту была только Михримах, которую в 1578 году похоронили рядом с отцом Сулейманом I Великолепным, тем самым подчеркнув высокий статус единственной дочери советчицы султана.

144

Нурбану переводится как «принцесса света».

145

Сафие означает «чистая».

146

От тур. «kafes» то есть «клетка». Первыми узниками «золотой клетки» стали будущие султаны Ахмед I и Мустафа I.

147

Строго говоря, бунт, пусть и по другому поводу, все же состоялся. Более того, это были первые в истории империи городские беспорядки, для подавления которых султан приказал использовать на улицах артиллерию.

148

От фр. «Аigrette», то есть «цапля» – ювелирное украшение, похожее на брошь, крепящееся к головному убору или прическе. В Турции такие украшение назывались «сургуч».

149

И действительно, удовольствие, с каким Сафие пользовалась дорогим подарком, чрезвычайно скандализировало консервативное османское общество. Вызывающе роскошная карета привлекала к ее обладательнице слишком много внимания, что считалось абсолютно недопустимым для приличной «гаремной женщины». Хуже того, по словам Томаса Даллама, «султане настолько понравился доставивший карету секретарь английского посла мистер Пиндар, что она послала за ним для личной встречи… По счастью, это свидание было пресечено». Немыслимая вольность!

150

Порядка 100 миллионов долларов США в современных деньгах.

151

Мстительная натура Мехмеда III, однако, взяла свое. Как только кризис миновал, люди султана тайно убили лидера роптавших сипахов Абди-агу.

152

По другим данным – тринадцать.

153

Одно из названий мечети Масджид аль-Харам.

154

Крепость в Константинополе, сооруженная вскоре после его завоевания османами.

155

Под давлением общественного мнения подразделение, к которому были приписаны убийцы Османа II, впоследствии навечно предали анафеме и расформировали. Оно никогда не было восстановлено.

156

Предатель был брошен в тюрьму, откуда ему удалось бежать, но его вновь схватили и 18 января 1623 г. обезглавили.

157

Он стал первым начальником янычарского корпуса, занявшим пост главного министра. Чехарда престолонаследий после смерти Ахмеда I открыла янычарам глаза на их истинный политический вес, чем они и принялись беззастенчиво пользоваться.

158

Впрочем, запомнился Мурад IV не только кровожадностью. Сообщают, что в 1632 г. при его финансовой поддержке изобретатель Хезарфен Ахмед Челеби на аппарате с крыльями перелетел Босфор, спрыгнув с Галатской башни. А в 1633 г. брат изобретателя совершил во время празднований в честь рождения дочери Мурада IV первый в истории полет пилотируемой ракеты и аппарата с искусственным двигателем – главный и единственный впечатляющий успех турецкой авиации вплоть до середины XX в.

159

В исламе решение по какому-либо вопросу, выносимое религиозным авторитетом.

160

Критская война стала местью за убийство рыцарями мальтийского ордена любимой кормилицы султана и ее сына, совершавших вместе с тремя десятками других женщин паломничество к святым местам. Формальным предлогом для войны против венецианцев стало то, что на обратном пути мальтийские пираты против воли властей Крита останавливались на острове для отдыха и мелкого ремонта судов.

161

Юрия Хмельницкого, правда, османы семь лет, с 1670-го по 1677 г., продержали в Едикуле, печально известной тюрьме для знатных пленников.

162

Имя Турхан переводится как «повелительница турок».

163

Бан – правитель области. Используется также в значении «хозяин», «господин».

164

Католическое церковно-политическое движение в Европе середины XVI–XVII вв., имевшее своей целью восстановить позиции и престиж Римско-католической церкви.

165

Династия Кёпрюлю не прервалась и по сию пору. Ее представители проживают в Турции и США.

166

Названа так благодаря моде на разведение тюльпанов, на луковицы которых османская знать тратила целые состояния. С тех пор тюльпан считается неофициальным символом Турции.

167

Танзимат с османского переводится как «упорядочение». Это период модернизационных реформ, проводившихся с начала правления Абдул-Меджида I в 1839 г. до принятия первой османской конституции 1876 г.

168

Речь идет об Иване III Великом.

169

На этот раз немыслимая коррупция османских чиновников сослужила россиянам плохую службу: чтобы получить положенные по договору репарации, русские дипломаты вынуждены были дать крупную взятку…

170

Крымские татары, правда, демонстративно не приняли российский протекторат и направили в Константинополь делегацию, передав с нею свои пожелания сохранить статус вассалов Османской империи.

171

Впрочем, долго соблюдать договоренности русские традиционно не намеревались. В. Ленин заявил: «Договор можно толковать, и мы будем его толковать».

172

И по сию пору 3 марта болгары отмечают национальный праздник – День освобождения от османского ига.

173

Зулюм переводится с турецкого как «гнет», «насилие», «тирания».

174

Ныне Битола.

175

В истории это событие осталось как «инцидент 31 марта», поскольку 13 апреля 1909 г. по григорианскому календарю соответствовало 31 марта 1325 г. по так называемому румийскому календарю, использовавшемуся турками до 1926 г.

176

Эта церемония единственная из всех была заснята на кинопленку.

177

Османоглу означает «сын Османа» – общее самоназвание ныне живущих потомков династии Османов.

178

Город в Южной Индии. До середины XX в. столица одноименного княжества.

179

Например, Роксан Кунтер, прапрапрапра…внучка знаменитой Роксоланы. Продюсеры сериала «Великолепный век» умоляли ее сыграть в фильме роль Хюррем, но женщина отказалась, объяснив разочарованным фанатам, что «слишком уважает свою семью и ее историю, чтобы сниматься в интимных сценах».

180

В турецком сериале «Мехмед: Завоеватель мира» роль Фатиха в старости должен был сыграть пожилой шехзаде Орхан, внук султана Абдул Хамида II.

181

В 2010 г. представители династии даже учредили специальный фонд, призванный помочь выросшим за пределами Турции султанским потомкам восстановить связь со своими корнями. Одним из последних носителей «высокого османского» языка был известный своей эксцентричностью 44-й глава Дома Османов Байязид Османоглу, всю жизнь проработавший в Нью-Йорке библиотекарем.

182

В 1952 г. правительство Аднана Мендереса разрешило возвратиться на историческую родину женщинам из Дома Османов, а 15 мая 1974 г., после смерти всех прямых потомков султанов, которые формально могли претендовать на имперский престол, Турецкая Республика объявила амнистию и всем мужчинам династии.

Content

Роман Евлоев
Всемирная история. Османская империя

Предисловиее

Раздел 1. Общий обзор

Армия: янычары, ятаганы и ядра

Флот: Рыжая борода и другие османские корсары

Султанский двор: правительство и кадровая политика

Эндерун – интернат для элиты

Экономика: перец, серебро и хлеб

Раздел 2. Персоналии

Осман I. Ведомый пророчеством

Орхан Защитник веры. Почти настоящий султан

Мурад I Преданнный. Убийца братьев

Баязид I Молниеносный. Человек в железной клетке

Мехмед I Книжник. И даже смерть не освободит вас…

Мурад II. Человек, воспитавший Дракулу

Мехмед II Завоеватель. Сановник и садовник

Баязид II Святой. Турецкий Шиндлер

Селим I Свирепый. Править – значит карать!

Сулейман I Законодатель. Великолепный век Османов

Женский султанат. Полтора столетия власти матерей и наложниц

Эра Кёпрюлю. Высокая Порта против Пушечных ворот

Раздел 3. Конец султаната

Стагнация: жизнь на задворках Европы

Российская агрессия: русско-турецкие войны

Последний султан

Потомки

Примечания