Алексей Сафронов

Каузальный дуализм

© Алексей Сафронов, текст, иллюстрации, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается моей любимой супруге Елене Фадеевой, вдохновившей меня на очень многое и в том числе на этот труд, и моим замечательным детям

Благодарности

Я благодарен очень многим людям, с кем мне посчастливилось беседовать на самые разные философские темы. Наверное, нет ничего приятнее для ума и полезнее для нервной системы, чем философская беседа о смысле бытия, необъятности Вселенной и тому подобных бесконечно далёких от сиюминутной жизни вещах.

Я искренне признателен профессору философского факультета МГУ Владимиру Ивановичу Метлову за терпение и многие часы споров, дискуссий и милого общения. Я полюбил философию в шестнадцать лет, но до встречи с профессором Метловым в тридцать пять моя рефлексия была всего лишь личным интеллектуальным развлечением. Благодаря Владимиру Ивановичу открылся новый мир, в котором оказалось, что это труд и ответственность, связанные с другими людьми, а не только «ментальное самоудовлетворение».

Также я крайне благодарен, к несчастью, ныне уже покойному декану философского факультета МГУ Владимиру Васильевичу Миронову за его добрые напутствия и возможность заниматься философией в стенах старейшего факультета главного российского вуза. Владимир Васильевич создал на факультете невероятную атмосферу «любви к мудрости», поддерживал все благие начинания и самые разнообразные направления исследований и никогда не навязывал свою точку зрения. С большой ностальгией я вспоминаю то время, когда познакомился с Мироновым и погрузился в заботы и радости жизни его факультета.

Хотелось бы сказать большое спасибо всему философскому факультету МГУ, его студентам и сотрудникам и особенно заведующей кафедрой языка и коммуникаций Анне Анатольевне Костиковой, открывшей мне дорогу на факультет, всегда поддерживавшей словом и делом и дававшей самые мудрые советы и ценные рекомендации. Курируя международные связи факультета, Анна Анатольевна организовала десятки ярких выступлений международных звёзд философии в стенах МГУ. Среди них были и те, кого ваш покорный слуга с удовольствием цитирует в этой книге.

Также хотелось бы поблагодарить заведующего кафедрой истории зарубежной философии Вадима Валерьевича Васильева, вдохновляющего многих молодых учёных своей верой в кабинетную философию и безграничную силу человеческого разума. Его собственные исследования и переводы в области философии сознания бесценны для всех, кто интересуется этой проблематикой в нашей стране.

И конечно, я не могу не выразить благодарности и своего восхищения в адрес профессора Института философии РАН Давида Израилевича Дубровского, беседа с которым была поистине бесценной. Дубровский без преувеличения стал легендой российской философии, и, разговаривая с ним, я словно прикоснулся к самому времени и дискутировал с Аристотелем, Марксом, Выготским… Это было невероятное чувство, которое я постараюсь сохранить на всю жизнь.

Последнему в списке, но не по значимости, я хотел бы сказать спасибо своему дорогому другу и самому старому собеседнику Даниле Владимировичу Исакову, который всегда выступал и продолжает выступать строгим критиком, но и тонким ценителем всех моих философских концепций. Наша первая философская, а точнее теологическая, беседа состоялась, когда мы были ещё наивными отроками, лелеявшими много честолюбивых надежд. Нам казалось, что истина вот-вот откроется, ведь мы ещё не знали, что она как морковка будет вечно маячить перед самым «ослиным носом» наших философских чаяний. Однако с тех пор нас связывают причастность к чему-то большому и желание обсудить тайны мироздания и человеческой души.

Есть очень много людей, кого я не упомянул, но кому благодарен за бесценное время, интересные беседы, помощь и поддержку в поисках истины. Спасибо вам!

Предисловие А. А. Костиковой

Исповедальная аналитика как философский жанр

Перед нами во многих смыслах замечательная книга Алексея Владимировича Сафронова: она посвящена пониманию сознания, реальности, субъектности, свободы и причинности, она вдохновлена желанием объяснить эти темы себе и другим и, самое трогательное, надеждой быть в будущем понятым своей подрастающей дочерью.

Построение книги предполагает соединение апробированного материала – уже изданных в ведущих журналах статей автора – и актуальных пояснений, объединяющих академические исследования отдельных аспектов современной философии с поиском собственной целостной философской позиции. Эта книга написана искренне, со всей любовью к философии и философам.

Интеллектуальная исповедь как философский жанр, исторически отсылающий прежде всего к «Исповеди» Аврелия Августина, своеобразно представлена в современной философии, ассоциируясь скорее с экзистенциальными установками, чем с научно-методологической рефлексией. Однако Алексей Владимирович Сафронов использует такое представление «опыта от первого лица» для детального уточнения ключевых онтологических проблем. Таким образом, перед нами – живая философская работа над колоссальным историко-философским наследием и новейшими публикациями прежде всего в области философии сознания, интерес к которой и привёл в свое время автора на философский факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Как написал в своём предисловии к книге безвременно ушедшего из жизни декана философского факультета В. В. Миронова «Метафизика не умирает» наш ректор, академик В. А. Садовничий, «по самой своей природе философия призывает нас в университетскую аудиторию для того, чтобы спорить и вести дискуссии, сражаться за истину с помощью хорошо отточенных аргументов…» [1]. В этом плане Алексей Владимирович Сафронов использует весь аргументационный арсенал – историческая реконструкция логики развития философских позиций, данные естественных наук, конструирование и анализ мысленных экспериментов, включение культурно-психологического контекста и субъективных коннотаций, тем более что нарративизация характеризует как мысленные эксперименты, так и личные ассоциативные образные впечатления.

Конечно, трудно обозначить и прокомментировать все сюжеты книги, однако хотелось бы выделить некоторые, наиболее интересные, на мой взгляд. Прежде всего это обращение автора к советской философии сознания и к знаменитой дискуссии Д. И. Дубровского и Э. В. Ильенкова, которая, к сожалению, исчезает даже из общих курсов отечественных философских факультетов или упоминается как политизированный мем, искажая абсолютно мирового уровня и характера содержание теоретических позиций диспутантов. В 2019 году магистр кафедры философии языка и коммуникации Людмила Марунич по нашему предложению взялась за реконструкцию этой дискуссии, что оказалось сложной задачей для сегодняшнего студента, хотя присутствовавший на защите магистерской диссертации Д. И. Дубровский положительно оценил результаты проведённой работы – мы надеемся опубликовать материалы этого обсуждения.

Другим принципиально важным, на мой взгляд [2], историко-философским сюжетом является осмысление и преодоление антитезы аналитического и континентального, под которым понимается прежде всего феноменологическое, в книге именно эта статья первая. В ней есть целый ряд сильных констатаций, с которыми многие поспорили бы, например синтез рационализма и эмпиризма трансцендентальной философией И. Канта, однако в центре внимания автора актуальный пересмотр субъект-объектной дихотомии (с уточнением – опыт «от первого лица» и «от третьего лица») современными философами сознания, специфичное её «снятие» концептом «информационности» (например, Д. Чалмерс или Д. И. Дубровский), разбор на предложенном основании и концепции сознания В. В. Васильева, и Дж. Сёрля, и Д. Деннета. «Информационные связи-измерения» станут предметом анализа в четвёртой статье. Как пишет автор, «…утверждать, что пространство и информация это одно и то же… просто рассматривается в разных аспектах, довольно рискованно […] эта идея натолкнула меня на понятие неопределённости как среды и на возможность каузального дуализма» [3]. А к теме «субъективной реальности» обращена третья статья, которая, на наш взгляд, абсолютно закономерно затрагивает интерес к философии творчества и по идее требует своего развития и реактуализации именно в этом направлении. Для меня особо интересной оказалась пятая статья, посвящённая каузальной топологии и нематериальным причинам, включающая автора в заочное обсуждение вопроса Д. Чалмерса об «освещённости» протекания процессов сознания. Личный интерес к топологиям субъектности, предложенным Ж. Лаканом, к полемике о топологических метафорах в философии был реактуализирован приведёнными в статье данными нейронаук и интерпретациями аналитической философии.

История работы философской мысли представлена в книге как личная, и это создаёт иллюзию простоты и доступности, удивительно притягивает и вдохновляет читателя. Но за этой ясностью и искренностью изложения хода рассуждений автора в комментариях к академическим статьям обнаруживается аргументированный и отчётливо читаемый проект целостной философской позиции. Каузальный дуализм обосновывается как логичное развитие «антиприватных» тенденций современной философии с конца XIX века, на первый взгляд, парадоксальным образом включая сюда и объединяя марксизм и идеи Л. Витгенштейна. Разумеется, ещё будут споры по существу, но, пожалуй, одним из аргументов в пользу авторской позиции оказывается методологическая коммуникативная открытость – готовность к такому теперь возможному и вероятному обсуждению.

А. А. Костикова,

заведующая кафедрой философии языка

и коммуникации МГУ им. М. В. Ломоносова,

доцент кафедры истории зарубежной философии,

кавалер ордена l’Ordre des Palmes académiques,

кандидат философских наук

Вступительные пояснения автора

Уважаемый читатель, эта книга состоит из текстов, написанных в разное время. В процессе её подготовки стало понятно, что ряд положений, изложенных в начале книги, противоречит тому, о чём идёт речь в её конце. Это означает лишь то, что познание представляет собой процесс, который часто связан с изменением точки зрения, а предмет, которому посвящена эта книга, сверх того требует одновременного взгляда с самых разных позиций.

Данная книга – это подробное описание того, как её автор, считавший себя всегда материалистом и монистом, постепенно изменил свою точку зрения. И причиной для этого послужила работа над проблемой онтологического статуса сознания. Поэтому книга рассчитана прежде всего на тех читателей, кто сам находится в поиске позиции по данному вопросу.

Возможно, в процессе прочтения уважаемый читатель сможет посмотреть на проблему сознания под новым углом. Это было бы высшей наградой для автора. Но даже если этого не случится, то, по крайней мере, книга даст богатую пищу для размышлений всем тем, кому интересна тема ментальной каузальности, онтологии сознания и онтологии вообще.

Предисловие автора

О том, что с нашим пониманием сознания что-то не так, я начал догадываться примерно с шестнадцати лет. Но тогда я думал, что слишком юн для таких вопросов, а люди постарше, конечно, уже точно знают, что к чему. Поэтому я проводил много времени за чтением, пытаясь найти ответы на свои вопросы. В те годы мне было доступно не так много книг, но под рукой оказалось полное собрание сочинений Маркса, Энгельса и Ленина. Это обширная и очень качественная философская литература, бережно собранная моим дедом, известным в своё время военным юристом Ананием Нестеровичем Хачатуровым, и она подкупала своей понятностью. Эти книги как будто дышали гением откровения и легко объясняли самые удивительные секреты, раскрывая перед пытливым читателем особенности научного метода. И всё же ни в одном из многочисленных томов Маркса, Энгельса и Ленина я не нашёл ответов на свои вопросы о сознании.

Намного позже я понял, с чем это было связано. Проблема сознания не вписывалась в диалектический материализм по многим причинам, среди которых были и идеологические. Субъективные переживания личности плохо сочетались с картиной мира, в которой счастливые советские люди всегда и точно знают, что и зачем они делают. Знают, куда идут и в чём главная общая цель. Но всё-таки главная причина, как мне кажется, заключалась не в идеологии. Хотя это не сразу бросается в глаза, но даже сейчас, по прошествии двадцати пяти лет, я всё еще нахожу прелесть в онтологии форм движения Энгельса. В той самой онтологии, в которой нет места психической форме движения, а именно сознанию.

Почему эта однобокая онтология всё ещё вызывает у меня отклик? Всё просто. Она выглядит значительно более научной и обоснованной, чем новые онтологии, например Гартмана или Поппера (которые включают сознание), по одной важной причине. Онтология Энгельса даёт понятный ответ на вопрос – как и почему одна форма движения переходит в другую в процессе эволюции. Она не требует натяжек, домыслов или богатой фантазии: элементарные частицы объединяются в атомы, атомы в молекулы, молекулы в клетки и организмы, а организмы в социумы. Всё это происходит на уровне наблюдаемой нами материи. Проблема только в том, что сознание выглядит как что-то нематериальное, поэтому онтология Энгельса не отличает, скажем, муравья от человека по какому-то принципиальному качественному показателю.

В этой связи весьма любопытно читать и изучать философов сознания советского периода, среди которых особняком стоит личность такого человека, как Эвальд Ильенков. Этот добросовестный учёный одновременно свято верил и в марксизм, и в особый онтологический статус сознания. Его тексты, по моему мнению, переставляют вершину полёта человеческой мысли в попытке объединить эти две очень плохо объединяемые посылки. К сожалению, он не выдержал напряжения от столкновения этих идей и покончил с собой, войдя в историю науки как выдающийся марксист и выдающийся философ сознания. Его тексты входят в золотой фонд советской философии и, я уверен, будут вдохновлять учёных ещё очень много лет.

По мнению многих аналитиков, сегодня всё, что было «начиная с Гегеля и до Фреге», а значит, и марксизм, является недоразумением, о котором следует просто забыть и не вспоминать. Поэтому я начал подробно изучать аналитическую традицию, начиная с самого Фреге, Рассела и Витгенштейна. Но справедливости ради должен сказать, что я не нашёл ответа на свои вопросы и на противоположном полюсе философии. Витгенштейн поступил с проблемой сознания не так, как это сделал Энгельс, но то, к чему он пришёл, оказалось очень похоже на вывод марксистов. У Витгенштейна субъект оказывается за скобками мира, и сознания здесь снова нет. Остаётся только текст, который пронизывает всё.

Онтология аналитиков начинается с логики и обсуждения её законов и продолжается текстом, языком, который заменяет для них материальный мир Энгельса. Известна знаменитая метафора Витгенштейна о «жуке в коробке», с помощью которой философ (вероятно) стремился показать, что коммуникация между субъектами имеет характер непосредственного взаимодействия посредством текста, в самом широком смысле слова. И если бы это было не так, то субъекты просто не смогли бы успешно коммуницировать, то есть рассказывать о своих «жуках в коробке» друг другу. А раз это так и если коммуникация непосредственна, то и сами границы субъекта растворяются в общем потоке текстов.

Для меня это было настолько ново и неожиданно, что прошло несколько лет, пока я осознал, как быть с этим подходом и как его классифицировать. Помощь пришла со стороны современного последователя этой традиции американца Дэниела Деннета, который в отличие от многих философов уделяет много внимания не только кабинетной работе, но и взаимодействию с учёными. Очень убедительно и красноречиво Деннет показал, что считать сознание нашей приятной иллюзией не так уж страшно. Более того, это вовсе не мешает изучать сознание или, по крайней мере, психику.

Благодаря ярким и красочным мысленным экспонентам Деннета мне стало лучше понятно, о чём писал Витгенштейн. И, как ни странно, я снова увидел здесь параллель с советскими учёными. То, что и те, и другие пытались исключить из онтологии, было не что иное, как приватность сознания. Всеми силами своей философской изобретательности эти две большие школы искали опровержение тому интуитивному соображению каждого человека, что содержание сознания доступно только его обладателю и недоступно окружающим.

По Марксу (хотя он прямо об этом и не писал), у сознания нет никакого самостоятельного содержания, так как всё, что мы интуитивно считаем содержанием сознания, принадлежит другим формам движения материи – социальной или биологической. Человек, как известно, – социальное животное. Поэтому мы с лёгкостью понимаем, что у него в голове, «читаем его мысли», соотнося его поведение и социальные факторы. Нам вовсе не нужно заглядывать в его «приватное» сознание, в его интимный мыслительный процесс, чтобы там что-то прочитать. Там читать, в общем-то, нечего, так как помимо его биологических и социальных установок там нет ничего самостоятельного.

По Витгенштейну, этого «приватного» измерения человеческого сознания тоже нет. Так как всё, что есть, – это текст. Именно эта среда, в которой находится и живёт всё человеческое, создаёт возможность коммуникации. Почему? Потому что текст не имеет границы, он плавно перетекает от субъекта к субъекту, составляя содержание и самих субъектов, и коммуникации между ними.

Я считаю, что обе позиции крайне близки друг другу, хотя и находятся на полюсах философского дискурса. И роднит их прежде всего отсутствие исключений, предъявляемых к сознанию. В обеих школах онтология сознания является вполне естественной частью всеобщей онтологии мироздания, в том смысле, что она от неё ничем не отличается. Мы могли бы даже нарисовать это с помощью нескольких несложных линий, из чего станет сразу понятно, почему «исключительность» и «приватность» сознания вызывают такую неприязнь марксистов и многих последовательных аналитиков.

Если представить интуитивно, что мир, как горная порода или торт, состоит из эволюционных или онтологических слоёв, то мы имеем плотно прилегающие и сообщающиеся друг с другом глубинный физический слой, за ним химический и биологический. Интуиция подсказывает, что дальше появляются «исключения», так как следующий за ним «психический» слой не является таким же целостным, как предыдущие. Он состоит из отдельных как бы островков или вишенок на биологическом слое, не связанных друг с другом, так как психика животного или человека «приватна». А следующие за ним слои, как бы мы их ни именовали, социальные или культурные, логистические, языковые и т. д., лежат сверху на этих разрозненных бугорках-вишенках. Причём эти более высокие слои также «свисают» с этих бугорков-вишенок по краям и касаются биологического слоя. Неэлегантно! Некрасиво! Необязательно!

Такая интуитивная модель, в которой имеет место приватность сознания, ставит неудобный вопрос – почему сознание составляет исключение и чем оно особенно. Почему все иные наблюдаемые нами эволюционные слои целостны и неприватны, а «психический уровень» состоит из каких-то непроницаемых сосудов – человеческих сознаний. И то, что для каждого человека очевидно, – его собственная психика приватна, – становится, пожалуй, сложнейшим вопросом для науки нашего времени.

Неудивительно, что и Маркс, и Витгенштейн по-коперникански поспешили убрать эти исключения, неудобные «вишенки сознания», из онтологического торта. Их картины мира целостны и не имеют никаких исключений вроде геоцентрической системы. Проблема, однако, от этого не исчезает, а только отдаляется. И мы видим, что вторая половина XX века и начало XXI века изобилуют всевозможными теориями сознания, которые пытаются вернуть «вишенки в торт», то есть сознание в общую онтологию. Но этот процесс, конечно же, невозможен в той одномерной плоской модели, которую предлагает монизм. И новые теории все чаще обращаются к старой проблеме – нематериальной природе сознания.

Коль скоро материалистическая природа сознания не вписывается в наши представления, учёные снова обращаются к отцу европейского рационализма Декарту и идее дуализма. Это позволяет говорить о проблеме сознания, добавляя к картине мира ещё одно измерение. Она перестает быть плоской, и возможно, что наши «вишенки» теперь существуют не между какими-то слоями, нарушая их целостность и плотность прилегания, а где-то сбоку, в нематериальных пространствах.

Идеи дуализма, не субстанционального, как это было у Картезия, а дуализма свойств, становятся всё более популярными. Об этом говорит на первом этапе своего творчества Дэвид Чалмерс, ставя знаменитую «трудную проблему сознания». Американец К. Льюис ещё в 1929 году предлагает термин «квалиа», который называет им самое простое, что для нас существует, но самое сложное в описании – внутреннюю сторону ощущений. Т. Нагель поддерживает эту идею своим аргументом «каково это?», утверждая, что мы не в состоянии заглянуть в чужую голову и невозможно, например, ощутить, «каково это быть летучей мышью». Он говорит о том, что информация бывает типа «то, что» и «то, как». Философ Ф. Джексон идёт ещё дальше и стремится показать своим мысленным экспериментом «комната Мэри», что информация может быть нефизической.

Другой способ, с помощью которого учёные решили обойти проблему онтологического статуса сознания,  – это панпсихизм. Не новая, но совершенно по-новому зазвучала теория панпсихизма благодаря её связи с нейрофизиологией. Панпсихизм в его многочисленных интерпретациях заявляет, что каждый онтологический слой – то есть и физический, и биологический – обладает частичкой «психического», но в разной степени. И лишь на уровне высокой степени концентрации интегрированной информации (Тонини), которая возникает в мозге здорового животного или человека, это «психическое» начинает оказывать самостоятельное влияние на окружающий мир. В этом случае наша «вишенка» неравномерно размазана по всей толщине торта. С минимальной концентрацией в нижних слоях, с ростом концентрации по пути вверх.

Я не буду подробно останавливаться на всех этих теориях здесь, потому что они будут обсуждаться в статьях книги, и, кроме того, как я полагаю, они только намечают стратегию решения, но всё же уводят нас снова в сторону от основной проблемы. Эти теории лишь возвратили меня к наивному детскому состоянию, которое я испытал в шестнадцать лет и которое заставило меня навсегда поверить, что с нашими представлениями о сознании что-то не так. Да, с ними действительно что-то не так. И для себя я решил, что попробую разобраться во всём сам, и, не переставая изучать новые предлагаемые теории, взялся за собственное исследование. Тогда я был убеждённым материалистом или, по крайней мере, монистом. Но в процессе углубления в тему наметилось мое движение к дуализму или даже плюрализму, в некоторой его особой разновидности.

Почему ни панпсихизм, ни дуализм свойств не удовлетворили меня? Это станет, надеюсь, понятно из следующих статей, опубликованных в разные годы. Но здесь, ещё до выводов, которые я сделал для себя, думаю, стоит отметить следующий аргумент. В марксизме и аналитике последователей Витгенштейна есть одна очень важная и привлекательная черта. Эти теории естественны. Они по-своему просты и элегантны и отвечают требованию бритвы Оккама, в отличие от любой известной мне разновидности дуализма или панпсихизма. Наши представления об особенности сознания, несомненно, преувеличены. Оно, очевидно, куда проще в онтологическом смысле и понятнее, чем нам кажется.

Ведь, будь мы клетками, нам бы тоже, весьма вероятно, казалось (если бы клеткам могло что-то казаться, конечно), что наш биологический уровень особенный и что нет никакой непосредственной связи между клетками, а вся связь клеток осуществляется посредством других онтологических слоёв. Поэтому неестественность и «особенность» сознания, которая присуща дуализму и панпсихизму, всегда вызывала у меня протест. До тех пор, пока я не познакомился с каузальным дуализмом, давно существующим, но разбросанным по разным теориям. В этой форме дуализма первичны каузальные свойства, а не физические или ментальные. Чтобы узнать сделанные по этому поводу выводы, уважаемый читатель может сразу же обратиться ко второй части этой книги либо проделать весь путь вместе со мной.

Часть 1. Как я пришёл к каузальному дуализму

Введение к первой статье

В первой статье цикла под названием «Онтологический статус сознания: преодоление антитезы аналитической философии и феноменологии» я ещё очень смутно осознавал, в чём различие монистической и дуалистической теорий. Но я уже решил для себя, что любая форма монизма (материализм или идеализм) суть одно и то же, а это уже первый шаг к нейтральному дуализму, которым является каузальный дуализм. В статье в этой связи обсуждается двойственность самой проблемы сознания и двойственность метода её изучения.

В заголовке статьи анонсировано преодоление эпистемологической антитезы, но в результате проведённый синтез привёл меня к весьма странному, на первый взгляд, результату: к тому, что не только человек познаёт мир, но и мир познаёт человека. Познавательное движение, стало быть, – это двухсторонняя дорога, сообщающийся с миром сосуд. В противном случае мне было совершенно непонятно, как ещё можно взглянуть на проблему сознания одновременно и «от первого лица», и «от третьего лица». В дальнейшем эта мысль выразилась в идее «нелокального целого» и «нелокального субъекта» (см. статью 6).

Перед публикацией статья, как и положено, проходила научную рецензию, и назначенный мне рецензент сообщил, что статья весьма в духе современных тенденций, то есть рядовая и ничем не примечательная, хотя и достойна публикации, однако идея о том, что мир познаёт человека, вызывает крайний интерес и её следует изучить самостоятельно. Жаль, что рецензент не обратил внимания на то, что данная идея не появилась сама собой, а стала следствием всего исследования, последовательно проведённого в статье.

Статья 1. Онтологический статус сознания: преодоление антитезы аналитической философии и феноменологии[4]

Применение методов аналитической философии и феноменологии позволяет уточнять соотношение субъективного и объективного в онтологическом статусе сознания. Однако процесс такого уточнения не может быть завершён и приводит к бесконечному регрессу на пути совершенствования понятий и интерпретации соответствующих им феноменов. Это связано с тем, что феноменология есть в основном взгляд «от первого лица», тогда как аналитическая философия – взгляд «от третьего лица». Это противоречие может быть снято только путём синтеза.

* * *

Феноменология и аналитическая философия – два наиболее влиятельных в наше время направления в философии, в частности, в философии сознания. Осуществлялись различные попытки объединения двух методов, двух способов философствования, но они тем не менее функционируют как самостоятельные и самодостаточные подходы и школы. Однако существует точка зрения, что как в своё время рационализм и эмпиризм нуждались в синтезе, осуществлённом Кантом, так и эти два философских течения тесно взаимосвязаны, составляют антитезу, и каждое из них на определённом этапе обнаруживает черты другого, нуждается в другом.

В философии Ф. Брентано присутствуют черты обеих философских школ. Комментируя Брентано и его критиков, Барток пишет: «Я подчёркиваю, в противоположность аналитическим читателям Брентано, дескриптивную психологическую природу его тезиса об интенциональности, замечая в то же время, вопреки его феноменологическим читателям, существенную роль, которую играют в его психологии нефеноменологические императивы. Из этих замечаний следует, что как стандартное возражение аналитиков в адрес Брентано, что он не поднимается до адекватной теории или анализа интенциональности, так и стандартное возражение феноменологов, что это испорчено нефеноменологическими влияниями, оба не попадают в цель» [Bartok, 2005, p. 460].

Показательно, что оба философских течения находят пересечение именно у Брентано, основной областью научных интересов которого была психология, а объектом изучения – сознание. Ту же тенденцию мы наблюдаем и у современных исследователей сознания, таких как Д. Деннет, Дж. Сёрл, Д. Чалмерс, В. Васильев и др. Эти представители аналитической философии, к коей они сами себя относят, не остаются чистыми аналитиками, прибегая также и к феноменологическим методам, что будет рассмотрено ниже.

Если это индивидуальное сознание, то феноменология есть точка зрения «от первого лица» познающего субъекта, очищенная от любых предпосылок. Если же понимать его вслед за Гуссерлем как трансцендентальное сознание, то феноменология есть точка зрения «от первого лица» трансцендентального субъекта, который недоступен нам эмпирически. Так или иначе, но речь идёт о взгляде «изнутри», о познающем cogito и стремлении достичь непосредственного знания, восприятия вещей и самого сознания через очищение этого «взгляда». Возможно, идеал феноменологии – это очищение индивидуального сознания до степени трансцендентального и, таким образом, создание подлинной науки, научного метода.

В аналитической философии (представленной многими философами начиная, по некоторым оценкам, с формальной логики Г. Фреге), которая противоположна по методу, общая цель сохраняется та же – научность. Но движение в её направлении осуществляется, как бы минуя cogito, посредством анализа логических систем, текстов, т. е. наиболее абстрактных, объективизированных средств. Научная система, текст, как бы начинают жить своей жизнью, и в связи с этим как бы появляется точка зрения «от третьего лица», которая представляет собой не продукт сознания какого-либо субъекта, а продукт здравого смысла внешнего по отношению к субъекту познающего агента.

Несложно заметить, что представленное таким образом отличие феноменологии и аналитической философии как противоположный выбор «точек обзора» (очевидно, это не единственный способ провести границу, а один из многих) позволяет прояснить, почему в области определения онтологического статуса сознания эти два философских течения стремятся к синтезу. Это связано с тем, что сознание представляет собой в различных отношениях одновременно и субъект, и объект познания, а его всестороннее рассмотрение требует взгляда как «от первого лица», так и «от третьего лица». Так, например, В. А. Ладов пишет: «…феноменология, что является уже не прогнозом, а констатацией существующего положения дел, всё больше и больше обращает на себя внимание со стороны когнитивной науки. Пожалуй, самая знаменитая проблема позитивно-научных исследований сознания – это проблема «mind – body» (сознание – тело).

Материалистические теории сознания, которые составляют основную массу исследований в области когнитивной науки, прилагают усилия к тому, чтобы исключить субъективность сознания из общенаучной картины мира. Для этого нужно постулировать сведение ментальных переживаний к их нейрофизиологической основе и заявить о возможности объективного исследования этих структур. Однако данная проблема оказывается более сложной, чем могли предполагать убежденные материалисты. И в последнее время некоторые представители когнитивной науки открыто начали заявлять приоритет first-person position (позиция первого лица) в изучении ментальных явлений в противовес third-person position (позиция третьего лица) – ортодоксальной точки зрения когнитивных исследований» [В. А. Ладов, 2001, с. 7–20]. Под материализмом Ладов, очевидно, имеет в виду аналитическую философию в её разновидности физикализма. Аналогичную точку зрения представляет С. Галлахер в статье «Возврат феноменологии в когнитивную науку» [S. Gallagher, 1997, p. 195–214].

Ту же мысль находим и у Т. Нагеля в часто цитируемой статье «Каково быть летучей мышью?». Нагель, как нам представляется, формулирует здесь задачу философии сознания в её современном представлении – определить сознание одновременно от первого и от третьего лица. Это колоссально сложная для философии проблема, так как непонятно, как возможен взгляд одновременно изнутри и со стороны, взятый в одном и том же отношении. Тем не менее без решения этой проблемы любой прогресс в философии сознания, по мнению ряда исследователей и по нашему мнению, сомнителен. В статье «Некоторые аспекты феноменологии Гегеля в сопоставлении с современными феноменологическими движениями» Метлов отмечает, что Гуссерль также озвучивал указанную проблему [В. И. Метлов, 2013, с. 5–24]. Например, в докладе «Кризис европейского человечества и философия» он замечает, что Я – это уже не изолированная вещь наряду с другими подобными вещами в заранее готовом мире; личности уже не «вне» друг друга и не «возле», но пронизаны друг-для-друга и друг-в-друге-бытием [Э. Гуссерль, 1986].

Прежде чем двигаться дальше и совершить попытку установить, какого рода теория может быть синтезом феноменологии и аналитической философии, как в своё время трансцендентализм в его кантовской форме стал одним из подходов к синтезу эмпиризма и рационализма, рассмотрим истоки того, что мы называем взглядом «от первого» и «от третьего» лица.

Точки зрения «от первого лица» и «от третьего лица» могут пониматься близко к категориям «субъективного» и «объективного», в соответствии с Т. Нагелем. Однако это не синонимы. Например, в точке зрения «от первого лица» всегда есть что-то объективное, на что указывает и Нагель в упомянутой выше статье: «В каком-то смысле феноменологические факты вполне объективны: один человек может сказать о другом, что тот переживает в данный момент». В то же время точка зрения «от третьего лица», существующая в какой бы то ни было репрезентации, не может быть полностью отстранена от репрезентирующего субъекта. Данное отличие важно, так как «субъективное» адресует нас к субъекту, тогда как «взгляд от первого лица» – к Я.

Рассматривая эпистемологические установки от первого и от третьего лица, несложно проследить их истоки. Заметим, что логически взгляд от первого лица – это уже некое отрицание (определение через контрадикторное отношение), а взгляд от третьего лица – всегда полагание, позитивная дефиниция (например, определение с помощью контрарного отношения). В отношении ряда понятий сложилось два взгляда, которые настолько тесно переплелись, что их иногда практически невозможно отличить друг от друга. Например, возможны два взгляда на материю. Позитивный: материя есть субстанция,  – и негативный: материя НЕ есть дух.

Негативный подход, или подход «от первого лица», вероятно, связан с Парменидом и Платоном («Софист», «Политик», «Горгий»), который развивает тему бытие – небытие. Именно эта тема находит развитие у Р. Декарта, а затем у И. Г. Фихте, который противопоставил Я и не-Я, т. е. определил не-Я от противного. Дальнейшим развитием этого подхода стала идея об интенциональности Брентано и разделение реальности на интенциональную (ментальную) и неинтенциональную (физическую). Что нашло отражение в феноменологии Э. Гуссерля и сегодня, например, у Д. Чалмерса и др. Таким образом, сформировалось некое негативное или волевое измерение материи и других категорий «от первого лица», ориентированное на субъекта познания. Этот же подход породил понятие «объективная реальность», которая противоположна субъективной реальности.

В. И. Ленин именно с помощью определения материи как объективной реальности опровергал «нематериальность» электричества (электричество тоже материя, так как существует объективно). Однако, по определению Ленина, данному в «Материализме и эмпириокритицизме», материя есть не только объективная реальность (негативный аспект), но также и вещь, данная в ощущениях (позитивный аспект). Этого, к сожалению, не замечают критики Ленина, в том числе и марксисты советского периода.

Позитивный подход, или подход «от третьего лица», развивался через осмысление различных качеств чего-либо (например, категории Аристотеля). Если в негативном подходе единственное качество материи есть качество быть противоположностью сознания, то в позитивном подходе материя приобретает различные свойства – такие как данность в ощущениях, протяжённость, плотность, вещественность, множественность, физичность. Это понимание формируется через Демокрита (материя состоит из атомов), Гольбаха (материя дана в ощущениях), также и через Декарта (материя обладает протяжённостью, плотностью) и др. Материя здесь дана как субстрат, нечто, порождающее чувства, т. е. позитивное, данное не в отрицании, а в утверждении, нечто, имеющее качества. При этом если обобщить все эти качества, то они могут быть объединены, например, в понятии «информационность». Материя оказывается средой для коммуникации с собой, другими субъектами, миром. То, что дано в ощущениях сразу всем субъектам (доступно всем субъектам), обладает информационностью. И, собственно, через это свойство – быть средой коммуникации – материя оказывается данной для познания. Отсюда понимание материи как среды, которая способна передавать информацию, ощущения, и понимание сознания как информации («информация об информации» у Д. И. Дубровского, «информация изнутри» у Д. Чалмерса).

Далее этот подход выразился в определении материи как вещества или поля. Важно отметить, что такое понимание материи есть позиция, возможная лишь от «третьего лица» по отношению к другим субъектам, либо по отношению к себе как иному субъекту – объекту. Эту мысль подтверждает Ч. Пирс, который отметил, что субъектом познания является не один человек, а общество (сообщество учёных).

Заметим, что односторонняя дефиниция материи не приводит к цели. Неудивительно, что определение Ленина, как было показано выше, содержит как «позитивную», так и «негативную» часть. По аналогии с материей, односторонняя дефиниция сознания также не может быть достаточной. Поэтому, определяя онтологический статус сознания, аналитическая философия вынуждена обращаться к феноменологии. И наоборот. Однако применение двух методов «друг за другом» не даёт синтеза.

Представим, что учёный описывает феномены сознания путём использования языка (другого способа у него нет). Осознав определённые сущности сознания путём феноменологической редукции в чистом восприятии, учёный не может описать их точными понятиями, так как в процессе феноменологической редукции меняются субъект-объектные отношения. Учёный начинает «смотреть» на предмет по-новому. Меняется соотношение субъективного и объективного, происходит развитие. Получается ситуация бесконечного регресса и уточнения феноменов и понятий.

Так, Декарт выделил вещь мыслящую и вещь протяжённую, чем создал психофизическую проблему. Брентано уточнил это деление и выделил интенциональное (ментальное) и неинтенциональное (физическое), локализовав психофизическую проблему. Чалмерс усилил разделение ментального на феноменальное и психологическое, ещё более уточняя задачу до деления на легкую и трудную проблему сознания. Н. Блок разделил сознание на феноменальное (ф-сознание) и сознание доступа (д-сознание) [N. Block, 1997]. Причём разновидности сознания у Блока – это, по сути, два вида феноменального сознания в понятии Чалмерса.

То есть что происходит в плане познания? Учёный путём феноменологической редукции познаёт всё более глубокие сферы существования и путём того, что можно было бы назвать информационной (или лингвистической) редукцией, придаёт этим сферам значение души, ментальности, феноменальной ментальности, ф-сознания и т. д. При этом он как субъект познания как бы становится всё меньше субъектом и всё больше объектом. Но этот процесс нельзя признать законченным и вообще конечным, так как он развивается вместе с познанием. В данном случае в формулировке проблемы каждый раз выделяются сущности с разным соотношением субъективного и объективного, случайного и закономерного, взгляда «изнутри» и «со стороны». И деление продолжится, пока в сознании человека не будет проведена точная граница между случайным и закономерным, объективным и субъективным, внутренним и внешним, что, очевидно, нельзя сделать, так как этой границы не существует. С. Рубинштейн по этому поводу в «Бытии и сознании» пишет: «Важно прежде всего осознать, что субъективное, всегда являясь преломлением объективного, никак не может быть вовсе обособлено от объективного. Обособление психического как субъективного от объективной реальности – прямой путь к субъективизму, к неверному, субъективистскому пониманию субъективного» [С. Л. Рубинштейн, 1957, с. 61].

В этом отношении можно разделить также и скептицизм Деннета в адрес возможности выделить Я в качестве обособленного внутреннего агента. Н. С. Юлина в книге «Философский натурализм» замечает: «Несостоятельность такого образа сознания – Деннет именует его «Картезианским Театром» («Я» в нём выступает «режиссёром») – в немалой степени обусловлена тем, что он содержит массу неразрешимых парадоксов. Это парадокс регресса (где находится источник самости?), парадокс никем не означенного «Означивателя» (откуда у самости возникла смыслообразующая способность?), парадокс «Наблюдателя» (как можно наблюдать ментальные события и одновременно быть их творцом?), проблему ментальной самоактивности (каков статус ментальной каузации в сравнении с физической каузацией)» [Н. С. Юлина, 2007, с. 122].

Все перечисленные парадоксы есть отражение антитезы взглядов от первого и от третьего лица. Взгляд от первого лица постулирует, что само это лицо существует, но при этом оно всегда остается за кадром, и, чтобы его обнаружить, необходим взгляд со стороны. Взгляд от третьего лица, напротив, исходит из того, что все точки зрения равноправны и не имеют преимущества, что делает бессмысленным «приватное» измерение субъекта. Следовательно, чтобы установить действительную природу Я, необходимо следовать приведённым рекомендациям Т. Нагеля и стремиться получить одновременное представление «изнутри» и «снаружи».

Прежде всего рассмотрим, как взгляд «снаружи» приводит к необходимости взгляда «изнутри» на примере нескольких современных аналитических философов, прибегающих к феноменологии.

Известный австралийский философ Д. Чалмерс использует метод аналитической философии, однако его главный вывод, который он сформулировал под названием «трудная проблема сознания», имеет феноменологические корни [Д. Чалмерс, 2013]. Генеральная линия философии Чалмерса строится следующим образом. Он утверждает, что ментальные состояния «могут быть, но могут и не быть сознательными» [там же, с. 22] и, следовательно, можно выделить сознательные ментальные состояния, которые он называет «феноменальное ментальное», и состояния, не требующие сознания – «психологическое ментальное». Заметим, что такое разделение принадлежит не аналитику Чалмерсу, а Чалмерсу феноменологу, который выделяет психологический аспект ментального не в естественной (позитивной) установке, как бессознательное, а исключительно на основании отрицания: психологическое, т. е., по Чалмерсу, не требующее сознания. Однако далее автор стремится уйти от бесполезной для аналитика дихотомии и дать позитивные определения каждому из понятий. Феноменальному ментальному он по-прежнему приписывает качество сознательного опыта, а психологическое ментальное приобретает новое (уже аналитическое) измерение – «понятие ментального как каузальной, или объяснительной, основы поведения» [там же, с. 29].

