Золотой век русской поэзии. Лирика

Составление В. Коровина

© Коровин В. Л., предисловие, примечания

© ООО «Издательство „Э“», 2018

* * *

Лирическая поэзия пушкинской поры

Недаром — нет! — промчалась четверть века!

А. С. Пушкин. «Была пора: наш праздник молодой…» (1836)

Пушкинская пора — это 1810–1830-е годы, «четверть века», отсчитанная самим Пушкиным от даты основания Царскосельского лицея (1811 г.), «золотой век» русской поэзии. Именно в это время, по словам велеречивого, но, как правило, точного в своих оценках и прозорливого Н. В. Гоголя, полагались «страшные граниты» в основание «огромного здания чисто русской поэзии».[1]

Пушкин был центральной фигурой литературной жизни этого периода. На него возлагали надежды, с ним соперничали, ему подражали. В 1820-е годы в его поэзии находили осуществление принципов «народности» и «романтизма», позднее — увидели в нем «поэта действительности» и национального гения, выразившего «русскую идею». От его могучего обаяния пытались освободиться, отыскивая (и находя иногда) способы быть оригинальным, собственный, не-пушкинский стиль. Влияния Пушкина не избежал даже В. А. Жуковский, его «побежденный учитель», не говоря уже о других его старших современниках (П. А. Вяземский, Ф. Н. Глинка и др.), тем более — о сверстниках или поэтах, начавших свой путь в 1820-е годы. Пушкин «был для всех поэтов, ему современных, точно сброшенный с Неба поэтический огонь, от которого, как свечки, зажглись другие самоцветные поэты. Вокруг его вдруг образовалось их целое созвездие…».[2]

Однако было бы неверно поэзию пушкинской поры сводить к отзвуку пушкинской лиры. Можно лишь говорить о достигнутом тогда необычайно высоком уровне поэтической культуры, который в Пушкине олицетворялся, но задан был не им и поддерживался не только его усилиями.

Преобразование русской лирики началось еще в конце XVIII века. Г. Р. Державин (1743–1816) сделал достоянием поэзии частный быт, конкретные жизненные обстоятельства и резкие особенности характера — свои собственные и своих современников. И. И. Дмитриев (1760–1837) внес в стихи интонации непринужденной светской беседы, сочетал легкость и изящество с точностью выражения мыслей — пусть и не слишком глубоких. Н. М. Карамзин (1766–1826) облекал в форму задушевного разговора с друзьями или «милыми женщинами» нравственные и философические раздумья, подчас очень серьезные и проникнутые горьким скептицизмом. М. Н. Муравьев (1757–1807) природу и искусство приобщил к жизни чувствительного сердца, преданного идеалам красоты и добра. Именно их опытом воспользовались старейшие из поэтов «пушкинской поры», выступившие на литературное поприще в 1800-е гг., — В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков и Д. В. Давыдов.

Жуковский в своих ранних элегиях («Сельское кладбище», 1802; «Вечер», 1806), посланиях («К Нине», 1808; «К Филалету», 1809), романсах и песнях дал образцы новой лирики, целиком сосредоточенной на «жизни души». Интимные душевные переживания у него стали основой восприятия действительности, мерилом ее ценности. Слова, относящиеся к деталям пейзажа (туман, луна, последний луч, могильный холм), приобрели дополнительные оттенки значений, эмоциональную глубину за счет единства интонации, мелодического строя стихов, захватывающего читателя, передающего ему настроение поэта. Лирику Жуковского отличает внутреннее единство, общий возвышенный строй, устремленность к иному миру, прекрасному «там». Это единство ощущается как единство душевного облика самого поэта. За общими элегическими «жалобами на жизнь» вырисовывалась личная драма, за сентенциями о загробном воздаянии — принятая всей душой, а не только разумом, вера.

И для меня в то время было

Жизнь и Поэзия одно.

(«Я Музу юную, бывало…», 1823).

Это и сообщало жизненную убедительность неопределенным и непереводимым на язык прозы «чувствам души», выражаемым в поэзии Жуковского. В его поздней лирике 1815–1824 гг. «жизнь души» уже прямо таинственна и «невыразима» как причастная сокровенному смыслу бытия, о котором «лишь молчание понятно говорит» («Невыразимое», 1819). Поэтому тайна и окутывает все, что к этой «жизни души» принадлежит, — «святую Поэзию», любовь и сам образ возлюбленной, воспоминания, надежды, предчувствия («Таинственный посетитель», 1824). «Мистицизм» позднего Жуковского, за который его не раз упрекали,[3] явился лишь развитием принципов его ранней лирики, когда «жизнь души» выглядела проще и сводилась, по сути, к одной эмоции — элегическому унынию. Теперь же она осложнилась нравоучительной тенденцией, философическими прозрениями и чисто религиозными элементами — христианскою скорбью и упованием, сопряженными с идеалами жертвенности и самоотречения. В этом стремлении подчинить «жизнь души» задачам христианской дидактики в 1820-е гг. у Жуковского почти не нашлось последователей. Можно, пожалуй, назвать одного И. И. Козлова, начавшего писать стихи почти на сороковом году жизни, когда из-за болезни он лишился возможности передвигаться и утратил зрение.

Батюшков начинал с опытов в роде «легкой поэзии», культивирующей беззаботность и чувственные наслаждения, и во многом остался ее приверженцем даже после переломного в его творчестве 1812 года. В отличие от Жуковского, все у него зримо и определенно: даже в «памяти сердца» — «очи голубые» и «локоны златые» («Мой гений», 1815), даже в задушевном мечтании — «румяные уста», «развеянные власы» и «снегам подобна грудь» возлюбленной («Таврида», 1815). Батюшковские образы — ясные и отчетливые, почти осязаемые, его стихи — «сладкозвучные». «Стих его часто не только слышим уху, но видим глазу: хочется ощупать извивы и складки его мраморной драпировки».[4] Вдохновленный идеальным образом классической древности, Батюшков предается мечте о бестревожном и безусловно прекрасном мире, полном страсти и одухотворенных наслаждений («сладострастия» — на языке батюшковской лирики), творит поэтическую утопию. Но это именно мечта, иллюзия, четкость контуров которой только яснее обнаруживает безысходную мрачность действительной жизни. Отсюда парадоксально драматичное звучание его стихов, не лишенных при этом какого-то целомудренного эротизма (как, например, в особенно ценимой Пушкиным элегии «Таврида»). Отсюда же скорбные ламентации о гибели красоты, о «море зла», «бурях бед», о навсегда затмившихся «всех жизни прелестях» и неубедительные речи о «спасительном елее» веры («К другу», 1815). Неубедительные — потому что герой лирики Батюшкова, в отличие от Жуковского, не проекция души автора, а условный образ, мечта его о самом себе.[5] Этот герой одинаково условен в упоении сладострастием, в печали о погибшем друге и в религиозном воодушевлении, как условен, четко отграничен от реальности прекрасный мир, в котором он обитает.

В конце 1810-х годов, когда Пушкин и его сверстники начинали свою литературную деятельность, Жуковский и Батюшков первенствовали на русском Парнасе и оказали на них сильнейшее влияние. Пушкин в 1830 году писал о «гармонической точности, отличительной черте школы, основанной Жуковским и Батюшковым». Под «гармонической точностью» разумелось, в частности, умение в поэтическом слове передавать нюансы душевных переживаний, едва уловимые оттенки мыслей и чувств. Ограниченность эмоционального диапазона, экономия выразительных средств, подчиненных требованиям утонченного вкуса, подчеркнуто «красивое» звучание стихов тоже были отличительными чертами этой «школы». Не говоря уже об эпигонах, некоторые достаточно крупные поэты 1820-х годов так и не покинули ее пределов. Таков В. И. Туманский с его «звучными стихами», вызвавшими ироничную реплику Пушкина в «Путешествии Онегина». Даже обращаясь к «гражданской» тематике, вошедшей в моду в 1820-е годы, Туманский оставался прежде всего элегическим поэтом («нежным» лириком был и его троюродный брат Ф. А. Туманский, поэт-дилетант, напечатавший не больше десятка стихотворений). Таков отчасти А. А. Дельвиг с его добродушным эпикурейством и изысканным «эллинизмом». Идиллии и «русские песни» — самая оригинальная часть его поэзии. В них он перешагнул границы чисто интимной лирики («жалобы» звучали не прямо от лица автора). Но и «простонародные», и «классические формы» Дельвиг, по замечанию И. В. Киреевского, облек в «душегрейку новейшего уныния».[6] А за его элегиями и романсами вставал образ «чувствительного мудреца», столь же условный, как герой лирики Батюшкова.

К элегическим поэтам принадлежал и Денис Давыдов, отличившийся своими «гусарскими» стихами еще в 1800-е годы (два послания «Бурцову», 1804, и др.). Однако герой его лирики — не кроткий мечтатель, а личность яркая, эксцентрическая. При этом все атрибуты «гусарщины» — военное удальство, пьянство и волокитство — в лучших стихах Давыдова только оттеняли его тонко чувствующую натуру, способную, например, глубоко пережить любовную драму. Командование партизанскими отрядами в войне 1812 года дополнило его портрет подлинно героическими чертами. Давыдов и его лирический двойник слились в единое целое. За поэтическими строками читатель силился разглядеть реальную биографию, индивидуальность поэта. «Сильные» чувства, противопоказанные элегии как неестественно экзальтированные («дрожь любви» и «бешенство желанья», от которых дыханье разрывается [ «Элегия <VIII>», 1818]), Давыдову «прощались», считались естественными проявлениями его необыкновенной личности. Так среди унылых элегических лириков он уже в 1810-е годы предвосхитил романтическую «поэзию страстей», увлекшую пушкинских современников позднее. Потому-то Пушкин, учившийся «гармонической точности» у Батюшкова и Жуковского, Давыдову был благодарен за то, что он «дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным».[7]

Экспрессивный поэтический стиль Давыдова выражал оригинальные «чувства» поэта-партизана. Князь П. А. Вяземский, воспитанный в традициях философского вольнодумства XVIII века, пытался в иронических куплетах («Цветы», 1817, «Ухаб», 1818), дружеских посланиях («Толстому», 1818) и медитативных элегиях («Первый снег», «Уныние», 1819) выразить свой оригинальный «ум». Слог его отличается пестротой и неуравновешенностью. Сентиментальная фразеология соседствует с архаическими славянизированными оборотами, изысканные «поэтизмы» — с грубыми просторечиями и рискованными неологизмами. Стихи его часто лишены «певучести» и звучат «жестко», как проза. Они производят впечатление умного разговора, доверительного или холодно ироничного, с другом или недругом, прямо без обработки перенесенного на бумагу: «Никогда не пожертвую звуку мыслью моею. В стихе моем хочу сказать то, что хочу: о ушах ближнего не забочусь и не помышляю. <…> Не продаю товара лицом. Не обделываю товара, а выдаю его сырьем, как Бог послал».[8]

В пушкинское время Вяземский — убежденный либерал, негодующий на глупость и косность правительства, раздражительный участник всевозможных стычек с литературными неприятелями, апологет романтизма, сатирик и острослов. Как выдающийся лирик он явился довольно поздно, к концу 1820-х годов. Лучшие его стихи созданы уже в послепушкинскую эпоху, когда Вяземский ощутил себя в интеллектуальном и нравственном одиночестве, последним ее представителем, хранителем традиций, обреченных на исчезновение. Некоторые из этих стихов отмечены близостью к философской и политической лирике Ф. И. Тютчева («Бастей», 1853; «Моя вечерняя звезда…», 1855; «Ни движенья нет, ни шуму…», 1863 или 1864). Поздний Вяземский — язвительный оппонент новых поколений, прогресса и «либерального холопства», лирик, с большой силой и беспощадной откровенностью выразивший ожесточенную скорбь души, пораженной утратами близких, страданиями болезни и безверием.

Ф. Н. Глинка, другой долгожитель из поэтов пушкинской поры, новое время тоже не принял, но не по «личным», а религиозным мотивам. Как и Вяземский, он был старшим современником Пушкина. «Письма русского офицера» Глинки, отражающие впечатления непосредственного участника войн с Наполеоном в 1805–1815 гг., пользовались широкой известностью, как и его «военные песни» 1812 года («Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии» и др.). Некоторые стихи Глинки (отрывки из них) со временем получили самостоятельную жизнь как народные песни и городские романсы («Сон русского на чужбине», 1825; «Песнь узника», 1826). Его подражания псалмам (Пушкин назвал их «элегическими псалмами»), в которых высокий стиль духовной оды XVIII века сочетался с элегическими мотивами, нравились публике откровенными политическими, противоправительственными аллюзиями (Глинка в 1818–1821 гг. являлся одним из руководителей декабристского Союза Благоденствия). Но наиболее своеобразна у него не «гражданская», а собственно религиозно-философская лирика, лишенная политического подтекста. В отличие от Жуковского, у Глинки религиозное чувство не интимно, а общезначимо и нравственно-назидательно. Это не столько сокровенная «жизнь души», сколько религиозное философствование или проповедь. Христианское умонастроение, «душеполезная» направленность пронизывают даже его поэму «Карелия» (1830), ценившуюся современниками за этнографические подробности и красочные описания северной природы (позднейшие его поэмы — «Иов» [1859] и «Таинственная капля» [1861] — религиозные эпопеи, основанные на библейских книгах и христианских легендах). В поздних стихах Глинки — не сожаление о прошлом и одиночество среди «чуждых» поколений, как у Вяземского, а критика современной бездуховной цивилизации, предсказания неизбежных катастроф («Ф. И. Тютчеву», 1849; «Две дороги», 1850-е-1870-е).

Крупнейшим лириком, вступившим в литературу почти одновременно с Пушкиным, был Е. А. Баратынский. К началу 1820-х годов вместе с Пушкиным и его лицейскими товарищами А. А. Дельвигом и В. К. Кюхельбекером он входит в дружеский «союз поэтов»,[9] обменивавшихся между собой стихотворными посланиями. К концу 1820-х гг. он уже знаменитый поэт, автор поэм «Пиры» (1820), «Эда» (1826), «Бал» (1828), «певец пиров и грусти томной» (по выражению Пушкина). «Томная» грусть — это грусть любовная. Баратынский стал создателем необычного типа любовной элегии, говорящей не о любви, а о том, что она прошла («Разуверение», 1821; «Признание» [ «Притворной нежности не требуй от меня…»], 1823). Баратынский даже в ранней любовной лирике сосредоточен не столько на «чувствах», сколько на общих закономерностях человеческих отношений, подчиненных времени и судьбе. В зрелые годы это уже «строгий и сумрачный поэт» (по выражению Гоголя), погруженный в мучительные вопросы человеческого бытия. «Опыт», охлаждающий душу, время, смерть, вера и неверие, враждебная человеку судьба и возможность «оправдания» Творца и Его промысла о человеке — вот сквозные темы лирики Баратынского. В отличие от других романтических поэтов, стремившихся к искренности в выражении чувств, он сделал предметом поэзии «обнаженную» мысль, для которой не существует запретов и ограничений, мысль, разоблачающую любые иллюзии и угрожающую самой жизни.

Но пред тобой, как пред нагим мечом,

Мысль, острый луч, бледнеет жизнь земная!

«Все мысль да мысль! Художник бедный слова!..»

(1840)

«Мысль» у Баратынского стала ценностью более существенной, чем «сердца бесполезный трепет», потребовала от поэта мужества и бесстрашия, способности всем существом принять и пережить ее последствия. Отсюда торжественный и скорбный строй поэзии Баратынского — поэзии «разуверения» и «таинственных скорбей». Мысль, безжалостно снимающая с жизни ее обольстительные покровы, останавливается только перед «могильным рубежом», за которым сияет «свет незаходимый». И здесь вновь дается место вере и надежде, но не как задушевной мечте или отвлеченной догме, а как выстраданной поэтом реальности, недоступной для «легких чад житейской суеты».

Пред Промыслом оправданным ты ниц

Падешь с признательным смиреньем,

С надеждою, не видящей границ,

И утоленным разуменьем…

«Осень» (1836–1837).

По словам первого биографа Пушкина, «три поэта составляли для него плеяду, поставленную им почти вне всякой возможности суда, а еще менее, какого-либо осуждения: Дельвиг, Баратынский и Языков».[10] Дельвиг был близким другом Пушкина, Баратынский — равным и достойным его соперником в лирических жанрах. Н. М. Языков же — это, в глазах Пушкина, младший поэт с «необыкновенными силами», которому предстоят великие свершения.

Многие свои стихотворения Языков назвал «Элегиями», но это не грустные и мечтательные элегии Жуковского и Батюшкова, а в лучших своих образцах стремительные, бодрые, полные жизнеутверждающей энергии стихи. «Стих его только тогда и входит в душу, когда он весь в лирическом свету; предмет у него только тогда жив, когда он или движется, или звучит, или сияет, а не тогда, когда пребывает в покое».[11] Герой его ранней лирики, созданной в студенческие годы в Дерпте (ныне г. Тарту, Эстония), — восторженный, заносчивый и вольнолюбивый студент, предающийся буйным кутежам в предощущении своего несомненно великого будущего. Студенческий разгул Языкова напоминает «гусарство» Дениса Давыдова, но, по сути, не нуждается в биографической и «профессиональной» мотивировке, а происходит от чистого «буйство сил». Образ кутилы-студента Языков быстро перерастает, и ощущение собственной мощи становится у него личной особенностью, чертой гения, отмеченного необыкновенным даром, свойством его русской «натуры» и, наконец, самой России, призванной быть «первым царством во вселенной». Это внутреннее родство силы поэта и могущества державы дало единственные в своем роде образцы патриотической лирики, сообщив им потрясающую силу воздействия на читателя (как, например, в послании «Денису Васильевичу Давыдову» [1835], вызвавшему, по свидетельству Гоголя, слезы на глазах несентиментального Пушкина).

И. В. Киреевский «господствующее чувство» поэзии Языкова определил как «какой-то электрический восторг», а «господствующий тон его стихов» — как «звучную торжественность».[12] В этом как будто бы есть противоречие (восторг обычно ассоциируется с чем-то быстрым, стремительным, а торжественность — с медлительным шествием), но только мнимое. Пушкин слог Языкова охарактеризовал как «твердый, точный и полный смысла». Лучшие его стихи полнозвучны и весомы, а обычная у него пьянящая восторженность может оборачиваться огромным зарядом сдерживаемой силы:

Пусть, неизменен, жизни новой

Приду к таинственным вратам,

Как Волги вал белоголовый

Доходит целый к берегам!

(«Молитва», 1825)

Пушкин, Вяземский, Баратынский, Языков, отчасти и Глинка в разной степени опирались на опыт элегической школы Жуковского и Батюшкова и, даже весьма далеко от нее уходя, ценили ее достижения. Но были у этой школы и принципиальные критики и оппоненты. Это в первую очередь В. К. Кюхельбекер. Некоторые его ранние стихи — образцовые унылые элегии, к тому же он один из ближайших друзей Пушкина, и ему всегда импонировал одухотворенный и религиозно настроенный Жуковский. Тем не менее в начале 1820-х гг. он выступает как убежденный противник интимной лирики, «эгоистически» обращенной к частным переживаниям, и сторонник общественно значимой и высокой поэзии. В нашумевшей тогда статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие» (1824) он проницательно отметил слабые стороны элегии и решительно высказался в пользу устаревшей, как многим казалось, оды — гражданской и духовной. По Кюхельбекеру, «удел элегии — умеренность, посредственность», тогда как «в оде поэт бескорыстен: он не ничтожным событиям собственной жизни радуется, не об них сетует; он вещает правду и суд Промысла, торжествует о величии родимого края, мещет перуны в сопостатов, блажит праведника, клянет изверга». Кюхельбекер и на практике пытался возродить этот жанр, посвятив войне греков за независимость от турок пространные оды «Пророчество» (1822) и «Смерть Байрона» (1824). В этих и других стихотворениях он сознательно культивирует архаический, переполненный славянизмами, неудобопонятный слог, передающий страстную напряженность и высоту помышлений поэта (на архаические пристрастия Кюхельбекера оказало влияние общение его с А. С. Грибоедовым, обращавшимся в своих стихах к аналогичным экспериментам). Излюбленные темы Кюхельбекера — жертвенная гибель в борьбе за свободу, враждебность этого мира к поэту, неизбежность для него трагической развязки. И вот — не являясь членом тайного общества декабристов, хотя и разделяя их революционные устремления, он по роковой случайности накануне 14 декабря 1825 года оказался в Петербурге, был принят в общество, участвовал в восстании на Сенатской площади, пытался стрелять в великого князя Михаила Павловича, бежал, был пойман, осужден, десять лет провел в одиночном заключении и скончался на поселении в Сибири. Так Кюхельбекер оказался в числе тех, кто, по его позднейшему выражению, «прекрасной обольщенные мечтою, пожалися годиной роковою» («Участь русских поэтов», 1845).

Лучшая часть созданного Кюхельбекером — его поэмы и драмы, по большей части написанные уже после 1825 года, как и его лучшие лирические стихотворения. В заключении и ссылке героические и страдальческие мотивы его лирики приобрели жизненную достоверность, почти бытовую конкретность. Высокий стиль и библейская образность, плохо вязавшиеся с сиюминутной политической проблематикой, оказались адекватны по-настоящему трагическому положению поэта, взывающего к Творцу о помощи и не ждущего ее больше ниоткуда.