Таким образом, Чалмерс даёт психологическому ментальному два определения. Негативное (здесь феноменологическое) – не требующее сознания, и позитивное (здесь аналитическое) – каузальная основа поведения. Если бы эти определения дополняли друг друга, то можно было бы говорить о том, что философ разными способами объясняет понятие и обогащает его содержание. Однако два данных определения очень скоро вступают в противоречие, так как автором в них невольно подразумевается, что «сознательность» не создаёт «каузальной основы поведения». Пытаясь определить природу сознания, философ задаётся вопросом, какую каузальную роль оно играет. Поскольку мы имеем дело, если сознание не несет каузальной нагрузки, с эпифеноменализмом сознания, а именно с такого рода теорией, по которой сознание есть эпифеномен. И в этой теории необходимо решать проблему не функциональной или эволюционной роли сознания, т. е. отвечать на вопрос: «зачем» сознание появилось, а проблему удивительного возникновения этого «бесполезного» явления. Чалмерс, к сожалению, не замечает, что пытается решить проблему, которую сам же и создал в начале рассуждений.

В философской концепции Д. Чалмерса тесно переплетаются феноменологические и аналитические аспекты. И как было показано на одном из примеров, последовательное применение методов двух философских традиций одновременно и необходимо в области философии сознания, и приводит к противоречию.

Аналитик Дж. Сёрл также «исповедует» оба метода. В духе аналитической философии он склонен к редукционизму, который он называет биологическим натурализмом, но, с другой стороны, он же является автором аргумента китайской комнаты [J. Searle, 1990, p. 26–31] и сторонником интенциональности. Сёрл начинает книгу «Открывая сознание заново» с решения проблемы сознания. Используя взгляд «от третьего лица», он пишет: «Вот это решение: ментальные феномены причинно обусловлены нейрофизиологическими процессами в мозге и сами являются свойствами мозга» [ibid., p. 24]. Однако на этом книга не заканчивается, а только начинается, так как философ остается неудовлетворён видением лишь «снаружи», и он тратит целую книгу на то, чтобы сочетать взгляд «снаружи» и «изнутри». В частности, он утверждает: «Поскольку ментальные феномены сущностным образом связаны с сознанием и поскольку сознание, в сущности, субъективно, из этого следует, что онтология ментального, в сущности, есть онтология от первого лица» [ibid., p. 40]. И далее философ вынужден обращаться к проблеме интенциональности и многим другим. Но возникает вопрос: какова ценность данного Сёрлом в начале книги решения «от третьего лица», если сам же он утверждает, что решение должно быть «от первого лица»? Тем не менее Сёрл не отступается и от первоначального решения, надеясь как-то его сочетать с дальнейшими выводами. Однако и здесь синтез не получается. Концепция Сёрла, по сложившемуся мнению, представляет собой множество ярких, но разрозненных идей.

Д. Деннет, один из наиболее последовательных аналитиков сознания нашего времени, старается максимально избавить свою теорию от влияния феноменологии. Деннет ориентирован на практическое применение своих изысканий, и он весьма заинтересован в том, чтобы разработать полезный метод для изучения или воссоздания сознания, нежели в чём-то еще. Ему принадлежит, например, статья с говорящим за себя названием: «Как исследовать человеческое сознание эмпирически» [Д. Деннет, 2005]. В этой статье он даёт довольно-таки узкие практические советы по указанной теме. Он же уделяет много внимания проблеме создания искусственного сознания. То есть фактически философа заботит проблема не столько «понимания», сколько «объяснения», что заметно упрощает задачу избегания феноменологии. Однако тем более показательно, что и Деннет не смог полностью избавиться от феноменологии и необходимости взгляда «от первого лица» в философии сознания, когда он обращается к проблеме Я. Он пишет: «How can it be "Up to me"»? [D. C. Dennett, 2004, p. 134]. Вопрос как бы лишённый смысла для аналитика и очень понятный для феноменолога. И неважно, что в дальнейшем Деннет «элиминировал сознание, а вместе с ним – и самоактивную самость» [Н. С. Юлина, 2007, с. 121]. Главное, что он задаётся этим вопросом и, прежде чем сделать основной вывод своей концепции, затрагивает феномен бытия «от первого лица». Следовательно, его вывод, что сознание есть эпифеномен, – вывод феноменолога, даже несмотря на то, что его доказательство строится на аналитических аргументах. Дело в том, что невозможно ответить на вопрос, не задавшись им.

Теория сознания В. В. Васильева приводится философом в книге «Трудная проблема сознания» и главным образом в книге «Сознание и вещи: Очерк феноменалистической онтологии». В первой из указанных книг автор склонен к аналитической традиции, посвящая значительное место рассуждению о «здравом смысле» (Д. Мур) как о методе. «Здравый смысл» оказывается у Васильева необходимым обоснованием для его изначальной установки онтологии сознания: чужое сознание существует, другие люди тоже сознательны. Во второй упомянутой книге философ обращается к феноменологии, сочетая её с аналитическим подходом. Он пишет: «Итак, чтобы добиться реального прояснения наших онтологических установок, мы не должны ограничиваться дескрипциями, а должны прибегать также к умозаключениям и доказательствам» [В. В. Васильев, 2014, с. 20]. А также: «Поскольку наши рассуждения развёртываются в феноменологической плоскости, можно назвать их "феноменологическими дедукциями"» [там же]. Далее автор упоминает «аргументативную феноменологию», отличая её от дескриптивной феноменологии Гуссерля. Эти эпистемологические рассуждения, вероятно, направлены на преодоление односторонности аналитического и феноменологического подходов в том смысле, который обсуждается в данной статье.

Однако, как нам представляется, теория Васильева не совершает требуемого синтеза двух подходов, так как он концентрируется в итоге на аналитической стороне вопроса. Так, в книге «Сознание и вещи» Васильев приходит к локальному интеракционизму. То есть к теории взаимной каузальности сознания и мира (ментального и физического), но на локальном уровне. «Чтобы говорить об интеракционизме, мы должны оставаться в рамках локального рассмотрения материальной системы, продуцирующей поведение» [там же, с. 177].

Представляется, что говорить о локальной каузальности сознания невозможно, так как сознание не локализуется в пространстве. И это связано с тем, что сознание не является вещью или материальным процессом, который совершается в пространстве. Поэтому аргумент локального интеракционизма оказывается близок к позиции физикализма.

Переходя к тому, что мы назвали бы попыткой синтеза двух философских походов, обратим внимание на те обстоятельства, которые предшествуют этому синтезу. Во-первых, феноменология и аналитическая философия берут начало из одного источника – стремления к научности. Во-вторых, еще Ф. Брентано сочетал оба метода при решении проблем онтологии сознания. Аналогичная ситуация, как мы видим, имеет место у многих авторов и в современной философии. Это связано с тем, что в философии сознания очень сложно быть только феноменологом или только аналитиком. В-третьих, применение двух методов последовательно – друг за другом – приводит к противоречиям, антиномиям. Или, по крайней мере, не даёт необходимого решения проблемы, которое, как было указано, подразумевает одновременное видение и «изнутри», и «со стороны». Но данное видение сложнодостижимо, так как очень вероятно в итоговом выводе «пристать» к одному из полюсов, «оторвавшись» от второго.

Представляется, что один из вариантов синтеза взглядов «от первого» и «от третьего лица» был предложен советской философско-психологической школой. Проблема сознания есть проблема идеального, а следовательно, в том числе и социального, а не только индивидуального, физического, логического или информационного уровней. Этот вывод стал результатом глубокой философской проработки проблемы сознания в немецкой классической философии, а затем представителями материалистической диалектики (Л. Выготский, С. Рубинштейн, Э. Ильенков и др.). Замечательно, что это направление философии начинается с кантовской критики рационализма и эмпиризма и, в частности, критики Декарта (но, конечно, не заканчивается Кантом).

В чем суть критики Кантом Декарта? Кант замечает: «Положение, гласящее, что Я, который мыслю, должен в мышлении всегда считаться субъектом и чем-то, что, будучи присущим мышлению, может рассматриваться не только как предикат, есть суждение аподиктическое и даже тождественное; однако оно не означает, что я как объект составляю самостоятельную сущность, или субстанцию. Последнее утверждение заходит очень далеко и потому требует данных, которых в мышлении вовсе нет…» [И. Кант, 1998, с. 223]. Иными словами, Кант критикует положение Декарта о том, что сознание есть субстанция. Он приходит к контринтуитивному заключению, что сознание есть не субстанция и вообще не содержание, а «форма представлений вообще» [там же, с. 222]. (Это в том числе соотносится с выводом об интенциональности сознания. Сознание не имеет собственного содержания, и поэтому всегда есть сознание чего-то.) В этом смысле сознание как форма не может становиться объектом, но оказывается условием для всех объектов. Однако важно заметить, что Кант (и вообще трансцендентализм) выделяет два уровня сознания – эмпирический и трансцендентальный. Или, иначе, Я определяемое и Я определяющее. И если второе не может становиться объектом, то первое оказывается объектом для второго. «Не осознание определяющего Я, а только осознание определяемого Я, т. е. моего внутреннего созерцания… и есть объект» [там же, с. 223].

Последнее соображение Канта выглядит устоявшимся стереотипом, однако в сочетании с его утверждением, что сознание есть «форма представлений вообще», оно приобретает актуальный смысл, что объектом может становиться только содержание, т. е. «Я определяемое», но не форма – «Я определяющее». В этом смысле известный спор Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского есть во многом спор о том, что есть сознание – содержание или форма. У Ильенкова идеальное есть только форма. «Идеальное – <…> форма духовного производства» [Э. В. Ильенков, 1962, т. 2, с.  219–227]. «Идеальное непосредственно существует только как форма (способ, образ) деятельности общественного человека, т. е. вполне предметного, материального существа, направленной на внешний мир» [там же]. «От структур мозга и языка идеальный образ предмета принципиально отличается тем, что это – форма внешнего предмета» [там же]. У Дубровского идеальное, напротив, есть именно содержание. Поэтому он использует вместо понятия идеального термин «субъективная реальность». «Вполне естественно утверждать, что всякое явление субъективной реальности (всякое явление сознания) есть информация, ибо оно интенционально, что-то отображает, есть определённое "содержание"» [Д. И. Дубровский, 2007, с. 125].

И. Кант называет наше стремление увидеть в сознании объект трансцендентальным паралогизмом, который свойствен рассудку. То есть это не логическая ошибка, а закономерное убеждение, возникающее в силу особенностей познавательных способностей. Именно поэтому так сложно отказаться от данного убеждения здравого смысла, но именно оно содержит противоречия. Как замечает В. И. Метлов, «диалектика Канта – паралогизмы и антиномии – призвана привести читателя к убеждению в невозможности выделить в качестве объекта исследования сознание» [В. И. Метлов, 2013, с. 11]. Следовательно, оставаясь на позициях «сознание есть объект», мы неизбежно оказываемся в поле противоречий, паралогизмов и антиномий.

Заметим, что точки зрения «от первого лица» и «от третьего лица» подразумевают сознание как объект. Вообще такие понятия, как «лицо», «Я», «субъект», «Я определяемое», «Я эмпирическое», «агент», «психологическая ментальность», «трудная и лёгкая проблема сознания», подразумевают сознание как объект в том смысле, что сознание подвергается «расчленению» на определяющую и определяемую части и определяемое сознание выполняет роль объекта. Но, как и в случае с проблемой гомункула, возникает вопрос: что определяет Я определяющее? Иной подход к субъект-объектному отношению может быть развит на основе теории отражения.

Теория отражения, на которой базируется философия сознания советской философско-психологической школы, есть, по нашему мнению, такого рода теория, в рамках которой может быть произведён синтез взглядов от первого и от третьего лица. Дадим краткую характеристику этой теории. В книге «Бытие и сознание» Рубинштейн подводит следующую базу к теории отражения. «Всякое действие есть взаимодействие…» [Рубинштейн С. Л., 1957, с. 10]. «Всякое взаимодействие есть в этом смысле отражение одних явлений другими» [там же]. «…результат того или иного воздействия на любое явление обусловлен внутренней природой последнего; внутренняя природа явлений представляет ту «призму», через которую одни предметы и явления отражаются в других» [там же, с. 11]. «…воздействие каждой вещи на другую преломляется через свойства этой последней, вещи «отражают» друг друга» [там же]. Из приведённых положений вытекают два важных следствия для обсуждаемого вопроса.

Во-первых, невозможен взгляд только от первого или от третьего лица. В силу того, что любое действие есть взаимодействие, каждый взгляд порождает противоположный. И, во-вторых, оба взгляда, как изнутри, так и снаружи, имеют общую природу, так как являются отражением друг друга. Проблема заключается в том, чтобы установить эту природу.

Диалектический подход к проблеме сознания, развитый советской философско-психологической школой, исходит из принципа активности субъекта. «Идея диалектики рождается на основе признания активной роли субъекта в формировании изучаемого объекта» [Метлов В. И., 2005, с. 42]. Этот подход находит своё выражение преимущественно в субъектно-деятельностной теории С. Рубинштейна, А. Леонтьева, А. Брушлинского и знаково-речевом подходе М. Бахтина, Л. Выготского и др. Единство обоих подходов заключается в следующей формуле, которую описал Брушлинский: «…субъект, осуществляющий психическое как процесс, – это всегда и во всём неразрывное живое единство природного и социального. В психике человека нет ничего, что было бы только природным, но не социальным, или только социальным, но не природным; вопреки широко распространённой точке зрения, даже на высших этапах духовного развития личности психическое не перестаёт быть природным и не становится чисто "социальным"» [Брушлинский А., 2004, с. 66–91].

Теория отражения в приведённом варианте имеет несколько важных преимуществ. Во-первых, «свойство отражения» постулируется базовым для материи. Материя здесь понимается значительно шире, чем принято считать, и тем более шире, чем в «современном» материализме. В процессе эволюции это свойство проявляется на разных уровнях движения материи. Поэтому теория отражения не ищет ответ на вопрос, как возникло сознание, а старается понять, в чём состоят особенности данной формы движения материи. Во-вторых, в теории отражения соотношение между материей и духом может принимать более сложный вид, чем отношение первичности-вторичности. Известна формула, что без субъекта нет объекта, а без объекта нет субъекта. Таким образом, теория отражения открыта для дальнейшего развития, которое может быть связано с тем, что не только субъект постулируется как познающий «агент», но и взаимодействующий с субъектом мир приобретает эти черты. В-третьих, теория отражения подразумевает более сложную форму детерминизма, которая отлична от простой каузальности и ближе к Лейбницу, нежели к Декарту. Виктор фон Вайцзеккер пишет: «Ибо на место каузально-механической зависимости выступило подобное гештальту соответствие между внешним миром и организмом. Такое соответствие отвечает больше предустановленной гармонии Лейбница, чем каузальному действию Декарта» [Viktor von Weizsäcker, 1977, p. 57].

Простая каузальность представляется чем-то, не отвечающим требованиям науки. Создаётся впечатление, что детерминизм между физическими объектами лишён чего-то третьего. Скажем, после соударения бильярдные шары разлетаются, так как, казалось бы, непосредственно контактируют. Шары как бы детерминируют поведение друг друга. Однако разлетание происходит не только из-за самих шаров, но и в силу того, что они существуют в рамках действия электромагнетизма. В то же время вопрос «Почему существует электромагнетизм?» – остаётся за скобками. Возникает убеждённость, что есть какой-то непосредственный детерминизм между бильярдными шарами. Хотя на самом деле в таком, казалось бы, простом физическом детерминизме всегда есть что-то, что не есть физический объект (так как электромагнетизм может быть признан объектом только в познавательном смысле), а есть условие, в которое физические объекты помещены. То есть детерминизм типа объект-объект представляется недопустимым упрощением.

Как ни странно, но, рассуждая о взаимосвязи психического и физического, часто поступают так же, как в случае с шарами, а именно требуют того, чтобы был установлен механизм непосредственной каузальности между первым и вторым, тогда как первое может выступать, например, условием для второго, одновременно находясь с ним в неразрывном единстве. Никто не задаётся вопросом о детерминизме между гравитацией и материей, так как первое выступает в качестве условия для второго, хотя и неразрывно связано с ним. Если сознание, например, есть некая форма условия, в котором могут пребывать физические объекты, то соотношение сознания и материи (в данном случае психического и физического) может быть подобно соотношению между гравитацией и силами гравитации. (К этой точке зрения оказывается близок Д. Чалмерс, однако его философии недостаёт диалектики, и он вынужден рассуждать об опыте, который получает, например, «термостат».)

Так как теория отражения приобретает аутентичный смысл лишь в русле диалектики, то она подразумевает принцип развития форм движения материи, историзма. Это означает, что имеет место эволюция и усложнение форм движения, а вместе с этим и самого отражения. Причём усложнение форм отражения связано с возрастанием степени индивидуальности процесса отражения и отражаемых явлений и процессов. При этом чем выше степень индивидуальности процесса отражения, тем в большей степени само отражение участвует в детерминации процессов. Можно было бы говорить об индивидуальной форме детерминации или о своего рода законотворческом свойстве процесса отражения на высших его стадиях, когда отражение становится условием, в рамках которого протекают различные процессы.

Аргументы в пользу этого можно найти у таких разных авторов, как Эльзассер [W. M. Elsasser, 1981, p. 131–150], для которого биологический детерминизм есть механизм плюс индивидуальность, и Рене Том [Том Р., 1970, с. 157], утверждающий, что в современной физике вполне допустимы антропоморфные модели.

Как уже было указано выше, теория отражения может быть доработана. В частности, эта теория имеет двоякое отношение к проблеме субъект-объектных отношений. С одной стороны, отражение есть равноправный тип взаимодействия, так как субъект и объект отражают друг друга. Однако в теории отражения, например в версии Рубинштейна, активная роль принадлежит только одной из сторон. Хотя философ проявляет двойственность в вопросе, какая из сторон активна. В «Бытии и сознании» Рубинштейн пишет: «Мозг – только орган психической деятельности, человек – её субъект… познаёт и изменяет мир не мозг, а человек» [Рубинштейн С. Л., 1957, с. 7]. Он же ранее замечает: «Мозг – только орган психической деятельности, а не её источник. Источником психической деятельности является мир, воздействующий на мозг» [там же, с. 6]. Таким образом, мир признаётся источником, а человек – субъектом психической деятельности. Но и источник, и субъект могут пониматься как активные начала. В то же время теория Рубинштейна исходит из такого понимания субъекта, в котором он лишён свойства быть источником. И в этом понимании отношение «отражения» оказывается неравноправным: мир определяет человека, а человек познаёт мир. Если же придерживаться теории равноправного отражения, то придётся с необходимостью рассматривать и такую форму взаимодействия, в которой человек представляет собой «загадку» для мира, и мир также познаёт человека.

В этом смысле окажется, что не только человек познаёт мир, описывая это в книгах, но и материальный мир познаёт (адаптируется) «мир человека», описывая это в мозге человека на уровне нейронных связей, а также на генетическом уровне. Так как процесс отражения является двусторонним, данное рассуждение адресует нас к теме свободы и необходимости. Познание мира, как показывает история науки, есть некая фиксация явлений и процессов в форме необходимости. Даже случайность и неопределённость в этом смысле понимаются как форма необходимости. Познание же миром человека должно быть некоей формой фиксации свободы и адаптации к этой свободе. То есть на том этапе эволюции, когда человека ещё не существует, может быть рассмотрена такая форма познания, когда необходимость адаптируется к свободе, выраженной в той или иной форме. Возможно, именно такая дополненная теория отражения позволит произвести синтез взглядов «от первого» и «от третьего» лица.

Список литературы

Брушлинский А. В. Субъектно-деятельностная теория и знаково-речевой подход в психологии // Наука и ее методы накануне XXI столетия: НОЦ Образование XXI век / Под ред. В. И. Метлова. М., 2004.

Васильев В. В. Трудная проблема сознания. М., 2009.

Васильев В. В. Сознание и вещи: Очерк феноменалистической онтологии. М., 2014.

Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Вопросы философии. 1986. № 3.

Деннет Д. Как исследовать человеческое сознание эмпирически / Пер. с англ. Н. С. Юлиной // История философии. М., 2005. Вып. 12.

Дубровский Д. И. Сознание, мозг, искусственный интеллект. М., 2007.

Ильенков Э. В. Идеальное // Философская энциклопедия. М., 1962.

Кант И. Критика чистого разума. Симферополь, 1998.

Ладов В. А. Аналитическая философия и феноменология // Логос. 2014.

Метлов В. И. Диалектика и современное научное познание // Философия и общество. 2005. № 4.

Метлов В. И. Некоторые аспекты феноменологии Гегеля в сопоставлении с современными феноменологическими движениями // Философия и общество. 2013. № 4.

Нагель Т. Каково быть летучей мышью? / Пер. с англ. М. А. Эскиной. Самара, 2003.

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание: О месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира. М., 1957.

Сёрл Дж. Открывая сознание заново / Пер. с англ. А. Ф. Грязнова. М., 2002.

Том Р. На пути к теоретической биологии. М., 1970.

Чалмерс Д. Сознающий ум: В поисках фундаментальной теории / Пер. с англ. В. В. Васильева. М., 2013.

Юлина Н. С. Философский натурализм: О книге Дэниела Деннета «Свобода эволюционирует». М., 2007.

Bartok Ph. J. Journal of the History of Philosophy. Oct. 2005. Vol. 13. № 4.

Block N. On a confusion about a function of consciousness // The nature of consciousness / Ed. by N. Block, O. Flanagan, G. Guzeldere. Cambridge (Mass.), 1997.

Dennett D. C. Freedom evolves. N.Y., 2004.

Elsasser W. M. Principles of a new biological theory: A summary. Journal Theoretical Biology. 1981. № 89.

Gallagher S. Mutual enlightment: Resent phenomenology in cognitive science // Journal of Consciousness Studies. 1997. Vol. 4. № 3.

Heidegger M. The basic problems of phenomenology. Indiana university press. 1988.

Weizsäcker V. von. Natur und Geist Taschenbuch. 3 Auflage (Gebraucht – Akzeptabel). Kindler, 1977.

Введение ко второй статье

Я, к сожалению, не был знаком с Эвальдом Васильевичем Ильенковым. Он совершил самоубийство в 55 лет, в 1979 году, то есть в год моего рождения. Но мне посчастливилось быть знакомым с его оппонентом, Давидом Израилевичем Дубровским. Для многих и для меня Дубровский является живым воплощением силы духа в своём творчестве и в своей жизни. Несмотря на возраст, философ продолжает много работать, читать лекции, а также заниматься своим хобби – единоборствами.

Между учёными, знакомыми со знаменитым спором между Ильенковым и Дубровским, до сих пор принято задавать вопрос: а ты на чьей стороне? Этот спор разворачивался еще до моего рождения, но и меня постигла эта участь. Когда я впервые сообщил своей коллеге в МГУ, что занимаюсь проблемой онтологии сознания, она сразу же участливо спросила меня, на чьей я стороне. Считаю ли я, что идеальное – есть субъективная реальность и созданное явление ограничено мозгом человека, как Дубровский, либо что идеальное выходит за рамки мозга и в каком-то смысле существует объективно за границами субъективной реальности, как Ильенков?

Когда этот вопрос был задан, он перестал для меня быть просто историей отечественной философской мысли. Я всерьёз задумался об этом и не смог сразу найти ответ. Интуитивно я всегда симпатизировал функционализму и поэтому был на стороне Дубровского, который казался мне понятным и значительно более близким к материализму и вообще науке, но за Ильенковым стоял не только его любимый Гегель, а что гораздо более важно, за ним стоял и Платон. Это было серьёзным вызовом. С одной стороны – биологический натурализм и наука, с другой – ностальгия по метафизике мира идей, которой Ильенков придавал неописуемую притягательность и научную легитимность. И я решил дать собственную трактовку старого спора.

В этой статье мне, кажется, удалось нащупать важную деталь, которую никто из академических учёных не собирался рассматривать в силу её кажущейся нелепости. Я показал, что Дубровский неизменно говорит о сознании как о содержании, опуская его как форму, тогда как Ильенков делает ровно наоборот – игнорирует вопрос содержания. Моё смелое утверждение подтвердилось не только по смыслу, но и даже статистически. Изучая публикации этих авторов, несложно заметить частоту совместного использования этих слов.

Работая над этой статьёй, я был полностью и всецело влюблен в монизм. Моим героем был древнегреческий философ Фалес, который, вполне возможно, первым решил искать первопричину всего мироздания и провозгласил, что это вода. После этого прорыва до Платона было уже рукой подать, думал я, не замечая того, что сам всё меньше и меньше верю в монизм, коль скоро всерьёз противопоставляю сознание в качестве формы сознанию в качестве содержания. Сама мысль об этом, как я теперь понимаю, неизбежно должна приводить к дуализму, потому что вслед за ней возникает вопрос: можно ли, воссоздав содержание сознания, воссоздать также и его форму? Или это принципиально «разные вещи»?

Данную статью авторы русскоязычной «Википедии» решили упомянуть на страницах, посвященных Ильенкову и Дубровскому. Я был этому несказанно рад и мотивирован работать дальше.

Статья 2. Историческая онтология сознания. Проблема соотношения формы и содержания на примере некоторых положений концепций Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского[5]

В свете современной аналитической проблематики сознания известная дискуссия Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского может приобрести ещё одно новое звучание. Для Дубровского сознание есть прежде всего содержание, тогда как у Ильенкова оно – только форма. Этот аспект важен при рассмотрении онтологии исторического в сознании. Новое рассмотрение данного спора позволяет исследовать вопрос об онтологическом статусе «сознания как формы» в отличие от «сознания как содержания». При детальном рассмотрении этот вопрос сводится к проблеме: является ли сознание таким же фиксируемым в моменте времени процессом, как все иные процессы, до сих пор известные науке, такие как память и другие? С этой точки зрения историческая онтология сознания, рассматривающая свой объект как историческую форму взаимодействия различного рода общественных и иных отношений, выступает в качестве альтернативы преобладающим сегодня в аналитической философии упрощённой физикалистской и излишне сложной дуалистической онтологиям сознания.

* * *

Если существует «лакмусовая бумага» в философии сознания, то это вопрос о том, будет ли обладать сознанием полная физическая копия мозга человека. Речь идёт, конечно, не о тех проявлениях сознания, которые мы внешне фиксируем у сознательных существ, а о внутренней составляющей – феноменальном сознании в понимании Т. Нагеля, Д. Чалмерса и др. С одной стороны, этот вопрос адресует нас к самым базовым философским понятиям, таким как материя, идеальное и т. д., но с другой – утверждать, что этот вопрос есть вопрос о первичности материи или сознания, или, в актуальной его современной форме, вопрос о монизме и дуализме, всё же неверно. На первый взгляд, действительно, дуалист должен ответить, что физическая копия не будет обладать сознанием, так как помимо материи есть что-то ещё, а материалист – что будет, так как материя – это всё, из чего состоит наш мир и мы сами. Однако если в отношении дуалиста это, скорее всего, верно, то материалист далеко не так одномерен. И в этой связи новую актуальность приобретает известный спор советских материалистов, марксистов Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского. Спор тем более интересный, что представляет собой дискуссию двух материалистов об идеальном.

Прежде чем дать новую интерпретацию этому спору, рассмотрим более подробно поставленный в начале статьи вопрос. Что на самом деле он означает? То есть в чём, по существу, может состоять отличие, скажем, Ивана Ивановича от его полной физической копии, созданной искусственно? Этот вопрос довольно-таки актуален в наше время, так как техника позволяет создавать весьма точные копии человеческого мозга, и если сегодня они ещё значительно уступают оригиналу, то через десять лет ситуация изменится. Например, еще в 2013 г. Евросоюз выделил 1 млрд евро на программу изучения человеческого мозга «The Human Brain Project».

Проект реализуется в Швейцарии под руководством нейробиолога Генри Макрама и объединяет специалистов из 26 стран. В рамках проекта учёные создают точную модель мозга вплоть до синапсов, используя суперкомпьютер и цифровые технологии. Основная задача этого проекта – поиск методов лечения ментальных расстройств, однако на волне общего энтузиазма уже сегодня на мировом рынке появляются компании, которые предлагают просканировать мозг клиента, чтобы в будущем, когда станут доступны необходимые технологии, можно было восстановить его личность. Поэтому вопрос о том, будет ли физическая копия мозга обладать сознанием, перестал быть только гипотетическим.

Здесь, конечно, следует сделать оговорку. В современных исследованиях речь не идёт о полной физической копии. Наука сегодня способна воссоздать только нейронную копию, то есть макроструктуру мозга. О копировании мозга на уровне хотя бы атомов, не говоря уже об электронах, кварках и т. д., не может быть и речи. Аналогично невозможно воссоздать и все возникающие в мозге физические поля. Говоря строго, вследствие принципа Гейзенберга, по которому точно могут быть известны либо координаты, либо импульс каждой частицы, полную физическую копию мозга создать в принципе невозможно, вне зависимости от нашего технического уровня. Реально достижима только копия его нейронной или даже молекулярной структуры. Однако данная оговорка ничего не меняет для упомянутого мысленного эксперимента, где речь идёт о гипотетической полной физической копии.

Итак, в чём отличие реального Ивана Ивановича от полной физической копии, если ставить вопрос гипотетически и в рамках материализма? Ответ вполне очевиден: он отличается только своей историей и конкретным расположением во времени и пространстве, то есть своими координатами. Вопрос о координатах мы временно опустим и рассмотрим исторический аспект. В этом смысле оригинальный Иван Иванович рождается и проходит эволюционный путь от состояния бессознательного младенца до полноценного члена общества, а второй возникает относительно быстро в результате сканирования и прототипирования как готовый продукт. Если следовать стереотипам физикалистского мышления, то такое различие – история личности – не играет роли.

Коль скоро полная физическая копия Ивана Ивановича содержит все нейронные связи, все физические частицы и поля, расположенные аналогичным образом и имеющие соответствующие импульсы, то она имеет и сознание, причем подобное сознанию оригинала. Для физикализма в сущности нет разницы, каким образом Иван Иванович появился. Но действительно ли это не важно и для материализма вообще? Действительно ли для материализма не играет роли, какова история Ивана Ивановича, а важен только временной срез физических фактов? И здесь мы возвращаемся к упомянутому выше спору двух советских материалистов.

Суть их разногласия, как многократно отмечалось, заключается в том, как именно понимать природу идеального. Для Дубровского идеальное есть субъективная реальность – продукт человеческого мозга, а следовательно, явление в первую очередь индивидуально-биологического характера. Для Ильенкова идеальное, напротив, – свойство общественно-исторического процесса, субъективный образ объективной реальности. Следовательно, несложно заметить, что в «ильенковском» сознании исторический аспект играет огромную роль, в то время как для Давида Израилевича он как бы вторичен, а точнее излишен, необязателен. Будучи функционалистом, Дубровский придерживается мнения, что одно и то же содержание может быть выражено на разных носителях и, следовательно, на определённом этапе наука овладеет технологией переноса «души» человека с естественного носителя (мозга, как он считает) на искусственный.

Следует, правда, отметить, что в одной из последних книг Дубровский критикует профессора А. А. Болонкина, который утверждал в 1998 г., что компьютерная модель нейронной структуры мозга может быть сохранена, благодаря чему человек становится бессмертным. Но и в 2007 г. эта критика у него сводится к физическому аспекту: «То, что сегодня моделирует компьютер в своей двоичной системе, имеет крайне мало общего с реальным функционированием нейронов в головном мозгу» [Дубровский Д. И., 2007, с. 234]. В целом же философ не спорит с такой возможностью в будущем: «Теоретически мыслима и та новая электронная цивилизация, которая с таким энтузиазмом обрисована профессором Болонкиным» [там же, с. 235].

Позиция Дубровского в этом вопросе обусловлена двумя убеждениями. Первое из них заключается в том, что мозг является материальным носителем того, что мы называем душой, сознанием. И этот момент часто освещается в связи со спором между Дубровским и Ильенковым, так как последний считал источником души, сознания «нематериальное тело человека», то есть общество, а вовсе не мозг [Самарский А., 2012]. Но мы хотели бы обратить внимание на другое, значительно более глубокое и, как нам представляется, более важное убеждение, по которому философы расходятся. Это вопрос о том, что есть сознание (как одно из проявлений идеального) – форма или содержание. Все остальные их разногласия удивительным образом проистекают именно из позиции по этому вопросу.

У Ильенкова идеальное есть только форма. «Идеальное – <…> форма духовного производства» [Ильенков Э. В.,1962, с. 219–227]. «Идеальное непосредственно существует только как форма (способ, образ) деятельности общественного человека, т. е. вполне предметного, материального существа, направленной на внешний мир» [там же]. «От структур мозга и языка идеальный образ предмета принципиально отличается тем, что это – форма внешнего предмета» [там же].

У Дубровского идеальное воплощенное в сознании, напротив, есть именно содержание. Поэтому он использует вместо понятия идеального в основном термин «субъективная реальность». «Вполне естественно утверждать, что всякое явление субъективной реальности (всякое явление сознания) есть информация, ибо оно интенционально, что-то отображает, есть определённое «содержание»«[Дубровский Д. И., 2007, с. 125]. В следующей цитате Давид Израилевич обозначает через «А» всякое явление субъективной реальности и называет его «содержанием». «А, как определённое «содержание», т. е. собственно информация, представленная мозговым кодом типа Х, может <…> быть представленной в других типах кодов, например посредством комплекса графических знаков, набора звуков и т. д.; подобные коды способны существовать вне личностей и независимо от них» [там же, с. 127].

Приведённые соображения двух философов показательны. Понимание ими идеального как формы (Ильенков) и как содержания (Дубровский) носит систематический характер. Даже когда Дубровский описывает, например, явление общественного сознания, он использует понятие «содержание». «Основное содержание индивидуального сознания есть содержание определённого комплекса явлений общественного сознания» [Дубровский Д. И., 2002, с. 167]. У Ильенкова, напротив, идеальное, сознание, предстаёт только как форма, что, как видно, стало наследством гегелевского и марксистского понимания сознания как формы представления вообще. Разногласие философов по этому вопросу и задаёт тон всей их дискуссии и в первую очередь определяет различие их взглядов на эволюцию сознания и природу личности.

Начнем со второго отмеченного аспекта о природе личности (хотя этот аспект очень быстро адресует нас к проблеме эволюции сознания). Феномен личности закономерным образом серьёзно увлекает обоих авторов. И Ильенков, и Дубровский – оба решают проблему личности, но каждый делает это по-своему. Эвальд Васильевич остается верен своему пониманию идеального как формы, что находит непосредственное отражение и в его теории личности. Личность у Ильенкова не имеет собственного содержания, она как бы «распределена», «растворена» в общественных процессах. И как раз это соображение больше всего вызывает возражения его оппонента, который настаивает на наличии у личности индивидуального содержания.

У Ильенкова находим: «Личность вообще есть единичное выражение жизнедеятельности "ансамбля социальных отношений вообще"» [Ильенков Э. В., 1984].

Приведём далее относительно длинную, но очень красноречивую цитату Эвальда Васильевича. «Внутри тела отдельного индивида реально существует не личность, а лишь её односторонняя („абстрактная“) проекция на экран биологии, осуществляемая динамикой нервных процессов. И то, что в обиходе (и в мнимо материалистической традиции) называют „личностью“, или „душой“, не есть личность в подлинно материалистическом смысле, а лишь её однобокое и не всегда адекватное самочувствие, её самосознание, её самомнение, её мнение о самой себе, а не она сама как таковая. Как таковая же она не внутри единичного тела, а как раз вне его, в системе реальных взаимоотношений данного единичного тела с другим таким же телом через вещи, находящиеся в пространстве между ними и замыкающие их „как бы в одно тело“, управляемое „как бы одной душой“» [Ильенков Э. В.,1984].

Дубровский критикует такое понимание личности. Он пишет, что в такой интерпретации «реальный субъект совершенно испаряется, а вместо него начинает фигурировать общество в целом…» [Дубровский Д. И., 1971, с. 185]. Он соглашается с Ильенковым в том, что общественное сознание находит свое отражение в индивидуальном сознании, однако пишет: «Вместе с тем данное индивидуальное сознание может быть в ряде отношений богаче общественного сознания. Оно способно содержать в себе такие новые идеи, представления, оценки, которые отсутствуют в содержании общественного сознания, лишь со временем могут войти в него, а могут и не войти никогда». «…Индивидуальное сознание характеризуется множеством психических состояний и свойств, которые нельзя приписывать общественному сознанию» [Дубровский Д. И., 2002, с. 167].

Разногласие философов по вопросу, что представляет собой личность, органически связано с их взглядами на то, как личность возникает. Или, как ставит эту проблему В. И. Метлов, «что, собственно, эволюционирует» [Метлов В. В., 2005]. О чём здесь идёт речь? Что отстаивает Дубровский и против чего выступает Ильенков? Вопрос только кажется простым. Совершенно недостаточно сказать, что Эвальд Васильевич придерживается общественно-исторической, а Давид Израилевич – биологической теории возникновения личности, сознания. Ильенков не спорит с тем, что мозг имеет биологическую природу и без мозга невозможно никакое сознание, никакая личность. В то же время Дубровский не отрицает важности общества в формировании индивида, того, что без общества нет и человека. Он многократно подчёркивает это. Вопрос в том, что взять за единицу эволюции личности, сознания. Формируется ли сознание шаг за шагом в ходе эволюционного процесса от одноклеточных до человека, так что и у молекулы можно найти элементы бинарной «сознательности», или оно возникает как высшая форма отражения в общественно-исторической среде. В первом случае единицей эволюции оказывается содержание (материальный носитель, информация), во втором – форма (способ взаимодействия).

Дубровский пишет: «Идеальное необходимо связано с материальным (материей), но вряд ли допустимо утверждать, что материальное необходимо связано с идеальным» [Дубровский Д. И., 2002, с. 21]. В этой идее выражается не столько просто материалистическая установка, сколько указание на то, что идеальное оказывается результатом эволюции материи. Но в таком случае должен быть найден момент, когда идеальное «вылупляется» из материи. И Дубровский находит такой момент, когда, по его мнению, содержание (материя) впервые становится информацией. Этот пункт имеет для философа решающее значение, так как, по Дубровскому, сознание и есть вид информации – «информация об информации». Но это не информация как форма, а информация как содержание – переживаемое субъектом интенциональное состояние. Он пишет: «В ходе эволюции произошёл переход от одноклеточных организмов к многоклеточным; жизнь многих из них требовала активного передвижения в окружающей среде. Именно эти обстоятельства и привели к возникновению нового типа информационных процессов в форме субъективно переживаемых состояний…» [там же, с. 149].

Таким образом, установка, что сознание, личность есть содержание, связывается у Дубровского с биологическим натурализмом. Ильенкова невозможно упрекнуть в том, что он не был материалистом. Но его материализм совершенно иного рода. «А что, если среда есть нечто конкретно-историческое, тогда как?» [Ильенков Э. В., 1968], – спрашивает он у оппонента. Для Эвальда Васильевича очевидно, что если мыслить человека как совокупность материальных частиц, то «в конечном итоге эта логика с неизбежностью приведёт к «социо-био-химически-электро-физически-микрофизически-квантово-механическому» пониманию сущности человека» [Ильенков Э. В., 1984, с. 319–358]. А для такого материалиста, как Ильенков, это неприемлемо.

Для Ильенкова сознание не есть что-то, состоящее из чего-то. Это даже не содержание информации или информации об информации. Для него это явление (а точнее, процесс, форма процесса) скорее соответствует вопросу «как», нежели вопросу «что», в чём сегодня мы нашли бы аналогию с такими авторами, как Т. Нагель, Ф. Джексон и др. Форма – это то, «как» нечто существует. Поэтому сознание для Ильенкова в каком-то смысле подобно вихрю, но не тому, «из чего» этот вихрь состоит, а тому, «как» он организует некоторое содержание. Этот «вихрь», однако, в отличие от физического, вовлекает в своё движение не частицы пыли или иные тела, а динамические отношения (процессы) – общественные, ролевые, предметные, смысловые, исторические. В свою очередь, процессы отличаются от физических предметов в том числе и тем, что они иначе пребывают в мире. Если тела существуют как пространственные конфигурации временны́х срезов, то процессы, напротив, есть скорее временны́е, исторические конфигурации. Когда мы передаём сведения о телах, например о звёздном небе, то представляем, рисуем, моделируем то, каким оно было, есть или будет в какой-то момент временно́го среза (например, в рамках светового конуса). Когда же мы сообщаем о «динамических отношениях» между телами, социальными ролями и т. д., мы прежде всего имеем в виду некоторую историю, то есть картину, но не в пространстве, а во времени.