Среди поэтов-декабристов Кюхельбекер, безусловно, был самым значительным и оригинальным (если не считать старших по возрасту и непричастных к самому декабрьскому восстанию Глинку и П. А. Катенина, автора написанных в соперничестве с Жуковским «русских» баллад, выдающегося мастера, к которому юный Пушкин как-то пришел со словами: «Побей, но выучи»). К. Ф. Рылеев, подражавший то Жуковскому, то М. В. Милонову, рано скончавшемуся сатирику 1810-х годов, вообще оказавшему влияние на становление «гражданской» поэзии декабристов, к моменту восстания только едва нащупывал свой «особенный путь» (в «Думах» и поэме «Войнаровский»). Замечательная лирика А. И. Одоевского, в отличие от Кюхельбекера, лишена внутреннего единства, распадаясь на любовные элегические («Мой непробудный сон», 1827), декламационные «гражданские» («Струн вещих пламенные звуки…», 1827) и мотивированные конкретными обстоятельствами религиозные стихотворения («Воскресенье», 1826).

Вообще, «гражданская» поэзия в 1820-е годы была особенно привлекательна не только потому, что таковы были общественные настроения, а потому, что в ней видели альтернативу интимной элегической лирике, возможности которой казались исчерпанными Жуковским, Пушкиным, Баратынским и др., а содержание — неглубоким. Другой альтернативой стала «философская» лирика, «поэзия мысли», о необходимости которой заговорили «любомудры», выпускники Московского университета, увлеченные немецкой философией, — Д. В. Веневитинов, С. П. Шевырев и др. Но, в отличие, например, от Баратынского, серьезным, «положительным» содержанием этой «поэзии мысли» должна была стать собственно философская проблематика. Так, Веневитинов, говоря в стихах о поэте, «любимце муз и вдохновенья», и «святой поэзии», подразумевал идеи немецкого философа Ф. Шеллинга о «тайном покрове» природы, поднимающемся лишь для бескорыстно посвятившего себя высшей силе поэта, и о поэзии как высшей форме философствования («Жертвоприношение», 1826, и др.). Шевырев пытался выработать новый, усложненный и «темный» поэтический язык, соответствующий глубине и сложности философских проблем и противопоставленный бездумной «чистоте» и «прозрачности» элегического стиля («Критику», 1830). Близкий к кружку «любомудров» А. С. Хомяков, один из «отцов» славянофильства, так же как Веневитинов, в философском ключе, писал о поэте, дающем «творенью мертвому язык» («Поэт», 1827). В поздних его стихотворениях преобладают религиозно-дидактические мотивы, при этом заметно выделяются стихи, посвященные осмыслению судеб и назначения России (два стихотворения «России» 1839 и 1854 годов; «Раскаявшейся России», 1854; и др.). В лирике Хомякова, поэта, публициста, историка и богослова, религиозная, философская и политическая проблематика не просто тесно связаны, а даны в органическом единстве, вытекающем из на редкость цельного и непоколебимо твердого мировоззрения автора, отличающего его среди поэтов пушкинской поры и вообще большинства литераторов XIX века. Впрочем, «гражданские» и религиозно-философские мотивы нередко переплетались и у менее крупных поэтов, как, например, у контактировавших и с декабристами, и с «любомудрами» А. А. Шишкова («Три слова, или Путь жизни», 1828) и А. Г. Ротчева («Богач, гордясь своим именьем…», 1827).

Веневитинов, Шевырев и Хомяков — последние из поэтов пушкинской поры, входившие в «пушкинский круг», лично с ним связанные, хотя и они принадлежат к новому поколению, сменившему Пушкина и его сверстников на литературной сцене. В конце 1820-х — начале 1830-х годов поэты пушкинского круга выпускают поэтические сборники, для многих ставшие первыми и при жизни последними. В 1829 и 1832 гг. выходят три части стихотворений Пушкина. В 1827 и 1835 гг. издает свои стихотворения Баратынский, в 1828 и 1832 гг. — Козлов, в 1829 г. — Дельвиг, в 1832 — Давыдов, Катенин и Н. И. Гнедич (тремя годами раньше, в 1829 г., он издал главный труд всей своей жизни — перевод «Илиады» Гомера), в 1833 г. — Языков. Жуковский в 1831 г. выпускает все свои старые и новые баллады, чтобы вновь к этому жанру уже не возвращаться (теперь он обратится к опытам в эпическом роде, а чистую лирику он практически оставил еще в 1824 г.). Это выглядело как последний «парад» уходящего поколения поэтов.

Между тем в литературе происходили существенные перемены. Проза решительно начала теснить поэзию (сам Пушкин в 1830-е годы прозы, художественной, исторической и литературно-критической, пишет неизмеримо больше, чем стихов). Умножались журналы, расширялась и, соответственно, демократизировалась читательская аудитория, менялись вкусы. В моду вошли «неистовые» страсти, отвлеченная философия, масштабные политические идеи. Утонченная поэтическая культура пушкинской поры, требовавшая для своего восприятия образованности и досуга, новой демократической публике была непонятна и не очень нужна. В поэзии читатели искали того, что сразу поразит воображение, — новизны и эффектности выражений, необыкновенных, неведомых простому смертному мыслей и страстей. А поэты, в свою очередь, пытались уйти от растиражированных элегических мечтаний и «гладких» стихов, которые стало слишком легко сочинять, и тоже стремились к чему-то необыкновенному, превышающему человеческую меру.

А. И. Подолинский, оставаясь в целом последователем Жуковского и Козлова, в своих романтических поэмах, перенасыщенных восточной экзотикой («Див и Пери», 1827; «Смерть Пери», 1834–1835), перенес действие в космические сферы (предвосхитив отчасти «Демона» М. Ю. Лермонтова). А. И. Полежаев, человек несчастной судьбы, отданный в солдаты за непристойную поэму и умерший в госпитале после службы на Кавказе, в стихах с равной неистовостью предавался демоническому бунтарству и безжалостному самоосуждению, безбожному отчаянию и надежде, экзальтированной любовной страсти и просто грязному разврату (в результате ему почти удалось создать свой собственный стиль, отличающийся полной непредсказуемостью). В. Г. Тепляков, автор «Фракийских элегий», которые успел высоко оценить Пушкин, находя в них «гармонию, лирические движения, истину чувств», внес в элегию батюшковского типа мотивы поэзии Дж. Байрона и философии Шеллинга.

Тепляков, Подолинский, даже Полежаев, начавшие свою деятельность в 1820-е гг., еще многими нитями связаны с «пушкинской порой». А вот В. Г. Бенедиктов (1807–1873), приобретший в 1830-е гг. большую, но недолгую (хотя во многом заслуженную) популярность, крестьянский поэт А. В. Кольцов (1809–1842) и М. Ю. Лермонтов знаменуют своим творчеством принципиально новый этап в русской поэзии. Впрочем, в их время стихи уже отходят на второй план, чтобы в 1840-е гг. вообще быть вытесненными прозой на обочину русской литературы. Трилунный (Д. Ю. Струйский),[13] небольшой, хотя и талантливый поэт, двоюродный брат Полежаева, в своей «Литературной заметке» 1845 года имел все основания указать на смерть Пушкина (1837) как на рубеж в истории русской поэзии:

Со смертью незапной твоей

Надолго умолкли на Севере песни!

Без эха русская дремлет пустыня…

1850 г. Н. А. Некрасов вынужден был констатировать: «Стихов нет. Немногие об этом жалеют, многие этому радуются, большая часть ничего об этом не думает».[14] Но пройдет совсем немного времени, и в творчестве Ф. И. Тютчева, А. А. Фета и самого Некрасова поэзия докажет свою способность конкурировать с прозой, уже куда более сильной, чем в пушкинскую эпоху. А спустя еще полвека настанет «серебряный век» русской поэзии, и стихи в симпатиях публики вновь уравняются с прозой, даже в чем-то вновь ее потеснят. Но все-таки «золотой век» русской поэзии — это пушкинская пора, когда стихи еще безраздельно господствовали в литературе, и, вероятно, потому эта «четверть века» — совсем небольшой исторический срок — дала такое количество поэтов, многие из которых, не будь Пушкина, могли бы дать этому времени свое имя.

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Вечер

(элегия)

Ручей, виющийся по светлому песку,

Как тихая твоя гармония приятна!

С каким сверканием катишься ты в реку!

Приди, о Муза благодатна,

В венке из юных роз, с цевницею златой;

Склонись задумчиво на пенистые воды,

И, звуки оживив, туманный вечер пой

На лоне дремлющей Природы.

Как солнца за горой пленителен закат —

Когда поля в тени, а рощи отдаленны

И в зеркале воды колеблющийся град

Багряным блеском озаренны;

Когда с холмов златых стада бегут к реке,

И рева гул гремит звучнее над водами;

И, сети склав, рыбак на легком челноке

Плывет у брега меж кустами;

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,

И веслами струи согласно рассекают;

И, плуги обратив, по глыбистым браздам

С полей оратаи съезжают…

Уж вечер… облаков померкнули края,

Последний луч зари на башнях умирает;

Последняя в реке блестящая струя

С потухшим небом угасает.

Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;

Простершись на траве под ивой наклоненной,

Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,

Поток, кустами осененной.

Как слит с прохладою растений фимиам!

Как сладко в тишине у брега струй плесканье!

Как тихо веянье зефира по водам

И гибкой ивы трепетанье!

Чуть слышно над рекой колышется тростник;

Глас петела вдали уснувши будит селы;

В траве коростеля я слышу дикий крик,

В лесу стенанье Филомелы…

Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?

Восточных облаков хребты воспламенились;

Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;

В реке дубравы отразились.

Луны ущербный блик встает из-за холмов…

О тихое небес задумчивых светило,

Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!

Как бледно брег ты озлатило!

Сижу задумавшись; в душе моей мечты;

К протекшим временам лечу воспоминаньем…

О дней моих весна, как быстро скрылась ты,

С твоим блаженством и страданьем!

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

Ужели никогда не зреть соединенья?

Ужель иссякнули всех радостей струи?

О вы, погибши наслажденья!

О братья! о друзья! где наш священный круг?

Где песни пламенны и Музам и свободе?

Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?

Где клятвы, данные Природе,

Хранить с огнем нетленность братских уз?

И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,

Лишенный спутников, влача сомнений груз,

Разочарованный душою,

Тащиться осужден до бездны гробовой?..

Один — минутный цвет — почил, и непробудно,

И гроб безвременный любовь кропит слезой.

Другой… о небо правосудно!..

А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?

Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,

Иль суетная честь приятным в свете слыть

Загладят в сердце вспоминанье

О радостях души, о счастье юных дней,

И дружбе, и любви, и Музам посвященных?

Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,

Но в сердце любит незабвенных…

Мне Рок судил: брести неведомой стезей,

Быть другом мирных сел, любить красы Природы,

Дышать под сумраком дубравной тишиной,

И, взор склонив на пенны воды,

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.

О песни, чистый плод невинности сердечной!

Блажен, кому дано цевницей оживлять

Часы сей жизни скоротечной!