Говоря «как», мы часто имеем в виду процесс или форму взаимодействия. В этом смысле некоторые формы также существуют во времени, как содержания – в пространстве. Такого рода формы невозможно скопировать, воссоздав только их пространственную структуру.

Мы никогда не узнаем позицию Ильенкова по вопросу, будет ли полная физическая копия человека обладать сознанием. Он не исследовал эту проблему, близкую скорее для современных аналитиков. Однако что-то подсказывает, что он не ответил бы на этот вопрос положительно. Именно Ильенков задается вопросом: «А возможна ли вообще, в принципе материалистически-ориентированная психология?» [Ильенков Э. В., 1984].

Также ему принадлежит ряд высказываний, в которых он даёт понять, что психика в минимальной степени детерминирована чисто физическими свойствами мозга: человеческий мозг потому и обеспечивает человеческую психику, что способы его функционирования в отношении специфически человеческих задач уже совершенно свободны от определяющего влияния чисто биологических, генетически врождённых нейродинамических отношений и связаны ими в минимальной мере [там же, с. 145–155].

Ильенков строго придерживался позиции, что сознание воспитывается, формируется в обществе в процессе предметной деятельности. Без воспитания, без деятельности, а следовательно, исторического процесса, нет и самого сознания. Это, в частности, подтверждается позицией Ильенкова по так называемому Загорскому эксперименту. Он был убеждён, что воспитание, приобщение к предметной деятельности могут развить эту способность даже у слепоглухонемых от рождения детей. Хотя его оптимизм в этом вопросе разделяли и разделяют сегодня далеко не все. В одном из современных исследований Загорского эксперимента автор указывает: факты таковы, что отсутствие зрения и слуха с самого рождения, как правило, сказывается гораздо тяжелее на развитии человека, чем наступление слепоты и глухоты даже в раннем детском возрасте. Именно факты пока говорят о том, что оптимизм Ильенкова (что даже слепоглухим с самого рождения людям могут быть открыты перспективы безграничного развития) явно завышен [Пущаев Ю. В., 2013а; 2013б].

Мы не можем судить о том, какой была бы позиция Ильенкова о наличии сознания у полной физической копии Ивана Ивановича, но мы вполне способны задаться вопросом об онтологическом статусе «сознания как формы» в отличие от «сознания как содержания» в этом аспекте. Действительно, по Ильенкову, сознание формируется не как нечто содержательное, обособленное, нечто такое, что может быть запечатлено как мгновенный срез материальных фактов. В его представлении сознание есть исторический процесс, и даже сама форма этого процесса. В данном смысле возникает вопрос: содержит ли полная физическая копия человека также и копию этого исторического процесса? То есть исходный вопрос может быть переформулирован следующим образом: содержит ли срез физических фактов о мозге в определённый момент времени всю совокупность исторических фактов о сознании? Или: содержится ли в материальной копии тела, воссозданной в какой-то момент времени, также и вся его история? Или, напротив, история имеет собственную онтологию, которая не сводится полностью к физическим фактам о текущем состоянии чего-либо?

Так, например, предполагается, что память человека неразрывно связана с нейродинамическими системами головного мозга.

Накопление и хранение информации в мозге – процесс, который редуцируется к физическим процессам. В свою очередь, любой физический процесс обладает таким свойством, что каждый момент этого процесса содержит в себе всю совокупность фактов, необходимую для его продолжения. Физическая информация подвержена закону сохранения по аналогии с энергией (возможным исключением являются процессы в сингулярности черных дыр). Следовательно, физическая копия Ивана Ивановича обладала бы той же памятью (содержанием) о произошедших событиях, объектах, о самом себе, что и оригинал. То есть память, а следовательно, и (по большей части) личность человека, может быть материально скопирована, так как не обладает особой онтологией исторического. История здесь полностью фиксируется каждым моментом времени.

Вопрос заключается в том, является ли и сознание таким же фиксируемым в моменте процессом, как память. По мнению аналитического философа Дэвида Чалмерса, сознание и память человека по своей природе сильно отличаются. При этом, в терминологии аналитической философии, память супервентна на физическом (легкая проблема сознания), а сознание – не супервентно (трудная проблема сознания). То есть вся совокупность физических фактов определяет всё, что представляет собой память человека, но не определяет всех фактов о сознании.

Чалмерс так описывает супервентность: «В-свойства супервентны на А-свойствах, если невозможны две ситуации, тождественные в плане А-свойств, но различные в плане В-свойств» [Чалмерс Д., 2013, с. 55]. Комментируя в этой связи супервентность, например, биологических свойств на физических свойствах, философ дает такую яркую иллюстрацию этому понятию: «Даже Бог не мог бы создать мир, физически идентичный, но биологически отличный от нашего» [там же, с. 57]. Однако если биологические свойства, по мнению автора, супервентны на физических свойствах, то сознание – нет. Вероятно, наиболее близким к сознанию явлением природы, которое Чалмерс считает супервентным на физическом, можно считать память. В этом отношении он замечает: «…некоторые супервентные свойства, такие, возможно, как память, легче обнаруживаются с позиции первого лица» [там же, с. 136]. При этом, с другой стороны, утверждается «невозможность логической супервентности сознания» [там же].

По мнению Д. Чалмерса, объяснить несупервентность сознания на физическом можно преимущественно только с помощью дуалистических концепций, где, кроме физических фактов о сознании, существуют также и нефизические факты. Позиция философа здесь совершенно понятна, но вряд ли является строго необходимой. Вводя дуализм в свою картину мира, Чалмерс, возможно, даёт не самое простое объяснение тому, почему сознание не супервентно на физическом. Альтернативой нематериальной онтологии сознания выступает её историческая онтология, которую мы склонны приписывать Ильенкову и которая проще, так как не требует введения дуалистической картины мира.

Действительно, сознание есть нечто, что не существует вне исторического процесса. Обездвиженная на миг Вселенная не содержит сознания. В отличие от процесса памяти процесс сознания невозможно «остановить» и рассмотреть в статическом состоянии даже мысленно. В каждый отдельный момент времени память представляет собой причинно-следственное звено, срез параметров, задающих дальнейшее развёртывание информационных процессов. В этом смысле сознание в какой-то определённый момент времени не является таким же причинно-следственным соединительным звеном между прошлым и будущим, как память. Сознание, вполне вероятно, напротив, отделяет друг от друга прошлое и будущее, внося элемент свободы в детерминизм будущего.

Создавая пространственную копию человека в какой-то отдельный момент времени, даже мысля в рамках материализма, мы воссоздаем лишь детерминированную, объективную составляющую человека, оставляя невоссозданной его субъективность, свободу, так как свобода существует только в истории, то есть во времени, и не существует в пространстве. Воссоздать свободу или сознание возможно лишь в пространственно-временно́й копии человека, но такой копией может быть только он сам. Ведь пространственно-временна́я копия человека может иметь место лишь в тех же координатах, что и оригинал.

В отношении спора Ильенкова и Дубровского Андрей Самарский с некоторой горечью замечает: «…как бы мы ни восхищались философским наследием Э. В. Ильенкова, нужно признать, что концепция идеального Д. И. Дубровского на сегодняшний день победила» [Самарский А., 2012]. Но Самарский описывает победу не Давида Израилевича, а тех глубинных интуиций, на которых построены современные представления о материи и которые делают и человеческое тело, и Вселенную вообще весьма плохими кандидатами на то, чтобы вмещать «чудо сознания».

Главной из этих интуиций является, пожалуй, не подвергаемая сомнению идея, что взаимодействие некоторых сущностей происходит тогда, когда эти сущности оказываются в одном месте и времени. Еще М. В. Ломоносов высказывал идею близкодействия, а её истинная победа связана с именами Дж. К. Максвелла и А. Эйнштейна. Близкодействие в современном мире – это что-то вроде антонима научной ереси. Если что-то действует на расстоянии без посредника, это кажется «алхимией». За редким исключением парадигма локального взаимодействия сегодня принимается без тени сомнения. В некоторых областях физики можно встретить соображения о телепортации и недоумение по этому поводу, но решительно нигде не встает вопрос о природе локальности, а именно: почему пересечение в пространстве и времени приводит к взаимодействию? С одной стороны, этот вопрос кажется странным, тривиальным. (Разве находиться в одном и том же месте и времени и взаимодействовать не одно и то же?) Действительно, а почему нет? Но, с другой стороны, а почему да?

Теория относительности на это, по сути, отвечает, что пространство-время производно по отношению к причинно-следственным связям. То есть пространство-время есть глобальная каузальная схема взаимодействия материи, это, в частности, подтверждается тем, что материя способна искривлять пространство-время. Однако при таком подходе мы также вынуждены признать, что взаимодействующие сущности должны только благодаря взаимодействию оказываться в одном и том же месте и времени, а не наоборот.

Если причинно-следственные связи первичны по отношению к пространству-времени, то непонятно, почему какие-то события во Вселенной могут происходить случайно именно благодаря пространственно-временно́му фактору. При этом, несмотря на «победу» близкодействия, физика всё ещё не может полностью отказаться от дальнодействия, например в случае квантовой телепортации.

Идея онтологии исторического враждебна для современных физических представлений. Для физика вся история тела заключается в его текущем состоянии, поэтому в онтологии исторического просто нет необходимости для описания почти всех явлений природы. Но, возможно, сознание является именно тем процессом, который требует для своего описания столь странной идеи.

Список литературы

Дубровский Д. И. Психические явления и мозг. М.: Наука, 1971.

Дубровский Д. И. Проблема идеального. Субъективная реальность. М.: Канон+, 2002.

Дубровский Д. И. Сознание, мозг, искусственный интеллект. М.: Стратегия-Центр, 2007.

Ильенков Э. В. Идеальное // Философская энциклопедия. Т. 2 / Под ред. Ф. В. Константинова. М.: Советская энциклопедия, 1962.

Ильенков Э. В. Психика и мозг (Ответ Д. И. Дубровскому) // Вопросы философии. 1968. № 11. C. 145–155.

Ильенков Э. В. Что же такое личность? [Электронный ресурс]: С чего начинается личность: сб. М., 1984. С. 319–358. URL: http: royallib.com/book/ilenkov_evald/chto_ge_takoe_/lichnost.html.

Метлов В. И. Диалектика и современное научное познание // Философия и общество. 2005. № 4. C. 30–55.

Пущаев Ю. В. История и теория Загорского эксперимента. Начало (I) // Вопросы философии. 2013а. № 3. С. 132–147.

Пущаев Ю. В. История и теория Загорского эксперимента: была ли фальсификация? (II) // Вопросы философии. 2013б. № 10. С. 124–134.

Самарский А. Проблема идеального: о современном состоянии спора Э. В. Ильенкова с Д. И. Дубровским. [Электронный ресурс]: Пропаганда. 2012. URL: http://propaganda-journal.net/5575.html.

Чалмерс Д. Сознающий ум: в поисках фундаментальной теории. М.: ЛИБРОКОМ, 2013.

Введение к третьей статье

После того как я стал дуалистом, не осознавая этого, моё философское творчество сконцентрировалось вокруг проблемы сознания в свете, если угодно, метафизики случайности и необходимости. Мне начал «мерещиться» грандиозный космический спектакль, в котором роли исполняет вовсе не один актер, а как минимум два или больше. Если бы меня спросили тогда, имеют ли случайность и необходимость общую причину, я бы не задумываясь сказал, что да. Но статья как раз о противоположном.

В этой статье намечается постановка проблемы, которая будет озвучена позже. Здесь я, в большей степени, вполне в ключе деконструкции Деррида, стараюсь систематически уйти от приевшихся дихотомий субъект-объект, душа-тело, материализм-идеализм и т. д. Поэтому моя критика касается термина Дубровского «субъективная реальность», который представляется понятным лишь интуитивно и совершенно не соотносится с задачами науки. Затем я стараюсь нащупать пары понятий, которые на самом деле не есть одно и то же, как перечисленные выше. Поэтому в списке дихотомий я выбрал единственную, которая мне видится надёжной, – случайность и необходимость.

Этот шаг был обоснован многими причинами. Во-первых, случайность и необходимость, по всей видимости, имели место ещё тогда, когда субъективная реальность существовала только как смутная возможность. Это более базовые свойства природы, участвовавшие в формировании интересующих меня явлений. Во-вторых, нет никаких доказательств, что случайность и необходимость имеют место по одним и тем же причинам. То есть случайность, вполне вероятно, не есть отсутствие необходимости, как будто белое пятно там, где «маляру» не хватило краски. Это, весьма возможно, самостоятельное универсальное явление природы, которое мы просто наблюдаем благодаря тому, что имеет место необходимость. В-третьих, эти категории непосредственно связаны с проблемой ментальной каузальности и каузальности вообще.

Я был немного удивлён, что самый быстрый интерес к этой статье проявили учёные, занимающиеся проблематикой художественного творчества. Им оказалась близка моя критика понятия «субъективная реальность», так как в их планы входило, по всей видимости, выделение менее таинственных сторон творческого процесса, чем «субъективные». Я назвал эту сторону реальности «человеческой», уподобляясь, быть может, Томасу Нагелю, и между строчек спрашивая, «каково это – быть человеком?». Термин «человеческая реальность» ещё менее удачен, чем «субъективная реальность», но он более точен, и это было самым важным для моей работы.

Статья 3. Проблема определения понятия «субъективная реальность» в современном контексте: диалектика человеческой реальности, случайности и необходимости[6]

В статье обсуждается термин «субъективная реальность», введённый в философский язык Д. И. Дубровским и используемый сегодня рядом исследователей. Рассматриваются причины возникновения термина, его исторические аналоги, актуальность и современный контекст. На основании научных дискуссий Дубровского с его оппонентами разных лет (Ильенковым и Чалмерсом) делается вывод о том, что в него вкладывается противоречивый набор понятий. В строгом смысле термин «субъективная реальность» не является синонимом понятия «сознание», в котором он обычно используется, так как сознание включает черты объективной реальности. Приводится ряд аргументов в пользу разработок самостоятельной онтологии случайного как дополнительной по отношению к онтологии необходимого. В русле диалектики решается задача поиска синтезирующего понятия, снимающего противоречие, которое имеет место между понятиями «субъективная реальность» и «объективная реальность». Предлагается понятие «человеческая реальность», позволяющее оценивать степени субъективного (случайного) и объективного (необходимого) в сознании.

* * *

Понятие «субъективная реальность» было систематически введено в философский язык Д. И. Дубровским. В 1968 году философ опубликовал статью «Мозг и психика», где развил идею этого понятия [Дубровский Д. И., 1968]. В дальнейшем эта идея неоднократно подвергалась критике со стороны оппонентов Дубровского, однако используется и в наши дни в качестве синонима таких понятий, как сознание, феноменальная ментальность, субъективный опыт и т. д.

Почему это понятие целесообразно исследовать сегодня? Когда в 1995 году на Туссанской конференции малоизвестный австралийский философ Дэвид Чалмерс сформулировал «Трудную проблему» сознания, он не только мгновенно стал знаменитостью, но и мотивировал философов во всём мире заниматься проблемой сознания. После вошедшей в историю речи Чалмерса всем неожиданно показалось, что тысячелетняя проблема близка к решению и, главное, может быть решена теоретически. Эйфория была настолько сильной, что мало кто обратил внимание на то обстоятельство, что «трудная проблема» далеко не нова и в том или ином виде была сформулирована разными мыслителями до. И одним из них был наш соотечественник Д. И. Дубровский, который задался проблемой «субъективной реальности». В его терминологии «трудная проблема» могла бы быть сформулирована так: почему существует субъективная реальность.

Дубровский опередил Чалмерса на 27 лет, но в далёком СССР 1968 года его идея вызвала больше критики, чем одобрения. В том же году появился критический ответ Э. В. Ильенкова в виде статьи «Психика и мозг (Ответ Д. И. Дубровскому)» [Ильенков Э. В., 1968]. Но тогда это был почти чисто теоретический спор, что признавали и сами оппоненты. Как верно выразился в этой статье Ильенков: «…мы с Д. И. Дубровским, как и вся мировая наука, не можем высказать абсолютно ничего сколько-нибудь достоверно установленного. Тут мы обеими ногами стоим на зыбкой почве чистых гипотез, допущений и даже гаданий».

За 27 лет наука о мозге и биология вообще совершила огромный скачок. Поэтому знаменитая туссанская речь австралийского ученого уже не звучала как чистая теоретическая выкладка. А сегодня (через полвека после статьи Дубровского), нам известно о мозге и функционировании нейронов так много, что существует обратная проблема – переизбыток данных. Но при этом ни проблему «субъективной реальности», ни «трудную проблему» сознания до сих пор нельзя признать решёнными.

Эйфория после бурного обсуждения «трудной проблемы» в течение двух десятилетий прошла, и стало совершенно ясно, что мы «рассуждаем» о сознании недостаточно точно. Понятия, которые используются, не отражают суть проблем, которые стоят перед исследователями. Поэтому, вполне вероятно, что, несмотря на колоссальную скорость, с которой сегодня появляются новые данные о взаимодействии нейронов, строятся подробнейшие карты мозга, важно и необходимо уточнять понятия, в которых формулируется проблема сознания. В этой статье мы постараемся начать исследования понятия «субъективная реальность».

После переписки с Ильенковым, вызвавшей огромный интерес философской общественности, в 1971 году вышел системный труд Дубровского «Психические явления и мозг» [Дубровский Д. И., 1971], в котором автор подробно анализирует сложившуюся к этому времени позицию советской и мировой философии в отношении проблемы онтологии сознания. В результате своего анализа советский материалист пришёл к выводу, что, с одной стороны, его не устраивает вульгарная материалистическая концепция сознания, с другой, вызывает множество вопросов теория его оппонентов в рамках марксистской школы, которые сконцентрировались на общественной природе сознания, игнорируя его субъективную сторону.

В отношении последних (в первую очередь сторонников Ильенкова) он пишет: «Некоторые авторы склонны характеризовать идеальное таким образом, что оно оказывается вынесенным за пределы человеческого мозга и субъекта вообще. Это происходит в тех случаях, когда идеальное классифицируется исключительно как продукт общественной, производственной деятельности субъекта, когда непомерно гипертрофируются общественные связи субъекта – настолько, что реальный субъект совершенно испаряется…» [Дубровский Д. И., 1971, с. 185].

Полемика Дубровского с марксистскими оппонентами разворачивалась вокруг понятия «идеальное». Различные точки зрения по проблеме идеального распределились между двумя крайними полюсами – гегельянским крылом, стремящимся определить идеальное как объективное, и позицией Дубровского, который настаивал на том, что идеальное невозможно рассматривать в отрыве от субъекта. Позиция Дубровского того времени выглядит смело. В 1971 году он следующим образом формулирует свою точку зрения: «Идеальное является исключительно субъективной реальностью и «рождается и существует» только в голове человека, не выходя за её пределы…» [там же, с. 187].

Идея Дубровского заключалась в том, что всё попадающее в общественное сознание, всё, что становится предметом науки, культуры, общественной жизни, идеи, теории, концепции, которые разделяют тысячи, миллионы или даже миллиарды людей, прежде чем стать достоянием общества, приходят в этот мир через индивидуальные сознания отдельных личностей. Более того, оно существует, меняется, «живёт» только в индивидуальных субъективных реальностях. Поэтому сознание, как некоторую особую реальность (субъективную реальность), невозможно игнорировать.

Дубровский многократно подчеркивал, что не спорит с важнейшей ролью общественного сознания в формировании индивидуального, однако функцию источника содержания, которое впоследствии становится общественным содержанием, он сохранил за сознанием каждого отдельного члена общества.

Удивительно и показательно, что полемика Дубровского с оппонентами марксистской традиции привела его к ряду заключений, к которым пришел в полемике с физикализмом через три десятка лет Дэвид Чалмерс. А именно к тому, что индивидуальное сознание не сводится ни к чему, кроме самого этого индивидуального сознания, что его невозможно игнорировать, неверно выводить из (редуцировать к) онтологий иного порядка – физической или общественной. В качестве подтверждения в текстах раннего Дубровского находим идеи, очень близкие Чалмерсу. Так, Чалмерс разделяет ментальное на два типа – психологическое и феноменальное. На основании этого разделения в дальнейшем он формулирует «трудную проблему». Близкое разделение «субъективного» мы находим и у Дубровского. Сравним определения двух авторов.

Чалмерс пишет: «В основе всего этого лежат два совершенно разных понятия ментального. Первое – феноменальное понятие ментального. Это понятие ментального, понятого в качестве сознательного опыта, и ментального состояния как осознанно переживаемого ментального состояния… Второе – психологическое понятие ментального. Это понятие ментального как каузальной, или объяснительной, основы поведения. Некое состояние является ментальным в этом смысле, если оно играет надлежащую каузальную роль в продуцировании поведения или, по крайней мере, играет надлежащую роль в объяснении поведения… В соответствии с феноменальным понятием ментальное характеризуется тем, как оно чувствуется; в соответствии с психологическим понятием ментальное характеризуется тем, что оно делает» [Чалмерс Д, 2013, с. 28].

Достаточно близко разделение Дубровского «субъективного» на «субъективную реальность», внутренний духовный мир, и каузально-деятельную часть.

Дубровский пишет: «Акцентируя внимание на понятии субъективной реальности, психология имеет своей задачей объяснение так называемого внутреннего, духовного мира личности. В этом отношении всё множество психических явлений, образующих субъективную реальность, представляет всё множество идеальных явлений. Второй тип значений, выражаемых термином «субъективное», включает либо некоторую объективную реальность, связанную с личностью и понимаемую в бихевиористском смысле как поведение, цепь объективно регистрируемых действий личности, либо – в большинстве случаев – некоторое недифференцированное единство явлений субъективной и объективной реальности, ограниченное личностью» [Дубровский Д. И., 1971].

Поразительное сходство мысли, причину которого можно было бы искать в научной среде двух философов. Так, Чалмерс черпал вдохновение в работах Нагеля (Каково быть летучей мышью?) [Нагель Т., 2003], Джексона (Эпифеноменальные квалиа) [Джексон Ф., 1982] и, конечно, Декарта (дуализм). Но, главное, он уделил большое внимание изучению научной стороны вопроса – кибернетике, нейрофизиологии, психологии. В свою очередь, Давид Израилевич, прекрасно ориентируясь в мировой философии (как предшествующих этапов, так и современного), будучи советским философом, должен был использовать советские источники. И здесь мы видим сходство с Чалмерсом, так как Дубровский нашёл главные источники именно в научной среде выдающихся советских учёных, таких как Павлов, Выготский, Брушлинский и многие другие.

Дубровский упоминает Павлова в ключевом месте определения «субъективной реальности»: «Наконец весьма часто термин «субъективное» употребляется в ещё более узком смысле, а именно: как особое внутреннее состояние личности, вовсе не обязательно связанное всегда с внешними двигательными актами, как некоторое единство многих подобных состояний, как «субъективный мир» личности. В таком смысле употребляет в большинстве случаев термин «субъективное» И. П. Павлов. Здесь уже «субъективное» может быть довольно чётко противопоставлено «объективному». В этом смысле «субъективное» обозначает весь класс сознательно переживаемых психических явлений, взятых самими по себе, в отвлечении от связанных с ними экстеродвигательных актов, от вызвавших их внешних причин и обусловливающих их мозговых нейродинамических процессов» [Дубровский Д. И., 1971, с. 202].

Созвучные идеи Дубровский мог почерпнуть и у современных ему философов. В это время активно писали на близкие темы В. А. Лекторский [Лекторский В. А., 1965], А. Н. Леонтьев [Леонтьев А. Н., 1966], А. Р. Лурия [Лурия А. Р., 1967] и другие.

Тем не менее идея Дубровского о «субъективной реальности» не смогла объединить вокруг себя философского течения в СССР того времени. Быть может, сегодня мы имели бы авторитетную для всего мира философскую школу в области философии сознания, так как начали бы движение в сторону признания феноменологической роли сознания (наряду с каузальной) значительно раньше. Даже знаменитая статья Нагеля «Каково это быть летучей мышью?», ставшая предвестником «Трудной проблемы», вышла только в 1974 году, то есть на 6 лет позже дискуссии Дубровского и Ильенкова. В чём же дело? Почему Дубровский не стал российским Чалмерсом?

С одной стороны, такой недостаточный внутренний интерес к проблеме «субъективной реальности» в СССР, который мы, напротив, видим в англоязычной философии в то время, был связан с отсутствием необходимых научных данных о сознании и строении мозга, с закрытостью СССР, возможно, отсутствием необходимых переводов работ Дубровского. Но, с другой, нельзя не признать, что термин «субъективная реальность» внутренне противоречив, недостаточно определён.

Этот термин возник и как антитеза «объективной реальности», и как попытка узаконить в рамках марксизма роль и место сознания, для которого не нашлось места в онтологии форм движения материи Энгельса. Существенная неточность, однако, как нам кажется, заключается в отождествлении его с потоком сознательных переживаний. Ведь в этом случае оказывается, что сознание отождествляется только с субъективной стороной человека, тогда как в нём (сознании), по мнению в том числе и самого Дубровского, имеет место объективная составляющая.

Такое представление «субъективной реальности» сочетается с обыденными взглядами на сознание как на некоторый психический процесс, который сопровождается «внутренним видением», или, как сказал бы Чалмерс, который сопровождается опытом и «не проходит в темноте». В работе 2007 года Дубровский указывает: «Под человеческой субъективной реальностью имеется в виду динамический континуум сознаваемых состояний человека, временно прерываемый глубоким сном или случаями потери сознания» [Дубровский Д. И., 2007, с. 14]. Весьма интересно, что здесь Дубровский близок к тому определению сознания, которое дал другой известный философ, Дж. Сёрл, утверждающий, что «то, что я подразумеваю под «сознанием», лучше всего продемонстрировать на примерах. Когда я просыпаюсь после лишённого сновидений сна, я вступаю в состояние сознания, которое продолжается, пока я бодрствую. Когда же я засыпаю, оказываюсь под общей анестезией или умираю, мои состояния сознания прекращаются» [Сёрл Дж., 2002, с. 14].

Действительно, в обоих определениях речь идет о тех пограничных состояниях, когда, как подсказывает опыт, поток сознания прерывается и субъективная реальность как бы «не существует». Но уже сама такая постановка вопроса ставит понятие «субъективная реальность» в зависимое положение от объективных факторов. Сам Дубровский указывает: «Стоит заметить, что ряд философов, с нашей точки зрения, недооценивают объективность содержания чувственных отображений… …субъективная реальность у животных – довольно надёжный инструмент объективного отображения действительности…» [Дубровский Д. И., 2002, с. 26]. Кроме того, философ отмечает: «Разумеется, между субъективной реальностью и объективной реальностью нет непроходимой пропасти, ибо всякое явление из категории субъективной реальности существует лишь в объективированном виде, воплощено в мозговой нейродинамике, проявляется в действиях личности» [там же].

Строго говоря, состояния субъективной реальности (в понятиях Дубровского) не могут быть признаны в чистом виде состояниями только субъективной реальности или чистой субъективной реальности. Очевидно, что всякий объект восприятия содержит в себе и объективную, и субъективную составляющие. Имеет место диалектика субъективного и объективного.

Наука не впервые сталкивается со столь противоречивыми понятиями. И ряд подобных проблем был решён в рамках диалектики, как это произошло, в частности, с проблемой соотношения наследственности и изменчивости. Диалектика этих противоположностей «мучила» исследователей до тех пор, пока не был осмыслен определённым образом термин «биологический вид», который включал в себя оба понятия в их диалектическом единстве. «Вид» обладает и свойствами изменчивости, и наследственности, и сегодня это обстоятельство не вызывает теоретических затруднений.

«Биологическая концепция вида разрешает также парадокс, порождённый конфликтом между стабильностью видов в понимании натуралиста и пластичностью видов в понимании эволюциониста. Именно этот конфликт заставил Линнея отрицать эволюцию, а Дарвина – отрицать реальность видов. Биологический вид соединят в себе дискретность вида в данной местности и в данное время с эволюционной потенцией к постоянным изменениям» [Майр Э., 1974, с. 22].

Рассмотрение любого понятия, содержащего «внутреннюю» и «внешнюю» составляющую, вероятно, может подпадать под общее определение, данное В. И. Метловым: «…все особенности диалектического противоречия определяются характером отношения субъект – объект» [Метлов В. И., 2005]. Поэтому если отношение субъект – объект удаётся зафиксировать в общем «третьем» понятии (таком как «вид» в биологии), диалектическое противоречие перестаёт быть проблемой терминов и переходит в категорию научной задачи.

Так, например, понятие бесконечно малой величины стало той отправной теоретической точкой, из которой выросло всё дифференциальное и интегральное исчисление, без которого просто немыслим современный мир. Это понятие стало «третьим» по отношению к единому и многому, окончательно решив проблему движения, поставленную еще в Древней Греции Зеноном.

Дубровский обозначает проблему «субъективной реальности», её противоречивость, но, к сожалению, не предлагает понятия, которое бы как «третье» включило в себя противоречие субъект – объект. Или, как назвал это противоречие Вайцзеккер, – механизм и индивидуальность. Каждая биологическая живая система есть носитель индивидуальности, но в то же время она подчинена объективным механизмам. Ранее автор писал, что проблема сознания непосредственно связана с разрешением противоречия между позициями «от первого лица» и «от третьего лица» через «третье» [Сафронов А. В., 2015].

Возвращаясь к понятию «субъективная реальность», заметим, что если следовать внутренней логике самого понятия, то оно должно обозначать нечто, не содержащее ничего объективного, никакой части объективной реальности. Что, безусловно, отличает «субъективную реальность» (в таком понимании) от сознания, поскольку сознание суть сочетание субъективных и объективных сторон одних и тех же объектов.

Строго говоря, человеческое сознание не может быть сведено только к субъективной реальности. Уместнее говорить о сознании как о «человеческой реальности», которая содержит черты и субъективной, и объективной реальностей. Недаром в приведённой выше цитате Дубровский пишет о «человеческой субъективной реальности», хотя и делает акцент не на слове «человеческая», а на слове «субъективная».

Понимаемая таким образом «человеческая реальность» может выступать в качестве некоего «третьего», объединяющего в себе противоречивые субъект-объектные отношения. Действительно, если понимать продукты сознания как объекты человеческой реальности, то это даёт путь для выделения в этой реальности не сугубо субъективных и объективных элементов, а элементов, являющихся субъективными и объективными в той или иной степени. При этом само субъективное (в силу того, что объективное отождествляется с необходимым) становится развитой степенью случайного, неопределённого.

Возможно возражение, что оба понятия – и объективная реальность, и субъективная реальность – суть пережитки прошлого, химеры марксистской философии и, более того, сам термин «реальность» уже давно вычеркнут из актуального философского словаря. В этом смысле в классификации отечественного историка философии и авторитетного исследователя проблем сознания Н. С. Юлиной [Юлина Н. С., 2015] Дубровский был бы отнесён к традиционному реализму. То есть к такой позиции, которая, во-первых, признаёт реальность саму по себе, а во-вторых, признаёт реальность человеческого сознания. И только в этом смысле, то есть имея в виду, что реальность имеет место, вообще уместно говорить о любой форме реальности – объективной, субъективной, человеческой и т. д.

В оппозиции к традиционному реализму сегодня выступают многие авторы, но выделяются отдельные системные позиции, как, например, традиция Витгенштейна – Райла – Гудмена – Деннета, согласно которой говорить о реальности сознания бессмысленно. Однако эпифеноменализм Деннета нельзя отнести сегодня к наиболее авторитетным философским течениям. Не только философы, но и учёные-нейрофизиологи сегодня склонны признавать реальность внутреннего мира, необходимость его научного познания.

Рассуждая на тему того, что есть сознание и зачем оно человеку, известный психолог, нейрофизиолог и философ В. С. Рамочандран признаёт роль феноменальной «части» сознания и остроумно замечает: «Чтобы совершать преднамеренные действия, человек должен осознавать – то есть предчувствовать – все последствия действия и стремиться к ним… Я полагаю, что предчувствие и осознание частично располагаются в надкраевой извилине, а стремление требует дополнительного участия поясной извилины… Ощущение свободы, связанное с активностью этих структур, может быть вошедшей в поговорку морковкой на конце палки, которая подталкивает вашего внутреннего ослика к действию» [Рамочандран В. С., 2006, с. 128].

В 2010 году известный финский психолог Антти Ревонсуо проанализировал широкий спектр современных теорий сознания и разделил их на две группы – философские и научные (нейрофизиологические) [Ревонсуо А., 2013]. При этом последние – научные теории сознания (теория глобального рабочего пространства Баарса, нейробиологическая структура Крика и Коха, теория динамического ядра Тонини и Эдельмана, теория интеграции информации Тонини, таламокортикальная теория Льинаса, теория рекуррентной обработки Ламме, теория микросознания Зекки и теория «ощущения происходящего» Антонио Домасио) – заняли в его исследовании не меньше места, чем философские. Ревонсуо отмечает, что рывок в области научных теорий произошел благодаря введению в язык нейрофизиологии понятия «нейронные корреляты сознания».

К сожалению, в список упомянутых Ревонсуо теорий не вошло релевантное исследование советского и российского учёного А. М. Иваницкого и др. [Иваницкий А. М. и др., 1984]. Это весьма досадно, так как публикация отечественных учёных опять же опередила пионерские нейробиологические теории Баарса (1988) и Крика и Коха (1980) на несколько лет.

Книга Ревонсуо стала знаковым явлением, отразившим новые тенденции в исследовании сознания. Сегодня кабинетная философия сознания уже немыслима без лабораторных исследований. Однако финский психолог указывает на тот факт, что обратная зависимость выглядит ещё более ярко. Без теоретического понимания того, что именно должен найти «микроскоп», это не может быть найдено.

Ревонсуо так резюмирует обзор научных теорий сознания: «До тех пор, пока у нас нет ясного и общепринятого понимания того, что такое сознание – является оно единым целым или набором феноменальных фрагментов, распределено оно последовательно в модулях коры или остаётся целостной сферой в рамках таламокортикальной системы… у нас не будет ясного понимания того, как и где искать нейрональные механизмы сознания» [Ревонсуо А., 2013, с. 253]. Исходя из вывода Ревонсуо, можно убедиться, что анализ понятий, с помощью которых мы говорим о сознании, сегодня более чем актуален.

Наш анализ понятия «субъективная реальность» не был бы полным без рассмотрения переписки Дубровского и Чалмерса [Дубровский Д. И., 2011]. В этой переписке особенно отчётливо видно отличие позиций двух философов. Для Чалмерса феноменальное сознание является столь удивительной «сущностью» и трудной проблемой именно потому, что оно, по его мнению, не имеет никакого функционала, выполняет роль необязательного дополнения к психике.

Дубровский, в отличие от Чалмерса, придерживается функционалистской точки зрения, то есть позиции, что сознание несет определённую функцию. В указанном ответе Дубровский пишет: «Остро поставленный Д. Чалмерсом вопрос, почему информационные процессы «не идут в темноте», несёт оттенок удивления, связанный с допущением, что они вполне могли бы идти «в темноте». Но тем самым неявно предполагается, что явления СР тут как бы необязательны, что и без них всё бы происходило точно так же, то есть за ними не признаётся какой-либо специфической функциональной способности и каузальной действенности».

Дубровский критикует эпифеноменализм Чалмерса и его склонность к рефлексии на тему «философских зомби», упрекает его в регрессе к идеям Фейербанда и Рорти: «Нетрудно увидеть, что это воспроизводит старый ход мысли (бытовавший в психологии и философии конца XIX века)…» [Дубровский Д. И., 2011]. В качестве решения и выхода Дубровский указывает: «…чтобы преодолеть «психологический параллелизм» и избавиться от «эпифеноменализма», чтобы придать психическим явлениям действенность, надо рассматривать их как высшую форму физиологических процессов, как особую разновидность физического…» [там же]. Под этой формой физического Дубровский понимает информацию.

Здесь, несмотря на разногласия в вопросе каузальной роли сознания, снова обнаруживается единство двух философов. Оба они решение проблемы обнаруживают в особой физической природе сознания (в книге «Сознающий ум» Чалмерс прямо указывает, что сознание может быть особой формой фундаментального явления наряду с зарядом, пространством и т. д.), под которой понимают информацию в том или ином виде – «информация об информации», «информация изнутри» и т. д.

Важно, что «информационная теория» сознания используется философами по-разному, но в обоих случаях в связи с проблемой каузальности сознания. Для Дубровского информация – путь к особой каузальности сознания, которую он называет «кодовой зависимостью». Для Чалмерса – попытка классифицировать сознание в привычных для науки (в том числе физики) терминах с целью установить фундаментальную связь психического и физического. Проблема такого подхода, однако, заключается в том, что рассуждения о каузальности рано или поздно приводят к проблеме редукции: «…я буду доказывать, что сознательный опыт не является чем-то логически супервентным на физическом и поэтому не может быть редуктивно объяснен» [Чалмерс Д., 2013, с. 101].

Вероятно, любая каузальная теория сознания (даже информационная) не может достичь цели. Дело в том, что если исследовать понятие «субъективной реальности» с позиции выделения в ней только сугубо субъективных черт, то рано или поздно окажется, что для собственно субъектной (необъективной) части «субъективной реальности» ничего не остаётся, кроме того, что происходит совершенно случайно. Ведь для всего, что имеет причины, термин «субъективное» в строгом смысле неуместен. Но как можно признать ядром собственной субъективности случайное?! (Если, конечно, понимать случайное в его негативном смысле, узко, неонтологически.) Поэтому Чалмерс опускает фактор «случайного», обнуляет его и утверждает, что для субъективной реальности не остаётся вообще никакой оправданной функционалом онтологии.

Чалмерс крайне большое внимание уделяет анализу того, что есть законы природы, их несупервентности на физическом и т. п., демонстрирует глубокую эрудицию в области физики и фундаментальных свойств природы, однако совершенно игнорирует такой аспект природы, как случайность. Хотя случайность в его понятиях тоже несупервентна на физическом. Глубокую связь индивидуального (субъективного) и случайного (неопределённого) можно показать на следующем примере.

Подбрасывая монетку, невозможно надёжно предсказать результат единичного (индивидуального) броска. Выпадет орёл или решка – случайность. Если же совершить тысячу бросков, переходя от индивидуального к многому, то мы также совершим переход от случайного к вероятностно-необходимому и сможем с большой достоверностью предсказать совокупный результат тысячи бросков.

Игнорирование случайного в качестве онтологического факта, рассмотрение его только в русле «побочного эффекта» необходимости, пересечения необходимостей, внешней стороны необходимого, предопределено структурой человеческого мозга. Нейрон по своей сути представляет собой «машину» для установления закономерностей внешней среды, в которой он существует. Поэтому мыслить законами для человека более чем естественно. Однако это не означает, что мир в целом построен только лишь на основе необходимых связей. Так, телеологическая причинность тоже может быть рассмотрена как вариация случайного.

В этой связи случайное и необходимое, индивидуальное и многое, сознание и психика, рефлексия и автоматизм могут быть представлены не как полюсы дуальной модели мира, а как диалектическое единство, имеющее место в мире. Как человеческая реальность. Как пишет Плейс: «Вопрос, который я хотел бы поднять, состоит в том, можем ли мы принять это предположение без того, чтобы неизбежно впадать в дуализм, в котором ощущения и психические образы образуют отдельные категории процессов. Я утверждаю, что принятие внутренних процессов не влечёт за собой дуализм…» [Плейс У., 2013, с. 15].

Резюмируя, отметим, что понятие «субъективная реальность» вносит много неопределённости в лексикон философии сознания. Более удачным, на наш взгляд, является понятие «человеческой реальности», позволяющее уйти от проблематики субъект-объект, и говорить о степени субъективности и объективности, случайности и необходимости тех или иных объектов сознания.

Список литературы

Дубровский Д. И. Мозг и психика // Вопросы философии. 1968. № 8.

Ильенков Э. В. Психика и мозг (Ответ Д. И. Дубровскому) // Вопросы философии. 1968. № 1.

Дубровский Д. И. Психические явления и мозг. М.: Наука, 1971.

Чалмерс Д. Сознающий ум: В поисках фундаментальной теории. М.: УРСС: ЛИБРИКОМ. 2013. С. 28.

Нагель Т. Каково быть летучей мышью? // Глаз разума / Под ред. Д. Хофштадтера, Д. Деннета. Самара: Бахрах-М, 2003.

Jackson F. Epiphenomenal Qualia // Philosophical Quarterly. 1982. № 32.

Лекторский В. А. Проблема субъекта и объекта в классической и современной буржуазной философии. М., 1965.

Леонтьев А. Н. Понятие отражения и его значение для психологии // Вопросы философии. 1966(а). № 12.

Лурия А. Р. Мозг и сознательный опыт // Вопросы психологии. 1967. № 3.

Дубровский Д. И. Сознание, мозг, искусственный интеллект. М.: Стратегия-Центр, 2007. С. 14.

Сёрл Дж. Открывая сознание заново. М.: Идея-Пресс, 2002. С. 93.

Майр Э. Популяции, виды и эволюция. М.: Мир, 1974. С. 22.

Метлов В. И. Диалектика и современное научное познание // Философия и общество. 2005. № 4.

Сафронов А. В. Онтологический статус сознания: преодоление антитезы аналитический философии и феноменологии // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. 2015. № 5.

Юлина Н. С. Очерки по современной философии сознания. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2015. 408 с.

Рамочандран В. С. Рождение разума. Загадки нашего сознания. М.: Олимп-Бизнес, 2006. С. 128.

Ревонсуо А. Психология сознания. СПб.: Питер, 2013. 336 с.

Иваницкий А. М., Стрелец В. Б., Корсаков И. А. Информационные процессы мозга и психическая деятельность. М.: Наука, 1984. 200 с.

Дубровский Д. И. Зачем субъективная реальность, или «Почему информационные процессы не идут в темноте?» (Ответ Д. Чалмерсу)// Философские науки. 2011. № 7–1.

Плейс У. Является ли сознание процессом в мозге? // Герменея. 1(5). 2013.

Введение к четвертой статье

Исследование любой темы в науке всегда подразумевает глубинное изучение истории этого вопроса. Однако в своем исследовании случайности и необходимости я не начал с Демокрита и Эпикура, поскольку аспект этой проблемы, который интересовал греческих философов (что первично – случайность или необходимость), оказался слишком далёк от того, что было нужно для моих целей. И хотя говорят, что греки уже придумали всё до нас, пожалуй, вопросы вероятностной картины мира – то единственное, чего ещё не было в греческой философии.

В этой статье я решил взглянуть на проблему под неожиданным углом и задался вопросом соотношения случайности и необходимости почти в космологическом аспекте соотношения каузальности вообще и информации вообще. Дело в том, что меня, как и многих, прельщает задача выведения научной картины мира из каких-либо начальных условий. После Фалеса Милетского таких попыток было очень много, и они не закончились и по сей день. Хотя самые интересные из таких попыток начинаются не с воды, идеи, большого взрыва, гравитации или чего-то уже существующего, а, конечно же, с ничто, как, например, у схоластиков или Хайдеггера, задавшего вопрос: почему существует нечто, а не ничто?

В русле этого вопроса Хайдеггера мне захотелось посмотреть на эволюцию мира, не обременённого ничем, даже силами природы. И как ни удивительно, но оказалось, что и в таком мире возможно всё то же, что существует в нашем мире. Зачем же тогда нам понятие «сила природы»? В мире без сил природы также возможны закономерности и измерения. Одно из них определяется вероятностной связью событий (время), а второе асимметрией этих связей, благодаря которой возникают случайные или информационные каузальные топологии (пространства). В статье совершена попытка моделирования пространства и времени из более базовых свойств природы – каузальности и случайности или асимметрии. При этом время оказывается «стихией» каузальности, а пространство «стихией» информации.

Конечно, здесь я уже должен был понимать, что такой взгляд на мироздание не имеет ничего общего с монизмом. Напротив, такая космология утверждает, что пространство и время не одно и то же, как учит нас Общая Теория Относительности, а переплетённые воедино явления разной природы. И всё же я продолжал считать себя монистом, потому что не имел ответа на вопрос, почему «субстанции» или «свойства» разной природы соприкасаются в общей структуре мира. Ведь если они возникают самостоятельно, каждое в своем измерении (космосе), то их пересечение в некоем едином пространстве неосуществимо. Тем более когда пересечение этих «субстанций» или «свойств» проходит весьма выборочно, по ментальному пространству (по «жукам в коробке»).

Тогда я ещё не смотрел на это критически и не рассматривал возможности такого пересечения, что отразилось не лучшим образом на выводах, сделанных в статье. Можно сказать, что текст здесь явился полумерой, стал полушагом на пути. Но, как ни странно, даже этот полушаг один из коллег-философов назвал «прыжком на лихом коне с шашкой наголо в самое пекло вулкана».

Действительно, утверждать, что пространство и информация – это одно и то же явление природы, просто рассматриваемое в разных аспектах, довольно рискованно. Но должен признаться, что эта столь безумная мысль оказалась вовсе не финальной. Она получила и продолжение, поэтому я очень рад, что не отбросил её сразу. Эта идея в конце концов натолкнула меня на понятие неопределённости как среды и на возможность каузального дуализма (статья 6).

Статья 4. Сознание в предельно универсализированной модели вероятностной вселенной без сил природы: каузальные и информационные связи-измерения[7]

Вероятностное описание процессов во Вселенной может быть наиболее универсальным и полным при отказе от понятия «сила природы». В этом случае окажется, что случайность и необходимость событий суть степени проявления насыщения выбора вероятностных процессов. При этом случайные события создают пространственно-информационные связи-измерения, а необходимые – каузально-временные связи-измерения. Время, пространство и каузальность сами приобретают вероятностный характер. В этом смысле снижается фундаментальная роль физических сил природы, а сознание человека начинает играть роль локализованного процесса насыщения выбора, формирующего собственное ментальное пространство и время. Возникает гипотеза о сознании как о пространственно-временной системе, возникающей в результате пограничного информационно-каузального процесса.

* * *

Универсализация знаний о природе привлекала философов во все времена. Досократики задавались вопросом о первоначале всего – воде, огне, воздухе и т. д. Их идеи кажутся сегодня наивными, но в них заключена та же мотивация, которая движет многими исследователями в наши дни, – построение универсальной модели мира, где всё имеет объяснение. В этой статье мы хотели бы коснуться современного положения дел в вопросе универсализации знаний и постараться указать на то особое текущее историческое состояние наших представлений о мире, когда мы вплотную подошли к распространению процесса универсализации из области натурфилософских изысканий на область знаний «о душе». На наш взгляд, это особое положение дел связано, с одной стороны, с развитием физических представлений о мире, например в рамках теории петлевой квантовой гравитации, а с другой стороны, с прогрессом в области нейрофизиологии, когнитивных наук и философии сознания.

Универсализация (используется как более удачный, по мнению автора, синоним понятия «обобщение») в определённой степени подразумевает монистические представления о мире. Монистическая картина по определению более универсальна. Поэтому современный этап данного философского и научного процесса, по всей видимости, начинается с Р. Декарта и заключается в развитии и затем преодолении его дуализма. В дуалистической философии Декарта мир оказался разделённым на протяжённый и мыслящий, что позволило в полной мере применить математический аппарат к физическому миру, но на многие годы затормозило развитие научной психологии. Несмотря на «Критику чистого разума», Декарт в той или иной форме остаётся важным оппонентом современных монистов. Указания на это находим и у знаменитого американца Д. Деннета, и у отечественного нейрофизиолога К. В. Анохина.

Важным следствием философии Декарта стало усложнение мира, его деуниверсализация путём разделения единого на две субстанции различной природы. Картезий придал геометрическую определённость физической реальности, но лишил измерений ментальную реальность. Мир вокруг стал континуальным, а внутри – дискретным. Как будто за пределами мышления течёт бурный непрерывный поток, а внутри его – дискретные кубики единиц смысла. Благодаря сильнейшему влиянию Декарта на развитие науки и формирование современной картины мира сегодня тема ментального пространства имеет маргинальный оттенок и рассматривается в научном ключе лишь в очень узком смысле и для специальных задач.

В частности, существуют подходы к формированию индивидуального семантического пространства (англ. Subjective Semantic Space) человека применительно к различным областям знаний. Известны методы семантического дифференциала или семантического интеграла, когда путем математического анализа ассоциации конкретного человека преобразуются в многомерную пространственную систему. Недостатком такой системы является её гетерогенность и то, что субъективное сознание не получает здесь фиксированного числа измерений. Указывается, что размерность семантического пространства есть число независимых (некоррелирующих) факторов и является показателем когнитивной сложности субъекта в некоторой содержательной области. Что, по сути, отражает многомерность пространства человеческих знаний при модели описания явлений от общего к частному (древовидный многомерный граф), однако не имеет ничего общего со структурой ментального пространства человека, имеющего, по всей видимости, фиксированное число измерений. Упомянутый подход экспериментального анализа субъективного семантического пространства позволяет оценить адекватность восприятия субъектом окружающего мира (сравнивая индивидуальный идеографический словарь человека с общепринятым), то есть в терапевтических целях, но, к сожалению, не даёт представления о природе самого ментального пространства.

Феноменальный ментальный мир человека, человеческое сознание, предстаёт человеку как его индивидуальная пространственно-временная структура, совершенно не похожая на древовидный многомерный граф. Признание реальности индивидуального семантического пространства, вероятно, следует рассматривать только как предварительный этап будущих исследований в этой области.

Нейрофизиология использует термин «проекция» в отношении потоков информации, сообщаемых структурам коры головного мозга. Но в какой именно пространственно-временной сетке мышление формирует свою проекцию? С одной стороны, называть это восприятие иллюзией, формируемой мозгом, не значит опровергнуть сам факт того, что возникающий феноменальный образ имеет измерения – пространственные и временные. С другой стороны, то ментальное пространство и то ментальное время, которое наблюдает или, быть может, в какой-то степени формирует каждый из нас, является пространством и временем – то есть измерением – в каком-то более общем смысле, чем принято иметь в виду в физике и геометрии вообще.

Этот вопрос, пожалуй, не имел бы серьезных последствий, оставаясь маргинальным и в наши дни, если бы не одно «но». Физика сегодня подошла к тому замечательному рубежу, когда она почти готова признать действительными такие свойства физического пространства и времени, которые потенциально роднят его с ментальными измерениями. Одно из таких свойств – дискретность, квантованность самих измерений.

Континуальность пространства-времени в физике делает его столь непохожим на то, что мы имеем в области «духа». Каким бы ни было пространство смысла, оно всегда представляется дискретным, имеющим узлы в виде значений, денотатов, референтов и т. п. Если же само физическое пространство-время теряет статус «вместилища», сплошной бесконечно делимой «ёмкости», куда можно что-либо помещать и в которой быстроногий Ахилл бесконечно и тщетно преодолевает всё новые половины отрезка, а становится схемой связей, то понятие о ментальном пространстве и времени приобретает новый неожиданный контекст.

Допущение дискретности пространства-времени влечёт за собой целый ряд вопросов. Квантование самих измерений означает переход к вероятностной модели бытия на более глубинном уровне. Является ли пространственно-временная система, в которой мы живём, необходимой или она носит вероятностный характер? Являются ли силы природы, такие как гравитация и электромагнетизм, обязательными или они стали результатом своеобразного «естественного отбора» эволюции Вселенной? Универсализация на этом этапе ставит вопрос о вероятностной природе необходимости и случайности вообще.

Существенной чертой современного этапа универсализации физических знаний стало упрощение моделей. Используемые сегодня физиками формулы стали не проще, чем, скажем, в ньютоновской физике. Напротив, актуальный математический аппарат физики стал значительно сложнее. Упрощение здесь имеет место скорее в онтологическом смысле, о чём подробно будет сказано ниже. Однако следует отметить, что тенденция, намеченная такого рода упрощением физических моделей, приводит к радикальной идее упразднения роли сил природы и построения картины мира на вероятностных принципах не только в эпистемологическом, но и в онтологическом плане.

Юмовский пессимизм, заключённый в критике понятия «необходимость», имеет и эпистемологический, и онтологический контекст. Утверждение, что «необходимость есть нечто существующее в уме, а не в объектах», может быть понято и как препятствие для нашего познания, и как характеристика самого мира. Прочтение Д. Юма обычно тяготеет к его познавательному аспекту. Говоря о «вере в необходимость», традиционно имеют в виду «веру в законы природы», то есть эпистемологическую форму «веры в силы природы».

Онтологическая форма юмовской идеи очень часто вытесняется её же эпистемологической формой. Вот пример: «Как известно, Юм отождествлял причинность с привычкой связывать ощущения в опредёленном временном порядке. Он устранял из причинности элементы не только логической, но и физической необходимости. Первое было справедливым, так как принцип причинности, действительно, нельзя вывести из одного лишь требования логической непротиворечивости (логическая необходимость). Второе – устранение из причинности физической необходимости, то есть физических законов, – делало юмовскую трактовку причинности несовместимой с физикой» [Чудинов Э. М., 1974, с. 53].

Термин «физическая необходимость» в приведённой цитате используется вначале в смешанном смысле (в том числе и онтологическом) как дополнение «логической необходимости», но далее сводится к чисто познавательной форме – к понятиям «физический закон», «необходимость». Не будет ошибкой сказать, что рассуждение об онтологическом статусе законов природы и необходимости есть вообще проблема сугубо эпистемологическая, не исчерпывающая вопрос онтологического статуса сил природы. У Д. Льюиса [Lewis 1973; 1983: 343–377], Д. Армстронга [Armstrong 1978; 1983] и более поздних авторов, таких как, например, Ф. Дрецке [Dretske 1977], находим онтологический аспект данной проблемы, но он снова вымарывается при переходе к понятиям «индетерминизм», «отсутствие законов природы» и т. д. Существуют ли законы природы и в какой степени они могут соответствовать действительному положению дел? Содержит ли вообще действительность что-то, что может быть описано тем или иным законом? Всё это эпистемологическая форма проблемы, тогда как онтологическая форма звучала бы так: существуют ли силы природы?

Действительно, термин «закон природы» (равно как «детерминизм» и «интедерминизм») выражает почти всегда именно то, что мы имеем в виду, говоря «сила природы». Но сказать «законы природы не существуют» и «силы природы не существуют» – далеко не одно и то же. Гипотетически возможны ситуации, когда либо существующие силы природы не подчиняются законам, либо «силы природы» есть пустое понятие, а формулируемые законы – суть проявления, которые могут быть объяснены без существования «сил». Например, в терминах вероятности.

Д. Юм не верил и в вероятностную необходимость. Он писал: «Более того, я пойду дальше и буду утверждать, что Адам не смог бы доказать даже и при помощи каких-либо вероятных умозаключений, что будущее должно соответствовать прошлому. Все вероятные умозаключения основаны на предположении, что существует соответствие между будущим и прошлым…» [Юм Д., 1996, с. 665].

Но Юм не мог знать о продуктивной стороне вероятности, которая была открыта позже Л. Больцманом, Дж. Дарвином, Дж. Гиббсом и др. Хотя вероятность еще долго не получала современного онтологического статуса. Например, Б. Рассел, анализируя отношение Д. Юма к вероятности, писал об этом понятии с легким пренебрежением. «Юм не подразумевает под «вероятностью» вид знания, включённого в математическую теорию вероятностей, как, например, то, что шанс выпадения дубль шесть при двух выпадениях кости составляет 1/36. Это знание само по себе не является вероятным в каком-то особом смысле. В нем столько же достоверности, сколько может быть в знании» [Рассел Б., 2016, с. 826].

Сегодня мы знаем, что в основе большинства известных нам физических процессов лежат статистические принципы – статистики Бозе – Эйнштейна, Ферми – Дирака и Максвелла – Больцмана. Для того чтобы провозгласить статистику единственным принципом всех явлений в мире и отказаться от понятия «сила природы», не хватает лишь одного. Статистика «управляет» множественными событиями, но не может предсказать исхода единичных событий. Поэтому, когда один бильярдный шар ударяет другой бильярдный шар, для описания этого единичного события необходимо возникает слово «сила» как выразитель влияния, имеющего направление. Хотя, безусловно, ударение двух шаров является единичным событием только в нашем представлении.

До того как наука «посягнула» на непрерывность пространства-времени, единичность вообще не имела никакой действительной определенности. В квантованной пространственно-временной системе получает решение древняя проблема единичного и множественного. Возникает наиболее универсализированное представление о мире, который состоит из вероятностных множеств, например информационных и каузальных. Возможно, что в терминах такого представления будут стёрты границы физического и нефизического, и дуализм, который мы сегодня назвали бы дуализмом Декарта – Нагеля – Чалмерса, окончательно потеряет свою текущую актуальность.

С точки зрения физики

Что такое пространство? Что такое время? Как пишет один из создателей теории петлевой квантовой гравитации известный физик Карло Ровелли в книге «Квантовая гравитация» [Rovelli C., 2008, p. 34], «такой способ постановки вопросов рассматривается многими физиками как «слишком философский». Действительно, большинство физиков двадцатого столетия рассматривает вопросы такого типа как не относящиеся к делу». Однако дальше он, имея в виду, по всей видимости, физиков XXI столетия, добавляет: «Сегодня характер трудностей, с которыми мы встречаемся, изменился. Для того чтобы понять квантовое пространство-время, мы должны искать новые ответы на старые фундаментальные вопросы» [Ibid].

К. Ровелли стал одним из тех смельчаков, кто «посягнул» на континуальность пространства-времени и предложил дискретную модель петлевой квантовой гравитации, в которой пространство-время представляет собой что-то вроде «кольчуги», сплетённой из петель – квантов пространства-времени. Попробуем показать, что такой подход стал органичным этапом процесса универсализации физических знаний, а также рассмотрим влияние этого этапа на представления о пространстве-времени и возможность распространения этих представлений на ментальное пространство-время.

Процесс универсализации отличается двумя существенными для рассматриваемого вопроса основными чертами, которые мы могли бы выделить. Во-первых, в результате универсализации возникает новая, более общая картина мира, для которой предыдущая оказывается частным случаем, имеющим место при определённых допущениях. Так, например, Земля не перестала быть плоской совсем и при допущении, что она рассматривается локально, то есть для различных целей, таких как несложное строительство или проведение спортивных состязаний и т. д., Земля все еще остается плоской. Но плоскостность Земли – это частный случай более общей картины и т. д. Поэтому новая картина мира, получаемая в результате универсализации, оказывается, очевидно, более комплексной.

Но «комплексность» имеет место лишь в некотором относительном смысле, так как, во-вторых, эта новая картина мира достигается за счёт исключения какого-то ранее самостоятельного фактора, умаления его важности до степени производного. То есть фактически имеет место упрощение модели за счет того, что один из фундаментальных факторов системы признаётся относительным, зависимым, релятивистским. Утверждение «А зависит от Б» в более универсальной модели заменяется на «А и есть Б» или «А и Б оба суть С». Так, например, однажды стало понятно, что утверждение «Землю окружают небесные тела» есть лишь субъективное прочтение более универсальной формулы «Земля и есть небесное тело». Уже Эратосфен, догадавшись, что Земля есть небесное тело, такое же, как Солнце и Луна, понял, что Земля должна быть круглой.

Понимание Земли как круглого небесного тела делает старую картину мира более комплексной и ставит новые вопросы, например, о людях, которые должны были бы сваливаться с другой стороны Земли. Но это также ведёт к упрощению в онтологическом смысле, поскольку так как «Земля и есть небесное тело», то нет необходимости в теории, которая отдельно описывала бы Землю, а отдельно иные небесные тела. Земля суть такое же тело. И мир становится более единообразным.

Возможно, первым мыслителем, совершившим заметный прогресс на пути универсализации, был уже Фалес, предложивший идею единого первоначала. Однако современное значение универсализация приобрела благодаря деятельности таких учёных, как И. Ньютон, Дж. Максвелл, Б. Риман и особенно А. Эйнштейн.

Ньютон понял, что сила, которая притягивает друг к другу планеты, и сила, которая заставляет яблоко падать на землю – это одна и та же сила гравитации. Несмотря на то, что планеты столь велики, а яблоко столь мало, ими управляет единый универсальный закон. Множество совершенно непохожих на первый взгляд явлений, происходящих вокруг, оказались одним и тем же явлением. Уравнения Максвелла стали вторым большим шагом на пути универсализации представлений о физическом мире. Утверждение «магнитные свойства зависят от электрических» он заменил на «магнетизм и электричество суть одно – электромагнетизм». Электромагнитные явления – это и химия, и биология, и радио, и реликтовое излучение горячей Вселенной и т. д. То есть и что-то столь близкое к нам, и что-то произошедшее много миллиардов лет назад.

В дальнейшем теория электрослабого взаимодействия С. Вайнберга, Ш. Глэшоу и А. Салама показала, что электромагнитная сила суть частный случай электрослабого взаимодействия при более низких энергиях. А достаточно молодая теория Великого объединения указала на родство электрослабого и сильного взаимодействий, ответственного за связи кварков внутри атомных ядер. Таким образом электромагнитные, слабые и сильные взаимодействия стали в современной физике суть одним – проявлениями силы единой природы, но принимающей разные конфигурации при разных уровнях энергии.

Б. Риман показал, что мир, в котором параллельные прямые не пересекаются, – это лишь частный случай всех возможных миров. Как писал о пересечении параллельных прямых Г. Рейхенбах, «история математики говорит нам, что многие блестящие ученые от Прокла до Гаусса тщетно пытались решить эту проблему. Новая постановка вопроса стала возможной после открытия того, что можно обойтись вообще без аксиомы о параллельных. Доказательство истинности этой теоремы было заменено доказательством ее необязательности» [Рейхенбах Г., 2009, с. 20].

Ещё более впечатляющий этап универсализации физических представлений о мире непосредственно связан с А. Эйнштейном. Гениальные обобщения, которые сделал Эйнштейн, до сих пор впечатляют людей, изучающих физику. Как написал К. Ровелли, «и тогда необычайная мысль посетила его, абсолютно гениальная идея: гравитационное поле не распределено по пространству, гравитационное поле и есть само это пространство. Вот в чём смысл общей теории относительности» [Ровелли К., 2018, с. 20].

И И. Ньютон, и Дж. Максвелл исходили из того, что пространство и время являются некоторыми данностями, континуальными измерениями, как сетка, накладываемыми на материю, содержащуюся внутри этих измерений. А. Эйнштейн увидел, что мир должен быть онтологически более простым. В нём в оккамовском смысле должно быть меньше сущностей. Исходная формула общей теории относительности (ОТО) в этом смысле является практически идеалом онтологической простоты.

Мы говорим «практически», так как в ней всё еще присутствует несовершенство в виде космологического члена, без которого современные астрофизики не могут описывать видимую часть Вселенной. В этой Вселенной оказалось ещё много такого, о чём не подозревал Эйнштейн, – тёмная материя, тёмная энергия и т. д. Но в то же время уравнение ОТО оказалось идеальным и полезным в одинаковой степени. Его форма почти совершенна, и предсказания почти безупречны. Сегодня физики стремятся к абсолютному совершенству и универсальности посылок и формул – к полной симметрии.

Развитие физики в наше время несколько тормозится отсутствием философской идеи, такой же сильной, как идея ОТО. «В противоположность развитию квантовой теории логическая схема теории относительности удивительным образом соответствует программе, которая контролирует её открытие» [Reichenbach H., 1970, p. 293]. Но рано или поздно идея новой физики будет предложена, и мы можем ускорить этот процесс, анализируя возможные перспективы.

Возникает вопрос: что дальше? Куда ещё заведет пытливый человеческий ум идея универсализации? ОТО описывает гравитационные явления, но ничего не говорит о природе самой материи. Так называемая стандартная модель, перечисляющая основные элементарные частицы во Вселенной, была получена на основе квантовых представлений, а не ОТО. Существует два сильных претендента на роль теории, объединяющих ОТО и квантовую физику, – теория струн и теория петлевой квантовой гравитации.

Теория струн представляет мир как гигантский оркестр, где каждая частица играет «свою скрипку». Элементы здесь подобны нотам, и всё, что есть, определено как некоторое колебание. Основная позитивная составляющая этой теории в том, что за счет большего числа измерений удаётся ввести особые элементы – браны. Струны соединяются с бранами, которые ограничивают их подвижность (для гравитации), но не ограничивают для других сил. Это позволяет теоретически обосновать слабость гравитации на фоне очень сильного электромагнитного взаимодействия.

Однако теория струн не удовлетворяет нашим критериям универсализации физического знания, так как не достигает онтологического упрощения за счёт сокращения одного из параметров, напротив, вводя массу дополнительных параметров – многомерное пространство. Из-за этого возникает так называемая проблема ландшафта, заставляющая многих ученых сомневаться в научности данной теории.

Теория петлевой квантовой гравитации (ПКГ) исходит из принципов универсализации, объединяя категории «пространство-время» и «материя» в одно. В этой системе элементы стандартной модели получаются естественным образом как возбуждения квантов пространства-времени. В 2006–2007 гг. С. Бильсон-Томпсон, Ф. Маркопулу и Л. Смолин предположили, что дискретное (квантованное) пространство-время автоматически приводит к возникновению частиц стандартной модели – по крайней мере фермионов (кварков и лептонов). Структуры в модели Бильсона – Томпсона представлены в виде сущностей, состоящих из той же материи, что и само пространство-время [Bilson-Thompson, S. et al., 2007].

Вот какую характеристику ПКГ получила в отечественной философской периодике: «Маленькие квантовые ячейки пространства – петли – определённым способом соединены друг с другом, так что на малых масштабах времени и длины они создают дискретную структуру пространства, а на больших масштабах переходят в непрерывное гладкое пространство-время» [Мамчур Е. А., Захаров В. Д., 2009].

Универсализация ПКГ по отношению к ОТО имеет следующие указанные выше черты. С одной стороны, квантовая гравитация представляет классическую гравитацию как частный случай – для непланковских масштабов. С другой стороны, объединяет две сущности – материю и пространство-время – в единую сущность. Действительно, что проще: объяснить, как и почему материя попадает в пространственно-временную структуру мира и как она осуществляет её искривление, находясь в эпицентрах этого искривления? Или принять, что сами эти эпицентры искривления пространства-времени меняют свои свойства и «становятся» тем, что мы называем материей?

Эта дилемма сродни вопросу, появляются ли преступники в неблагоприятных и опасных районах или они по какой-то причине туда попадают. ОТО как бы говорит нам, что «преступники» (материя) приезжают в «неблагоприятные районы» (пространство-время), а ПКГ разумно замечает, что это слишком сложно и значительно проще считать, что узлы наибольшей «неблагоприятности» (возбуждения) есть места появления «преступников» (материи). Именно поэтому материя располагается там, где пространство-время искривлено. Это избавляет от необходимости объяснения, почему материя и пространство-время имеют место не сами по себе, а совместно пересекаются в мировом бытии.

Ранее мы писали, что подобная связь также имеет место между каузальностью и принадлежностью к пространственно-временной схеме, что нахождение в определённом месте и времени определяется только через каузальные связи. «Теория относительности на это, по сути, отвечает, что пространство-время производно по отношению к причинно-следственным связям. То есть пространство-время есть глобальная каузальная схема взаимодействия материи, это, в частности, подтверждается тем, что материя способна искривлять пространство-время. Однако при таком подходе мы также вынуждены признать, что взаимодействующие сущности должны только благодаря взаимодействию оказываться в одном и том же месте и времени, а не наоборот» [Сафронов А. В., 2016].

Похоже, в скором времени физика добьётся того, о чём так мечтал А. Эйнштейн, и единый Закон всего будет найден. Однако это, конечно, не будет единый Закон всего, так как объединит в одну модель только пять известных сегодня физических сил природы. Полное объединение, однако, должно было бы включать в себя и решение проблемы ментального пространства-времени.

После физики. Попытки расширения универсальных представлений на «нефизический» мир

Универсализация представлений вплоть до научного объединения физического и духовного миров, по нашему мнению, началась с Л. Больцмана. Именно он, изучая термодинамику, пришёл к выводу о том, что мы живём в вероятностной вселенной. Нет строгого закона природы, по которому тепло переходит от тёплого тела к холодному, а не наоборот. Это происходит потому, что более вероятно. Если бы Больцман решал сегодня проблему ментальной каузальности, он бы, вероятно, сказал, что нет такого закона, по которому сознание однозначно влияет на события материального мира. Сознание только меняет вероятность событий будущего.

Понятие «вероятность», которое мы сегодня воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, по всей видимости, содержит важные загадки, которые человечеству еще предстоит открыть. Вот простой пример. Если бросать игральные кости и нет каких-либо особых причин, то выпадение каждой из граней равновероятно. В том смысле, что если совершить миллион бросков, то результат будет крайне близок к 1/6 для каждой грани. Но почему? Потому что, как было сказано выше, нет причин для того, чтобы изменить этот результат. Все грани примерно одинаковые, кубик симметричный, а броски совершаются без каких-либо преимуществ в отношении какой-либо грани. И это всё. Фраза «нет специальных причин» заменяет в данном случае закон природы.

Теория вероятностей ставит вопрос о том, не окажется ли картина мира наиболее простой вообще без законов природы, и ещё более остро – без сил природы. Нечто сближается или удаляется, потому что это более вероятно, и т. д. Существует время и пространство, а не что-то иное, потому что это более вероятно. Так, например, эволюционная теория, которая в корне изменила наши представления о биологии, есть по сути биологическая теория вероятности. Выживает тот, кто выживает с большей вероятностью, и т. д.

Вероятностная вселенная без сил природы может быть получена и логическим путем как некоторый этап универсализации. Принцип универсализации, который мы бы предложили как некий общий подход, звучит следующим образом: заменим утверждение «А зависит от Б» на «А и есть Б» или «А и Б оба суть С». Как один из вариантов этого подхода, в пределе применения, утверждение «нечто зависит от чего-то» заменяется на «нечто и есть зависимость». Почти гегельянская формулировка. Универсализация зависимости А от Б приводит к тому, что сама зависимость становится А. В пределе размышлений о силах природы исчезают сами силы природы и остается формула – нет других причин, то есть вероятностная модель. Не как добавление к картине мира, а как вся картина.

А. Эйнштейн удивлялся тому, что мир познаваем. Он писал: «Сам факт, что совокупность наших чувственных восприятий с помощью мышления… может быть приведена в порядок, является, по-моему, поразительным, и мы никогда его не поймём. Мы можем сказать, что „вечная загадка мира – это его познаваемость“» [Эйнштейн А., 1967, с. 201].

В каком-то смысле отказ от понятия «сила природы» означает решение проблемы познаваемости мира. Поскольку предмет познания оказывается пустым, то его познаваемость перестаёт быть столь уж поразительным фактом. Ранее мы писали, что свойство выводить зависимости есть особая черта нейронов мозга. «Нейрон по своей сути представляет собой „машину“ для установления закономерностей внешней среды, в которой он существует. Поэтому мыслить законами для человека более чем естественно» [Сафронов А. В., 2017].

Так же как и в случае с параллельными прямыми, дальнейшее развитие и универсализация идеи каузальности возможны при допущении того, что классическая каузальность не обязательна. В геометрии Римана параллельные могут пересекаться, не пересекаться или расходиться. Соответственно, при наиболее общем подходе к каузальности можно выделить четыре равноправных типа событий: события, имеющие причину и следствие (классические), имеющие причину, но не имеющие следствий (тупиковые), не имеющие причин, но несущие следствие (источники), и фантомные события – беспричинно возникающие и не несущие никаких последствий.

Доказывать невозможность, например, фантомных событий бессмысленно. События-источники парадоксальны, а тупиковые события нарушают закон сохранения энергии. Поэтому данная классификация, при всей очевидности, не имеет серьёзного потенциала в континуальном детерминистическом мире. Однако она вполне осмысленна в дискретном мире без сил природы. В таком мире отношение «причина – следствие» заменяется на отношение вероятности, которое в зависимости от степени насыщения может играть роль необходимости или случайности.

Представим себе стол на банкете, на котором стоит табличка с фамилиями гостей, но не указано, где именно сидит каждый гость. Возьмем гипотетическую ситуацию, что все места одинаково удобны. На какие стулья сядут первые гости? Выбор должен быть случайным. По мере заполнения стульев выбор насыщается, и энтропия системы падает. Наконец, в отношении последнего стула мы можем постулировать строгий закон природы: «Последний гость займёт оставшееся место». На этом примере видно, что в зависимости от степени насыщения выбора вероятность может проявляться как случайность или необходимость. В принципе Паули, например, роль гостей выполняют квантовые частицы.

При переходе к вероятностной каузальности картина мира становится значительно более «утончённой», и возрастает роль изначально более слабых связей, например связей, называемых информационными. Такие связи формируют влияние, определяемое смыслом событий, и они традиционно очень сложны для научного описания в рамках объективизированной модели. Для вероятностной каузальности информационные связи представляют собой естественный класс пар событий. Классические события, связанные причинно-следственными связями, образуют каузальные цепочки. Очевидно, что это цепочки, состоящие из узлов в рамках времениподобных интервалов. Если мы рассматриваем эти же события в срезе пространственноподобных интервалов, то в ситуации отсутствия сил природы их взаимосвязь носит информационный характер. В совокупности эти события представляют собой информацию, так как связь между ними более слабая, например, случайная. И эта информация может выступать для классических событий в качестве источника, тупикового или фантомного события.

Здесь мы говорим об известных вещах на неизвестном языке. Например, один из отцов кибернетики Н. Винер говорил об этом так: «Метафора, о которой пойдёт речь в этой главе, образована при помощи такого образа, где организм рассматривается в качестве сигнала. Организм противоположен хаосу, разрушению и смерти, как сигнал противоположен шуму. <…> Жизнь – это разбросанные там и сям островки в умирающем мире» [Винер Н., 2002, с. 88]. Он также указывает, что «именно форма строения, сохраняемая этим гомеостазисом, представляет собой пробный камень нашей личной индивидуальности» [там же, с. 89].

Фактически это означает, во-первых, что связь, объединяющая организм в единое целое, есть информационная связь и, во-вторых, что эта связь имеет характер пространственной формы строения. То есть информационная и пространственная связь по сути одно и то же. Хотя будет точнее сказать – связь в рамках пространственноподобных интервалов.

Действительно, всякая информационная система подразумевает пространственную конфигурацию. Буква, слово, текст есть пространственное расположение. Нотная запись, расположение нейронов и их связей в мозге, ДНК, расстановка мебели в комнате, расположение планет в Солнечной системе – всё это пространственные структуры. Они могут передаваться в рамках коммуникации, становясь временными последовательностями (речь, музыка, эмоция и т. д.), но во времени они сохраняют тот же пространственный порядок, являясь фактически проекциями на каузально-времениподобную шкалу. Иными словами, информационные последовательности становятся коммуникационными лишь на время, чтобы затем снова вернуться к своей информационно-пространственной форме.

По Винеру – Гиббсу, информационные совокупности слабы и уязвимы, так как возникают в противовес второму началу термодинамики. И Винер объясняет их существование асимметрией во Вселенной. Где-то побеждают энтропия и хаос, но существуют и локальные области порядка. Винер пишет: «Гиббс выдвигал теорию, что эта вероятность, по мере того как стареет Вселенная, естественно стремится к увеличению. Мера этой вероятности называется энтропией, характерная тенденция энтропии заключается в её возрастании. …Во Вселенной Гиббса порядок наименее вероятен, а хаос наиболее вероятен. …Жизнь находит себе приют в некоторых из этих миров. Именно исходя из этих позиций начала своё развитие наука кибернетика» [Винер Н., 2002, с. 24].

То, чего не замечает Винер и что мы можем обнаружить сегодня благодаря актуальным идеям универсализации, приведённым выше, – это то, что информация порождает информацию, так как случайные события исчерпывают выбор. Мы указали, что пространственноподобные информационные связи есть результат случайных событий (в пространственном отношении). И, следовательно, чем больше случайных событий происходит, тем больше имеет место информация в мире. Но информация для нас противоположна хаосу. Следовательно, чем больше случайных событий имеет место, тем меньше места остается для хаоса. С точки зрения наблюдателя, который является частью этой системы, это парадоксально на первый взгляд.

Если порядок возникает благодаря случайным событиям, возникает идея о том, что случайность есть некий исчерпаемый ресурс, который расходуется, когда свершается, и, расходуясь, приводит к порядку. Хаос как бы исчерпывает сам себя, или, как мы назвали это выше, происходит насыщение выбора. Количество свободных мест «за столом» становится всё меньше.

В пределе рост плотности информации должен приводить к тому, что имеет место локальный порядок. Это сочетается с выводами в области нейрофизиологии сознания. Например, с современным панпсихизмом Дж. Тонони или теорией Б. Баарса, где ключевым в возникновении сознания является фактор роста плотности информации. Здесь мы можем обнаружить сближение физики и нейропсихологии. Но то, что не объясняет ни Тонони, ни Баарс, и то, что должна объяснить, по всей видимости, наука ближайшего будущего, – это почему и как информация формирует ментальную пространственно-временную систему.

Теперь мы могли бы предположить, что время и пространство имеют вероятностный характер, или характер необходимости в разных масштабах и отношениях. Поэтому можно говорить о вероятности возникновения той или иной пространственно-временной системы и обсуждать условия, влияющие на эту вероятность. Но как это сделать? Как говорить о ментальном пространстве и времени? Как их изучать? Вероятно, ответ на этот вопрос будет получен в рамках исследований сильного ИИ, или искусственного сознания.

Сознание и искусственное сознание

Нельзя не согласиться с одним из наиболее последовательных аналитиков сознания Д. Чалмерсом, который в книге «Характеристика сознания» [Chalmers D., 2010, p. 103] замечает: «Сознание непросто встроить в натуралистическую концепцию мира… кажется, чтобы найти для сознания место в рамках натуралистических представлений, мы должны либо пересмотреть свою концепцию сознания, либо пересмотреть свою концепцию природы». Сам Чалмерс, к сожалению, приходит к дуалистической картине мира, лишая вопрос о природе сознания смысла. Ведь если сознание имеет иную природу, отличную от материальной, то нет никакой возможности говорить о воссоздании сознания в искусственных условиях. Остается только искать «источник» этой иной природы.

Мы согласны с Д. Чалмерсом, Т. Нагелем, Ф. Джексоном и многими другими авторами, указывающими на особое положение сознания в картине мира, но придерживаемся позиции, что это «особое» рано или поздно должно стать частью единых представлений. Возможно, что эти гипотетические представления будут построены в терминах вероятностных пространственно-временных систем.

В этом отношении можно было бы перефразировать следующую идею А. Эйнштейна. Он писал: «…мы могли бы сказать: вещество там, где концентрация энергии велика, поле там, где концентрация энергии мала. Но если это так, то различие между веществом и полем скорее количественное, чем качественное <…> Не можем ли мы отказаться от понятия вещества и построить чистую физику поля?» [Эйнштейн А., Инфельд Л., 2015, с. 233].