Кто, в тихий утра час, когда туманный дым

Ложится по полям и холмы облачает,

И солнце, восходя, по рощам голубым

Спокойно блеск свой разливает,

Спешит, восторженный, оставя сельский кров,

В дубраве упредить пернатых пробужденье,

И, лиру соглася с свирелью пастухов,

Поет светила возрожденье!

Так, петь есть мой удел… но долго ль?.. Как узнать?..

Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой

Придет сюда Альпин в час вечера мечтать

Над тихой юноши могилой!

Май-июль 1806

Теон и Эсхин

Эсхин возвращался к Пенатам своим,

К брегам благовонным Алфея.

Он долго по свету за счастьем бродил —

Но счастье, как тень, убегало.

И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот —

Лишь сердце они изнурили;

Цвет жизни был сорван; увяла душа;

В ней скука сменила надежду.

Уж взорам его тихоструйный Алфей

В цветущих брегах открывался;

Пред ним оживились минувшие дни,

Давно улетевшая младость…

Все те ж берега и холмы,

И то же прекрасное небо;

Но где ж озарявшая некогда их

Волшебным сияньем Надежда?

Жилища Теонова ищет Эсхин.

Теон, при домашних Пенатах,

В желаниях скромный, без пышных надежд,

Остался на бреге Алфея.

Близ места, где в море втекает Алфей

Под сенью олив и платанов,

Смиренную хижину видит Эсхин —

То было жилище Теона.

С безоблачных солнце сходило небес,

И тихое море горело;

На хижину сыпался розовый блеск,

И мирты окрестны алели.

Из белого мрамора гроб невдали,

Обсаженный миртами, зрелся;

Душистые розы и гибкий ясмин

Ветвями над ним соплетались.

На праге сидел в размышленьях Теон,

Смотря на багряное море —

Вдруг видит Эсхина, и вмиг узнает

Сопутника юныя жизни.

«Да благостно взглянет хранитель-Зевес

На мирный возврат твой к Пенатам!»

С блистающим взором Теон

Сказал, обнимая Эсхина.

И взгляд на него любопытный вперил —

Лицо его скорбно и мрачно.

На друга внимательно смотрит Эсхин —

Взор друга прискорбен, но ясен.

«Когда я с тобой разлучался, Теон,

Надежда сулила мне счастье;

Но опыт мне в жизни иное явил:

Надежда лукавый предатель.

Скажи, о Теон, твой задумчивый взгляд

Не ту же ль судьбу возвещает?

Ужель и тебя посетила печаль

При мирных домашних Пенатах?»

Теон указал, воздыхая на гроб…

«Эсхин, вот безмолвный свидетель,

Что боги послали нам жизни —

Но с нею печаль неразлучна.

О! нет, не ропщу на Зевесов закон:

И жизнь и вселенна прекрасны.

Не в радостях быстрых, не в ложных мечтах

Я видел земное блаженство.

Что может разрушить в минуту судьба,

Эсхин, то на свете не наше;

Но сердца нетленные блага: любовь

И сладость возвышенных мыслей.

Вот счастье; о друг мой, оно не мечта.

Эсхин, я любил и был счастлив;

Любовью моя осветилась душа,

жизнь в красоте мне предстала.

При блеске возвышенных мыслей я зрел

Яснее великость творенья;

Я верил, что путь мой лежит на земле

К прекрасной, возвышенной цели.

Увы! я любил… и ее уже нет!

Но счастье, вдвоем столь живое,

Навеки ль исчезло? И прежние дни

Воотще ли столь были прелестны?

О! нет: никогда не погибнет их след;

Для сердца прошедшее вечно.

Страданье в разлуке есть та же любовь;

Над сердцем утрата бессильна.

И скорбь о погибшем не есть ли, Эсхин,

Обет неизменной надежды:

Что где-то в знакомой, но тайной стране

Погибшее нам возвратится?

Кто раз полюбил, тот на свете, мой друг,

Уже одиноким не будет…

Ах! свет, где она предо мною цвела, —

Он тот же: все ею он полон.

По той же дороге стремлюся один

И к той же возвышенной цели,

К которой так бодро стремился вдвоем, —

Сих уз не разрушит могила.

Сей мыслью высокой украшена жизнь;

Я взором смотрю благодарным

На землю, где столько рассыпано благ,

На полное славы творенье.

Спокойно смотрю я с земли рубежа

На сторону лучшия жизни;

Сей сладкой надеждою мир озарен,

Как небо сияньем Авроры.

С сей сладкой надеждой я выше судьбы,

И жизнь мне земная священна;

При мысли великой, что я человек,

Всегда возвышаюсь душою.

А этот безмолвный, таинственный гроб…

О друг мой, он верный свидетель,

Что лучшее в жизни еще впереди,

И верно желанное будет;

Сей гроб — затворенная к счастию дверь;

Отворится… жду и надеюсь!

За ним ожидает спутник меня,

На миг мне явившейся в жизни.

О друг мой, искав изменяющих благ,

Искав наслаждений минутных,

Ты верные блага утратил свои —

Ты жизнь презирать научился.

С сим гибельным чувством ужасен и свет;

Дай руку: близ верного друга,

С природой и жизнью опять примирись;

О! верь мне, прекрасна вселенна.

Все небо нам дало, мой друг, с бытием:

Все в жизни к великому средство;

И горе и радость — все к цели одной:

Хвала жизнедавцу-Зевесу!»

3–7 декабря 1814

Славянка

Элегия

Славянка тихая, сколь ток приятен твой.

Когда, в осенний день, в твои глядятся воды

Холмы, одетые последнею красой

Полуотцветшия природы.

Спешу к твоим брегам… свод неба тих и чист;

При свете солнечном прохлада повевает;

Последний запах свой осыпавшийся лист

С осенней свежестью сливает.

Иду под рощею излучистой тропой;

Что шаг, то новая в глазах моих картина,

То вдруг, сквозь чащу древ, мелькает предо мной,

Как в дыме, светлая долина;

То вдруг исчезло все… окрест сгустился лес;

Все дико вкруг меня, и сумрак и молчанье;

Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес

Прокравшись, дневное сиянье

Верхи поблеклые и корни золотит;

Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем,

На сумраке листок трепещущий блестит,

Смущая тишину паденьем…

И вдруг пустынный храм в дичи передо мной;

Заглохшая тропа; кругом кусты седые;

Между багряных лип чернеет дуб густой

И дремлют ели гробовые.

Воспоминанье здесь унылое живет;

Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою,

Оно беседует о том, чего уж нет,

С неизменяющей Мечтою.

Все к размышленью здесь влечет невольно нас;

Все в душу темное уныние вселяет;

Как будто здесь оно из гроба важный глас

Давно минувшего внимает.

Сей храм, сей темный свод, сей тихий мавзолей,

Сей факел гаснущий и долу обращенный,

Все здесь свидетель нам, сколь блага наших дней,

Сколь все величия мгновенны.

И нечувствительно с превратности мечтой

Дружится здесь мечта бессмертия и славы:

Сей витязь, на руку склонившийся главой;

Сей громоносец двоеглавый,

Под шуйцей твердою седящий на щите;

Сия печальная семья кругом царицы;

Сии небесные друзья на высоте,

Младые спутники денницы…

О! сколь они, в виду сей урны гробовой,

Для унывающей души красноречивы:

Тоскуя ль полетит она за край земной —

Там все утраченные живы;

К земле ль наклонит взор — великий ряд чудес:

Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным;

И мир, воскреснувший по манию небес,

Спокойный под щитом державным.

Но вкруг меня опять светлеет частый лес;

Опять река вдали мелькает средь долины,

То в свете, то в тени, то в ней лазурь небес,

То обращенных древ вершины.

И вдруг открытая равнина предо мной:

Там мыза, блеском дня под рощей озаренна;

Спокойное село над ясною рекой,

Гумно и нива обнаженна.

Все здесь оживлено: с овинов дым седой,

Клубяся, по браздам ложится и редеет,

И нива под его прозрачной пеленой

То померкает, то светлеет.

То слышен по току согласный звук цепов;

Там песня пастуха и шум от стад бегущих;

Там медленно, скрыпя, тащится ряд волов,

Тяжелый груз снопов везущих.

Но солнце катится беззнойное с небес;

Окрест него закат свободно пламенеет;

Завесой огненной подернут старый лес;

Восток безоблачный синеет.

Спускаюсь в дол к реке: брег темен надо мной

И на воды легли дерев кудрявых тени;

Противный брег горит, осыпанный зарей;

В волнах блестят прибрежны сени;

То отраженный в них сияет мавзолей;

То холм муравчатый, увенчанный древами;

То ива дряхлая, до свившихся корней

Склонившись гибкими ветвями,

Сенистую главу купает в их струях;

Здесь храм между берез и яворов мелькает;

Там лебедь, притаясь меж берега в кустах,

Недвижим в сумраке сияет.

Вдруг гладким озерком является река;

Сколь здесь ее брегов пленительна картина;

В лазоревый кристалл, слиясь вкруг челнока,

Яснеет вод ее равнина.

Но гаснет день… в тени склонился лес к водам;

Древа облечены вечерней темнотою;

Лишь простирается по тихим их верхам

Заря багряной полосою:

Лишь ярко заревом восточный брег облит,

И пышный дом царей на скате озлащенном,

Как исполин, глядясь в зерцало вод, блестит

В величии уединенном.

Но вечер на него покров накинул свой;

И рощи и брега, смешавшись, побледнели,

Последни облака, блиставшие зарей,

С небес, потухнув, улетели:

И воцарилася повсюду тишина;

Все спит… лишь изредка в далекой тьме промчится

Невнятный глас… или колышется волна…

Иль сонный лист зашевелится.

Я на брегу один… окрестность вся молчит…

Как привидение в тумане предо мною

Семья младых берез недвижимо стоит

Над усыпленною водою.

Вхожу с волнением под их священый кров;

Мой слух в сей тишине приветный голос слышит:

Как бы эфирное там веет меж листов,

Как бы невидимое дышит;

Как бы сокрытая под юных древ корой,

С сей очарованной мешаясь тишиною,

Душа незримая подъемлет голос свой

С моею беседовать душою.

И некто урне сей безмолвной приседит;

И, мнится, на меня вперил он темны очи;

Без образа лицо, и зрак туманный слит

С туманным мраком полуночи.

Смотрю… и, мнится, все, что было жертвой лет,

Опять в видении прекрасном воскресает;

И все, что жизнь сулит, и все, чего в ней нет,

С надеждой к сердцу прилетает.

Но где он?.. скрылось все… лишь только в тишине

Как бы знакомое мне слышится призванье,

Как будто Гений мой указывает мне

На неизвестное свиданье.

О! кто ж ты, тайный вождь? душа тебе вослед!

Скажи: бессмертный ли пределов сих хранитель

Иль гость минутный их? Скажи, земной ли свет

Иль небеса твоя обитель?..