Сегодня эту идею можно было бы экстраполировать на саму каузальность. То, что носит преимущественно случайный характер, представляет собой пространственную связь, то, что представляет собой скорее необходимость, – временную. Но если это так, то различие между случайностью и необходимостью скорее количественное, чем качественное. Не можем ли мы отказаться от понятий «случайность» и «необходимость» и построить общую теорию вероятности?

Так, например, электрон находится в определённом времени, но везде в рамках масштаба своей орбитали и в каждой из точек орбитали с определённой вероятностью. При этом взаимное расположение водорода и кислорода определяется конкретным валентным углом. То есть на квантовом уровне пространство вероятностно, а на молекулярном, например, имеют место элементы необходимости. Время аналогично и вероятностно, и необходимо. При бросании кубика будущий результат имеет характер вероятности. До броска фактически о результате можно рассуждать так же, как об электроне. Выпадут все результаты, но с определённой вероятностью. Будущее кубика во времени подобно настоящему электрона в пространстве. Они вероятностны.

Если переходить к проблеме искусственного сознания, физическое пространство и время заменяются ментальными. Однако общая схема сохраняется. Случайные события формируют ментальное пространственно-информационное измерение, необходимые – ментальное время. Специфика появляется, когда встаёт вопрос, почему в случае ментальных измерений в отличие от физических имеет место агент, субъект опыта. Чем субъект отличается от «обычного» пространства-времени?

Возможны различные варианты ответа на этот вопрос, но мы позволим себе остановиться только на двух. Первый возможный ответ заключается в самом вопросе. Субъект не отличается от «обычного» пространства-времени. Ментальные и физические измерения подобны, хотя могут иметь различный набор «законов природы». Но субъективный опыт физических измерений нам недоступен. Мы считаем его божественным. Такой подход близок к современному панпсихизму.

Второй возможный ответ ближе к нейрофизиологии. Португальско-американский нейрофизиолог Антонио Дамасио назвал сознание чувством того, что что-то происходит, или просто «чувством происходящего». У машины или алгоритма с искусственным сознанием, как и у человека, должно быть чувство того, что нечто происходит. Развивая эту идею, заметим, что «чувство происходящего» раскрывает только темпоральную сторону сознания. Чтобы отразить его контентную информационную составляющую, или, в терминах этой статьи, чтобы добавить пространственно-информационное измерение, необходимо рассматривать сознание как «чувства смысла», где «происходящее» является частным выражением «смысла».

В отношении «чувства происходящего», так же как и в отношении «чувства смысла», справедлив вопрос, как «происходящее» или «смысл» соответственно могут стать предметом для чувства. Для этого они должны существовать помимо чувств. Но, в частности, смысл порождается самим человеком. Следовательно, возникает модель, в которой человеческий мозг или процессор искусственного сознания воссоздают две пространственно-временные системы. Одна из них формирует измерение «чувство», вторая – измерение «смысл». По сути, речь идет о двух независимых пространственно-временных системах, на пересечении которых возникает ментальный опыт.

Список литературы

Винер Н. Кибернетика и общество. М.: Тайдекс Ко, 2002.

Мамчур Е. А., Захаров В. Д. О книге Карло Ровелли «Квантовая гравитация» // Эпистемология и философия науки. 2009. Т. XIX. № 1. С. 230–237.

Рассел Б. История западной философии. М.: АСТ, 2016.

Ровелли К. Семь этюдов по физике. М.: АСТ: CORPUS, 2018.

Рейхенбах Г. Философия пространства и времени. 3-е изд. М.: ЛИБРОКОМ, 2009.

Сафронов А. В. Историческая онтология сознания. Проблема соотношения формы и содержания на примере некоторых положений концепций Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского // Философия и общество. 2016. № 4(81). С. 78–91.

Сафронов А. В. Проблема определения понятия «субъективная реальность» в современном контексте: диалектика человеческой реальности, случайности и необходимости // Современная наука: актуальные проблемы теории и практики. 2017. № 5–6. С. 83–89.

Чудинов Э. М. Теория относительности и философия. М.: Политиздат, 1974.

Эйнштейн А. Собрание научных трудов: в 4 т. Т. IV. М.: Наука, 1967.

Эйнштейн А., Инфельд Л. Эволюция физики: Развитие идей от первоначальных понятий до теории относительности и квантов. СПб.: Амфора, 2015.

Юм Д. Соч.: в 2 т. Т. 1. 2-е изд. М.: Мысль, 1996.

Armstrong D. A Theory of Universals. Cambridge: Cambridge University Press, 1978.

Armstrong D. What Is a Law of Nature? Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Bilson-Thompson S., Markopoulou F., Smolin L. Quantum Gravity and the Standard Model // Classical and Quantum Gravity. 2007. Vol. 24. № 16. DOI: 10.1088/0264–9381/24/16/002.

Chalmers D. The Character of Consciousness. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Dretske F. Laws of Nature // Philosophy of Science. 1977. Vol. 44. Pp. 248–268.

Lewis D. Counterfactuals. Cambridge: Harvard University Press, 1973.

Lewis D. New Work for a Theory of Universals // Australasian Journal of Philosophy. 1983. Pp. 343–377.

Reichenbach H. The Philosophical Significance of Theory of Relativity // Albert Einstein: Philosopher-scientist / ed. by P. A. Schlipp. La Salle, IL: Open Court, 1970.

Rovelli C. Quantum Gravity. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Введение к пятой статье

По прошествии пяти лет систематических исследований я наконец решился говорить о нематериальных причинах наряду с материальными. Причём не в связи с гуманитарным смыслом этого понятия (нематериальная мотивация, преступное бездействие и т. д.), а именно в натуралистическом смысле. Те самые «пустые места без краски» в причинностной картине мира в этой статье стали полноправными участниками каузальности. Ничто, а именно не произошедшие события, не реализованные возможности, не существующие следствия не осуществленных вероятностей, стали теоретической, но деятельной частью мировых событий.

Несмотря на то, что я сам считаю эту статью ещё недостаточно смелой, в ней мне наконец удалось впервые сказать именно то, что я хотел сказать ещё в своем отрочестве. А именно показать, что возможен такой взгляд на проблему сознания, при котором не нужно решать очень много неразрешимых задач. Онтологически сознание оказывается здесь не особой, а органической частью мира, оказывающей влияние на каузальные связи благодаря изменению своей топологии.

К сожалению, в этой статье мне не удалось до конца сформулировать позицию по исследуемому вопросу. Поэтому я решил написать эту книгу и изложить в ней свою комплексную точку зрения. Однако в процессе работы над книгой была опубликована шестая статья, где мне всё-таки удалось сформулировать задуманное, и она также приведена в конце этого издания.

Статья 5. Каузальная топология и нематериальные причины [8]

Принцип каузальной замкнутости физического делает неразрешимой проблему онтологии сознания, поскольку не допускает возможность ментальной каузальности. Однако сам этот принцип базируется на модели линейной каузальности, основанной на связи материальных событий друг с другом. В статье рассматривается возможность ментальной каузальности, основанной на нематериальных событиях, отражающих влияние вероятности на вероятность, а не события на событие. Рассматривается гипотетическая модель, в которой одному состоянию активности нейронных процессов в мозге могут соответствовать разные ментальные состояния, которые отличаются друг от друга, но не содержательно, а в рамках нематериального свойства. Данное нематериальное свойство определяется как вероятность ментальных оценок и по смыслу является каузальной топологией ментальных процессов. При этом топологические изменения, являясь внутренними для мира, теоретически не нарушают каузальной замкнутости физического. Это связано с тем, что действие одних и тех же причин приводит к различным последствиям, так как они оказывают влияние на систему, претерпевшую внутренние топологические изменения, которые выражаются в изменении вероятности тех или иных состояний и процессов. Предлагаемая модель получает косвенные подтверждения в актуальных исследованиях в области нейрофизиологии мозга.

* * *

Знаменитый вопрос Д. Чалмерса, почему сознательные процессы не протекают «в темноте», повлёкший после конференции в Туссане бурные дискуссии [Дубровский Д. И., 2011, с. 136–147], во многом выявил современную научную специфику проблемы сознания. Ответ на него казался практически очевидным – эти процессы протекают не «в темноте» потому, что «свет» этих процессов имеет определённую функцию, позволяющую животным и людям проявлять сложные формы адаптации в изменяющихся условиях среды. Проблема, однако, заключается как раз в том, чтобы понять, какая именно это функция. Или, иначе говоря, чем осененные сознанием нейронные процессы отличаются от всех остальных.

К сожалению, функционализм, как один из наиболее перспективных подходов к решению проблемы сознания, до сих пор не ответил на этот вопрос. Известно, что сознательнее процессы довольно часто сопровождаются наличием волн определённой частоты в коре головного мозга, но также известно и то, что существуют исключения и эти волны могут иметь место при отсутствии сознания [Ревонсуо А., 2013], а также что когнитивная функция этих волн остаётся загадкой. Поэтому поиск нейронных коррелятов сознания остается открытой научной проблемой [Stern P., 2017, p. 464–465].

Научные поиски ответа на вопрос о том, какую функцию выполняет сознание, осуществляются в разных направлениях. Если нейронауки стремятся определить опытным путём, какие именно нейронные маркеры соответствуют ментальным активностям, то психология и философия сознания сегодня всё еще имеют дело со значительно менее четко сформулированной задачей. В общих чертах её можно определить как поиск гипотез и теорий о функциях сознания на разных уровнях, попытки выделить и описать специфические для сознания формы проявления. Такие теории чаще всего выделяют какую-то функцию или группу функций, которые связывают с сознанием. Это могут быть когнитивные или метакогнитивные функции или на более высоком уровне – способности животного или человека, связанные с памятью, адаптацией, решением других задач, которые традиционно приписываются сознанию. Например, в духе классической психологии можно было бы утверждать, что сознание – это когнитивный «первопроходец», который сталкивается со всем новым и адаптируется к новым задачам, затрачивая много энергии, чем обеспечивает процесс автоматизации тех или иных действий, которые в дальнейшем реализуются на уровне энергосберегающего режима подсознания. На сегодняшний день было предложено множество функциональных моделей сознания, но они, по нашему мнению, обладают общим недостатком, который заключается в том, что эти модели вынуждены считать сознание материальным свойством. Так как в противном случае в рамках существующей доктрины о каузальной замкнутости физического сознание не могло бы оказывать влияния на физический мир.

Но здесь возникает теоретическая трудность. Она состоит в том, что, если бы сознание было материальным свойством или процессом, как полагают многие современные аналитики, необходимо существовали бы такие элементы содержания сознания, которые не были бы отражены в нейронной деятельности мозга, а проявлялись бы в некоторых «дополнительных физических измерениях» или «дополнительных физических взаимодействиях», о которых мы пока не знаем. Это связано с тем, что нейронная структура мозга осуществляет вычисления, тогда как сознание не сводится только к вычислениям. И упомянутый Чалмерсом «свет» как раз выходит за пределы того, что может быть редуцировано к вычислениям.

О том, что сознание не редуцируется к вычислениям (т. е. к материальной стороне нейронной активности мозга) и является онтологически более сложной средой, чем плотное сосредоточение информационных потоков, говорится уже давно, с момента изобретения компьютеров и крушения первых надежд на создание сильного ИИ на их основе. Дж. Сёрл в своей книге «Открывая сознание заново» пишет: «Доминирующей чертой в философии сознания и когнитивной науке было предположение, будто вычислительность (computation) является внутренним свойством самого мира и что сознание и интенциональность могут быть каким-либо образом элиминированы: либо в пользу чего-то ещё, либо потому, что они зависят от наблюдателя или редуцируемы к чему-то более фундаментальному, подобному вычислительному TM. В данной книге я доказываю, что подобные предположения верны как раз наоборот: сознание и интенциональность суть внутренние и неэлиминируемые, а вычислительность, за исключеним небольшого числа случаев, в которых вычисления действительно осуществляются обладающей сознанием психикой (mind), зависят от наблюдателя» [Сёрл Дж., 2002, с. 21]. «Дополнительные измерения» или «дополнительные взаимодействия», которые бы онтологически соответствовали сознанию, пока не удалось обнаружить, но убеждённость в материальности сознания, тем не менее, усиливается. Главным мотивом исследователей в присваивании сознанию статуса материального взаимодействия является гипотеза, что сознание существует. А поскольку для современной естественной науки существовать означает существовать материально, то и сознание, следовательно, должно быть материальным свойством, чтобы существовать и оказывать какое-либо влияние на окружающий мир.

Такая позиция часто именуется физикализмом, но мы в дальнейшем будем называть её просто материализмом. И хотя в нашей стране под материализмом принято понимать в большей степени марксистскую диалектическую теорию, мы оставим эту дискуссию за скобками и будем использовать эти понятия как синонимы. Н. С. Юлина в работе «Что такое физикализм? Сознание, редукция, наука» пишет: «Термин «физикализм» уже восемь десятилетий используется в англоязычной философии для обозначения материалистических позиций в философии сознания. Под влиянием мощных импульсов, идущих со стороны физических, биологических и компьютерных наук, физикализм сегодня приобрел доминирующее положение, став своего рода ортодоксией» [Юлина Н. С., 2006, с. 10–42]. Что можно противопоставить этому мейнстриму, который ещё не так давно называли «вульгарным» материализмом? Ведь проблема в том, что материализм, именуемый сегодня просто наукой, обладает исследовательским аппаратом, которого нет у «метафизики». Идеализм не имеет своей естественно-научной каузальности, и в решении естественно-научных вопросов вынужден пользоваться каузальным аппаратом материализма, который заключается в том, что идеальные сущности не существуют сами по себе и не связаны друг с другом непосредственно, но всегда через события материального мира. Скажем, язык не существует без того, кто им пользуется, и идея языка связует воедино материальный процесс мышления на нейронном уровне, речи или письма. Как писал Маркс: «Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [Маркс К., Энгельс Ф., 1970, с. 22].

Несмотря на то, что философия, по сути, началась с идеализма, по прошествии тысячелетий она до сих пор не имеет представления о том, могут ли существовать, например, нематериальные причины. Именно в естественно-научном смысле этого понятия. Может ли какая-либо нематериальная причина оказывать влияние на материальный мир? Именно в этом, по нашему мнению, кроется загадка сознания и ментальной каузальности. То, что человек может влиять на свою жизнь, представляется очевидным фактом, но без понятия не-материальной причинности об этом невозможно говорить на научном языке.

В обыденном смысле для человека нет ничего более естественного, чем нематериальные причины. Так, например, человек преимущественно действует в отношении будущего, учитывая то, что ещё не случилось, но наверняка произойдёт или может произойти с какой-то вероятностью.

Следовательно, причина поведения человека в настоящем основывается на том, что в настоящем ещё не существует и, более того, может не существовать и в будущем, если прогноз оказывается неверным.

Но мы не считаем такую причину нематериальной, так как в материалистической концепции каузальность всегда связывает материальные объекты или процессы. Поэтому в этом примере мы скажем, что прогноз будущего существует материально на нейронном уровне и что «будущее» – это нейронная концепция, которая так же, как и все остальные понятия, моделируется мозгом в виде нейродинамических комплексов. Поэтому, когда человек основывает своё поведение на прогнозе будущего, он оперирует только существующими у него в настоящем концепциями, имеющими материальный нейронный носитель.

Прогнозирование будущего осуществляется на уровне вычислений нервной системы, нервных тканей и даже отдельных клеток. По большей части прогнозы генерируются бессознательно путем интуиций и предчувствий. Но даже когда прогноз формируется в сознании, с помощью образов или языка, мы усматриваем в этом нейродинамические взаимодействия мозга. И это базируется на идее, что всякое мышление, в том числе акты сознания, сопровождаются нейродинамическими процессами. Действительно, на современном уровне нейронауки невозможно утверждать, что какие-то акты сознания могут не сопровождаться нейронной активностью.

Нейронаука сегодня связывает все ментальные процессы с нейронной активностью, находя нейроны и группы нейронов с разными функциями. При этом, если человек воспринимает или думает о чём-либо, возбуждаются те или иные нейроны. И, скажем, невозможно подумать о «красной розе» так, чтобы не «загорелся» нейрон, отвечающий за «красную розу». Это одинаково справедливо и для абстрактных понятий, чувств и самых тонких эмоций.

Е. Н. Соколов в статье «Нейроны сознания» пишет о нейронной природе планирования действий: «Важнейшей функцией сознания является планирование действий. В этом случае осуществлению действия предшествует формирование намерения. Намерение основано на работе специфических нейронов интенций префронтальной коры. Особенностью нейронов интенции является то, что в них интегрируются сигналы представления цели действия и сигналы представления плана реализации действия. Нейроны интенции принадлежат к рабочей памяти; отдел рабочей памяти кодирует связи объекта и действия» [Соколов Е. Н., 2004, с. 3–15]. Нейробиолог Резолатти назвал эти нейроны «зеркальными», так как они были найдены у обезьян и возбуждались при подражании жестам или других действиях, воспроизводящих действия другого животного.

Любое изменение в сознании, следовательно, одновременно есть и движение на нейронном уровне. Ни одна мысль или мимолетное предчувствие не происходит без мозговой активности. Какой вывод из этого следует? Например, что каждому состоянию активности нейронов соответствует своё состояние сознания. То есть если имеет место «Состояние сознания 1», отличное от «Состояния сознания 2», то соответствующие им «Состояние активности мозга 1» и «Состояние активности мозга 2» будут также отличаться. И это основа для построения линейных нейронных каузальных моделей, базирующихся на причинно-следственных связях. Если же необходимо выделить нематериальную причину в деятельности сознания, то потребуется доказывать, что одному состоянию активности мозга может соответствовать два разных состояния сознания, то есть ввести нелинейность.

С точки зрения современной нейрофизиологии такой подход выглядит совершенно ненаучно, однако не существует никаких теоретических ограничений для его исследования, если показать, что этот подход может сочетаться с принципом каузальной замкнутости физического. В этой статье мы постараемся привести многочисленные доводы в пользу такого подхода и описать его преимущества.

При более схематичном описании получается следующее различие линейной и нелинейной моделей. В случае материальной причинности мы имеем линейную каузальную схему параллелизма ментального и физического. Из «Состояния активности мозга 1» следует «Состояние активности мозга 2» так же и в то же время, как из соответствующего ему «Состояния сознания 1» следует «Состояние сознания 2». В случае нематериальной причинности схема разветвляется: из «Состояния активности мозга 1» следует «Состояние активности мозга 2А» в том случае, если из соответствующего ему «Состояния сознания А» следует «Состояние сознания 2А». Но из «Состояния активности мозга 1» следует «Состояние активности мозга 2В», если из соответствующего ему «Состояния сознания В» следует «Состояние сознания 2В». Но это возможно только в том случае, если «Состояние активности мозга 1» может сопровождаться двумя разными состояниями сознания – «А» или «В».

Поэтому вопрос о ментальной каузальности в данном случае – это вопрос, как одному состоянию активности мозга могут соответствовать разные состояния сознания. На первый взгляд, такой путь кажется тупиковым. Как мы уже упомянули, на современном этапе развития нейронауки практически очевидно, что любая самая незначительная когниция отражается в нейронной деятельности. Поэтому данная проблема носит пока теоретический характер, но она может решаться путём расширения каузальной онтологии и исследования нематериальной причинности. Понимая «нематериальный» в узком смысле как синоним понятия «отсутствующий», «не существующий» материально, целесообразно исследовать, какие еще могут быть возможности по введению понятия нематериальной причины и какие последствия это может иметь для решения проблемы ментальной каузальности.

В этой связи рассмотрим еще два варианта «нематериальности», первый из которых исходит из нашего операционного определения этого понятия, а второй – из теоретических предпосылок, связанных с ослаблением принципа каузальной замкнутости физического мира. Так как «нематериальность» ассоциируется с «отсутствием», то может ли отсутствие чего-либо или несовершённое действие быть нематериальной причиной? Может ли одно состояние активности мозга соответствовать двум разным состояниям сознания в том смысле, что одно из этих состояний сознания соотносится с «Состоянием мира 1», где отсутствует объект «1», а второе – с «Состоянием мира 2», где отсутствует объект «2»?

Например, существует понятие преступного бездействия, которое понимается как пассивное, но волевое поведение, повлёкшее определённые негативные последствия. Данный пример выявляет ещё более высокую степень абстракции, чем предыдущий, так как речь идёт не о мышлении самого человека о будущем, а о мышлении других людей о намерениях (т. е. о прогнозе будущего) данного человека. При этом само бездействие есть то, что не существовало в прошлом. То есть не то, что еще может произойти, но то, что уже не случилось и уже не может случиться в принципе.

И всё же мы не имеем теоретического аппарата, чтобы признать такую причину нематериальной, находя материальный субстрат и здесь на уровне материальных причинно-следственных связей, выраженных в нейронных концепциях прошлого и будущего разных людей, их прогнозов, их письменного или вербального взаимодействия друг с другом. Иными словами, отсутствие объекта «1» (несовершённое действие 1) или «2» (несовершённое действие 2) в состояниях мира должны были также отразиться на состояниях активности мозга, и они были бы отличны. Поэтому данный пример также неубедителен для определения нематериальной причинности.

Что в таком случае вообще можно считать нематериальной причиной? Исследования в области слабых версий каузальной замкнутости физического рассматривают разные «мягкие» варианты каузальности, в том числе основанные на вероятностных моделях, в отличие от «твёрдых» моделей причинно-следственных связей событий [Suppes P., 1970]. Представляется, что в научной концепции понятия вероятность содержится потенциал для выделения в нём нематериальной составляющей. В отличие от любого события, которое находится в линейной цепочке между событиями-причинами прошлого и событиями-следствиями будущего, вероятность нелинейна.

Вероятность подразумевает набор возможностей, каждая из которых может быть реализована или нет. При этом нереализованные возможности часто существуют только как идеи, а их влияние на происходящие события бывает не менее существенным, чем влияние реализованных возможностей. Это обстоятельство может иметь важные следствия, особенно в связи с ментальной каузальностью.

С точки зрения здравого смысла и классической психологии, сознание – это среда, которая позволяет избежать линейного детерминизма, то есть среда возможности выбора, в отличие от линейно детерминированного рефлексивного действия. В онтологическом смысле это означает, что сознание – это среда возможности нелинейной, или разветвлённой, каузальности в принципе, когда из А может произойти В или С, а не только В. Это положение дел очень похоже на то, что мы имеем в случае с вероятностью. Ведь вероятностная каузальность онтологически отлична от детерминизма именно в том, что она нелинейна.

Подбрасывая монетку, наблюдатель получает случайную последовательность нулей и единиц именно потому, что вероятность подразумевает наличие выбора. В теории понятие вероятности является наиболее близкими кандидатом для фундирования нематериальной причинности. Но проблема использования вероятности для этого, однако, заключается в том, что нелинейная (разветвлённая) каузальность требует учета многофакторного влияния, и поэтому крайне неудобна [Eells, E., 1991].

Ведь если из А следует либо В, либо С, то для этого должны быть соответствующие причины (Д или Е). Почему выбор происходит в пользу В или С? И если такая материальная причина существует, то разветвлённая модель «Если А, то В или С» превращается в конфигурацию «Если А и Д, то В», а «Если А и Е, то С», которая разделяется на две самостоятельные каузальные линии. И в этом случае разветвление носит умозрительный, а не действительный характер. Говорить о каузальном разветвлении имеет смысл только в том случае, когда оно онтологически не требует более никаких физических причин. То есть тогда, когда из А действительно следует В или С, и более никакие материальные факторы на это не влияют. Но как такое возможно?

Вот почему теория нематериальной причины получает связь с вероятностью.

Так как нематериальная причина не существует физически, то она не становится частью физически замкнутой каузальной модели, но может быть связана с вероятностью выбора между В и С. Фактически в том случае, если на вероятность выбора между В или С не влияют никакие материальные причины, то нематериальная причина – это и есть сама вероятность выбора в пользу В или С. И в таком случае речь идет о вероятности, которая не зависит от физических факторов.

Несмотря на то, что все вероятностные модели сегодня являются наиболее востребованными и успешными в самых разных областях науки, от физики до социологии, вопрос о том, чем является вероятность, остается открытым. Является ли вероятность наиболее фундаментальным способом описания явлений и процессов в природе или это только следствие случайного влияния других факторов? «Вытекает ли вероятность из индетерминизма?» [Williamson, J., 2009] – спрашивает одно из наиболее авторитетных современных исследований теории вероятностной каузальности. Ранее мы писали, что «вероятностное описание процессов во Вселенной может быть наиболее универсальным и полным при отказе от понятия "сила природы"» [Сафронов А. В., 2019, с. 89–110].

О том, что возможен вероятностный детерминизм, упоминал уже Юм, но относился к нему скептически. Иррационализм Шопенгауэра и научный прогресс в новых областях XIX–XX веков вдохновили исследователей на поиски выхода за пределы обычного детерминизма. Прорыв в понимании вероятностного детерминизма связан с развитием физической химии и именами Больцмана, Гиббса, а затем с революцией квантовой физики Бора, Борна, Гейзенберга, Шредингера и других и, наконец, с революцией информационных технологий – Тьюринг, Винер и др. И хотя сегодня наука очень широко использует вероятностные модели, в общетеоретическом смысле понимание вероятности вторично. Вероятность понимается как следствие случайности, поэтому она сама по себе (вероятность) не становится причиной. Причиной единичных вероятных событий мы считаем случайность. Но всегда ли это верно?

По определению, вероятность – это степень возможности наступления события. Но на вопрос, почему что-то произошло, мы никогда не отвечаем: потому что вероятность этого имела такое-то значение. Причины всегда носят локальный, а не абстрактный характер. Если, идя по улице, мы встретили рыжего мужчину, то материалист скажет, что причиной этого стало то, что и мы, и этот мужчина шли друг другу навстречу по одной улице. То есть назовет локальную причину. Но разве поэтому мы его встретили на самом деле? По статистике, примерно каждый пятидесятый встречный будет рыжим мужчиной. И этот процент зависит от страны и даже города в этой стране. Зная, каков процент рыжих мужчин в данном городе и проходимость улицы, можно предположить, через сколько минут прогулки вероятность встретить рыжего мужчину будет близка к единице.

Значит, истинной причиной того, что мы встретили рыжего мужчину, будет то, что мы находимся на такой-то улице такого-то города столько-то времени. По крайней мере когда мы имеем целью встретить рыжего мужчину мы идём туда, где, мы полагаем, возможна такая встреча, а не рассчитываем траекторию перемещения всех рыжих мужчин на планете.

Если переходить от обыденной терминологии этого примера к более строгим понятиям, то причиной события – требуемой встречи – здесь будет нахождение в некоей среде-источнике искомого объекта, в данном случае на улице в городе.

При этом в структуре данной причины есть материальная часть – нахождение в некотором пространстве и времени и смешанная (материально-нематериальная) часть – степень возможности или вероятность некоторого события в этом пространстве и времени. Но почему эта вторая часть является смешанной? И является ли она смешанной во всех отношениях?

Та сторона вероятности, которая вычислима, является материальной.

Например, если в городе живет тысяча человек и среди них есть десять рыжих мужчин, то значение вероятности того, что встречный случайный человек окажется рыжим мужчиной, равна одному проценту. Именно так принято считать вероятность, но в действительности это значение характеризует систему при большом числе испытаний. Для одного испытания оно малоинформативно. Например, играя в «русскую рулетку», игрок имеет в барабане револьвера от пяти до восьми отделений для патронов. При этом он может проиграть в случае, когда в барабане всего один патрон, и выиграть при наличии всех патронов, за исключением одного. Даже очень высокая вероятность чего-либо не гарантирует, что событие обязательно случится. Поэтому вероятность имеет нематериальную сторону, которая выражается в неопределённости в отношении единичного события.

В разных системах имеют место ситуации, когда реализуются все или многие возможные вероятности какого-то явления. Например, брызги от струи воды, попадающей в препятствие, за определённое обозримое время разлетаются от этого препятствия почти во все вероятные области пространства. Однако чаще реальные системы реализуют только одну или несколько вероятностей какого-то явления. Как, например, в случае с русской рулеткой, или когда только один из десятков миллионов сперматозоидов достигает яйцеклетки. В каждом отдельном произошедшем событии реализуется обычно только одна из возможных вероятностей этого события. При этом все остальные нереализованные вероятности события существуют не материально, так как остаются за скобками материального воплощения. Тем не менее нереализованные возможности оказывают влияние на действительность.

Таким образом, онтология нематериальной каузальности заключается в том, что не существует материально, но оказывает влияние. Действительно, линейная материальная каузальность – это одинарные цепочки причин и их реализованных в реальности следствий, которые тянутся из прошлого в будущее. Сложность этих цепочек – это сложность самой материальной реальности. Но сложность воображаемой реальности невоплощённых вероятностей и их взаимного влияния и невлияния несопоставимо выше. Поэтому онтология вероятностной вселенной значительно сложнее.

На это можно возразить, что вероятность не существует в природе сама по себе, а вероятностные модели суть теоретические построения модальной логики. Это всегда отношение чего-то и следствие случайности. Но это зависит от интерпретации рассматриваемой модели. Например, в квантовой физике вероятность существования чего-либо тождественна самому этому существованию. Всё существует ровно в той степени, насколько оно вероятно. Такова, по сути, копенгагенская интерпретация квантовой физики или интерпретация Эверетта. Иными словами, в квантовых процессах вероятность является материальной причиной событий даже для единичных событий. Если электрон находится в данной области с такой-то вероятностью, это не означает, что он там есть или нет, это означает, что в этой области пространства-времени он существует именно с этой вероятностью, или просто – в такой степени, которая определяется волновой функцией Ψ.

«Как бы ни различались между собой взгляды реалистов и сторонников ранней информационной версии копенгагенской интерпретации, в одном они были согласны: квантовая система полностью описывается волновой функцией Ψ, представляющей собой математическое выражение для распределения вероятностей различных состояний квантовой системы. Но вот только вероятности чего? На этот вопрос рассматриваемые интерпретации отвечают по-разному…» [Мамчур Е. А., 1968, с. 57–71].

Говоря о квантовой физике, также важно учитывать, что причиной здесь всегда являются некоторые свойства среды или их изменение. Во многих экспериментах квантовой физики наблюдения могут объясняться только тем, что некоторая среда в целом, а не отдельное событие выступает в качестве источника причинности. Это и квантовая телепортация, и эксперименты с двумя щелями. В этом смысле квантовая физика позволяет теоретически говорить о вероятностных свойствах среды как о причинах. То есть не локально. Это делает квантовую физику в бытовых представлениях почти фантастической наукой, которая меняет местами причины и следствия событий и даже при необходимости «достаёт зайца из футляра». В частности, квантовая телепортация для обыденного мышления представляется настолько противоречащим здравому смыслу явлением, что она выглядит скорее как фокус, чем как реальный эксперимент. Однако это связано с тем, что причинность в квантовой физике определяется в целом некоей средой-источником причинности, а не каким-то локальным событием. Как писал Борн: «Закон причинности в квантовой механике выполняется по отношению к волновой функции… а не по отношению к координатам и скоростям частиц, как в классической механике» [Борн М., 1965, с. 125].

После Юма принято в качестве причины или следствия рассматривать единичные локальные события. Именно поэтому вероятность не рассматривается как причина всерьёз, так как вероятность соотносится с категорией событий, а не с самим единичным событием. Но эта юмовская модель не отвечает многим запросам науки, и в том числе науки о сознании. В отношении ряда явлений и областей, таких как квантовая физика или ментальная каузальность, возможно, стоит обратиться к менее локальным моделям. Например, в теории причины Аристотеля все причины, кроме второй, являются скорее свойствами, атрибутами или состояниями, а не событиями.

Причины Аристотеля могут быть поняты, в том числе и как описание некоей среды-источника, в которой берёт начало что-либо. В этом случае первая причина есть материальное содержание этой среды, вторая – совершаемое в среде движение, третья – форма её внутреннего взаимодействия, и четвёртая – потенциальное направление её развития в новые формы.

Греки не были знакомы с квантовой физикой, где эта теория могла бы быть полезна для интерпретации пограничных явлений, но они рассуждали о человеке в качестве причины, то есть о ментальной каузальности. При этом они не усматривали в сознании ничего противоречивого и несвойственного природе мира, как это делаем мы сегодня. В теории причинности и души Аристотеля было место энтелехии – как источнику причин, источнику движения. Наше узкое понимание причины не допускает существования энтелехии, так как она создавала бы теоретические парадоксы. Но это парадоксы, безусловно, вытекающие из нашего понимания причины, а не из нашего понимания энтелехии. Аристотелева модель из четырёх причин избыточна, малоприменима на практике, и многочисленные попытки её адаптации или интерпретации потерпели неудачу. Однако эта модель содержит нематериальную телеологическую причину и не приводит к парадоксам каузальной замкнутости физического мира самого на себе. Нематериальная причина в ней существует наряду с остальными, как органичная часть, позволяющая развитие описываемой среды, в чём ряд современных исследователей мог бы усмотреть даже древнегреческий эмерджентизм.

Таким образом мы видим, что онтологическая относительность проблемы ментальной каузальности может оказаться следствием используемых теоретических установок. Если отказаться от догматизма современной материальной каузальности и рассматривать сознание как нематериальную среду, где имеет место влияние нематериальной причинности, это открыло бы широкие теоретические возможности для научного изучения свойств этой среды. В этом случае вопрос, заданный выше, – как могут существовать два различных состояния сознания при одном состоянии активности мозга, – получает дальнейшее уточнение.

В этом случае возникает вопрос: можно ли выделить свойство изучаемой среды (сознания), которое не является материальным и также не является следствием материальных процессов в среде? Такое свойство теоретически может быть названо, например, каузальной топологией ментальной среды, в отличие от каузальной геометрии нейродинамических процессов. Каузальная топология ментальной среды по аналогии с топологией пространства в физике независима от геометрии пространства и представляет собой внутреннее свойство среды. Изменения топологии представляют собой преобразования самой ткани пространства, а не элементов, её наполняющих. При такой интерпретации каузальная топология может быть следующим образом отделена от каузальной геометрии. Каузальная геометрия – это пространственно-временная динамическая схема взаимосвязи локальных событий причин и следствий. При этом системы с единой каузальной геометрией (состояние нейронной активности мозга) могут иметь множество различных каузальных топологий (состояние сознания). Топология в данном контексте означает не сами связи, а некоторые их нематериальные свойства, например вероятности некоторых ментальных оценок (установок).

Изменения в каузальной топологии системы могут быть внутренними изменениями, поэтому каузальная замкнутость физического мира здесь не нарушается. Согласно данному принципу любое физическое следствие имеет достаточную физическую причину для своего появления. Изменения каузальной топологии не создают дополнительных физических причин для чего-либо. Теоретически эти изменения происходят с системой в целом таким образом, что исходные физические причины не меняются, но они уже действуют на иную систему, и следствия этих причин оказываются иными.

В такой теоретической модели весь процесс ментальной каузальности будет выглядеть следующим образом. Если имеет место независимое от наблюдателя событие «1», то осознание субъектом некоторого события «1» в качестве А будет означать Состояние сознание А. Осознание события «1» в качестве В будет соответствовать Состоянию сознания В. Каждому Состоянию сознания соответствует только одно Состояние активности мозга А и В соответственно. Однако каждое Состояние сознания может иметь различные каузальные топологии. Например, это топологии Т1 и Т2 для случая А и топологии Т3 и Т4 для случая В.

Предположим, что событие заключается в наблюдении некоей овальной формы. Наблюдатель может идентифицировать эту форму как букву О или, скажем, как цифру ноль. Поскольку связь с буквами или цифрами означает физическую связь нейродинамического процесса осознания с соответствующими отделами мозга, то это разные состояния активности мозга.

Положим, что наблюдаемый овал – это один из элементов текста, номерного знака автомобиля. Первоначальное восприятие машинально, то есть отражает бессознательную оценку наблюдателя, и первичный выбор между буквой или цифрой осуществляется без участия сознания.

При этом мы полагаем, что осознание буквы или цифры может проявляться в разных нематериальных каузальных топологиях. Предположим, что топология будет в данном случае заключаться в оценке вероятности возможности действия наблюдателя в отношении наблюдаемого объекта. В топологиях Т1 и Т3 эта вероятность будет высокой, а в Т2 и Т4 – низкой. Допустим также, что объект является буквой.

Тогда в топологии Т1 мы имеем «Состояние сознания буквы О», в котором вероятность возможности действия наблюдателя в отношении объекта высока. Это означает, что с большой вероятностью состояние активности мозга изменится и наблюдатель совершит действие в отношении объекта. Например, наблюдатель обнаружит, что буква является частью номерного знака и осознает её в этом контексте.

В топологии Т2 мы имеем «Состояние сознания буквы О», в котором вероятность возможности действия наблюдателя в отношении объекта незначительна. Тогда с большой вероятностью состояние активности мозга в отношении наблюдения не изменится в коротком промежутке времени, пока происходит наблюдение.

В топологии Т3 мы имеем «Состояние сознания цифры ноль», в котором вероятность возможности действия наблюдателя в отношении объекта высока. Это означает, что, с большой вероятностью, состояние активности мозга изменится и наблюдатель совершит действие в отношении объекта. Например, наблюдатель обнаружит, что цифра является частью номерного знака, и осознает её в этом контексте. И с большой вероятностью осознает, что наблюдает не цифру, а букву. Таким образом, в варианте с топологией Т3 теоретически имеет место пример нелинейной каузальности типа вероятность-вероятность, а не привычной линейной каузальности типа событие-событие. Вероятность ментальной установки повлияла на вероятность интерпретации события в будущем. Как мы писали ранее: «Если бы Больцман решал сегодня проблему ментальной каузальности, он бы, вероятно, сказал, что нет такого закона, по которому сознание однозначно влияет на события материального мира. Сознание только меняет вероятность событий будущего» [Сафронов А. В., 2019, с. 89–110].

В топологии Т4 мы имеем «Состояние сознания цифры ноль», в котором вероятность возможности действия наблюдателя в отношении объекта незначительна. Тогда с большой вероятностью состояние активности мозга в отношении наблюдения не изменится в коротком промежутке времени, пока происходит наблюдение. Важно отметить, что на выбор между каузальными топологиями Т1, Т3 или Т2, Т4 в данной теории не влияют материальные факторы, такие как освещённость наблюдаемого объекта, контекст наблюдения, состояние наблюдателя и его предыстория. Если условия для наблюдения определены материальными факторами, то выбор происходит бессознательно и не требует изменений каузальной топологии. Речь идёт о состояниях, в которых материальные факторы не определяют выбор на уровне «действия», то есть когда каузальная геометрия допускает множество вариантов восприятия и действия, в то время как организм человека в силу целостности должен совершить выбор в пользу только одного из действий.

Как отмечал Д. И. Дубровский, необходимость в возникновении психики и затем сознания на самом первом этапе у организмов появилась при переходе от одноклеточных к многоклеточным организмам для организации единого центра принятия решений. На уровне единой клетки такой центр не требуется, так как его роль выполняет ядро, но у многоклеточных организмов возникают нервные клетки и ткани и впоследствии психика и сознание. «В ходе эволюции произошёл переход от одноклеточных организмов к многоклеточным; жизнь многих из них требовала активного передвижения в окружающей среде. Именно эти обстоятельства и привели к возникновению нового типа информационных процессов в форме субъективно переживаемых состояний…» [Дубровский Д. И., 2007, с. 149].

Говоря о функционализме в решении вопроса ментальной каузальности – а Дубровский является одним из наиболее ярких представителей отечественного функционализма, – имеет смысл сопоставлять возможные функции исследуемого объекта с эффективностью. Поэтому, если при переходе к многоклеточным организмам нервная система выполняет в том или ином виде коммуникативную функцию, возникает вопрос об эффективности этих коммуникаций. Одно из крупных исследований в области нейрофизиологии сознания связывает его функционал с различными видами эффективного взаимодействия отделов мозга, в том числе значительно удалённых друг от друга. Причем эффективность достигается за счет гибкости конфигураций нейронной активности.

«Сознательное бодрствование характеризуется глобальной интеграцией нейронных процессов, о чём свидетельствует сильное взаимодействие на большом расстоянии между областями мозга, а также динамическим изменением функциональных конфигураций активности мозга, выходящим за рамки анатомических ограничений. Другой важной характеристикой, наблюдаемой преимущественно при сознательном бодрствовании, является появление антикорреляций между активностью разных областей мозга» [Demertzi, F. et al., 2019].

Сильное взаимодействие значительно удалённых участков мозга, без учёта анатомических ограничений – это явление, которое отчасти напоминает гравитационные эффекты (о них писали фантасты на заре космической эры). Искривления пространства-времени и путешествие в далекие галактики за счёт изменения топологии пространства до сих пор является теоретически возможным, но не реализованным на практике.

На практике сегодня преимущества от этих знаний в области общей теории относительности (ОТО) получают в основном астрофизики, наблюдающие очень удалённые объекты с помощью гравитационных линз – искривлённые области пространства-времени за счёт огромной массы в скоплениях галактик. Такие наблюдения сверхэффективны и были бы невозможны без гравитационных линз. Теоретическая возможность и более значительных топологических эффектов не опровергнута. На примере ОТО мы имеем образец того, как природа создаёт сверхэффективные модели коммуникаций за счёт топологических эффектов. Возможны аналогии с эффективностью коммуникаций и на нейронном уровне. Математика нейронных сетей даже простейших организмов настолько сложна, что с ней пока не справляются самые передовые компьютеры, а сложность вычислений, производимых мозгом человека, колоссальна. В то же время мы видим, что мозг здорового человека с ними легко справляется. Человек способен принимать осмысленные решения часто в ситуации почти полного отсутствия информации, учитывать многие переменные и неизвестные, с легкостью варьируя между интуициями и разумными доводами.

С точки зрения математики тот факт, что человеческий мозг способен произвести вычисления, которые позволяют человеку прийти к какому-то разумному выводу и испытывать уверенность по этому поводу, утопичен. Обработать такое количество информации так быстро, как это делает человек, теоретически невозможно. Если только мозг не делает что-то ещё помимо расчетов, что упрощает его задачу. В одной из теорий сознания – теории глобального рабочего пространства – гибкость когнитивных процессов связывается с прямым взаимодействиями на уровне оценочных суждений в некоем глобальном рабочем пространстве.

«Гибкость человеческих когнитивных процессов имеет объяснение. Хотя убеждения и несенсорные суждения не могут напрямую взаимодействовать с другими убеждениями и несенсорными суждениями, они всё же могут влиять на содержимое сенсорного глобального рабочего пространства. Например, убеждение или несенсорное суждение может возникнуть в эпизоде внутренней речи с таким же или достаточно похожим содержанием. При интерпретации последнее может принимать на себя причинную роль, отчасти похожую на роль суждения, и его содержание будет доступно для всех систем, потребляющих глобальное вещание» [Carruthers, P., 2014, p. 143–162].

Таким образом, мы видим, что исследования в области сознания и ментальной каузальности так или иначе требуют от исследователей более внимательного отношения к проблеме каузальности и поисков новых теоретических путей, отличных от общепринятых.

Список литературы

Дубровский Д. И. «Трудная» проблема сознания (в связи с книгой В. В. Васильева) // Вопросы философии. 2011. № 9.

Ревонсуо А. Психология сознания / Пер. А. Стативка, З. С. Замчук. СПб.: Питер, 2013.

Stern P., Neuroscience: In search of new concepts // Science 358. 2017. P. 464–465.

Сёрл Дж. Открывая сознание заново / Пер. с англ. А. Ф. Грязнова. М.: Идея-Пресс, 2002.

Юлина Н. С. Что такое физикализм? Сознание, редукция, наука / Н. С. Юлина // Философия науки: Ежегодник. 2006. № 12.

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения [Текст]: избранные произведения в 3 т. М.: Издательство политической литературы, 1970. С. 3.

Соколов Е. Н. Нейроны сознания // Психология. 2004. Т. 1. № 2.

Suppes, P. (1970) A Probabilistic Theory of Causality. Amsterdam: North-Holland Publishing.

Eells, E. (1991). Probabilistic Causality. Cambridge University Press, Cambridge.

Jon Williamson. Probabilistic Theories of Causality/ The Oxford Handbook of Causation. July 16, 2009.

Сафронов А. В. Сознание в предельно универсализированной модели вероятностной вселенной без сил природы: каузальные и информационные связи-измерения // Философия и общество. 2019. С. 89–110.

Мамчур Е. А. Информационно-теоретический поворот в интерпретации квантовой механики: философско-методологический анализ / Е. А. Мамчур // Вопросы философии. 1968. № 1.

Борн М. Атомная физика. М.: Мир, 1965.

Дубровский Д. И. Сознание, мозг, искусственный интеллект. М.: ИД Стратегия-Центр, 2007.

Demertzi, A., Tagliazucchi, E., Dehaene, S., Deco, G., Barttfeld, P., Raimondo, F., Sitt, J. D. (2019). Human consciousness is supported by dynamic complex patterns of brain signal coordination. Science Advances, 5(2), eaat7603. https://doi.org/10.1126/sciadv.aat7603.

Carruthers P. On central cognition. Philosophical Studies: An International Journal for Philosophy in the Analytic Tradition. Vol. 170, № 1. Special Issue: Proceedings of the Fortieth Oberlin Colloquium in Philosophy: Philosophy Of Mind (August 2014).

Часть 2. Каузальный дуализм

Глава 1. Предварительная рефлексия

Я осознал себя в качестве дуалиста весьма неожиданно, когда в очередной раз перечитал свою пятую статью после её публикации. Воспитанный марксизмом (и панпсихистской де-факто уловкой теории отражения Дидро – Ленина) в духе монизма, я был настолько монистом, что пронёс его через всё исследование до самого конца. И только увидев результат, понял, что обманывался и что светлая идея монизма была скорее для меня комплексом монизма, не имевшим ничего общего с идеалами научности.

Сейчас я понимаю, что мир не может получить всестороннего объяснения в рамках монистических позиций. Сегодня я склонен думать, что космосы-онтологии зарождаются в мире каждый со своими симметриями и, как следствие, своими правилами или законами, задающими топологию каузальных пространств. Но ничто не длится вечно (в каком бы то ни было смысле), и эти космосы пересекаются, создавая асимметричные двойные, тройные и более сложные миры-онтологии, в которых вследствие наложения разнородных необходимостей возникает случайность, которая как бы выражает собой сопротивление или «трение» двух онтологий по отношению друг к другу. Процесс адаптации таких космосов-онтологий друг к другу, их «притирка», происходит со снижением энтропии, и случайность в этой модели выступает в роли «топлива» процесса, а вовсе не в качестве «недостатка» необходимости.

Я не имею ни малейшего представления о том, почему и как возникают эти онтологии, вследствие ли рождения «белых дыр», усложнения движения или по другим причинам, но этот вопрос и не стоит перед философией сознания. Если однажды возникнет монистическая теория, по которой все эти космосы и симметрии рождаются из одного источника, и будет выведен единый закон всего, я буду счастлив, потому что монизм – более простая и приятная модель мира. Но дело в том, что сегодня мы ещё не готовы к такому монизму в силу недостатка знаний и для научных целей, весьма вероятно, мы должны научиться принимать и понимать дуализм.

Однако было бы большим заблуждением считать, что принятие дуализма – это простой ответ, не требующий дальнейших объяснений. Напротив, он требует ещё больше объяснений, но они другого характера.

Основная проблема всякого дуализма – это описание каузальной или иной связи между… назовем их одномерными онтологиями, имея в виду монистические онтологии. При такой постановке проблемы вопрос о том, как возникает онтология «первого лица» и как она органически вписывается в наши общие представления о мире, уходит на второй план, так как онтология «первого лица» трансформируется в феноменологию «первого лица», то есть производное явление, возникающее на пересечении исходных онтологий. Поэтому необходимо задаться вопросом о том, какова эта «вторая онтология».

Мне бы хотелось быть здесь наиболее осторожным, так как это место, пожалуй, является самым важным для меня во всём исследовании. Поэтому я хотел бы сразу пояснить уважаемому читателю, в чем основная суть идеи о каузальном дуализме. Из самого названия уже следует, что две разные «стихии», о которых пойдёт речь, отличаются друг от друга отношением к каузальности. И это отличие вполне очевидно. В отношении каузальности нечто может либо оказывать влияние (проявлять активность), либо воспринимать его (проявлять чувствительность). При этом каузальные роли могут меняться.

Существует общее место, которое я считаю глубочайшим и расхожим заблуждением, что активность и чувствительность в этом смысле – две стороны одного и того же явления. Скажем, в организме человека и функцию «чувства», и функцию «проявления активности» выполняют нейроны, то есть клетки одной природы. Также и в технике очень часто одно и то же вещество используется и для датчиков, и для акторов, так как, по сути, оба свойства заключаются в трансформациях энергии и движения. Но то, что происходит в нейронах и в датчиках/акторах технических средств, определяется нами как чувствительность или активность в зависимости от той функции, которую они выполняют, а вовсе не потому, что это чувствительность или активность в онтологическом смысле.

Данное заблуждение имеет множество форм и проявлений, и все они заслуживают отдельного критического анализа. Одна из его важнейших и базовых форм – это принятие того, что возможность есть нечто, что становится действительностью. То есть лишение возможности самостоятельного онтологического статуса. Такое рассуждение имело место ещё у древних греков, скажем, у Гераклита, а сегодня активно используется для модальной логики множественных миров. Но это, на мой взгляд, одно из глубинных философских заблуждений требует всестороннего критического анализа.

Скажем, по Витгенштейну, «предметы содержат в себе возможность всех ситуаций» или «всех положений вещей», что означает буквально, что вещь содержится в её возможности и сама содержит все возможности себя. Я полагаю, что это почти тавтологическое, на первый взгляд, утверждение является исходной ошибкой логико-философского трактата, поскольку некритически относится к онтологическому статусу возможного, фактически отождествляя его с вещью. Это «обогащает» вещь, и такой «богатой вещью» у Витгенштейна становится текст, но при этом «возможное» сильно обедняется.

Онтологии возможного обычно отводится роль чего-то, что должно пройти или не пройти становление. В случае прохождения становления оно становится действительным, в противном случае, когда шанс упущен, оно переходит в категорию уже невозможного, нереализованного. Такая постановка вопроса сама по себе лишает всякого самостоятельного смысла эту категорию. В то же время мы видим, что она требует этого отдельного смысла, так как постоянно возникают теории о существовании возможного в каком-то самостоятельном виде. Или в виде множественных миров (Лейбниц, Мейнонг, Льюис, Эверетт), или в логическом, то есть вспомогательном смысле – Карнап, Крипке и т. д.

Бытие возможного самого по себе беспокоит исследователей, но уводит их порой в сторону от его самостоятельного бытия к усложнению метафизики либо к логическим схемам. Можно заметить, что возможное есть чувственное в онтологическом смысле слова. Поскольку и возможное, и чувственное суть расширение онтологии, её обогащение возможностями и вариантами бытия. И оно противоположно «функциональному», которое в широком смысле есть сужение, обеднение бытия.

Это проще всего показать на примере, из которого возникло направление функционализма в философии сознания. Так, Патнэм, рассуждая о том, что одно и то же ментальное состояние (боли, например) может быть вызвано разными физическими причинами, пришёл к идее множественной реализуемости. То есть к идее, что одно может выполнять функцию другого. Скажем, компьютерная программа может выполнять роль человеческого мозга и формировать те же ментальные проекции. А это значит, что онтологически более высокий уровень (ментальный) оказывается обеднён, сужен по отношению к более низкому онтологическому уровню – физическому или биологическому. Одному ментальному состоянию соответствуют разные физические состояния, и значит, физический мир оказывается многообразнее ментального.

Следовательно, функционализм в таком виде, так же как и диалектика Гераклита или аналитика Витгенштейна о возможном, обогащают физический мир, или текст, или какой-то исходный монистический принцип, наделяя их дополнительными свойствами, обедняя другой мир, другую онтологию, а именно онтологию возможного, лишая её этих свойств.

Если уважаемый читатель ознакомился с пятой статьей, приведённой в этой книге, то уже знает, что моя позиция по этому вопросу прямо противоположна позиции Патнэма. Если функционализм утверждает, что одному ментальному состоянию соответствуют различные физические состояния, что обедняет онтологию ментального, то каузальный дуализм, напротив, придерживается точки зрения, что одному физическому состоянию могут соответствовать различные ментальные состояния. То есть что ментальный слой значительно богаче и разнообразнее физического. Однако в указанной статье этот вопрос не был разработан достаточно детально, поэтому я постараюсь раскрыть его подробнее здесь, в этой главе.

Феноменология возможного

Самостоятельная роль возможного как чувствительного в онтологическом смысле раскрывается, вероятно, только в том случае, если рассматривать её как феноменологию возможного. То есть в том смысле, что она такова, какой мы её наблюдаем, не сама по себе, а поскольку именно так она нам дана. Возможное есть возможное для нас, тогда как для себя оно действительное. И это действительное отлично от другого, привычного нам действительного, которым может стать возможное через осуществление.

Так, скажем, Пиноккио мечтал стать обычным мальчиком, и эта мечта была для него чем-то из области возможного. Впоследствии эта возможность осуществилась и как бы стала действительностью. Но это ложное утверждение. На самом деле, во-первых, действительностью стала не возможность, а в неё преобразовалась другая действительность. Действительность Пиноккио трансформировалась в действительность обычного мальчика. Лишь размышления о возможном позволили нам говорить о том, что была некоторая возможность, которая воплотилась во что-то. Но это не более чем мистификация. Во-вторых, возможность сама по себе была тоже действительной, но в виде ментальных переживаний Пиноккио.

Говорят, что в гусенице уже заложена возможность бабочки. Или в камне – возможность бюста, а также других каменных изделий. Также говорят, что в потоке света заложена возможность волны или частицы, а в коте Шредингера в коробке – возможность его живого или мёртвого. Но что это вообще означает? Это означает, что есть действительность, которая переходит из одного состояния в другое. Причём первое состояние позволяет и способствует второму, в том смысле, что оно является одним из условий для второго, или одной из его причин. Следовательно, быть возможностью – значит иметь некоторое каузальное свойство. Но каково оно?

Если рассматривать возможность как самостоятельное свойство именно в том контексте, в котором она нам непосредственно дана, это уводит нас или в мир идей Платона – Фреге, или в телеологию Аристотеля. То есть возможность становится чем-то почти мистическим. Если же рассматривать её как феномен, имеющий место на пересечении двух онтологий, то окажется, что она есть сама действительность, но воспринимаемая как возможность по определённым причинам.

Так, например, говорят, что при бросании игральной кости выпадает случайная цифра от одного до шести. То есть существует возможность выпадения шести граней кости, и выпадает всегда случайная. Это, конечно, не так. После того как игральная кость отрывается от руки бросающего игрока, в броске нет ровном счетом ничего случайного. Но человек не в состоянии просчитать траекторию этого полёта, поэтому возможность выпадения случайной грани в этом примере равносильна неспособности просчитать за время броска, как он упадёт, и убеждении, что он упадёт случайным образом.

Почему же тогда при большом числе бросков кость даёт вероятность выпадения каждой грани 1⁄6? Потому что бросающий кость вносит случайные изменения в сам бросок, каждый раз немного меняя захват кости, силу и направление броска. Если осуществлять броски с помощью аппарата, то возникнет задача создания для аппарата таких случайных условий, которые бросающий привносит «автоматически». И делает это потому, что рука человека имеет большое число степеней свободы в своём движении, и человек просто не способен их полностью контролировать, если не брать в расчет профессиональных шулеров, конечно.

В каком виде, в таком случае, существует возможность выпадения двойки до броска кости? Она существует в виде того, что мы называем материальными условия: форма и материал кости, рисунок на кости, материал стола, на который кость будет брошена, и строение руки бросающего, а кроме того, настройка нейронных сетей игроков на восприятие двух тёмных точек на светлом фоне кости в качестве цифры два. Но помимо этого есть также и другая сторона этой возможности. Это ментальная реальность бросающего, а также других игроков, которая отражает ментальные феномены, кажущиеся нам подчас эфемерными. Однако эфемерность этих феноменов, вероятно, лишь кажущаяся. За ними стоят элементы некоей «иной» действительности, которые, хоть и отображаются нам в виде зыбких чувств и их невозможно потрогать, но они существуют. Это невозможно отрицать.

Вопрос в том, как они существуют. И ответить на этот вопрос невозможно, не начав разговор с того, что они имеют свою природу. Такую природу, которая нам дана как онтологическое чувство или возможность, а сама по себе представляет собой некую самостоятельную структуру, существующую по своим законам. Например, один из таких законов может говорить, что при пересечении с действительностью, которую мы называем физической, эта «иная» действительность формирует то, что мы называем сознанием. Другие законы могли бы описывать поведение этой действительности самой по себе.

При такой постановке вопроса, как уже было указано в последней статье, не нарушается закон о каузальной замкнутости физического. Ведь физическое остаётся замкнутым само на себе внутри физических законов. Взаимодействие с иной действительностью происходит в области случайного или вероятностного. Поэтому «вторая» действительность не влияет на «первую», а как бы вплетается в её каузальные пустоты, которые и есть та самая возможность в онтологическом смысле.

Такой ход рассуждений приводит к идее вероятностной «субстанции», а точнее, к идее второй действительности, которая нам дана в качестве вероятностной «субстанции» или вероятностного «поля».

Феноменология вероятного

О том, что что-то далеко или близко друг от друга, мы понимаем по взаимодействию этих объектов или их взаимодействию с третьим объектом – измерителем расстояния. То есть расстояние, в онтологическом смысле слова, – это каузальная категория. Быть рядом означает быть в области досягаемости путём какого-либо действия или хотя бы наблюдения. До изобретения самолётов мир казался очень большим, а сейчас мы говорим о том, что Земля стала очень маленькой. Если бы в вашем распоряжении был портал, связывающий дом и работу, оказалось бы, что работа и дом находятся рядом, хотя без портала это было бы не так.

Мы привыкли говорить о пространстве как о вместилище тел, но оно таково или кажется таким лишь в наших обозримых масштабах. Если же уменьшать масштаб рассмотрения, то, по сути, оно является каузальной топологией некоторого набора взаимодействий. Если увеличивать масштаб, то из-за ограниченности скорости света на определённом уровне космос также перестаёт быть полым вместилищем тел. Он каузально расслаивается на области, принципиально не сообщающиеся друг с другом в силу отсутствия каузальной связи в рамках пространственноподобных интервалов.

На самом деле даже то, что находится очень близко в пространстве, может оказаться для нас недосягаемо. Скажем, если два события происходят пусть очень близко, но все же одновременно, то эти события сами по себе не могут пересекаться. Лишь их следствия получают пересечения в некотором будущем. Сами же эти события также каузально далеки друг от друга как две галактики. Например, если бы существовали такие часы, которые изменяли бы свои показания каждый «световой метр», то есть весьма ничтожную меру времени, за которую свет проходит один метр, то чтобы узнать, сколько времени, нам было бы необходимо учитывать расстояние до этих часов. Если бы, зайдя в комнату, мы посмотрели на эти часы (при условии, что дверь расположена в нескольких метрах от часов и что, конечно, мы в состоянии как-то уловить быстро меняющиеся показания), мы увидели бы не то, сколько сейчас времени, а сколько времени было несколько световых «метров» назад.

А представим теперь, что мы не знаем точное расстояние до этих часов, поскольку они всё время перемещаются по комнате. В этом случае мы сможем сказать, что показание времени на часах лежит в пределах от такого-то до такого-то. А оценивая форму комнаты и скорость движения часов, мы также сможем сказать, что показание на часах имеет такое-то значение с такой-то вероятностью. Хотя, конечно, на самих часах показание времени будет строго определённым в момент проведения измерений.

В этом примере имеют место, как сказали бы физики, две системы отсчёта. Это наблюдатель и часы. И существует неопределённость их взаимного положения. В этом случае снятие показаний часов в системе отсчёта наблюдателя будет иметь вероятностный характер. Тогда как если бы часы могли сами отчитываться о времени, они бы зафиксировали точное показание. Таким образом, вероятностные модели возникают как феномены пересечения двух систем отсчёта в случае неопределённости между ними или в общем случае пересечения двух онтологий разной природы.

Исходное отсутствие каузальности между различными онтологиями – это фактически синоним имеющейся между ними неопределённости. А вероятностный характер взаимодействия или феномен вероятности – наблюдаемое следствие.

При рассмотрении такой метафизической модели может возникнуть закономерный вопрос: почему и как онтологии разной природы подчиняются разным законам и, видимо, существуя изначально в разных измерениях, пересекаются и начинают взаимодействовать? И этот вопрос оказывается тупиковым, если исходить из того, что онтологии подчиняются разным законам, а точнее, если исходить из того, что они вообще подчиняются законам. Если же полагать, что и внутри одной онтологии имеет место все та же форма связи, что и между различными онтологиями, то мы поступим почти так же, как поступил в свое время Витгенштейн, но положим связующим материалом для всего не текст, а вероятность.

Отличие от Витгенштейна будет в том, что он не проводил существенного различия между писателем и читателем (в связи с чем возникла проблема автора), тогда как вероятность в нашей модели имеет две явно выраженные стороны, две природы, её создающие.

Феноменология чувствительности и причинения

Каузальное взаимодействие обычно описывают как последовательность причины и следствия, когда причина однозначно приводит к следствию. Однако вероятностное взаимодействие имеет совсем иной характер. В вероятностном взаимодействии есть как бы две стороны, которые пытаются объединиться, ищут путь друг к другу. Одна из сторон обеспечивает возможность такого взаимодействия, а вторая эту возможность реализует. Вероятность же характеризует исходное соотношение, в котором находятся обе стороны.

Как уже было отмечено выше, в игральной кости нет ничего, что бы делало выпадения граней случайным. Причина случайного выпадения цифр в бросающем кость. Если бросающий – это человек, то случайность выпадения цифры от 1 до 6 определяется моторными способностями человека, а следовательно, его нервной системой и текущим состоянием его сознания, которое оказывает влияние на моторные свойства. Поскольку после того, как бросающий отпускает кость в свободный полет, уже не происходит ничего случайного (не считая пролетающей мимо сороки, конечно), во всей этой системе вероятностной является связь между состоянием сознания бросающего и его моторным поведением.

Так, например, известно, что шулер может тренироваться так, что может сочетать особый захват кости и выверенный бросок, влияя на вероятность выпадения той или иной цифры. Мы сейчас не рассматриваем ситуации, когда сама кость имеет смещённый центр тяжести, так как в этом случае вся схема игры меняется и это уже не игра в кости, как она была задумана человеком. Мы рассмотрим случай, при котором кость не «меченая», а бросающий своими действиями старается совершить удачный бросок, то есть получить выпадение определённых цифр.

В этом случае есть две стороны процесса: сознательная ментальная активность и нейронная активность мозга. Существует две стратегии поведения бросающего, определяемые на сознательном уровне. Первая стратегия – обычная или игровая – подразумевает, что бросающий захватывает кости случайным образом и совершает бросок, не выверяя точно силу и направления броска. В этом случае вероятность выпадения цифр на кости при большом числе бросков распределена равномерно от 1 до 6. Это, собственно, и делает игру игрой.

Вторая стратегия – назовем её шулерской – стремится изменить вероятность выпадения в пользу определённых цифр. Для этого бросающий осознанно формирует свой захват с определённой ориентацией кости и старается выверять направление и силу броска. В этом случае он имитирует поведение автомата, у которого без специальных настроек случайности вероятность выпадения распределена между цифрами неравномерно.

Таким образом, сознание бросающего, которое определяется здесь как оценка возможности чего-либо в будущем (вероятностное суждение), изменяет вероятность событий в будущем. Происходит влияние вероятности на вероятность. При этом ментальная сторона этого взаимодействия формирует возможность этого взаимодействия в качестве некоторой вероятности, а моторная функция нервной системы через движение руки реализует эту возможность. И здесь мы сталкиваемся с ключевой идеей всей этой книги, о том, как в данном случае устроена ментальная каузальность как связь чувствительности и причинения.

В данном случае сознание отражает чувствительную действительность (онтология которой нам неизвестна), которая имеет смысл онтологической возможности для материального мира. Нервная система и моторная функция формируют причиняющую действительность, или, проще говоря, являются частью мира, который мы обычно называем материальным. Столкновение этих действительностей имеет феноменологию вероятностного взаимодействия.

Онтология возможного как основа каузального дуализма

До сих пор мы говорили о феноменологии явлений, то есть о том, как они нам даны. Но через эту феноменологию можно постараться построить модель того, как эти явления имеют место сами по себе. И здесь, в этом смысле, возникает вопрос об онтологии чувственного и причиняющего как о двух самостоятельных источниках причинности. Ведь если мы говорим о дуалистической картине мира и имеем в виду каузальный, а не субстанциальный дуализм, то именно независимость двух и более источников причинности делает мир неоднородным.

Чувственное бытие и причиняющее бытие в онтологическом смысле суть одно и то же. Это бытие, выступающее в роли причины. Но, находясь по отношению к нам в разном положении, эта роль выступает двояко. Причинение, которое мы приписываем материи, кажется нам внешней, не зависящей от нас причиной. А чувственное бытие, напротив, предстаёт как внутренняя причина, берущая начало непосредственно из нашего сознания и как бы тождественное самой мысли (Картезий).

Но если «прорваться» сквозь эту феноменологию в восприятии причины и исходить из того, что обе действительности исходно «равноправны», то есть ничем не особенны в отношении своей каузальности, то окажется, что и чувственное, и причиняемое бытие отличаются только тем, в каком отношении они находятся к возможному (то есть к наблюдателю). При этом само возможное здесь – своего рода сила, притягивающая две разнородные действительности. Но мы воспринимаем вторую действительность лишь как возможное в силу особой точки зрения на неё (в статье 6 это явление описано более точно в терминах нелокального целого и неопределённости. – Прим. авт.)

Вот метафора. Солнечные очки созданы для того, чтобы защищать глаза от яркого солнечного света. Однако они меняют цвет любого предмета, на который мы смотрим. Тут важны два соображения. Во-первых, человек в солнцезащитных очках, посмотрев на какой-то новый для себя предмет, не знает, какого он цвета точно. Цвет очков интегрируется в общую картину. И, во-вторых, солнечные очки дают возможность смотреть на что-то изначально яркое, например, на Солнце или яркое небо. И эта возможность оказывается притягательной в том смысле, что человек ею пользуется, как бы проверяя границы возможного.

Солнечные очки в этом примере – это метафора онтологии возможного. Возможность смотреть на яркие предметы для человека (чувственное) формируется в процессе адаптации к яркому свету (причиняющее). Но в действительности возможность смотреть дают глаза, а не очки, хотя без очков эта возможность и плохо реализуема. Солнечные очки – это та сторона возможности, которая притягивает две действительности, создаёт условие для взаимодействия. Поэтому мы часто приписываем «очкам» большую роль, чем они играют на самом деле. Иногда считаем очки почти глазами.

В этом смысле чувственная и причиняющая действительности оказываются источниками каузальности по-разному. Причиняющая действительность становится такой причиной, которая, с нашей точки зрения, оказывает влияние путем прямого воздействия. О такой причине мы говорим, что она действует. Чувственная действительность онтологически подобна, но, с нашей точки зрения, она лишь даёт возможность для других причин. Чувственная причина как бы предстаёт в виде силы наоборот. Силы, повернутой к нам другой стороной. Она как бы «затягивает» в себя, и про такую причину мы говорим, что она создаёт онтологическую возможность. Создаёт среду, в которой действие причиняющей действительности меняется.

Это можно представить себе следующим образом. Вообразите, что есть бумажное кольцо и по внешней поверхности бумажного кольца ползает божья коровка, а по внутренней – муравей. Если насекомые не в состоянии выбраться со своей стороны кольца, то они не могут встретиться друг с другом. Теперь вообразите, что вы свободно по своей воле можете менять конфигурацию кольца. Например, разрезать его и склеить в ленту Мёбиуса. Теперь насекомые встретятся. Изменилась топология поверхности кольца, и это изменило действие внешних причин на систему.

По моему разумению, как было указано, в последней приведённой статье, именно так действует ментальная каузальность. Сознание изменяет каузальную топологию чувственной действительности, и это изменяет действие внешних причин, исходящих от внешних объектов. При этом сама чувственная действительность для меня – это суть вероятностное поле оценок возможного и невозможного.

Еще немного о возможности

Сложно переоценить роль возможности как связующего звена, точки контакта двух онтологий, которые как бы «ищут путь друг к другу» и находят его в возможном (используя случайность как «топливо»). Так, например, оценка чего-то как реально возможного или невозможного – это главный мотиватор большинства поступков людей. При этом важно именно слово «реально» в сочетании с «возможно». Не теоретическая, а существующая на самом деле опция поведения или развития событий будущего.

Мы выбираем не самую высокооплачиваемую работу для собеседования, а ту, где чувствуем возможность успеха собеседования. То же самое касается и взаимоотношений. Безусловно, у разных людей рамки того, что они считают возможным, в силу ли разумения или неразумности различны. Но это всегда именно оценка реальной возможности самим человеком.

Такое положение дел отличает онтологию человека от онтологии вещи. Вещь стремится реализовать любую возможность, в зависимости от степени её вероятности, тогда как человек всегда опирается на собственную оценку. Своей оценкой возможности он меняет вероятность чего-либо, присущую обычным вещам. И это не теория вероятностей, а онтология, в которой данная оценка человека становится новой реальностью для вещей.

О некоторых возможных возражениях

Почему вероятность не всегда связана с ментальной каузальностью?

Можно было бы возразить, что мы знаем очень много явлений в природе, которые описываются с помощью вероятности. Почему, в таком случае, эти явления никак не связаны с сознанием? Например, мы могли бы взять явление, в котором случайность и, следовательно, вероятность проявляется без участия человека (в отличие от бросания костей). Наверное, могли бы. На самом деле это весьма проблематично, так как случайность событий есть наше умозаключение. Случайность не есть что-то непосредственно воспринимаемое как цвет или размер. Чтобы заключить, что что-то происходит случайно или с некоторой вероятностью, необходима теория, при том что теория – это всегда плод работы сознания.

В этом смысле можно заключить, что вероятность всегда связана с ментальной каузальностью. Более того, от сознания зависит теория оценки вероятности и, следовательно, его значение. Это очень хорошо видно на примере применения Байесовской вероятности, которая зависит от степени нашего знания ситуации, а не только от объективных фактов.

Каузальный дуализм также приводит к идее того, что эволюция – это эволюция вероятностных явлений, от простейших (квантовая физика) к сложным (ментальная каузальность). Эволюция, которая протекает как усложнение краевых эффектов на границе двух онтологий (см. статью 6).

Возражение против телепатии

Ещё одно возможное возражение – это возражение против телепатии. Описанная выше онтология сознания подразумевает то, что сознание каждого человека не существует отдельно как замкнутый микрокосмос, а составляет часть единой действительности (единого целостного онтологического слоя; см. введение), которая дана нам феноменологически как вероятностная действительность. А это значит, что теоретически возможно взаимодействие внутри этой вероятностной действительности непосредственно между сознаниями разных людей. То есть телепатия.

Несмотря на то, что за историю человечества неоднократно встречались персоны, которые утверждали о своей способности к телепатии, нет никаких научных подтверждений в пользу возможности этого явления. Поэтому я считаю, что телепатия – это лишь фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью. Однако как это сочетается с целостностью онтологического слоя, о котором идёт речь? Тут возможны два объяснения.

Во-первых, нам известны примеры, когда сущности единой природы в одном пространстве взаимодействуют крайне редко (в относительном смысле). Например, это галактики, которые расположены настолько далеко друг от друга и движутся настолько медленно, по нашим меркам, что за всё время существования человечества наша галактика не имела взаимодействия с другими подобными небесными структурами. Иными словами, может быть, телепатия и возможна, но крайне маловероятна.

Во-вторых, мы писали, что ментальная действительность в некотором смысле является чувствительной, то есть предоставляющей возможность, а не причиняющей. Поэтому её внутреннее движение, должно быть, осуществляется без той формы внутреннего взаимодействия, которое мы видим в «материальном» мире. Для ментальных состояний должно быть естественно свободное наложение друг на друга, скажем, а не взаимное упругое столкновение и разлетание в разные стороны, как между шарами на бильярдном столе или между элементарными частицами стандартной модели.

Возражение против лапласовского детерминизма

Данная теория косвенно указывает на то, что одномерная онтология является полностью детерминированной самой по себе и что случайность возникает как феномен, как «трение» на границе двух одномерных полностью детерминированных онтологий. При этом благодаря такому «трению» каждая из онтологий изменяется.

С одной стороны, это указывает на возможную природу случайности в нашей многомерной онтологии, но, с другой, указывает на существование исходных лапласовских полностью детерминированных онтологий. И это создаёт проблему описания таких онтологий, скажем, в терминах физики. Это действительно проблематично, учитывая, что вся физика микромира построена сегодня на статистических вероятностных принципах. Однако нет никаких строгих опровержений, что такие онтологии невозможны.

Истоки каузального дуализма

Раз ментальный онтологический слой целостен, то мы можем «смело» утверждать, что идеи рождаются не у отдельных людей, а в некоей среде, и, следовательно, всякая идея должна иметь свои предпосылки и тех, кто помог ей сформироваться. Никто и никогда не называл себя каузальным дуалистом, но было много учёных и философов, кто выделял возможность как самостоятельную чувственную онтологию. А также были те, кто говорил об онтологии причинения.

Есть несколько идей, фундирующих каузальный дуализм в общечеловеческом контексте. Одна из них заключается в том, что возможное наиболее «влиятельно» именно в статусе возможного и теряет свою силу после реализации. Страх – это осознание возможного ущерба, страдания или потери. Желание – чувство возможного удовлетворения или радости в связи с получением объекта желаемого. Депрессия – чувство невозможности достичь желаемого. Славой Жижек по этому поводу пишет: «возможность как таковая оказывает актуальное воздействие, которое прекращается, как только возможное актуализируется. <…> Эта прибавка того, что „в возможности есть больше, чем только возможность“ и что теряется в ее актуализации, есть реальное как невозможное» [Zizek, S., 1993, p. 159, 160].

Вторая идея заключается в мысли, что всякое осознанное действие начинается с оценки его как возможного. Эта идея особенно ярко раскрылась в экзистенциальной философии. Например, в «Бытии и Ничто» Сартр пишет о возможности, как о «первичном отношении человеческого существа к ничто». Человек «выдёргивает себя из бытия, чтобы быть в состоянии выявить собой возможность не-бытия» [The Philosophy of Jean-Paul Sartre, 1972, p. 114, 115]. Это означает, что осознать возможность чего-то – всё равно что вытащить «ничто» из небытия «на свет». При этом «ничто» здесь можно понимать как нечто, в отношении которого невозможно действие, так как человек просто не видит такой возможности. В этом смысле осознание возможности действия тождественно самой возможности действия.

Так, в фильме «Космическая одиссея» Стенли Кубрика гоминиды не могут воспользоваться костью убитого животного как орудием или оружием, пока не осознают возможность его использования в этом качестве. Собственно, кость становится орудием или оружием не тогда, когда ею случайно разбивают орех или ранят соперника, а когда эта возможность осознаётся. Известны удивительные эксперименты, когда человек не видит что-то «перед самым своим носом», когда не знает о такой возможности, но его зрение проясняется, стоит ему намекнуть на возможность увидеть что-то определённое. Например, это хорошо видно в эксперименте с гуляющей гориллой во время игры в баскетбол, которую никто не замечает.

Эту идею можно развивать и даже прийти к модели, в которой люди ведут себя так, как ведут, влюбляются, озлобляются, верят в успех или нет не тогда, когда на то есть объективные причины, а тогда, когда они чувствуют реальную возможность или невозможность чего-либо.

Третья идея заключается в связи возможности и вероятности, и она получила развитие в научных работах о вероятностном типе каузальности, например в книгах по каузальности известного математика Джуда Перла. И хотя этот автор не идёт достаточно далеко, чтобы оценивать влияние вероятности на вероятность, но в его фундаментальных произведениях вероятность уже рассматривается не просто как один из факторов, а как полноценная причина, что является большим прорывом по отношению к событийной каузальности юнговского типа.

Что касается онтологии причинения, то она встречается в философии заметно чаще и у самых разных мыслителей, так как она с легкой руки Аристотеля была положена «во главу угла» мироздания в качестве движения. Именно движение суть причина всего, оно постоянно и фундаментально. Но движение по Аристотелю – это реализация или энтелехия возможностей. И поэтому почти с самого начала причинение в философской мысли оказывается зациклено на чувствительности и воспринимается с ним как одно.

Намёки на самостоятельное бытие причинение получает у Шопенгауэра в книге «Мир как воля и представление». Он пишет: «Таким образом, во власти безысходного недоразумения оказался бы тот, кто не смог бы выполнить требуемое здесь расширение понятия и под словом воля подразумевал бы всегда лишь один так до сих пор называвшийся вид, т. е. волю, которая сопровождается познанием и обнаруживается исключительно в силу мотивов и даже в силу только абстрактных мотивов, то есть под руководством разума; между тем, как уже говорилось, это только самое ясное проявление воли. Непосредственно известную нам внутреннюю сущность именно этого проявления мы должны мысленно выделить и перенести её затем на все более слабые, менее отчётливые проявления той же сущности, и этим мы выполним требуемое расширение понятия воли». «До сих пор понятие воли подводили под понятие силы; я же поступаю как раз наоборот и каждую силу в природе хочу понять как волю».

Шопенгауэр отождествляет волю с телом и действием тела. Поэтому причинение у него, так же как и у Аристотеля, зацикливается на чувственность. Он пишет: «Волевой акт и действие тела – это не два объективно познанных различных состояния, объединённых связью причинности; они не находятся между собою в отношении причины и действия, нет, они представляют собой одно и то же, но только данное двумя совершенно различными способами – один раз совершенно непосредственно и другой раз в созерцании для рассудка».

В то же время Шопенгауэр в ряде своих замечаний оказывается очень близок к каузальному дуализму. Возможно, не осознавая этого, он описывает и онтологию причинения, и онтологию чувственного, правда, чтобы затем их слить воедино, сохранив дуализм лишь на эпистемологическом уровне.

Об онтологии причинения он пишет: «Бытие материи – это её действие; иного бытия её нельзя даже и помыслить. Только действуя, наполняет она пространство, наполняет она время; её воздействие на непосредственный объект (который сам есть материя)». «Таким образом, причина и действие – в этом вся сущность материи: её бытие есть её действие».

А об онтологии чувственного он замечает: «Но как с восходом солнца выступает внешний мир, так рассудок одним ударом, своей единственной, простой функцией претворяет смутное, ничего не говорящее ощущение – в созерцание. То, что ощущают глаз, ухо, рука, – это не созерцание, это простые чувственные данные. Лишь когда рассудок переходит от действия к причине, перед ним как созерцание в пространстве расстилается мир…»

Возможно, если бы Шопенгауэр жил в наши дни и имел доступ к научным открытиям XX и XXI веков, он иначе бы взглянул на соотношение «воли» и «представления», замечая, что в них тоже есть феноменологический аспект, очистив который, воля или материя становятся выражением причинения, а представление – выражением чувственной онтологии, и что их бытие не является тождеством, которое лишь воспринимается двояко (в силу эпистемологического дуализма), но оно и впрямь двояко.