И ангел от земли в сиянье предо мной

Взлетает; на лице величие смиренья;

Взор к небу устремлен: над юною главой

Горит звезда преображенья.

Не медли улетать, прекрасный сын небес;

Младая жизнь в слезах простерта пред тобою…

Но где я?.. Все вокруг молчит… призрак исчез,

И небеса покрыты мглою.

Одна лишь смутная мечта в душе моей,

Как будто мир земной в ничто преобратился;

Как будто та страна знакома стала ей

Куда сей чистый ангел скрылся.

23–28 сентября 1815

Весеннее чувство

Легкий, легкий ветерок,

Что так сладко, тихо веешь?

Что играешь, что светлеешь,

Очарованный поток?

Чем опять душа полна?

Что опять в ней пробудилось?

Что с тобой к ней возвратилось,

Перелетная весна?

Я смотрю на небеса…

Облака, летя, сияют

И, сияя, улетают

За далекие леса.

Иль опять от вышины

Весть знакомая несется?

Или снова раздается

Милый голос старины?

Или там, куда летит

Птичка, странник поднебесный,

Все еще сей неизвестный

Край желанного сокрыт?..

Кто ж к неведомым брегам

Путь неведомый укажет?

Ах! найдется ль, кто мне скажет:

Очарованное Там?

1816

Голос с того света

Не узнавай, куда я путь склонила,

В какой предел из мира перешла…

О друг, я все земное совершила;

Я на земле любила и жила.

Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?

Без страха верь; обмана сердцу нет;

Сбылося все; я в стороне свиданья;

И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.

Друг, на земле великое не тщетно;

Будь тверд, а здесь тебе не изменят;

О милый, здесь не будет безответно

Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.

Не унывай: минувшее с тобою;

Незрима я, но в мире мы одном;

Будь верен мне прекрасною душою;

Сверши один начатое вдвоем.

Между 14 и 16 марта 1817

Песня

Минувших дней очарованье,

Зачем опять воскресло ты?

Кто разбудил воспоминанье

И замолчавшие мечты?

Шепнул душе привет бывалый;

Душе блеснул знакомый взор;

И зримо ей в минуту стало

Незримое с давнишних пор.

О милый гость, святое Прежде,

Зачем в мою теснишься грудь?

Могу ль сказать: живи надежде?

Скажу ль тому, что было: будь?

Могу ль узреть во блеске новом

Мечты увядшей красоту?

Могу ль опять одеть покровом

Знакомой жизни наготу?

Зачем душа в тот край стремится,

Где были дни, каких уж нет?

Пустынный край не населится,

Не узрит он минувших лет;

Там есть один жилец безгласный,

Свидетель милой старины;

Там вместе с ним все дни прекрасны

В единый гроб положены.

1818

Невыразимое

(отрывок)

Что наш язык земной пред дивною природой?

С какой небрежною и легкою свободой

Она рассыпала повсюду красоту

И разновидное с единством согласила!

Но где, какая кисть ее изобразила?

Едва-едва одну ее черту

С усилием поймать удастся вдохновенью…

Но льзя ли в мертвое живое передать?

Кто мог создание в словах пересоздать?

Невыразимое подвластно ль выраженью?..

Святые таинства, лишь сердце знает вас.

Не часто ли в величественный час

Вечернего земли преображенья,

Когда душа смятенная полна

Пророчеством великого виденья

И в беспредельное унесена, —

Спирается в груди болезненное чувство,

Хотим прекрасное в полете удержать,

Ненареченному хотим названье дать —

И обессиленно безмолвствует искусство?

Что видимо очам — сей пламень облаков,

По небу тихому летящих,

Сие дрожанье вод блестящих,

Сии картины берегов

В пожаре пышного заката —

Сии столь яркие черты —

Легко их ловит мысль крылата,

И есть слова для их блестящей красоты.

Но то, что слито с сей блестящей красотою —

Сие столь смутное, волнующее нас,

Сей внемлемый одной душою

Обворожающего глас,

Сие к далекому стремленье,

Сей миновавшего привет

(Как прилетевшее незапно дуновенье

От луга родины, где был когда-то цвет,

Святая молодость, где жило упованье),

Сие шепнувшее душе воспоминанье

О милом радостном и скорбном старины,

Сия сходящая святыня с вышины,

Сие присутствие Создателя в созданье —

Какой для них язык?.. Горе душа летит,

Все необъятное в единый вздох теснится,

И лишь молчание понятно говорит.

Лето 1819

Лалла рук

Милый сон, души пленитель,

Гость прекрасный с вышины,

Благодарный посетитель

Поднебесной стороны,

Я тобою насладился

На минуту, но вполне:

Добрым вестником явился

Здесь небесного ты мне.

Мнил я быть в обетованной

Той земле, где вечный мир;

Мнил я зреть благоуханный

Безмятежный Кашемир;

Видел я: торжествовали

Праздник розы и весны

И пришелицу встречали

Из далекой стороны.

И блистая, и пленяя —

Словно ангел неземной, —

Непорочность молодая

Появилась предо мной;

Светлый завес покрывала

Оттенял ее черты,

И застенчево склоняла

Взор умильный с высоты.

Все — и робкая стыдливость

Под сиянием венца,

И младенческая живость,

И величие лица,

И в чертах глубокость чувства

С безмятежной тишиной —

Все в ней было без искусства

Неописанной красой.

Я смотрел — а призрак мимо

(Увлекая душу в след)

Пролетал невозвратимо;

Я за ним — его уж нет!

Посетил, как упованье;

Жизнь минуту озарил;

И оставил лишь преданье,

Что когда-то в жизни был.

Ах! не с вами обитает

Гений чистый красоты;

Лишь порой он навещает

Нас с небесной высоты;

Он поспешен, как мечтанье,

Как воздушный утра сон;

Но в святом воспоминанье

Неразлучен с сердцем он.

Он лишь в чистые мгновенья

Бытия бывает к нам

И приносит откровенья,

Благотворные сердцам;

Чтоб о небе сердце знало

В темной области земной,

Нам туда сквозь покрывало

Он дает взглянуть порой;

И во всем, что здесь прекрасно,

Что наш мир животворит,

Убедительно и ясно

Он с душою говорит;

А когда нас покидает,

В дар любви у нас в виду

В нашем небе зажигает

Он прощальную звезду.

1 (13) февраля 1821

Воспоминание

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

16 (28) февраля 1821

Море

Элегия

Безмолвное море, лазурное море,

Стою очарован над бездной твоей.

Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,

Тревожною думой наполнено ты.

Безмолвное море, лазурное море,

Открой мне глубокую тайну твою.

Что движет твое необъятное лоно?

Чем дышит твоя напряженная грудь?

Иль тянет тебя из земныя неволи

Далекое, светлое небо к себе?..

Таинственной, сладостной полное жизни,

Ты чисто в присутствии чистом его:

Ты льешься его светозарной лазурью,

Вечерним и утренним светом горишь,

Ласкаешь его облака золотые

И радостно блещешь звездами его.

Когда же сбираются темные тучи,

Чтоб ясное небо отнять у тебя —

Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,

Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу…

И мгла исчезает, и тучи уходят,

Но, полное прошлой тревоги своей,

Ты долго вздымаешь испуганны волны,

И сладостный блеск возвращенных небес

Не вовсе тебе тишину возвращает;

Обманчив твоей неподвижности вид:

Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,

Ты, небом любуясь, дрожишь за него.

1821 или 1822

9 марта 1823

Ты предо мною

Стояла тихо.

Твой взор унылый

Был полон чувства.

Он мне напомнил

О милом прошлом…

Он был последний

На здешнем свете.

Ты удалилась,

Как тихий ангел;

Твоя могила,

Как рай, спокойна!

Там все земные

Воспоминанья,

Там все святые

О небе мысли.

Звезды небес,

Тихая ночь!..

19 марта 1823

«Я Музу юную, бывало…»

Я Музу юную, бывало,

Встречал в подлунной стороне,

И Вдохновение летало

С небес, незваное, ко мне;

На все земное наводило

Животворящий луч оно —

И для меня в то время было

Жизнь и Поэзия одно.

Но дарователь песнопений

Меня давно не посещал;

Бывалых нет в душе видений,

И голос арфы замолчал.

Его желанного возврата

Дождаться ль мне когда опять?

Или навек моя утрата

И вечно арфе не звучать?

Но все, что от времен прекрасных,

Когда он мне доступен был,

Все, что от милых темных, ясных

Минувших дней я сохранил —

Цветы мечты уединенной

И жизни лучшие цветы, —

Кладу на твой алтарь священный,

О Гений чистой красоты!

Не знаю, светлых вдохновений

Когда воротится чреда, —

Но ты знаком мне, чистый Гений!

И светит мне твоя звезда!

Пока еще ее сиянье

Душа умеет различать:

Не умерло очарованье!

Былое сбудется опять.

<1824>

Таинственный посетитель

Кто ты, призрак, гость прекрасный?

К нам откуда прилетал?

Безответно и безгласно

Для чего от нас пропал?

Где ты? Где твое селенье?

Что с тобой? Куда исчез?

И зачем твое явленье

В поднебесную с небес?

Не Надежда ль ты младая,

Приходящая порой

Из неведомого края

Под волшебной пеленой?

Как она, неумолимо

Радость милую на час

Показал ты, с нею мимо

Пролетел и бросил нас.

Не Любовь ли нам собою

Тайно ты изобразил?..

Дни любви, когда одною

Мир для нас прекрасен был,

Ах! тогда сквозь покрывало

Неземным казался он…

Снят покров; любви не стало;

Жизнь пуста, и счастье — сон.

Не волшебница ли Дума

Здесь в тебе явилась нам?

Удаленная от шума

И мечтательно к устам

Приложивши перст, приходит

К нам, как ты, она порой

И в минувшее уводит

Нас безмолвно за собой.

Иль в тебе сама святая

Здесь Поэзия была?..

К нам, как ты, она из рая

Два покрова принесла:

Для небес лазурно-ясный,

Чистый, белый для земли;

С ней все близкое прекрасно;

Все знакомо, что вдали.

Иль Предчувствие сходило

К нам во образе твоем

И понятно говорило

О небесном, о святом?

Часто в жизни так бывало:

Кто-то светлый к нам летит,

Подымает покрывало

И в далекое манит.

Первая половина 1824

Мотылек и цветы

Поляны мирной украшение,

Благоуханные цветы,

Минутное изображение

Земной, минутной красоты;

Вы равнодушно расцветаете,

Глядяся в воды ручейка,

И равнодушно упрекаете

В непостоянстве мотылька.

Во дни весны с востока ясного,

Младой денницей пробужден,

В пределы бытия прекрасного

От высоты спустился он.

Исполненный воспоминанием

Небесной, чистой красоты,

Он вашим радостным сиянием

Пленился, милые цветы.

Он мнил, что вы с ним однородные

Переселенцы с вышины,

Что вам, как и ему, свободные

И крылья и душа даны;

Но вы к земле, цветы, прикованы;

Вам на земле и умереть;

Глаза лишь вами очарованы,

А сердца вам не разогреть.

Не рождены вы для внимания;

Вам непонятен чувства глас;

Стремишься к вам без упования;

Без горя забываешь вас.

Пускай же к вам, резвясь, ласкается,

Как вы, минутный ветерок;

Иною прелестью пленяется

Бессмертья вестник — мотылек…

Но есть меж вами два избранные,

Два ненадменные цветка:

Их имена, им сердцем данные,

К ним привлекают мотылька.

Они без пышного сияния;

Едва приметны красотой:

Один есть цвет воспоминания,

Сердечной думы цвет другой.

О милое воспоминание

О том, чего уж в мире нет!

О дума сердца — упование

На лучший, неизменный свет!

Блажен, кто вас среди губящего

Волненья жизни сохранил

И с вами низость настоящего

И пренебрег и позабыл.

Первая половина 1824.

Царскосельский лебедь

Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый,

Как же нелюдимо ты, отшельник хилый,

Здесь сидишь на лоне вод уединенных!

Спутников давнишних, прежней современных

Жизни, переживши, сетуя глубоко,

Их ты поминаешь думой одинокой!

Сумрачный пустынник, из уединенья

Ты на молодое смотришь поколенье

Грустными очами; прежнего единый

Брошенный обломок, в новый лебединый

Свет на пир веселый гость не приглашенный,

Ты вступить дичишься в круг неблагосклонный

Резвой молодежи. На водах широких,

На виду царевых теремов высоких,

Пред Чесменской гордо блещущей колонной,

Лебеди младые голубое лоно

Озера тревожат плаваньем, плесканьем,

Боем крыл могучих, белых шей купаньем;

День они встречают, звонко окликаясь;

В зеркале прозрачной влаги отражаясь,

Длинной вереницей, белым флотом стройно

Плавают в сиянье солнца по спокойной

Озера лазури; ночью ж меж звездами

В небе, повторенном тихими водами,

Облаком перловым, вод не зыбля, реют

Иль двойною тенью, дремля, в них белеют;

А когда гуляет месяц меж звездами,

Влагу расшибая сильными крылами,

В блеске волн, зажженных месячным сияньем,

Окруженны брызгов огненных сверканьем,

Кажутся волшебным призраков явленьем —

Племя молодое, полное кипеньем

Жизни своевольной. Ты ж старик печальный,

Молодость их образ твой монументальный

Резвую пугает; он на них наводит

Скуку, и в приют твой ни один не входит

Гость из молодежи, ветрено летящей

Вслед за быстрым мигом жизни настоящей.

Но не сетуй, старец, пращур лебединый:

Ты родился в славный век Екатерины,

Был ее ласкаем царскою рукою, —

Памятников гордых битве под Чесмою,

Битве при Кагуле воздвиженье зрел ты;

С веком Александра тихо устарел ты;

И, почти столетний, в веке Николая

Видишь, угасая, как вся Русь святая

Вкруг царевой силы, — вековой зеленый

Плющ вкруг силы дуба, — вьется под короной

Царской, от окрестных бурь ища защиты.

Дни текли за днями. Лебедь позабытый

Таял одиноко; а младое племя

В шуме резвой жизни забывало время…

Раз среди их шума раздался чудесно

Голос, всю пронзивший бездну поднебесной;

Лебеди, услышав голос, присмирели

И, стремимы тайной силой, полетели

На́ голос: пред ними, вновь помолоделый,

Радостно вздымая перья груди белой,

Голову на шее гордо распрямленной

К небесам подъемля, — весь воспламененный,

Лебедь благородный дней Екатерины

Пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый!

А когда допел он — на небо взглянувши

И крылами сильно дряхлыми взмахнувши —

К небу, как во время оное бывало,

Он с земли рванулся… и его не стало

В высоте… и навзничь с высоты упал он;

И прекрасен мертвый на хребте лежал он,

Широко раскинув крылья, как летящий,

В небеса вперяя взор, уж не горящий.

Ноябрь-декабрь 1851

Розы

Розы цветущие, розы душистые, как вы прекрасно

В пестрый венок сплетены милой рукой для меня!

Светлое, чистое девственной кисти созданье, глубокий

Смысл заключается здесь в легких, воздушных чертах.

Роз разновидных семья на одном окруженном шипами

Стебле — не вся ли тут жизнь? Корень же твердый цветов

Крест, претворяющий чудно своей жизнедательной силой

Стебля терновый венец в свежий венок из цветов?

Веры хранительной стебель, цветущие почки надежды,

Цвет благовонный любви в образ один здесь слились, —

Образ великий, для нас бытия выражающий тайну;

Все, что пленяет, как цвет, все, что пронзает, как терн,

Радость и скорбь на земле знаменуют одно: их в единый

Свежий сплетает венок Промысел тайной рукой.

Розы прекрасные! в этом венке очарованном здесь вы

Будете свежи всегда: нет увяданья для вас;

Будете вечно душисты; здесь памятью сердца о милой

Вас здесь собравшей руке будет ваш жив аромат.

Март 1852

Константин Николаевич Батюшков (1787–1855)

Вакханка

Все на праздник Эригоны

Жрицы Вакховы текли;

Ветры с шумом разнесли

Громкий вой их, плеск и стоны.

В чаще дикой и глухой

Нимфа юная отстала;

Я за ней — она бежала

Легче серны молодой. —

Эвры волосы взвивали,

Перевитые плющом;

Нагло ризы поднимали

И свивали их клубком.

Стройный стан, кругом обвитый

Хмеля желтого венцом,

И пылающи ланиты

Розы ярким багрецом,

И уста, в которых тает

Пурпуровый виноград, —

Все в неистовой прельщает!

В сердце льет огонь и яд!

Я за ней… она бежала

Легче серны молодой;

Я настиг — она упала!

И тимпан под головой!

Жрицы Вакховы промчались

С громким воплем мимо нас;

И по роще раздавались

Эвоэ! и неги глас!

1809–1811

К Дашкову

Мой друг! я видел море зла

И неба мстительного кары:

Врагов неистовых дела,

Войну и гибельны пожары.

Я видел сонмы богачей,

Бегущих в рубищах издранных,

Я видел бледных матерей,

Из милой родины изгнанных!

Я на распутье видел их,

Как, к персям чад прижав грудных,

Они в отчаяньи рыдали

И с новым трепетом взирали

На небо рдяное кругом.

Трикраты с ужасом потом

Бродил в Москве опустошенной,

Среди развалин и могил;

Трикраты прах ее священный

Слезами скорби омочил.

И там, где зданья величавы

И башни древние царей,

Свидетели протекшей славы

И новой славы наших дней;

И там, где с миром почивали

Останки иноков святых

И мимо веки протекали,

Святыни не касаясь их;

И там, где роскоши рукою,

Дней мира и трудов плоды,

Пред златоглавою Москвою

Воздвиглись храмы и сады, —

Лишь угли, прах и камней горы,

Лишь груды тел кругом реки,

Лишь нищих бледные полки

Везде мои встречали взоры!..

А ты, мой друг, товарищ мой,

Велишь мне петь любовь и радость,

Беспечность, счастье и покой

И шумную за чашей младость!

Среди военных непогод,

При страшном зареве столицы,

На голос мирныя цевницы

Сзывать пастушек в хоровод!

Мне петь коварные забавы

Армид и ветреных Цирцей

Среди могил моих друзей,

Утраченных на поле славы!..

Нет, нет! талант погибни мой

И лира, дружбе драгоценна,

Когда ты будешь мной забвенна,

Москва, отчизны край златой!

Нет, нет! пока на поле чести

За древний град моих отцов

Не понесу я в жертву мести

И жизнь, и к родине любовь;

Пока с израненным героем,

Кому известен к славе путь,

Три раза не поставлю грудь

Перед врагов сомкнутым строем, —

Мой друг, дотоле будут мне

Все чужды Музы и Хариты,

Венки, рукой любови свиты,

И радость шумная в вине!

Март 1813

Тень друга

Sunt aliquid manes: letum non omnia finit;

Luridaque evictos effugit umbra rogos.

Propert<ius>

Я берег покидал туманный Альбиона:

Казалось, он в волнах свинцовых утопал.

За кораблем вилася Гальциона,

И тихий глас ее пловцов увеселял.

Вечерний ветр, валов плесканье,

Однообразный шум, и трепет парусов,

И кормчего на палубе взыванье

Ко страже, дремлющей под говором валов, —

Все сладкую задумчивость питало.

Как очарованный, у мачты я стоял

И сквозь туман и ночи покрывало

Светила Севера любезного искал.

Вся мысль моя была в воспоминанье

Под небом сладостным отеческой земли,

Но ветров шум и моря колыханье

На вежды томное забвенье навели.

Мечты сменялися мечтами,

И вдруг… то был ли сон?.. предстал товарищ мне,

Погибший в роковом огне

Завидной смертию, над Плейсскими струями.

Но вид не страшен был; чело

Глубоких ран не сохраняло,

Как утро майское, веселием цвело

И все небесное душе напоминало.

«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!

Ты ль это? — я вскричал, — о воин вечно милый!

Не я ли над твоей безвременной могилой,

При страшном зареве Беллониных огней,

Не я ли с верными друзьями

Мечом на дереве твой подвиг начертал

И тень в небесную отчизну провождал

С мольбой, рыданьем и слезами?

Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!

Или протекшее все было сон, мечтанье;

Все, все — и бледный труп, могила и обряд,

Свершенный дружбою в твое воспоминанье?

О! молви слово мне! пускай знакомый звук

Еще мой жадный слух ласкает,

Пускай рука моя, о незабвенный друг!

Твою с любовию сжимает…»

И я летел к нему… Но горний дух исчез

В бездонной синеве безоблачных небес,

Как дым, как метеор, как призрак полуночи,

И сон покинул очи.

Все спало вкруг меня под кровом тишины.

Стихии грозные катилися безмолвны.

При свете облаком подернутой луны

Чуть веял ветерок, едва сверкали волны,

Но сладостный покой бежал моих очей,

И все душа за призраком летела,

Все гостя горнего остановить хотела:

Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!

Июнь 1814

Судьба Одиссея

Средь ужасов земли и ужасов морей

Блуждая, бедствуя, искал своей Итаки

Богобоязненный страдалец Одиссей;

Стопой бестрепетной сходил Аида в мраки;

Харибды яростной, подводной Сциллы стон

Не потрясли души высокой.

Казалось, победил терпеньем рок жестокой

И чашу горести до капли выпил он;

Казалось, небеса карать его устали

И тихо сонного домчали

До милых родины давно желанных скал.

Проснулся он: и что ж? отчизны не познал.