Пожалуй, главными предтечами каузального дуализма являются Лейбниц и Поппер. Поэтому, возможно, более правильно эту теорию было бы назвать «нейтральный плюрализм». Однако у обоих мыслителей есть существенное отличие от излагаемой теории. Оно заключается в том, что и Лейбниц, и Поппер нуждаются для своих онтологий в генетической связи «миров» или «монад» друг с другом и во внешнем каузальном факторе. Для Лейбница это Бог, для Поппера – эволюционный процесс. Каузальный дуализм более прост в этом смысле, но это уже специальный вопрос, который подробно изложен ниже, в статье 6.

Номинализм и реализм

Разное отношение к онтологическому статусу возможного послужило основой для возникновения двух больших течений. Одно из них считает возможное реальным и называется реализмом. Второе относится к возможному как к образу мысли и использует его во вспомогательных целях для построения умозаключений. Как в математике, например, используется мнимая единица.

Из сказанного в этой книге можно сделать заключение, что её автор придерживается реализма в этом смысле. На самом деле это не так. Я не считаю, что существуют бесчисленные возможные миры. Я полагаю, что существует некая онтология чувственного, которая дана нам как вероятностное поле. И это поле вполне наподобие волновой функции содержит в себе все возможности как распределение вероятностей. Я также полагаю, что сознание каждого сознательного агента вплетено в это единое вероятностное поле (а точнее, в то, что дано нам как таковое) и является его частью.

При этом само вероятностное поле есть феномен, который мы наблюдаем на пересечении двух или более самостоятельных действительностей, между которыми имеет место каузальная неопределённость. А взаимодействие этих независимых действительностей возможно благодаря тому, что сознательные агенты принадлежат сразу нескольким «мирам». Такую постановку вопроса о статусе возможного нельзя, по сути, отнести ни к реализму, ни к номинализму.

Глава 2. Нейтральный дуализм

Этот труд является предварительным и во многом состоит из абстрактных рассуждений. В том виде, в котором он предложен уважаемому читателю, этот плод моих размышлений за двадцать с лишним лет, отразившийся в шести статьях с 2015 по 2020 год, не имеет никакой прикладной пользы. Эту теорию в данный момент невозможно использовать для решения конкретных научных задач. Однако сам по себе каузальный дуализм имеет далеко идущие последствия в самых разных областях, от этики до логики, от нейрофизиологии до теории искусственного интеллекта. Я считаю делом будущего для себя разработку более строгой теории подобного рода и призываю моего читателя также принять участие в этом, на мой взгляд, очень перспективном деле.

В заключение привожу последнюю в этом цикле статью «Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм». В этой статье воплотился мой текущий взгляд на проблему онтологии, который по большей части, суммировал всё исследование.

Введение к шестой статье

В статье совершается попытка объединения двух известных философских проблем: проблемы ментальной каузальности, или, более широко, проблемы каузальности в дуализме вообще, и проблемы онтологии случайного. Показано, что оба эти вопроса часто возникали в истории философии одновременно, но при этом решались по-разному, в частности, у Декарта, Лейбница, Поппера, Чалмерса и др. Это связано с тем, что случайность в различных её формах, в том числе в форме свободы, требовалась дуализму для проведения различия между материальной и нематериальной субстанцией или свойством, так как нематериальные проявления признавались традиционно более «свободными», менее зависимыми от жесткого детерминизма. Однако при этом природа свободы или случайного никогда не рассматривалась как следствие дуалистической онтологии мира, так как источником закономерностей или случайностей в дуализме обычно выступала какая-то внешняя по отношению к «мирам» движущая сила, например, Бог или эволюционный процесс. То есть онтология случайного и вообще каузальности всегда оказывалась за рамками дуализма и не задавалась им внутри. В данной статье предлагаются новый взгляд на эту проблему и попытка объяснить природу случайного через сам дуализм как следствие неопределённости, имеющей место между разнородными сущностями («мирами»), управляемыми разными законами. Также поднимается вопрос о возвращении дуализма как парадигмы в его каузальной форме в научный процесс.

Статья 6. Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм[9]

Существуют два фундаментальных вопроса о каузальности, один из которых является основным натурфилософским вопросом дуализма – как могут взаимодействовать две разнородные субстанции, то есть вопрос, скажем, о каузальности ментального и физического. А второй фундаментальный вопрос – какова природа случайности. И если первый вопрос пока не приобрёл статус научной проблемы, то второй оказался на передовой современных исследований. Мир, в котором мы живём, признан вероятностным, то есть содержащим случайность в самой своей основе. Однако несмотря на то, что понятие случайности давно и прочно вошло в арсенал науки, нет ответа на вопрос о том, почему вообще случайность имеет место. В этой статье мы хотим попробовать проанализировать связь указанных проблем – проблемы каузальности в дуализме и проблемы онтологического статуса случайного.

Поводом для такого анализа служит следующее соображение. Дуализм как научная доктрина был введён Декартом и развит Лейбницем именно из тех соображений, что монистические представления казались им излишне детерминистическими и не оставляли места для свободы. При этом свобода понимается тут очень широко и включает в себя в том числе и то, что мы имеем в виду, используя сегодня понятие «случайность». Ярче всего эта аналогия проявляется в её отрицании у Спинозы, который отказывается от дуализма и, как мы считаем, именно поэтому приравнивает свободу и необходимость в тезисе, что свобода – суть познанная необходимость. Или, иными словами, действовать случайно значит действовать несвободно.

Для Лейбница такое понимание свободы неприемлемо, так как он оставляет за монадами способность на свободу в более широком смысле. Для обоих философов тут важны разные аспекты понятия «свобода». Спиноза рассматривает его в связи со своей этикой, поэтому стремится наложить на него ограничения. Лейбниц, напротив, заинтересован в определённости в отношении онтологического статуса свободы. А это приводит философа к понятию случайности. «…Как отмечал Лейбниц в письме Косту от 19 октября 1707 г., решения и вытекающие из них поступки людей "случайны" в принятом философом модальном смысле. Этим снимается фатализм, но не утверждается индетерминизм» [Нарский И. С., 1972].

Если проследить историю дуалистических представлений, то они всякий раз возникают именно в связи со стремлением различных мыслителей определить онтологический статус свободы, свободного выбора, свободной воли, статус возможности индетерминизма, случайности на физическом уровне и т. п. В частности, дуалистическая концепция Поппера сложилась под влиянием его коллеги, известного физика, нобелевского лауреата 1927 г. Артура Комптона.

Комптон пишет: «Фундаментальная проблема морали, жизненно важная для религии и предмет постоянных исследований науки, заключается в следующем: свободен ли человек в своих действиях? Ведь если… атомы нашего тела подчиняются физическим законам столь же неуклонно, как и планеты, то к чему стараться? Что за разница, какие усилия мы прикладываем, если наши действия уже предопределены законами механики?» [Compton, A.H., 1935].

Поппера интересует не столько физический аспект этого вопроса, но именно через физику случайного он стремится легитимизировать свой дуализм. «Индетерминизм – или, точнее, физический индетерминизм – представляет собой учение, утверждающее всего лишь, что не все события в физическом мире предопределены с абсолютной точностью во всех своих наимельчайших деталях» [Поппер К. Р., 2004].

Дуализм Поппера требует, чтобы имел место индетерминизм, потому что только в этом случае один мир из его системы, например, физический «мир 1», может порождать другой, скажем, «мир 2», и так далее [Popper, K., Eccles, J.]. В полностью детерминистическом «мире 1», по Попперу, невозможен мир духовных состояний «мир 2» именно потому, что этот второй мир требует определённой свободы. Также Попперу нужна свобода и случайность по той причине, что он оставляет за Вселенной «право» изменяться в самой сути своих законов со временем. Таким образом, Поппер, так же как и Лейбниц, решает оба озвученных в начале этой статьи вопроса и, так же как Лейбниц, вынужден устанавливать связь своих миров в качестве изначальной, исходной. В противном случае возник бы вопрос, не только как эти миры взаимодействуют, но и почему. Если же миры продуцируют друг друга, то остаётся только вопрос, как это происходит.

Как пишет Юлина: «Одной из главных философских проблем, считает Поппер, является отношение между мирами. Эти отношения таковы, что генетически все миры связаны между собой: физический мир порождает сознание, последнее – содержание сознания и мир духовной культуры. Отношение между ними – это отношение интеракции, но не редукции. Они соотносятся между собой таким образом, что «мир 3» и «мир 1» не могут взаимодействовать между собой без посредства человека», то есть без «мира 2» [Юлина Н. С., 1995].

Таким образом эмерджентизм модели Поппера оставляет за скобками вопрос о том, почему «мир 1», «мир 2» и «мир 3» взаимодействуют. Это оказывается как бы само собой разумеющимся фактом, так как эти миры производят друг друга. Уже само продуцирование есть связующее звено в модели Поппера, и остаётся более «простой вопрос» – как эти миры взаимодействуют. Мы пишем, что этот вопрос более простой, хотя он только выглядит таким. В действительности этот вопрос значительно более сложный, если он взят сам по себе в рамках дуализма. Существующие дуалистические модели, в которых различные онтологии продуцируют друг друга и в которых решается вопрос об их взаимодействии, неуспешны и не стали научными. И как следствие, дуализм не воспринимается современной наукой всерьёз.

У Декарта один из миров, который он в общем-то без достаточного основания выносит за скобки и который называет Богом, создаёт остальные и формирует для них каузальность. Аналогично и у Лейбница. Вообще говоря, вопрос о том, что «миры» (в терминологии Поппера) могли возникнуть независимо и лишь потом начать взаимодействовать, не ставился. Не ставится он и сегодня. Для этого есть множество причин. Во-первых, эволюционная теория если не доказывает эволюционный характер возникновения духовного «мира» на фундаменте физического, то, по крайней мере, не позволяет полностью не учитывать тот факт, что в наших наблюдениях имеют место ситуации, когда тело сопряжено с ментальными состояниями и когда тело лишено таких состояний, но не имеют места ситуации наблюдения, когда ментальные состояния существуют сами по себе, без тела. Во-вторых, последние достижения нейронауки и изучение нейронных коррелятов сознания показывают, что ментальные состояния – это, вероятно, всегда также и физические состояния, но не наоборот. Последнее утверждение не доказано, однако оно представляется самоочевидным в рамках монистической физикалистской доктрины и принципа каузальной замкнутости физического.

Чтобы всерьёз ставить вопрос о дуализме и о независимой природе, независимой онтологии «мира 2», необходимо по крайней мере предложить непротиворечивую дуалистическую модель, учитывающую принцип каузальной замкнутости физического. В противном случае дуализм будет противоречить базовым физическим принципам. Но это невозможно в ситуации, когда «мир 1» порождает «мир 2», так как сам факт порождения уже содержит интеракцию миров, по крайней мере на уровне сохранения энергии или других фундаментальных законов. Но при этом генетическая связь «миров 1 и 2» представляет собой некую некритически принятую норму дуализма, которую необходимо подвергнуть анализу. Сегодня мы говорим, что ментальные состояния стали результатом сложнейших физических процессов. Декарт полагал, что ментальные процессы и физические процессы сами по себе продукты божественного творения. Монады Лейбница также созданы Богом и связаны в его предустановленной гармонии. Попперовские миры возникают эволюционно один из другого как эмерджентные образования или свойства. Иными словами, связь миров путём порождения одного другим представляется тем пунктом, который имплицитно заложен в идею дуализма до сих пор. Но именно этот пункт делает эту парадигму бесперспективной для науки, во-первых, поскольку приводит фактически к неразрешимой проблеме каузальности миров, а во-вторых, поскольку дискредитирует дуализм в принципе, так как всегда существует соблазн совершать поиск единого источника у генетически связанных миров, реализовав бритву Оккама.

Именно эта аргументация и эти обстоятельства заставляют по-новому взглянуть на два поставленных выше вопроса и попробовать объединить их в один общий вопрос, а именно: является ли случайность сама по себе следствием взаимодействия двух разнородных онтологий, имеющих различное происхождение? Иными словами, не возникают ли случайные события на стыке процессов полностью разнородных «миров», которые находят некоторое пересечение, и не является ли случайность следствием того, что пересечение разнородных онтологий может быть осуществлено только в форме некоторой неопределённости?

В действительности Поппер был крайне близок к такой постановке вопроса, так как указывал на то, что «миры 1 и 3» не могут взаимодействовать без «мира 2», который в его модели оказался связующим звеном. В действительности, мысль о том, что «мир 2» разделяет «миры 1 и 3», парадоксальна, если рассматривать её в связи с тем, что все эти миры порождают друг друга по цепочке. Мы видим, что бессознательные процессы – это хороший пример связи «мира 1» и «мира 3», минуя «мир 2», в терминологии Поппера (при том, что в другой модели это может быть не так). Поэтому сам факт того, что Поппер говорит об отсутствии прямой связи между «мирами 1 и 3», свидетельствует в пользу того, что для своей модели он на самом деле нуждается в двух исходно не связанных онтологиях абсолютно разной природы. Только в этом случае они бы не имели никакой прямой связи и нуждались бы в посреднике, то есть в «мире 2».

Если бы Поппер отказался от идеи эволюционного эмерджентизма, то его модель стала бы тем, что мы здесь называем каузальным дуализмом. То есть дуализмом, в котором взаимодействуют разнородные, но однотипные онтологии. (Возможно, более точно такой подход следует называть нейтральным дуализмом или плюрализмом.) В этом случае попперовский «мир 2» стал бы «посредником» между «мирами 1 и 3», или процессом, протекающим в области их пересечения. Однако в этом случае понятие о «мирах 1 и 3» приобретает более общий характер, отличный от того, которое вкладывал в них сам Поппер.

Во-первых, эти миры более не связаны генетическим родством, и они оказываются вне взаимного эволюционного подчинения. Поэтому в этом случае «мир 3» становится таким же «равноправным» по онтологическому уровню, как и «мир 1», а «мир 2» становится пограничным явлением между ними. От «геоцентрической» модели в онтологии здесь возможен переход к «гелиоцентрической», то есть плюрализму, но без внешней каузальности в виде акта божественного творения и пр. Столь «необходимая» дуалистам генетическая связь онтологий заменяется в каузальном дуализме на неопределённость и случайность взаимодействия онтологически «равноправных» миров. И как следствие, например, возникает естественная теория вероятности, имплицитная для данной системы. Поскольку то или иное воплощение взаимодействия двух миров становится делом случая, так как в силу разнородности между мирами имеет место неопределённость.

Во-вторых, оказывается, что, помимо человека, а точнее, ментальных состояний человека или животного, связующим звеном между мирами служат все формы свободы и случайности. И человек – это только одно из проявлений этой формы, что коррелирует с идеей Шопенгауэра, который стремился выделить в мире волевую составляющую, заметив её не только в человеке, но и вообще в движении вещей.

В книге «Мир как воля и представление» Шопенгауэр пишет: «Таким образом, во власти безысходного недоразумения оказался бы тот, кто не смог бы выполнить требуемое здесь расширение понятия и под словом воля подразумевал бы всегда лишь один так до сих пор называвшийся вид, т. е. волю, которая сопровождается познанием и обнаруживается исключительно в силу мотивов, и даже в силу только абстрактных мотивов, то есть под руководством разума; между тем, как уже говорилось, это только самое ясное проявление воли. Непосредственно известную нам внутреннюю сущность именно этого проявления мы должны мысленно выделить и перенести её затем на все более слабые, менее отчётливые проявления той же сущности, и этим мы выполним требуемое расширение понятия воли». «До сих пор понятие воли подводили под понятие силы; я же поступаю как раз наоборот и каждую силу в природе хочу понять как волю» [Шопенгауэр, 1992].

Каузальный дуализм, таким образом, исходит из положения, что различные «равноправные» онтологические системы возникают, существуют и взаимодействуют в «пространстве» неопределённости. При этом их взаимодействие имеет характер случайного. Остаётся только вопрос, почему в данной модели мы вообще можем говорить об интеграции различных онтологий. Ведь случайность взаимодействия фактически означает отсутствие такого взаимодействия, так как им можно пренебречь. Однако модель оказывается более перспективной, если учитывать «точку зрения» наблюдателя, находящегося в этой системе, так как упомянутый наблюдатель может составлять «нелокальное целое», принадлежа сразу двум или более внутренне замкнутым онтологиям. Такое направление исследований, рассматривающее объект как «нелокальное целое», свойственно, в частности, для квантовой физики, но может быть применено и для понятия субъекта. На наш взгляд, такой подход и исследование понятия «нелокальный субъект» имеет большой потенциал. Прежде чем перейти к описанию такой системы и её свойств, необходимо также упомянуть современные изыскания в области дуализма.

Современный дуализм в основном имеет существенное отличие от картезианского или попперианского и ставит вопрос, который, «на первый взгляд», отличен от исходной проблемы свободы и ментальной каузальности. Так, Дэвид Чалмерс суммировал различные аргументы в пользу дуализма в своей идее «трудной проблемы» сознания. Здесь речь идет об аргументах в пользу того, что существуют нематериальные или феноменальные аспекты некоторых материальных явлений. Это аргумент Томаса Нагеля «Каково это?» [Нагель Т., 2003] и аргумент знания Фрэнка Джексона «Комната Мэри» [Jackson, F., 1982], а также ряд других. Эти аргументы, так же как и сама «трудная проблема», стремятся фундировать некий онтологический базис для существования ментальных «измерений» бытия, которые не являются физическими. В том числе здесь речь идет о нематериальном аспекте информации как информации иного рода, которая одновременно является и переживанием самой себя – то есть о квалиа.

Однако данную систему взглядов нельзя назвать дуализмом в чистом виде. Чалмерс говорит о двухаспектной теории, которая ближе к нейтральному монизму Спинозы или Рассела, чем к плюрализму Лейбница. По Чалмерсу, ментальные аспекты сознания имеют основы в физическом мире и так же фундаментальны, как заряд, масса и другие базовые физические основы мира. Иными словами, философ не сомневается в том, что генетически ментальные и физические проявления имеют общую природу. А это, в свою очередь, как было указано выше, дискредитирует дуализм и лишает смысла вопрос о каузальности.

В то же время важно отметить, что и классический дуализм не стал научной парадигмой до сих пор именно потому, что он сознательно или неосознанно выносил проблему случайности и вообще каузальности за скобки. Она никогда не решалась внутри тех моделей, которые предлагались дуалистами, а предполагалась внешней по отношению к ним. Даже у современного сторонника субстанциального, или, проще говоря, собственно дуализма, Суинберна мы не находим новых подходов к проблеме каузальности, а только аргументацию в защиту старых картезианских моделей [Swinburne, R., 2014]. Научный дуализм, однако, должен заключаться как раз в том, чтобы имманентно содержать каузальность в самой своей сути. Таким вариантом мог бы стать предлагаемый в этой статье каузальный дуализм.

Представим его в виде двух– и более мерных онтологий следующим образом. Заменим попперовский «мир» на одномерную онтологию О. Под одномерной онтологией будем понимать полностью детерминированную каузально замкнутую пространственно-временную систему. В рамках такой системы действует набор законов и не существует случайности и неопределённости. Положим, что одна одномерная онтология О_1 и вторая одномерная онтология О_2 находятся по отношению друг к другу в состоянии неопределённости. Можно было бы непротиворечиво утверждать, что неопределённость составляет в некотором роде аналог «среды», в котором существуют указанные онтологии, возникающие «внутри» этой неопределённости. В данном случае взаимодействие внутренне упорядоченных онтологий друг с другом в пределах неопределённости носит случайный характер, а общая система второго порядка, или двумерная онтология О_12, состоящая из О_1 и О_2, будет подчиняться вероятностным законам.

Соответственно, дальнейшее усложнение мерности онтологий может быть произведено аналогично. Взаимодействие двумерной онтологии О_12 и одномерной онтологии О_3 в пределах неопределённости будет также иметь характер случайной, а внутренние законы онтологии третьего порядка О_123 будут вероятностными, но более сложными, чем законы двумерной онтологии.

В такой постановке проблемы есть несколько преимуществ. Во-первых, данная каузальная модель не требует внешних организующих элементов, таких как божественное творение как у Лейбница или эволюционный процесс как у Поппера. Одномерные онтологии возникают здесь независимо друг от друга путём упорядочивания неопределённости. Они не подчинены внешним факторам и не эволюционируют под действием внутренних процессов в иные онтологии. Во-вторых, в такой постановке проблемы нет необходимости в решении вопроса, почему возникает каузальность между одномерными онтологиями. Достаточно указания на то, что между ними существует неопределённость и имеет место случайный характер этого взаимодействия. В-третьих, в такой модели случайность и вероятностные законы возникают органически как свойства системы. В-четвёртых, такая модель позволяет устанавливать различные типы взаимодействий между онтологиями, откуда берёт название термин каузальный дуализм. Рассмотрим это более подробно.

В онтологии третьего порядка О_123, например, можно выделить в том числе следующие интересные отношения:

• отношение между вероятностной онтологий О_12 и полностью детерминированной онтологией О_3;

• отношение между вероятностной онтологий О_23 и полностью детерминированной онтологией О_1;

• отношение между вероятностной онтологий О_13 и полностью детерминированной онтологией О_2.

Поскольку все входящие в трехмерную онтологию три двухмерных онтологии попарно связаны, то вероятности событий в них также попарно связаны, что легко показать. Если в онтологии О_1 происходит полностью детерминированное событие, то на уровне двухмерных онтологий О_12 и О_13 это событие отражается в виде событий, происходящих с вероятностью P_12 и P_13 соответственно. На уровне онтологии О_23 это событие является полностью случайным, а на уровне О_123 имеет собственную вероятность P_123. Заметим, что вероятности P_12, P_13 и P_123 должны быть связаны определёнными зависимостями.

Таким образом, получается, что в отношении события О_1 в онтологии по отношению к элементам онтологии О_123 имеет место целый набор различных взаимодействий, среди которых наиболее интересны следующие:

• корреляция между вероятностями P_12 и P_13 (то, что мы назвали в статье «Каузальная топология и нематериальные причины» нематериальной причинностью);

• внутрисистемное взаимодействие между О_23 и О_123, которое не имеет научного названия, но с точки зрения наблюдателя, имеющего возможность наблюдать одновременно события в О_123 и в О_23, его можно было бы назвать «чувствованием», так как имеет место корреляция P_12 и P_13;

• также возникает взаимодействие типа «причинение», с точки зрения наблюдателя, имеющего доступ к О_2 и О_123 или к О_3 и О_13 соответственно.

Взаимодействия типа «причинение» и «чувствование» оказываются специфичными для наблюдателей, имеющих доступ к двум и более онтологиям, среди которых есть как минимум двумерные (для причинения) и трехмерные (для чувствования). В таком случае наблюдателем, или субъектом, в каузальном дуализме оказывается «существо» двойственной или тройственной природы.

Одним из важных преимуществ такой модели, как было указано, является органический характер вероятностных законов. Покажем это на примере. Если в онтологии О_1 некоторое событие подчинено закону З_1 то в онтологии О_2 этот закон не имеет смысла, но в онтологии второго порядка О_12 этот закон становится вероятностным З_12.

Например, если бы существовали такие часы, которые изменяли бы свои показания каждый «световой метр», то есть весьма ничтожную меру времени, за которую свет проходит один метр, то, чтобы узнать сколько времени, нам было бы необходимо учитывать расстояние до этих часов. Если бы, зайдя в комнату, мы посмотрели на эти часы (при условии, что дверь расположена в нескольких метрах от часов и что, конечно, мы в состоянии как-то уловить быстро меняющиеся показания), мы увидели бы не то, сколько сейчас времени, а сколько времени было несколько световых «метров» назад.

А представим теперь, что мы не знаем точное расстояние до этих часов, поскольку они все время перемещаются по комнате. В этом случае, мы сможем сказать, что показание времени на часах лежит в пределах от такого-то до такого-то. А оценивая форму комнаты и скорость движения часов мы также сможем сказать, что показание на часах имеет такое-то значение с такой-то вероятностью. Хотя, конечно, на самих часах показание времени будет строго определённым в момент проведения измерений.

Приведённый пример иллюстрирует следующую идею. Неопределённость, а точнее вероятностный характер измерения времени в системе возникает благодаря тому, что как мы предположили, часы всё время находятся в движении, и наблюдатель не знает точного расстояния до часов в момент измерения времени. Точное расстояние до часов имеет место в онтологии О_1, связанной с материальной системой комнаты, часов и тела самого наблюдателя. Показание времени, считываемое наблюдателем, связано с его ментальными переживаниями О_2. Но это происходит не непосредственно, а поскольку наблюдатель является субъектом двойственной природы и одновременно входит в онтологию О_12 и может сопоставлять материальные и ментальные события. При этом события, происходящие в О_1, оказываются для него вероятностными, лежащими в определённых пределах, обусловлены характером движения в системе. Таким образом уже в двухмерной онтологии вероятностный характер законов выступает в качестве естественного системного свойства, а с увеличением порядка онтологии, очевидно, эти законы быстро усложняются.

Говоря об онтологиях второго и более высокого порядка, в терминах данной статьи, мы имеем в виду, по сути, понятие, близкое к тому, которое уже существует в квантовой физике и используется для обоснования природы случайного. Это понятие нелокального целого и нелокальной корреляции.

В книге «Квантовая случайность» Николя Жизан пишет: «Центральной концепцией этой книги является нелокальная корреляция. Мы увидим, что эта идея близка к идее истинной случайности, то есть к представлению о событиях, которые принципиально непредсказуемы. Тема случая удивительна сама по себе, но здесь мы будем говорить о нелокальной случайности. Эти понятия непривычны и поразительны, даже революционны». «Вместо того чтобы утверждать, как это делал Эйнштейн, что Бог не играет в кости, давайте лучше зададимся вопросом: зачем он играет в кости? Ответ: таким образом природа может быть нелокальной, и это не приводит к возможности коммуникации без передачи информации. В самом деле, как только мы примем факт, что природа может производить истинно случайные события, у нас не будет причин ограничивать проявление этой случайности каким-то одним хорошо локализованным местом. Истинная случайность может проявлять себя в нескольких местах сразу. Поскольку мы не можем использовать такую нелокальную случайность для коммуникации, нет причин ограничивать природу в её проявлениях» [Жизан Н., 2017].

Таким образом, термины и понятия данной статьи имеют обоснование в квантовой физике, но не применяются в других областях науки. Отметим, что это термины, которые подразумевают дуалистическую картину мира, но при этом являются строго научными и, по нашему мнению, могут эффективно применяться для целей особой формы логики и в других областях для решения задач каузальности. В частности, в областях, где имеет место влияние вероятности на вероятность [Сафронов А. В., 2020].

Для описания каузальности в современных моделях дуализма свойств был введён термин супервентности. Чалмерс так описывает супервентность: «В-свойства супервентны по отношению к А-свойствам, если невозможны две ситуации, которые тождественны по своим А-свойствам и одновременно различны по своим В-свойствам» [Чалмерс Д., 2003].

С помощью данного понятия Чалмерс и другие исследователи стремятся показать, что дуализм ментального и физического возможен и не в субстанциональной форме, а на уровне различия свойств. Иными словами, дуализм по Чалмерсу говорит, что ментальные свойства отличны от физических не потому, что они проявляются иного рода субстанцией, а поскольку они несупервентны на физических свойствах, хотя они генетически связаны друг с другом и представляют как бы две стороны одного и того же явления.

По Чалмерсу два объекта, идентичных в физическом смысле, должны быть идентичны и в биологическом смысле. То есть, выражаясь его языком, биологические свойства супервентны на физических свойствах. Однако мы намерены критически отнестись к такому утверждению. Ведь «строительные леса», которые возникают в природе, не видны после того, как они оказываются не нужны. Поэтому мы можем не видеть различия между физическим и биологическим, так же как мы не видим, скажем, сооружений, возведенных древними египтянами для постройки пирамид. Коль скоро биологические свойства уже существуют, то они как будто равносильны физическим свойствам, из которых они сформированы, то есть супервентны на физических свойствах. Но возможно и другое рассмотрение этого вопроса.

Если существуют два биологических объекта, идентичных в физическом смысле, это вовсе не значит, что они идентичны и в биологическим плане. Так как возможно, что один из этих объектов находится в биологической системе А, где он выполняет один функционал, а другой – в системе В, где у него совершенно иные системные свойства. Так, скажем, хищник крокодил может оказаться кормом для другого хищника – леопарда. То есть физически идентичные объекты выполняют различные биологические функции в зависимости от системы. И кроме того, физические свойства объекта будут меняться в связи с его биологическими задачами. А установить суть взаимодействия порой можно только после того, как оно уже состоялось, как в приведённом примере. И исторический аспект биологического взаимодействия оказывается не супервентен на физических фактах.

Что это означает? То, что понятие о супервентности не проливает свет на природу, например, сознания, и различие между физическим и биологическим или биологическим и ментальным, – это не та форма различия, которая нас интересует, когда мы говорим о дуализме. Все эти свойства имеют системный характер и должны рассматриваться в среде, то есть в системе, возможно, на стыке онтологий различной природы, управляемых совершенно разными законами. И как раз представляют интерес характеристики этих базовых онтологий, на пересечении которых возникают физические, биологические и ментальные свойства. При этом эволюционное развитие свойств от физических к биологическим и далее указывает на характер взаимодействия этих базовых онтологий и на то, что движущей силой этого развития является как раз существующая между онтологиями неопределённость, получающая свое выражение в виде случайных и вероятностных процессов.

Список литературы

Zizek S. Tarrying with the Negative: Kant, Hegel, and the Critique of Ideology. Durcham: Duke University Press, 1993, p. 159, 160).

The Philosophy of Jean-Paul Sartre. Ed. and introd. by R. D. Cumming. New York: Vintage Books, 1972, p. 114, 115.

Нарский И. С. Готфрид Лейбниц. М.: Мысль, 1972. 239 с.

Compton A. H. The Freedom of Man. New Haven: Yale University Press, 1935.

Поппер К. Р. Предположения и опровержения: Рост научного знания: Пер. с англ. / К. Р. Поппер. М.: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПЛ «Ермак», 2004.

Popper K., Eccles J. The Self and its Brain. London, 1977. Pp.36–50.

Юлина Н. С. Философия Карла Поппера // Философия науки. Вып. 1. Проблемы рациональности. М.: ИФ РАН, 1995.

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / Пер. Ю. И. Айхенвальда // Собр. соч.: в 5 т. – М.: «Московский Клуб», 1992.

Нагель Т. Каково быть летучей мышью? / Пер. с англ. М. А. Эскиной. Самара, 2003.

Jackson, Frank. Epiphenomenal Qualia // Philosophical Quarterly. 1982. Т. 32. № 127. С. 127‒136. DOI:10.2307/2960077.

Swinburne R. What Makes Me Me? A Defense of Substance Dualism // Contemporary Dual-ism: A Defense. N.Y., 2014. P. 139‒153.

Николя Жизан. Квантовая случайность. Нелокальность, телепортация и другие квантовые чудеса. Б.м.: Альпина нон-фикшн, 2017.

Сафронов А. В. Каузальная топология и нематериальные причины // Медицина. Социология. Философия. Прикладные исследования. 2020. № 5. С. 79‒87.

Чалмерс Д. Сознающий ум, М.: URSS, 2003. С. 55.

Глава 3. О свободе воли и о методе [10]

Профессор высшей математики называла меня в шутку «варваром» за то, что я решал задачи не так, как ей бы этого хотелось. Всегда очень быстро и правильно, но как-то по-своему. Теперь я понимаю, что был неправ и метод более важен, чем само решение. Этот дополнительный раздел книги, который был добавлен к основному тексту, посвящен методу достраивания реальности. Поэтому в какой-то степени данный раздел соответствует сам себе «по духу».

О чем этот раздел? Отсутствие прямой каузальности в онтологии, предложенной выше, не означает для нас ни эпифеноменализма, ни трансцендентализма. Как же так? Ведь, если нет причины и следствия, то как осуществляется влияние? А с другой стороны, как можно познать что-то, что каузально не соотносится с остальным миром? Именно об этом пойдет речь ниже.

О свободе воли

Часто проблему онтологии сознания связывают с проблемой свободы воли. Это обусловлено тем, что носителем свободного выбора и воли обычно считается именно человеческое сознание как противоположность неосознанному бессознательному Я.

Сегодня мы видим много дискуссий об этом. Представляется, однако, что данную проблему вполне решил еще в начале прошлого века русский Моцарт психологии Выготский, предложив идею «культурной» природы воли. Скажем, Буриданов осел умер, так и не выбрав стог сена, потому что не нашёл в двух стогах сена ни одного материального отличия. Оба они оказались на одинаковом расстоянии, оба одного размера, цвета и т. п. Выготский заметил, что, в отличие от Буриданова осла, человек способен создавать дополнительные «культурные» качества для вещей и таким образом их отличать и совершать выбор. То есть выбор человеческого типа осуществляется на символическом уровне, где есть место неким нематериальным характеристикам вещи.

Думается, что это решение вполне отвечает и на проблему, поставленную Шопенгауэром, о том, что человек способен делать то, что хочет, но не способен хотеть по своей воле. Дело в том, что понятая в духе Выготского свобода воли – это как раз и есть способность желать что-либо рационально, то есть руководствуясь не эмоциями, возникающими в подсознании, а логикой своего рассуждения. Можно даже сказать, что, по Выготскому, человек играет в некую игру, в результате которой он выбирает свое желание. Вот пример.

Представим, что некто выбирает высшее учебное заведение и факультет для получения образования. Как совершается этот выбор? Безусловно, очень многое зависит от обстоятельств, мнения родственников, истории семьи, её финансового положения и тому подобных вещей. Однако зачастую, когда нет четкого понимания предпочтений, человек оказывается перед выбором, скажем, идти на юриста или экономиста. И в этой ситуации, при прочих равных, человек вынужден прибегнуть к игре, введя в неё новые переменные. Например, некто решает, что необходимо заполнить таблицу плюсов и минусов поступления на юридический либо экономический факультет, а дальше формулирует свои нематериальные аргументы и «отдаётся на волю» плюсов и минусов полученной таблицы.

На самом деле в этом случае человек из нашего примера логически приходит к тому, что он хочет. Он не знает заранее, каков будет результат в таблице и где будет больше плюсов или минусов. Кроме того, результат в таблице может не совпадать с его эмоциональным выбором. Следовательно, в том случае, если некто увидит, что плюсов больше там, куда «душа не лежит», то именно этот выбор и будет для него свободным и волевым. Данный результат вполне сочетается также с теорией воли прагматика Уильяма Джемса, считавшего, что волевой поступок обычно сложнее в воплощении, а безвольный – путь наименьшего сопротивления.

Итак, воля или способность рационально формировать свои желания (и затем следовать им) – это всем понятная игра, которая возможна лишь в знаковом поле, в реальности культуры благодаря дополнительным нематериальным качествам вещей. Например, благодаря качеству вещи быть результатом рационального выбора.

Теперь рассмотрим, как это сочетается с нашей теорией каузального дуализма. Дело в том, что описанная выше игра должна иметь правила. И эти правила каждый раз формируются человеком заранее. «Я сделаю это, если выпадет "орёл"». От человека не зависит, выпадет орёл или решка, но от него зависят выбранные правила игры. А именно то, насколько сложной будет игра, отдастся ли человек на волю интуиции, монетки или таблицы с плюсами и минусами или соберёт десяток независимых суждений и выберет самое эффективное, проведя еще одну игру.

Именно определение правил своей игры принятия решений делают человека тем, кто он есть, а вовсе не совершаемый в результате выбор. Правила данной игры – это и есть глобальная стратегия поведения, приводящая человека к его текущему положению. Именно эти правила и есть то, что он по-настоящему выбирает в жизни. Но как человек принимает решение, какие правила выбрать? Совершенно очевидно, что тоже в результате игры, причём точно такой же. Осознаёт ли человек это? Проходит ли эта игра осознанно или интуитивно? И так далее до бесконечности. Иными словами, выбор игры, и её правил, и игры по выбору правил и т. д. происходит всю жизнь. Как писал неустановленный доселе мудрец: «посеешь мысль – … – пожнёшь судьбу».

И этот процесс, на наш взгляд, и есть сама суть субъекта и его основная форма и содержание. И он лучше всего описывается как (изложенное ранее) формирование каузальных топологий, как вероятностное поле, влияющее на вероятности событий в будущем. В этом смысле субъектом выбора становится уникальное вероятностное поле, которое возникает как следствие взаимодействия двух или более одномерных онтологий. Поэтому понятие «индивидуальный» здесь редуцирует к понятию «уникальный», а термин «субъект» заменяется на термин «поле».

Где же здесь свобода воли, спросите вы. Как уникальное вероятностное поле может играть в игру? В дуалистической модели и многомерных онтологиях то, что происходит между отдельными онтологиями, и есть своего рода игра. Поэтому будет правильнее сказать не то, что вероятностное поле играет в игру, а что игра играется через любые движения и изменения вероятностного поля.

Дело в том, что каузальность типа вероятность-вероятность принципиально отлична от каузальности типа причина-следствие. Поэтому то, что в рамках обыденного языка мы называем причиной («сознание человека выступает в качестве причины»), для данной теории формально не является причиной. Формально здесь сознание изменяет вероятность чего-либо. И это, с одной стороны, означает, что прямой каузальности нет, но с другой – это не эпифеноменализм.

Введение к седьмой статье

В статье формально описан метод достраивания реальности, который ранее был применён для построения онтологии каузального дуализма и плюрализма. Сформулированы основные принципы метода. Показано, что данный метод является органичным продолжением развития общей теории систем, однако выходит за её пределы, так как рассматривает такие объекты, которые на данный момент не могут быть описаны понятием «система» и относятся к несистемам. В статье приводится критика как редукционизма, так и эмерджентного (холистического) подходов в области онтологии сознания, так как ментальные свойства сознания, во-первых, не редуцируют к низкоуровневым свойствам, а во-вторых, не получают удовлетворительной дескрипции в понятиях эмерджентности. Это связано с тем, что ментальные свойства – это свойства наблюдателя, не принадлежащего к бытию (системе) наблюдаемого объекта, в то время как эмерджентные свойства всегда есть свойства системы. Также в статье рассмотрено, как в свете изложенного метода изменяется интерпретация известных ментальных феноменов на примере феномена молитвы. Показано, что молитва может быть интерпретирована как ментальный акт освоения действительности и формирования воли.

Статья 7. Метод достраивания реальности и каузальный дуализм: молитва как метод[11]

В статье «Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм», вышедшей в журнале «Миссия конфессий» в конце 2020 года [Сафронов А. В., 2020, с. 888–889], было введено понятие «онтология второго и более высоких порядков». Данное словосочетание уже ранее использовалось для обозначения других понятий, но здесь оно было использовано в новом значении. В указанной статье под онтологией второго и более высоких порядков понимается особого рода дуалистическая или плюралистическая онтологическая модель, рассматривающая совокупности каузально не связанных друг с другом двух и более «миров». Это понятие было использовано в статье для описания непротиворечивой онтологической модели, допускающей ментальную каузальность одновременно с принципом каузальной замкнутости физического.

В указанной статье, однако, не было дано методологической базы для данных онтологических построений. Причиной для этого послужило то, что необходимый для этого метод сам по себе является новаторским и требует дополнительного обсуждения. В этой статье будет обсуждаться методологическая сторона этой проблемы.

Традиционно теории сознания и ментальной каузальности используют редукционистские или антиредукционистские подходы, которые отличаются тем, что рассматривают ментальные феномены либо как состоящие из элементов-свойств, к которым они редуцируют, либо в качестве целостных эмерджентных свойств, которые не могут быть разложены на составляющие (целое больше суммы своих частей). Оба метода, однако, объединяет то, что они не выходят за рамки парадигмы общей теории систем, так как рассматривают сознание и ментальные феномены как свойства системы. Но эта парадигма, возможно, недостаточна для описания ментальных свойств. Рассмотрим это подробнее.