Вторая половина 1814

Мой гений

О, память сердца! ты сильней

Рассудка памяти печальной

И часто сладостью своей

Меня в стране пленяешь дальной.

Я помню голос милых слов,

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов.

Моей пастушки несравненной

Я помню весь наряд простой,

И образ милой, незабвенной

Повсюду странствует со мной.

Хранитель гений мой — любовью

В утеху дан разлуке он:

Засну ль? приникнет к изголовью

И усладит печальный сон.

Вторая половина 1815

Разлука

Напрасно покидал страну моих отцов,

Друзей души, блестящие искусства

И в шуме грозных битв, под тению шатров

Старался усыпить встревоженные чувства.

Ах! небо чуждое не лечит сердца ран!

Напрасно я скитался

Из края в край, и грозный океан

За мной роптал и волновался;

Напрасно от брегов пленительных Невы

Отторженный судьбою,

Я снова посещал развалины Москвы,

Москвы, где я дышал свободою прямою!

Напрасно я спешил от северных степей,

Холодным солнцем освещенных,

В страну, где Тирас бьет излучистой струей,

Сверкая между гор, Церерой позлащенных,

И древние поит народов племена.

Напрасно: всюду мысль преследует одна

О милой, сердцу незабвенной,

Которой имя мне священно,

Которой взор один лазоревых очей

Все — неба на земле блаженства отверзает,

И слово, звук один, прелестный звук речей,

Меня мертвит и оживляет.

Июль-август 1815

Пробуждение

Зефир последний свеял сон

С ресниц, окованных мечтами,

Но я — не к счастью пробужден

Зефира тихими крылами.

Ни сладость розовых лучей

Предтечи утреннего Феба,

Ни кроткий блеск лазури неба,

Ни запах, веющий с полей,

Ни быстрый лет коня ретива

По скату бархатных лугов

И гончих лай, и звон рогов

Вокруг пустынного залива —

Ничто души не веселит,

Души, встревоженной мечтами,

И гордый ум не победит

Любви — холодными словами.

Вторая половина 1815

Таврида

Друг милый, ангел мой! сокроемся туда,

Где волны кроткие Тавриду омывают,

И Фебовы лучи с любовью озаряют

Им древней Греции священные места.

Мы там, отверженные роком,

Равны несчастием, любовию равны,

Под небом сладостным полуденной страны

Забудем слезы лить о жребии жестоком;

Забудем имена Фортуны и честей.

В прохладе ясеней, шумящих над лугами,

Где кони дикие стремятся табунами

На шум студеных струй, кипящих под землей,

Где путник с радостью от зноя отдыхает

Под говором древес, пустынных птиц и вод, —

Там, там нас хижина простая ожидает,

Домашний ключ, цветы и сельский огород.

Последние дары Фортуны благосклонной,

Вас пламенны сердца приветствуют стократ!

Вы краше для любви и мраморных палат

Пальмиры Севера огромной!

Весна ли красная блистает средь полей,

Иль лето знойное палит иссохши злаки,

Иль, урну хладную вращая, Водолей

Валит шумящий дождь, седый туман и мраки, —

О радость! Ты со мной встречаешь солнца свет

И, ложе счастия с денницей покидая,

Румяна и свежа, как роза полевая,

Со мною делишь труд, заботы и обед.

Со мной в час вечера, под кровом тихой ночи

Со мной, всегда со мной; твои прелестны очи

Я вижу, голос твой я слышу, и рука

В твоей покоится всечасно.

Я с жаждою ловлю дыханье сладострастно

Румяных уст, и если хоть слегка

Летающий Зефир власы твои развеет

И взору обнажит снегам подобну грудь,

Твой друг не смеет и вздохнуть:

Потупя взор, дивится и немеет.

Вторая половина 1815

Надежда

Мой дух! доверенность к Творцу!

Мужайся; будь в терпеньи камень.

Не он ли к лучшему концу

Меня провел сквозь бранный пламень?

На поле смерти чья рука

Меня таинственно спасала,

И жадный крови меч врага,

И град свинцовый отражала?

Кто, кто мне силу дал сносить

Труды, и глад, и непогоду,

И силу — в бедстве сохранить

Души возвышенной свободу?

Кто вел меня от юных дней

К добру стезею потаенной

И в буре пламенных страстей

Мой был Вожатай неизменной?

Он! Он! Его все дар благой!

Он нам источник чувств высоких,

Любви к изящному прямой

И мыслей чистых и глубоких!

Все дар его, и краше всех

Даров — надежда лучшей жизни!

Когда ж узрю спокойный брег,

Страну желанную отчизны?

Когда струей небесных благ

Я утолю любви желанье,

Земную ризу брошу в прах

И обновлю существованье?

1815

К другу

Скажи, мудрец младой, что прочно на земли?

Где постоянно жизни счастье?

Мы область призраков обманчивых прошли,

Мы пили чашу сладострастья:

Но где минутный шум веселья и пиров?

В вине потопленные чаши?

Где мудрость светская сияющих умов?

Где твой Фалерн и розы наши?

Где дом твой, счастья дом?.. Он в буре бед исчез,

И место поросло крапивой;

Но я узнал его; я сердца дань принес

На прах его красноречивой.

На нем, когда окрест замолкнет шум градской

И яркий Веспер засияет

На темном севере, — твой друг в тиши ночной

В душе задумчивость питает.

От самой юности служитель олтарей

Богини неги и прохлады,

От пресыщения, от пламенных страстей

Я сердцу в ней ищу отрады.

Поверишь ли? Я здесь, на пепле храмин сих,

Венок веселия слагаю

И часто в горести, в волненьи чувств моих,

Потупя взоры, восклицаю:

Минутны странники, мы ходим по гробам,

Все дни утратами считаем,

На крыльях радости летим к своим друзьям, —

И что ж? их урны обнимаем.

Скажи, давно ли здесь, в кругу твоих друзей,

Сияла Лила красотою?

Благие небеса, казалось, дали ей

Все счастье смертной под луною:

Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус,

Любви и очи, и ланиты,

Чело открытое одной из важных Муз

И прелесть — девственной Хариты.

Ты сам, забыв и свет, и тщетный шум пиров,

Ее беседой наслаждался

И в тихой радости, как путник средь песков,

Прелестным цветом любовался.

Цветок (увы!) исчез, как сладкая мечта!

Она в страданиях почила

И, с миром в страшный час прощаясь навсегда,

На друге взор остановила.

Но, дружба, может быть, ее забыла ты!..

Веселье слезы осушило,

И тень чистейшую дыханье клеветы

На лоне мира возмутило.

Так все здесь суетно в обители сует!

Приязнь и дружество непрочно!

Но где, скажи, мой друг, прямой сияет свет?

Что вечно, чисто, непорочно?

Напрасно вопрошал я опытность веков

И Клии мрачные скрижали,

Напрасно вопрошал всех мира мудрецов:

Они безмолвьем отвечали.

Как в воздухе перо кружится здесь и там,

Как в вихре тонкий прах летает,

Как судно без руля стремится по волнам

И вечно пристани не знает, —

Так ум мой посреди сомнений погибал.

Все жизни прелести затмились:

Мой Гений в горести светильник погашал,

И Музы светлые сокрылись.

Я с страхом вопросил глас совести моей…

И мрак исчез, прозрели вежды:

И вера пролила спасительный елей

В лампаду чистую Надежды.

Ко гробу путь мой весь как солнцем озарен:

Ногой надежною ступаю

И, с ризы странника свергая прах и тлен,

В мир лучший духом возлетаю.

1815

Переход через Рейн

1814

Меж тем как воины вдоль идут по полям,

Завидя вдалеке твои, о Рейн, волны,

Мой конь, веселья полный,

От строя отделясь, стремится к берегам,

На крыльях жажды прилетает,

Глотает хладную струю

И грудь, усталую в бою,

Желанной влагой обновляет…

О радость! я стою при Рейнских водах!

И, жадные с холмов в окрестность брося взоры,

Приветствую поля и горы,

И замки рыцарей в туманных облаках,

И всю страну, обильну славой,

Воспоминаньем древних дней,

Где с Альпов, вечною струей,

Ты льешься, Рейн величавой!

Свидетель древности, событий всех времен,

О Рейн, ты поил несчетны легионы,

Мечом писавшие законы

Для гордых Германа кочующих племен;

Любимец счастья, бич свободы,

Здесь Кесарь бился, побеждал,

И конь его переплывал

Твои священны, Рейн, воды.

Века мелькнули: мир крестом преображен;

Любовь и честь в душах суровых пробудились. —

Здесь витязи вооружились

Копьем за жизнь сирот, за честь прелестных жен;

Тут совершались их турниры,

Тут бились храбрые — и здесь

Не умер, мнится, и поднесь

Звук сладкой Трубадуров лиры.

Так, здесь, под тению смоковниц и дубов,

При шуме сладостном нагорных водопадов,

В тени цветущих сел и градов

Восторг живет еще средь избранных сынов.

Здесь все питает вдохновенье:

Простые нравы праотцев,

Святая к родине любовь

И праздной роскоши презренье.

Все, все, — и вид полей, и вид священных вод,

Туманной древности и Бардам современных,

Для чувств и мыслей дерзновенных

И силу новую, и крылья придает.

Свободны, горды, полудики,

Природы верные жрецы,

Тевтонски пели здесь певцы…

И смолкли их волшебны лики.

Ты сам, родитель вод, свидетель всех времен,

Ты сам, до наших дней спокойный, величавый,

С падением народной славы

Склонил чело, увы! познал и стыд и плен…

Давно ли брег твой под орлами

Аттилы нового стенал,

И ты, — уныло протекал

Между враждебными полками?

Давно ли земледел вдоль красных берегов,

Средь виноградников заветных и священных,

Полки встречал иноплеменных

И ненавистный взор зареинских сынов?

Давно ль они, кичася, пили

Вино из синих хрусталей

И кони их среди полей

И зрелых нив твоих бродили?

И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов,

Под знаменем Москвы, с свободой и с громами!..

Стеклись с морей, покрытых льдами,

От струй полуденных, от Каспия валов,

От волн Улей и Байкала,

От Волги, Дона и Днепра,

От града нашего Петра,

С вершин Кавказа и Урала!..

Стеклись, нагрянули, за честь твоих граждан,

За честь твердынь, и сел, и нив опустошенных,

И берегов благословенных,

Где расцвело в тиши блаженство россиян;

Где ангел мирный, светозарной,

Для стран полуночи рожден

И провиденьем обречен

Царю, отчизне благодарной.

Мы здесь, о Рейн, здесь! ты видишь блеск мечей!

Ты слышишь шум полков и новых коней ржанье,

«Ура» победы и взыванье

Идущих, скачущих к тебе богатырей.

Взвивая к небу прах летучий,

По трупам вражеским летят

И вот — коней лихих поят,

Кругом заставя дол зыбучий.

Какой чудесный пир для слуха и очей!