На примере философии Дж. Сёрля видно, что системный подход является недостаточным для решения проблемы ментальной каузальности. В книге «Открывая сознание заново» Дж. Сёрл так описывает то, что принято считать редукцией: «Итак, когда взгляды, которые я выдвинул, обвиняются в редукционизме, – или иногда в недостаточном редукционизме, – то какой же из этих различных смыслов имеют в виду обвинители? Я полагаю, что они не подразумевают теоретическую и логическую редукцию. По-видимому, вопрос заключается в том, ведёт ли соответствующая моему взгляду редукция – или не может вести – к онтологической редукции. Я придерживаюсь того взгляда на отношение сознание/мозг, что это форма каузальной редукции, как я определил данное понятие: ментальные свойства каузально обоснованы нейробиологическими процессами» [Сёрл Дж., 2002, с. 256].

Под каузальной редукцией Сёрл понимает такое объяснение, когда высокоуровневые свойства сводятся к некоторым каузальным отношениям более низкого порядка. При этом Сёрл одновременно имеет в виду и возникновение эмерджентного свойства в результате эволюции. В частности, он говорит о том, что в процессе эволюции низкоуровневые нейробиологические процессы породили высокоуровневое эмерджентное свойство – сознание. Будучи автором мысленного эксперимента «Китайская комната», Сёрл выступает против редукционизма, показывая, что семантика не может редуцировать к синтаксису.

На первый взгляд должно показаться противоречием, что Сёрл, как один из ведущих философов сознания нашего времени, проявляет тут эпистемологический плюрализм, исповедуя одновременно и редукционизм, и антиредукционизм. Однако диалектика сёрлианского подхода тут скорее указывает на то, что системный подход исчерпал свои методологические возможности при исследовании ментальных феноменов. Ни редукционистские, ни холистические описания этих явлений не дают нужного результата. Причем чаще всего исследователи сознательно или неосознанно используют противоположные методы, стремясь выявить такие свойства систем, которые требуется описать.

В этом смысле целесообразно было бы рассмотреть, чего недостаёт системному подходу для описания ментальных явлений и свойств. Какие именно свойства (по типу, а не по содержанию) соответствуют тому, что Д. Чалмерс описал как «трудная проблема» сознания. Вообще в рамках общей теории систем рассматриваются следующие системные свойства: эмерджентность или целостность, организованность, функциональность, структурность, свойство проявлять поведение, свойство удерживать равновесие (гомеостаз), свойство роста или развития, свойство проявлять устойчивость и надежность, а также свойство адаптивности и др.

Как отметил сам Чалмерс в анализе ментальных свойств [Chalmers, D., 1996], ничто в поведении человека, в его способности адаптироваться к внешним условиям и т. п. не отличает его от аналогичного существа (философского зомби) или робота, проявляющего такие же способности, но не имеющего ментальных проекций – сознания. Несложно заметить, что все описанные выше системные свойства имеют отношение к внешней стороне проявлений системы (например, человека), но никак не затрагивают его внутренний мир, а значит, и сознание. Феноменальные ментальные свойства, такие как способность чувствовать («каково это», Томас Нагель) [Nagel, T., 1974], осознавать, испытывать чувство происходящего [Damasio, A., 1999, с. xi-386], самосознание и т. д., никак не коррелируют с системными свойствами, описанными выше.

Представляется, что ментальные свойства обладают особым онтологическим статусом и не могут быть описаны в рамках стандартных принципов общей теории систем. Например, теория систем не даёт возможности вводить понятие наблюдателя в том смысле, что наблюдать означает в определённом отношении «бытие вне системы», за её пределами, тогда как в теории систем постулируется связь элементов системы как фундаментальное свойство. Безусловно, в теории систем используется понятие наблюдатель, но оно противоречиво. Поэтому для использования этого понятия часто прибегают к методологическим «уловкам». Например, С. А. Кравченко [Кравченко С. А., 2014] указывает, что наблюдатель может наблюдать «другого», если он входит в изменённое состояние сознания, то есть отстраняется от своей памяти, ожиданий и чувств. Во время наблюдения описываемый субъект как бы «теряет себя».

В теории систем Н. Лумана [Луман Н., 2007, с. 643] наблюдение понимается как «умение обращаться с различиями», «использование различения», причем «единство различия конституируется в наблюдающей, а не в наблюдаемой системе». Таким образом, различие, лежащее в основе наблюдения, – это различение системы и окружающей среды, или то, что называется «информацией», которая понимается как «отличие, порождающее отличие» [Bateson, G., 1972]. Но если наблюдатель сам является только частью глобальной системы, которую он наблюдает, в которую входят он сам, окружающая среда и предмет наблюдения, то с каузальной точки зрения такое наблюдение невозможно, так как в этом случае у наблюдателя нет возможности отличить изменения в предмете наблюдения от изменений «в себе». Фундаментальным условием наблюдения поэтому необходимо считать относительную каузальную независимость наблюдателя от предмета наблюдения, то есть принадлежность в какой-то степени не только к наблюдаемой, но и к другой онтологической системе. Только в этом случае возможно существования «отличия» для наблюдателя.

В этой связи целесообразно описывать совокупность наблюдателя, среды и наблюдаемого объекта не как систему, а как совокупность системы и несистемы. И если система – это «комплекс взаимодействующих компонентов» [Берталанфи Л. фон, 1973] или «множество взаимосвязанных элементов, обособленное от среды и взаимодействующее с ней как целое [Перегудов Ф.И., Тарасенко Ф. П., 1989], то под несистемой мы можем подразумевать комплекс невзаимодействующих друг с другом элементов и т. п. В этом случае наблюдатель оказывается вовлечён в два типа отношений – отношения в системе и отношения в несистеме.

Но как формально описать такие отношения? В статье [Сафронов А.В., 2020] метод непротиворечивой дескрипции ментальных и вообще онтологических свойств был сформулирован в многомерной онтологии независимых миров. Причем наблюдатель в такой онтологии может принадлежать сразу несколькими «мирам», которые друг с другом каузально не связаны. В этом случае наблюдатель оказывается в ситуации множественных типов каузальных отношений: в отношениях системы, несистемы и смешанных.

В методологическом смысле это даёт широкие возможности для моделирования многомерных систем, и в статье [там же] было предложено не сводить высокоуровневые формы к более простым и не рассматривать эти феномены как единое целое, а достраивать онтологию за счет новых, каузально независимых измерений таким образом, чтобы отношения в системе соответствовали определённым феноменальным свойствам. Поэтому феноменальные ментальные свойства сознания в этой теории получили статус эффектов, возникающих в тех или иных онтологических конфигурациях, то есть в тех или иных отношениях систем и несистем и в различных конфигурациях доступа к ним наблюдателя.

В этой статье прежде всего мы хотели бы сформулировать принципы метода построения таких онтологий. Частично эти принципы являются органичным продолжением теории систем, однако в большей степени описывают новые типы отношений (условно «несистемных»). Приведём эти принципы.

В теории систем среда является источником неопределённости. Именно в среде имеют начало «случайные» события, которые вносят элемент неопределённости и оказывают внесистемное влияние на элементы системы. Это нашло отражение в первом принципе, который можно было бы назвать принципом фундаментальной неопределённости. В соответствии с этим принципом неопределённость есть наиболее общее и базовое состояние бытия. Такие состояния бытия как пустота, ничто, определённость, вероятность и так далее полагаются данным принципом производными по отношению к неопределённости, так как для их описания требуется больше средств. Под неопределённостью, следовательно, понимается не какое-то особое состояние системы, а вообще глобальная онтологическая среда существования. Метафорически можно было бы сказать, что, по этому принципу, Бог создал всё не из ничто, а из неопределённости.

При таком подходе неопределённость становится единственным монистическим принципом, объединяющим все остальные сущности онтологии. Все дальнейшие принципы строятся на онтологическом плюрализме. Поэтому, во-вторых, предлагается принцип независимой природы случайного и необходимого. В соответствии с этим принципом, случайность полагается следствием неопределённости, а необходимость – следствием локального упорядочения, локальной симметрии неопределённости. Таким образом, необходимость (в отличие от случайности) постулируется как локальное свойство среды и имеют место локально упорядоченные одномерные онтологии.

Локальный характер необходимости, или так называемое близкодействие, описанное Максвеллом и Эйнштейном, подразумевает наличие локального переносчика любого взаимодействия. В современной физике известен набор из как минимум четырёх переносчиков взаимодействий, с помощью которых описываются основные фундаментальные силы природы, действующие локально. Нелокальный характер случайности до сих пор не был описан, так как, по сути, представляет собой некое тавтологические умозаключение. Чтобы утверждать, что случайность «переносится» нелокально, требуется специальный новый язык, для которого «различные случайности» оказываются связаны некоторым отношениями «достраивания». Этот язык может быть разработан в рамках описываемого метода. Например, можно говорить про общее число несвязанных событий во Вселенной и соотносить его как долю с числом связанных событий и т. п.

В-третьих, как уже было указано выше, был предложен принцип формирования онтологий более высокого порядка. По этому принципу локально упорядоченные одномерные онтологии в рамках неопределённости не взаимодействуют друг с другом, что тождественно тому, что их взаимодействие случайно. Поэтому онтологии второго, третьего и т. д. порядков, состоящие их двух и более локально упорядоченных одномерных онтологий, представляют собой сложные каузально-гетерогенные образования.

В-четвёртых, был предложен принцип нелокального объединения. Данный принцип постулирует, что теоретически возможен и допустим нелокальный агент, принадлежащий одновременно двум и более локально упорядоченным онтологиям. Как следствие принципа, такой агент потенциально может быть описан как наблюдатель. Часть отношений, в которых участвует такой агент, оказываются системными (или локальными), а часть – не относящимися к системным (то есть нелокальными). Поэтому для такого многомерного наблюдателя естественным образом и органически возможны процессы, которые являются стохастическими или вероятностными (локально-нелокальными).

В-пятых, с первыми четырьмя онтологическими принципами имманентно связан эпистемологический принцип достраивания. В соответствии с ним, достраивая многомерную онтологию каузально не связанными «мирами» до определённого порядка, можно задать агента таким образом, что для него как для наблюдателя становятся доступны различные формы отношений между онтологиями, в том числе и ментальные свойства. Это методологический принцип, который одновременно является и онтологическим. То есть он может быть рассмотрен и как метод моделирования реальности, и как принцип её естественного формирования в процессе эволюции. Хотя в этом случае под эволюцией понимается не развитие форм движения материи и их усложнение, а наслаивание локально упорядоченных, но каузально не связанных друг с другом онтологий. (Здесь термин «каузально не связанные», в соответствии с третьим принципом, тождественен понятию «связанные случайно».)

Плюралистическая онтология, которая описывается этими пятью принципами, содержит в себе как возможность ментальные феномены, например такие как «чувство». Это может быть описано следующим образом. Поскольку локально упорядоченные онтологии каузально не связаны друг с другом, а разделены неопределённостью, то для нелокального агента или субъекта в этой многомерной модели возможны такие конфигурации, когда событие, происходящее в одной из онтологий, доступно с точки зрения другой онтологии не непосредственно как причина, а опосредованно как феномен, то есть через нелокальность агента.

Важным эпистемологическим вопросом для обсуждения предложенной онтологический системы является применение принципа бритвы Оккама. Так как этот принцип вообще фундирует редукционизм, то в случае с дуалистическими и плюралистическими моделями, кажется, невозможно избежать противоречия с этим принципом. Однако множит ли сущности данная теория? По сути, каузальный дуализм фундаментально утверждает, что возможны принципиально каузально не связанные формы бытия. При этом противоположное утверждение означает, что все формы бытия в мире потенциально взаимосвязаны, то есть постулирует известный принцип о связи всех событий и явлений природы [Энгельс Ф., 1975, с. 359].

Какой из двух указанных принципов на самом деле противоречит бритве Оккама? Принцип, который допускает каузальное разнообразие, или принцип, постулирующий каузальное единообразие? Тот факт, что разнообразие при этом подразумевает дуализм или плюрализм, не добавляет новых сущностей, а всего лишь свидетельствует о реализованных в мире возможностях. Однако утверждение, что мир каузально однообразен, есть специальная норма, ограничивающая часть существующих возможностей.

В действительности, принцип всеобщей связи всех явлений и событий природы сам может быть частным случаем. Более общий принцип можно сформулировать так: «Существуют связанные события и явления». Тогда как принцип о том, что «все события и явления потенциально связаны друг с другом» – это специальная локальная форма данного более общего принципа, подразумевающая ряд важных условий: монизм, детерминизм и т. д. Это допустимо для одномерной онтологии, но в более общем случае уже теряет свою применимость.

Утверждение, что все явления в мире могут быть взаимосвязаны, нарушает принцип бритвы Оккама, так как подразумевает такую дополнительную сущность как «всеобщность» по отношению к «существованию». Говоря, что есть «всеобщность», мы говорим что-то ещё сверх утверждения, что «нечто существует». В этом смысле монизм оказывается менее простой и более специальной моделью, чем плюрализм.

Предлагаемый в этой статье и статье [Сафронов А.В., 2020] метод достраивания реальности является, по сути, расширением общей теории систем путем допущения, что возможны отношения в несистемах. Поэтому такое расширение метода может найти отражение и в названии самой теории, хотя это не обязательно, так как формально описанные «несистемы» могут быть рассмотрены как системы, но обладающие особыми свойствами. Для этого необходимо расширить понятие «взаимодействие» и включить в него предлагаемые здесь принципы.

Молитва как метод

В заголовке этой статьи помимо общего названия упоминается также понятие «молитва», причем в словосочетании «молитва как метод». Дело в том, что рассуждения о каузальном дуализме, «внесистемном» подходе и о методе достраивания реальности органично приводят к тому, что ряд широко известных понятий, явлений или процессов, связанных с ментальными свойствами и способностями, приобретает новую интерпретацию. В том числе таким понятием, связанным с духовной жизнью человека, является и молитва.

Молитва как понятие и явление изучалась в рамках теологии и психологии. Причём более «научным» считается психологический подход к этому вопросу, подразумевающий, что существуют некоторые аргументы, позволяющие утверждать, что молитва обладает такими свойствам, которые приносят человеку ощутимую психологическую поддержку или пользу. В рамках такого подхода, который лежит в области, известной как психология религии, и молитва, и сама религия рассматривается исключительно как предмет для изучения, как психологический феномен, как если бы это была, скажем, традиция или черта характера.

В этой связи молитва в современном дискурсе находится почти в той же категории, что и медитация, то есть приравнивается практически к духовной практике, нацеленной на поддержание психологического здоровья. Это связано с рядом причин, но, пожалуй, важнейшая из них заключается в том, что религия не имеет сегодня строгого научного статуса, лежит за её пределами и её место фактически заняла сама психология. Психология в ряде стран, например в США, стала чем-то вроде религии, так как во многом выполняет её функции. В 1977 году вышла в свет книга профессора психологии Нью-Йоркского университета Пола К. Витца «Психология как религия: культ самопоклонения» («Psychology as Religion: The Cult of Self-Worship»).

Прагматик Уильям Джеймс был одним из первых учёных, кто начал изучать психологическую природу религиозных переживаний человека. В книге «Многообразие религиозного опыта» (1902) он призвал различать практическую ценность какого-либо религиозного феномена и сам этот феномен. В книге «Будущее одной иллюзии» (1927) Зигмунд Фрейд старался показать, что смысл религиозности заключается в том, что она компенсирует ощущение беспомощности перед грозными силами природы.

Формирование представлений о том, что религия – это «удобный» и «полезный» способ о чём-то думать, а не действительное убеждение, имеющее основание, формировался в основном в протестантском мире не одно столетие. И именно психологи-протестанты «приватизировали» религию, став современными «пастырями» для людей. Это движение связано с такими именами, как Грэнвилл Стэнли Холл, Джейс Лейба, Абрахам Маслоу, Гордон Олпорт и др. Так, Холл был первым президентом Американской психологической ассоциации и первым президентом Университета Кларка, начал институализацию психологии как религии. Его последователь Джеймс Лейба был согласен с Холлом в том, что традиционное христианство более неприемлемо и что психология может помочь в формировании некой альтернативы ему. Он утверждал, что религиозный опыт и потребности можно объяснить психологически, биологически и эволюционно. Им была высказана идея, что религия должна изучаться экспертами в области психологии, а не религиозными адептами и теологами.

Известный создатель пирамиды человеческих потребностей Абрахам Маслоу пришел к выводу, что ключевой характеристикой самоактуализирующихся личностей являются так называемые пиковые переживания. И мистический опыт, традиционно связываемый с религией, как раз отвечает этой потребности. Важно, что, рассуждая об этом, Маслоу обусловил появление трансперсональной психологии, так как пришёл к выводу о необходимости выхода человеческого потенциала за рамки личности. Эта идея будет упомянута чуть ниже, в связи с основной темой этой статьи.

Другой взгляд на молитву и религию всегда имела теология, которая развивалась в большей степени в Европе, чем в США, и с самого начала имела другой подход. Для европейцев, в том числе и для католиков, и для православных европейцев, религия и молитва традиционно связывались с особой формой постижения мира – с познанием Бога. Религиозная вера понимается здесь в большей степени как форма доступа, если угодно, к особого рода знанию, к знанию о Боге, которое именуется верой в Бога. Изучение религии и молитвы производилось здесь и в историческом аспекте, но наиболее важными оказались исследования в области феноменологии религии.

Как пишет М. А. Пылаев в [Пылаев М.А., 2008, с. 45–58], «…попытки осмысления молитвы в феноменологии религии начала XX в. в трудах М. Шелера, Ф. Хайлера, Р. Отто отнюдь не исчерпали своей эвристической функции как в отношении истории религии, так и философии религии и теологии. Напротив, именно составлявшая ядро классической феноменологии религии проблема коммуникации со священным призвана связать эмпирические, компаративистские и философско-феноменологические исследования религии. Со времени выхода в свет в 1923 году «Молитвы» Хайлера, профессора Марбургского университета, объединившего в себе историка религий европейского уровня, талантливого теолога и феноменолога религии, учёные, будь то религиоведы, философы или теологи, не осмеливаются вести речь о молитве одинаково профессионально на трех уровнях: эмпирическом и компаративистско-религиоведческом, философском и теологическом».

Как бы ни звучало на первый взгляд понятие об эвристической функции теологии, именно этот вопрос оказывается в центре внимания нашего исследования. Дело в том, что как в работах европейских теологов, так и, скажем, в трансперсональной психологии Маслоу, и, конечно, в трансцендентализме, мы сталкиваемся с указаниями на то, что субъект неким образом имеет отношение к некоей области, которая выходит за рамки строгих «научных» представлений и может быть именована по-разному – Бог, таинство, священное, «вещь в себе», нелокальность и т. п. И во всех этих ситуациях отношений с данной областью субъект вынужден прибегать к особого рода «методу», который позволяет не только прикоснуться, но и развивать своё знание этой области.

Весьма примечательно, что между теологией и трансцендентализмом в этом смысле имеет место существенное, но неочевидное отличие. Трансцендентализм подразумевает, что имеют место принципиально непознаваемые объекты, тогда как теология не ограничивает познание Бога. Прикоснуться к таинству, познавать Бога возможно, но для этого просто необходимо использовать особый метод, не научный, а религиозный, и суть познания заключается в получении особого опыта.

Такого рода рассуждения традиционно называют мистицизмом, чаще всего имея в виду, что они выходят за рамки научного познания. И мы ни в коем случае не стремимся обратиться здесь к мистицизму, однако сложно не обратить внимание на то, что понятие о молитве и вере вообще оказывается тесно связано с теми онтологическими построениями каузального дуализма, которые были приведены в первой части статьи.

Дело в том, что перечисленные выше принципы косвенно указывают на то, что субъект всегда находится за пределами того онтологического измерения, которое он познаёт. При этом процесс познания, описанный в статье «Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм», заключается не в непосредственном принятии чего-либо, а в том, что изменение вероятности одних процессов (ментальных) косвенно влияет на изменение вероятности других процессов (нейронных). Иными словами, освоение действительности здесь описывается не как получение рационального знания и его применение, а как акт воли, в основе которого имеет место опыт веры. Возможна такая аллегория, что субъект, вначале что-либо осознаёт (вера), и только после этого осознанное становится реальностью. Причём не только для него самого, но вообще становится в принципе реальным в силу осознания этого.

В этом смысле совершенно в новом свете могут быть интерпретированы очень многие религиозные и иные акты, часто совершаемые человеком, но на примере молитвы это выглядит наиболее отчётливо. Хайлер, например, выделял примитивную молитву [Heiler F., 1921], в которой нет почти ничего от религиозной традиции, кроме самого важного – внимания и мотивации. Имена богов и обстоятельства здесь совершенно произвольны, но речь прежде всего идёт о том, что путём примитивной молитвы субъект совершает некий акт – осознаёт цель своих намерений, делает что-то лежащее глубоко внутри предметом для своего сознания, выносит на «свет» (Чалмерс) содержание своих чаяний.

На уровне гипотезы мы могли бы предположить следующее. Молитва в её первобытном проявлении, как обращение к внутреннему собеседнику, или, как пишут феноменологи религии, интенциональный акт, непосредственно предшествует осознанию некоей потребности и, следовательно, возможности её реализовать, и делает молящегося субъекта чуть более осознанным. То есть молитва – это акт сознания.

До сих пор наши представления о сознании имплицитно исходят из идеи о грехопадении. Из того, что переход от неосознанного состояния к осознанному связан с чувством «первородного» страха, то есть с резким выходом из состояния невинности и переходом к страху и осознанности. На примере экзистенциальных мыслителей этот тезис очень убедительно был раскрыт в статье «Свобода как метафизический страх» П. П. Гайденко [Гайденко П.П., 1997, с. 495]. Однако современные теории сознания, такие как теория интегрированной информации (Тонини), современный панпсихизм и др., всё больше склоняются к тому, что переход от бессознательного состояния к осознанному происходит плавно. И для индивидуального субъекта по мере его взросления, и в эволюционном смысле. В частности, нейробиология сегодня не сомневается в том, что сознание присуще млекопитающим, птицам и многим другим животным.

В этой связи молитва как метод познания Бога или освоения действительности (что становится почти тождественными понятиями) открывается нам совершенно с иной стороны. Этот познавательный акт предстаёт нам как постижение своих границ и стремление к их расширению, как осознание и первый шаг к творчеству, к творческому осмыслению и преобразованию мира.

Такая постановка вопроса может оказаться неприемлемой для многих религиозных мыслителей, однако сегодня мы всё чаще слышим от священников, что люди молятся автоматически, без внимания, без должной душевной работы. И в этой связи отцы церкви упрекают молящихся в том, что они не растут духовно и не развиваются. В этом смысле возникает вопрос, каким именно образом молитва должна изменять человека. Не тем ли образом, что через внимание и осмысление она должна открывать человеку Бога и одновременно делать его сильнее, что для самого человека, несомненно, должно являться актом собственно духовного творчества.

Заключительная часть

Когда и почему человек начал различать веру, опыт и разум? И почему вера была исключена из перечня человеческих средств познания мира, допустимых в науке? Эти вопросы настолько фундаментальны и обширны, что даже обсуждение перечня литературы по этому поводу заняло бы очень много места. Считается, что для научного познавательного процесса человеку нужно только два измерения – рациональное (разум) и чувственное (опыт). Однако наиболее фундаментальные установки любого знания, предшествующие знанию, всегда носят аксиоматический характер, или, проще говоря, принимаются «на веру» и только потом изучаются и проверяются.

Познавательное измерение веры всегда присутствовало и до сих пор имеет место в научных исследованиях, но носит как бы вспомогательный характер принятия первичной аксиоматики, на базе которой впоследствии строится здание научной теории. Затем, в рамках самой научной теории и её применения, вера как познавательная форма не присутствует и теряет свою актуальность до тех пор, пока не возникает необходимость в пересмотре базовых аксиом. Ведь фундаментальные начала любой науки, включая математику (теорема Геделя о неполноте), таким образом, изначально возникают в познавательном измерении веры.

Науки, которые сегодня добились наибольшего успеха, неоднократно меняли аксиоматику за свою историю. Это прежде всего математика и логика, геометрия и физика и др. Однако существуют и науки, где до сих пор нет общепринятых аксиом, как, например, в науке о сознании. Поэтому встаёт вопрос о природе веры исходных аксиом и о том, каковы должны быть правила задания этих аксиом. А следовательно, встаёт вопрос о научной стороне веры, и здесь мы сталкиваемся со следующей проблемой. А именно: в рамках какой дисциплины, какой парадигмы следует говорить о вере в отношении аксиоматики научных теорий. Необходимо ли рассматривать эту проблему в рамках психологии, имея в виду психологические причины веры как убеждённости, или в рамках религии и религиозного опыта, подразумевая под «научной» верой некую разновидность веры вообще, или, может быть, в каком-то ином русле?

В этой статье мы стремились показать, что возможны такие эпистемологические построения, при которых оказывается больше познавательных измерений, чем принято считать. Что особенно важно, учитывая, что человек очень скоро уступит в отношении базовых познавательных измерений (опыт и разум) своим же созданиям. По мнению математика Брайана Дэйвиса, мы находимся на пороге очередного эпистемологического кризиса: доказательства ряда теорем содержат сотни страниц сложнейшего текста и очень трудно проверяемы силами человека. Дэйвис предсказал: «К 2075 году многие области чистой математики будут построены на использовании теорем, доказательства которых не сможет полностью понять ни один из живущих на Земле математиков – ни в одиночку, ни коллективными усилиями» [Davies, B., 2001, p. 1350–1356], поэтому главным критерием верности новых результатов станет консенсус большого числа учёных.

Если верить предсказанию Дэйвиса, очень скоро человечество столкнётся с ситуацией, когда знание, получаемое для нас компьютерами, окажется почти непроверяемо. Поэтому познавательное измерение веры для нас приобретёт новое, гораздо более важное, чем до сих пор, значение. В этой связи нам придется изучать веру не как психологический феномен, а как необходимый факт научного прогресса.

Список литературы

Сафронов А. В. Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм // Миссия конфессий. Т. 9. Ч. 8. 2020.

Сёрл Дж. Открывая сознание заново / Пер. с англ. А. Ф. Грязнова. М.: Идея-Пресс, 2002.

Chalmers D. The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory, New York and Oxford: Oxford University Press, 1996.

Nagel T. What is it like to be a bat? // The Philosophical Review. Vol. 83. № 4. 1974.

The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. Antonio Damasio. New York: Harcourt, Brace, and Co., 1999.

Кравченко С. А. Наблюдатель. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.skravchenko.ru/observer.htm (дата обращения: 18.01.2014).

Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. СПб.: Наука, 2007.

Bateson G. Steps to an Ecology of Mind. San Francisco: Chandler, 1972.

Берталанфи Л. фон. История и статус общей теории систем // Системные исследования. М.: Наука, 1973.

Перегудов Ф. И., Тарасенко Ф. П. Введение в системный анализ. М.: Высшая школа, 1989.

Энгельс Ф. Диалектика природы. М.: Политиздат, 1975.

Пылаев М. А. Феноменология молитвы: примитивная молитва // Вестник ПСТГУ I: Богословие. Философия. Вып. 2(22). 2008.

Heiler F. Das Gebet: Eine religionsgeschichtliche und religionspsychologische Untersuchung. München, 1921.

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология XX века. М.: Республика, 1997.

Davies B. Whither mathematics? // Notices of the American Mathematical Society. Vol. 52. № 11. 2001.

Эволюция каузальной онтологии наблюдателя. Будущие исследования

Шеннон создал замечательный инструмент (теорию информации) для оценки того, насколько полно и эффективно транслируются данные по телефонным линиям. Затем эта теория оказалась полезной почти для всех областей знаний. Однако уже из назначения понятно, что теория Шеннона является теорией передачи информации, а не самой информации. В чем же, однако, отличие? Разве коммуникация и информация не одно и то же? В мире, в котором нет никаких принципиальных барьеров для передачи информации, это равнозначные понятия. Поэтому монистическая теория информации Шеннона – это теория коммуникации. Но для многомерных онтологий каузального плюрализма, рассмотренных в этой книге, отличие есть.

Представления о всеобщей информационной связности мира здесь подвергаются сомнению. Информация не передаётся между разнородными онтологиями в том смысле, как это принято понимать, – путем передачи энергии. Для каузальности типа вероятность-вероятность дело обстоит иначе. Примерно так же, как при игре в судоку или при раскрытии таинственного преступления, игрок или детектив не получает нужной недостающей информации, он её достраивает, или, проще говоря, догадывается о ней, а значит, и не тратит энергию системы, которую исследует.

Человек и человечество в целом, по всей видимости, – это тоже своего рода детектив, который расследует дело о своём происхождении и своём смысле. На этом пути человечество строит догадки и предположения, совершая это и коллективно, и индивидуально. И главной загадкой по-прежнему остаётся, как именно это достраивание происходит. Как формируется новое знание, естественный ли это процесс или невероятная случайность и (как вопрошает профессор В. И. Метлов) что именно эволюционирует в природе? И к этому необходимо добавить вопрос: что именно эволюционирует в человеке, и в его мозге, и в его сознании? Как именно биологические или иные изменения связаны с ментальными способностями и, что главное, с изменениями исторического масштаба – сменой культурных, научных, философских парадигм, вообще способов самосознания, мировоззрения и мышления…

Будущие исследования в области каузального дуализма могут быть связаны именно с этой сферой, поскольку данная теория имманентно включает естественную эволюцию «наблюдателя» как рост мерности каузально не связанных онтологий (т. е. ментальную потенцию природы). При этом наблюдатель как сложный феномен может быть рассмотрен двояко: и как ментальный агент, то есть в связи с нейронной активностью центральной нервной системы отдельного человека, и как культурный агент, то есть в связи с историей развития культурного сознания человечества. В первом случае решается вопрос о связи эволюции наблюдателя с эволюцией нейронных процессов, а во втором – с эволюцией культурного сознания.

В каузальном/нейтральном дуализме/плюрализме речь идет о каузально не связанных онтологиях, имеющих различное происхождение. Однако это предположение в рамках теории равносильно тому, что существуют каузально не связанные друг с другом системы единого происхождения. Например, области или структуры головного мозга человека, для которых принципиально невозможно каузальное взаимодействие (несистемы), и пр. Как уже было указано выше, проблема происхождения и проблема феноменологии сознания – две разные головоломки. Поэтому для целей данного исследования в области феноменологии сознания независимое возникновение онтологий равносильно их зависимому происхождению. Главным критерием для теории является их полная независимость и несвязность в каузальном плане.

Каким бы ни был путь, на данном этапе исследований становится совершенно очевидно, что под каузальным дуализмом следует понимать теорию, которая разделяет мир на слои не по критерию происхождения или типу проявляемых свойств и пр., а по наличию каузальных связей. И если в мире возникает некоторая область, которая каузально не связана с остальной его частью (что тождественно тому, что её связь с остальным миром случайна), то такой мир уже будет предметом для каузального дуализма. Поэтому в отличие от теории интегрированной информации Тонини, оценивающей интегрированную информацию как критерий сознания, каузальный дуализм склонен оценивать, напротив, наличие каузально не связанных областей нейронных или других систем, чей уровень сложности настолько высок, что взаимодействие отдельных подсистем приобретает характер случайного. Каузальный дуализм, таким образом, это не только нейтральный дуализм, но и своего рода «монистический дуализм» или даже «дуалистический монизм».

В этой связи можно выделить этапы развития наблюдателя (в качестве предварительного наброска) и проследить их взаимосвязь с этапами изменения мировоззрения человечества вообще, которые уже хорошо изучены многими исследователями. Например, это могут быть такие этапы:

1. До возникновения жизни. Онтология первого порядка. Наблюдателя не существует, или можно говорить о неопределённом наблюдателе. Предмет возможного наблюдения и наблюдатель каузально не разделены.

2. Животные и гоминиды. Онтология второго порядка. Чувственный наблюдатель (наблюдает собственные чувства). Чувственное сознание, инстинкты. Как было указано в статье 6, наличие двух независимых онтологий является принципиальным условием возможности различения наблюдателя и наблюдаемого и, как следствие, условием существования наблюдателя.

3. Некоторые животные, первобытный, архаичный человек. Онтология третьего порядка. Волевой наблюдатель (наблюдает закономерности). Требуется осознание принципа причина – следствие. Как было указано в статье 6, три независимых онтологии позволяют моделировать феномен «причинения», который присутствует в этой модели как сознательная «догадка» о существовании влияния. Онтология третьего порядка включает три онтологии второго порядка, из чего следует множественность «чувственных» интерпретаций. Каузальность типа вероятность – вероятность. Волевое сознание, однако, не выделяет себя из природы. Нет абстрактного мышления (А. Ф. Лосев). Одушевление природы, анимизм, тотемизм.

4. Древний человек. В частности, античность. Онтология четвёртого порядка. Лживый наблюдатель (наблюдает множественность интерпретаций одной закономерности). Онтология четвёртого порядка допускает четыре онтологии третьего порядка, что открывает доступ к множественности интерпретаций одной закономерности. Требуется доказательство одной интерпретации, и, как следствие, нужен метод доказательства – философия и наука. Абстрактное мышление. Прикладная доказательная религия – язычество. Политеизм. Миф как реальность лжи. Логика как наука о лжи.

5. От поздней Античности до Нового времени. Онтология пятого порядка. Сомневающийся/постулирующий наблюдатель (наблюдает множественность доказательств и, как следствие, противоречий). Требуется убеждённость в одном из доказательств (аксиоматика) или в отсутствии необходимости оных (постулаты веры). Как следствие этих мотиваций: единобожие, вера в бессмертие души, философия сознания, научный метод.

6. Человек Нового и Новейшего времени. Онтология шестого порядка. Одинокий наблюдатель (наблюдает множественность одинаково возможных верований и мировоззрений, множественность собственных концепций себя и мира). Требуется надёжный метод выработки основательных принципов познания. Как признаки: гибкое мировоззрение, позволяющее убежденно принимать различные парадигмы, ощущение онтологического одиночества (разочарование), стремление отказаться от онтологии шестого порядка в пользу более ранних (философский дауншифтинг), доверие новым возможным формам разума (развитие информатики и теории искусственного интеллекта).

7. Возможный человек будущего или искусственный интеллект. Будущий наблюдатель. Усложнение мерности онтологии наблюдателя в разные периоды можно связать с развитием мозга (ростом массы, усложнением его структуры), развитием «культурного» тела человека и его «внешней» памяти. Однако дальнейшее развитие онтологии наблюдателя в рамках человека как вида не имеет понятной нам мотивации. Ощущение онтологического одиночества и растущей концептуальной неопределённости заставляет человека скорее отказываться от сложных форм мировоззрения в пользу более простых. Поэтому для достижения онтологии седьмого порядка человеку необходима принципиально новая культура мышления, либо это развитие может быть продолжено уже искусственным интеллектом.

Заключение

В разные периоды жизни мир нам кажется или слишком простым, или слишком сложным, слишком предсказуемым или, напротив, чересчур неопределённым. Но это всё только наши впечатления. По крайней мере так принято думать. В философии вообще принято считать, что более простое объяснение чего-либо всегда более приемлемое. И если проще считать, что наше впечатление не является частью мира, от которого зависит его сложность, значит, так оно и есть. Но так ли это? Я думаю, что нет. Моей дочери три года, и у меня пока нет никакой возможности рассказать ей то, о чём я пишу в этой книге. Чтобы понять смысл написанного, ей придется постичь сотни бесполезных для жизни понятий. И когда она потратит своё бесценное время, чтобы понять, о чем здесь вообще идет речь, вместе с ней изменится и сама реальность.

Примечания

1

Садовничий В. А. Размышления о книге «Метафизика не умирает» // Миронов В. В. Метафизика не умирает: избранные статьи, выступления и интервью. М.: РГ-Пресс, 2020. 488 с.

2

Костикова А. А. Современная философия: новый подход к исследованию, преподаванию, развитию (обзор опыта исследований аналитической философии сознания) в журнале Вестник Московского университета. Серия 7: Философия, Изд-во Моск. ун-та // Вестник Московского университета. Серия 7: Философия. 2016. Т. 1. С. 77–85.

3

Сафронов А. В. Наст. издание. С. 46.

4

Сафронов А. В. Онтологический статус сознания: преодоление антитезы аналитический философии и феноменологии // Вестник московского университета. Серия 7. Философия. 2015. №  5.

5

Сафронов А. В. Историческая онтология сознания. Проблема соотношения формы и содержания на примере некоторых положений концепций Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского // Философия и общество. 2016. №  4(81). С. 78–91.

6

Сафронов А. В. Проблема определения понятия «субъективная реальность» в современном контексте: диалектика человеческой реальности, случайности и необходимости // Современная наука: актуальные проблемы теории и практики. 2017. № 5–6. С. 83–89.

7

Сафронов А. В. Сознание в предельно универсализированной модели вероятностной вселенной без сил природы: каузальные и информационные связи-измерения // Философия и общество. 2019. С. 89–110.

8

Сафронов А. В. Каузальная топология и нематериальные причины // Медицина. Социология. Философия. Прикладные исследования. 2020. №  5. С. 79–87.

9

Сафронов А. В. Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм // Миссия конфессий, том 9, часть 8, 2020.

10

Этот дополнительный раздел книги был подготовлен и добавлен автором после написания предисловия А. А. Костиковой и отзывов Ю. Б. Грязновой и И. В. Романовым.

11

Сафронов А. В. Метод достраивания реальности и каузальный дуализм: молитва как метод // «Социология» (ISSN 1812–9226). № 2. 2021.

Content

Алексей Сафронов
Каузальный дуализм

Благодарности

Предисловие А. А. Костиковой

Исповедальная аналитика как философский жанр

Вступительные пояснения автора

Предисловие автора

Часть 1. Как я пришёл к каузальному дуализму

Введение к первой статье

Статья 1. Онтологический статус сознания: преодоление антитезы аналитической философии и феноменологии

Список литературы

Введение ко второй статье

Статья 2. Историческая онтология сознания. Проблема соотношения формы и содержания на примере некоторых положений концепций Э. В. Ильенкова и Д. И. Дубровского

Список литературы

Введение к третьей статье

Статья 3. Проблема определения понятия «субъективная реальность» в современном контексте: диалектика человеческой реальности, случайности и необходимости

Список литературы

Введение к четвертой статье

Статья 4. Сознание в предельно универсализированной модели вероятностной вселенной без сил природы: каузальные и информационные связи-измерения

С точки зрения физики

После физики. Попытки расширения универсальных представлений на «нефизический» мир

Сознание и искусственное сознание

Список литературы

Введение к пятой статье

Статья 5. Каузальная топология и нематериальные причины

Список литературы

Часть 2. Каузальный дуализм

Глава 1. Предварительная рефлексия

Феноменология возможного

Феноменология вероятного

Феноменология чувствительности и причинения

Онтология возможного как основа каузального дуализма

Еще немного о возможности

О некоторых возможных возражениях

Почему вероятность не всегда связана с ментальной каузальностью?

Возражение против телепатии

Возражение против лапласовского детерминизма

Истоки каузального дуализма

Номинализм и реализм

Глава 2. Нейтральный дуализм

Введение к шестой статье

Статья 6. Случайность и дуализм. Каузальный дуализм и плюрализм

Список литературы

Глава 3. О свободе воли и о методе

О свободе воли

Введение к седьмой статье

Статья 7. Метод достраивания реальности и каузальный дуализм: молитва как метод

Молитва как метод

Заключительная часть

Список литературы

Эволюция каузальной онтологии наблюдателя. Будущие исследования

Заключение

Примечания