Здесь пушек светла медь сияет за конями,

И ружья длинными рядами,

И стяги древние средь копий и мечей.

Там шлемы воев оперенны,

Тяжелой конницы строи,

И легких всадников рои —

В текучей влаге отраженны!

Там слышен стук секир, и пал угрюмый лес!

Костры над Реином дымятся и пылают!

И чаши радости сверкают!

И клики воинов восходят до небес!

Там ратник ратника объемлет;

Там точит пеший штык стальной;

И конный грозною рукой

Крылатый дротик свой колеблет.

Там всадник, опершись на светлу сталь копья,

Задумчив и один, на береге высоком

Стоит и жадным ловит оком

Реки излучистой последние края.

Быть может, он воспоминает

Реку своих родимых мест —

И на груди свой медный крест

Невольно к сердцу прижимает…

Но там готовится, по манию вождей,

Бескровный жертвенник средь гибельных трофеев,

И богу сильных Маккавеев

Коленопреклонен служитель олтарей:

Его, шумя, приосеняет

Знамен отчизны грозный лес;

И солнце юное с небес

Олтарь сияньем осыпает.

Все крики бранные умолкли, и в рядах

Благоговение внезапу воцарилось,

Оружье долу преклонилось,

И вождь, и ратники чело склонили в прах:

Поют владыке вышней силы,

Тебе, подателю побед,

Тебе, незаходимый свет!

Дымятся мирные кадилы.

И се подвигнулись — валит за строем строй!

Как море шумное, волнуется все войско;

И эхо вторит клик геройской,

Досель неслышанный, о Рейн, над тобой!

Твой стонет брег гостеприимной,

И мост под воями дрожит!

И враг, завидя их, бежит,

От глаз в дали теряясь дымной!..

Конец 1816 — начало 1817

«Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы…»

Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы

При появлении Аврориных лучей,

Но не отдаст тебе багряная денница

Сияния протекших дней,

Не возвратит убежищей прохлады,

Где нежились рои красот,

И никогда твои порфирны колоннады

Со дна не встанут синих вод.

Лето 1819

Николай Иванович Гнедич (1784–1833)

Задумчивость

Страшна, о задумчивость, твоя власть над душою,

Уныния мрачного бледная мать!

Одни ли несчастные знакомы с тобою,

Что любишь ты кровы лишь их посещать?

Или тебе счастливых невступны чертоги?

Иль вечно врата к ним златые стрегут

Утехи — жилищ их блюстители-боги? —

Нет, твой не в чертогах любимый приют;

Там нет ни безмолвия, ни дум, ни вздыханий.

Хоть есть у счастливцев дни слез и скорбей,

Их стоны не слышимы при шуме ласканий,

Их слезы не горьки на персях друзей.

Бежишь ты их шумных чертогов блестящих;

Тебя твое мрачное сердце стремит

Туда, где безмолвна обитель скорбящих

Иль где одинокий страдалец грустит.

Увы! не на радость приходишь ты к грустным,

Как друг их, любезная сердцу мечта:

Витает она по дубравам безмолвным;

Равно ей пустынные милы места,

Где в думах таинственных часто мечтает

И, дочерь печали, грустит и она;

Но взор ее томный отрадой сияет,

Как ночью осенней в тумане луна;

И грусть ее сладостна, и слезы приятны,

И образ унылый любезен очам;

Минуты бесед ее несчастным отрадны,

И сердцу страдальца волшебный бальзам:

Улыбкой унылое чело озаряя,

Хоть бледной надеждой она их живит

И, робкий в грядущее взор устремляя,

Хоть призраком счастья несчастному льстит.

Но ты, о задумчивость, тяжелой рукою

Обнявши сидящего в грусти немой

И думы вкруг черные простря над главою,

Заводишь беседы с его лишь тоской;

Не с тем, чтоб усталую грудь от вздыханий

Надежды отрадной лучом оживить;

Нет, призраки грозные грядущих страданий

Ему ты заботишься в думах явить;

И смотришь, как грустного глава поникает,

Как слезы струит он из томных очей,

Которые хладная земля пожирает.

Когда ж, изнуренный печалью своей,

На одр он безрадостный, на одр одинокий

Не в сон, но в забвенье страданий падет,

Когда в его храмину, в час ночи глубокой

Последний друг скорбных — надежда придет,

И с лаской к сиротскому одру приникает,

Как нежная матерь над сыном стоит

И песни волшебные над ним воспевает,

Пока его в тихих мечтах усыпит;

И в миг сей последнего душ наслажденья

И сна ты страдальцу вкусить не даешь:

Перстом, наваждающим мечты и виденья,

Касаясь челу его, сон ты мятешь;

И дух в нем, настроенный к мечтаньям унылым,

Тревожишь, являя в виденьях ночей

Иль бедствия жизни, иль ужас могилы,

Иль призраки бледные мертвых друзей.

Он зрит незабвенного, он глас его внемлет,

Он хочет обнять ему милый призрак —

И одр лишь холодный несчастный объемлет,

И в храмине тихой находит лишь мрак!

Падет он встревоженный и горько прельщенный;

Но сон ему боле не сводит очей.

Так дни начинает он, на грусть пробужденный,

Свой одр одинокий бросая с зарей:

Ни утро веселостью, ни вечер красами

В нем сердца не радуют: мертв он душой;

При девах ласкающих, в беседе с друзьями,

Везде, о задумчивость, один он с тобой!

1809

Осень

Дубравы пышные, где ваше одеянье?

Где ваши прелести, о холмы и поля,

Журчание ключей, цветов благоуханье?

Где красота твоя, роскошная земля?

Куда сокрылися певцов пернатых хоры,

Живившие леса гармонией своей?

Зачем оставили приют их мирных дней?

И все уныло вкруг — леса, долины, горы!

Шумит порывный ветр между дерев нагих

И, желтый лист крутя, далеко завевает, —

Так все проходит здесь, явление на миг:

Так гордый сын земли цветет и исчезает!

На крыльях времени безмолвного летят

И старость и зима, гроза самой природы;

Они, нещадные и быстрые, умчат,

Как у весны цветы, у нас младые годы!

Но что ж? крушитесь вы сей мрачною судьбой,

Вы, коих низкие надежды и желанья

Лишь пресмыкаются над бренною землей,

И дух ваш заключат в гробах без упованья.

Но кто за темный гроб с возвышенной душой,

С святой надеждою взор ясный простирает,

С презреньем тот на жизнь, на мрачный мир взирает

И улыбается превратности земной.

Весна украсить мир ужель не возвратится?

И солнце пало ли на вечный свой закат?

Нет! новым пурпуром восток воспламенится,

И новою весной дубравы зашумят.

А я остануся в ничтожность погруженный,

Как всемогущий перст цветок животворит?

Как червь, сей житель дня, от смерти пробужденный,

На крыльях золотых вновь к жизни полетит!

Сменяйтесь, времена, катитесь в вечность, годы!

Но некогда весна несменная сойдет!

Жив Бог, жива душа! и, царь земной природы,

Воскреснет человек: у Бога мертвых нет!

1819

Дума

Кто на земле не вкушал жизни на лоне любви,

Тот бытия земного возвышенной цели не понял;

Тот предвкусить не успел сладостной жизни другой:

Он, как туман, при рождении гибнущий, умер, не живши.

1832

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)

В альбом

На вьюке, в тороках, цевницу я таскаю,

Она и под локтем, она под головой;

Меж конских ног позабываю,

В пыли, на влаге дождевой…

Так мне ли ударять в разлаженные струны

И петь любовь, луну, кусты душистых роз?

Пусть загремят войны перуны,

Я в этой песне виртуоз!

1811

<Элегия I>

Возьмите меч — я недостоин брани!

Сорвите лавр с чела — он страстью помрачен!

О боги Пафоса! окуйте мощны длани

И робким пленником в постыдный риньте плен!

Я ваш! — и кто не воспылает!

Кому не пишется любовью приговор,

Как длинные она ресницы подымает,

И пышет страстью взор!

Когда харитой улыбнется,

Или в ночной тиши

Воздушным призраком несется,

Иль, непреклонная, над чувствами смеется

Обуреваемой души!

О вы, которые здесь прелестьми гордитесь!

Не вам уж более покорствует любовь,

Взгляните на нее и сердцем содрогнитесь:

Она — владычица и смертных, и богов!

Ах! пусть бог Фракии мне срамом угрожает

И, потрясая лавр, манит еще к боям, —

Воспитанник побед прах ног ее лобзает

И говорит «прости» торжественным венкам!

Но кто сей юноша блаженный,

Который будет пить дыханье воспаленно

На тающих устах,

Познает мленье чувств в потупленных очах

И на груди ее воздремлет утомленный!

1814

<Элегия IV >

В ужасах войны кровавой

Я опасности искал,

Я горел бессмертной славой,

Разрушением дышал;

И, судьбой гонимый вечно,

«Счастья нет!» — подумал я…

Друг мой милый, друг сердечный,

Я тогда не знал тебя!

Ах, пускай герой стремится

За блистательной мечтой

И через кровавый бой

Свежим лавром осенится…

О мой милый друг! с тобой

Не хочу высоких званий,

И мечты завоеваний

Не тревожат мой покой!

Но коль враг ожесточенный

Нам дерзнет противустать,

О, тогда мой долг священный —

Вновь за родину восстать;

Друг твой в поле появится,

Еще саблею блеснет,

Или в лаврах возвратится,

Иль на лаврах мертв падет!..

Полумертвый, не престану

Биться с храбрыми в ряду,

В память друга приведу…

Встрепенусь, забуду рану,

За тебя еще восстану

И другую смерть найду!

1815

<Элегия VIII>

О пощади! — Зачем волшебство ласк и слов,

Зачем сей взгляд, зачем сей вздох глубокий,

Зачем скользит небережно покров

С плеч белых и с груди высокой?

О пощади! Я гибну без того,

Я замираю, я немею

При легком шорохе прихода твоего;

Я, звуку слов твоих внимая, цепенею…

Но ты вошла — и дрожь любви,

И смерть, и жизнь, и бешенство желанья

Бегут по вспыхнувшей крови,

И разрывается дыханье!

С тобой летят, летят часы,

Язык безмолвствует… одни мечты и грезы,

И мука сладкая, и восхищенья слезы —

И взор впился в твои красы,

Как жадная пчела в листок весенней розы!

1818

Бородинское поле

Умолкшие холмы, дол, некогда кровавый,

Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,

И шум оружия, и сечи, и борьбу!

Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу

Попрали сильные. Счастливцы горделивы

Невольным пахарем влекут меня на нивы…

О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,

Ты, голосом своим рождающий в полках

Погибели врагов предчувственные клики,

Вождь гомерический, Багратион великий!

Простри мне длань свою, Раевский, мой герой!

Ермолов! я лечу — веди меня, я твой:

О, обреченный быть побед любимым сыном,

Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!

Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей

Умчался брани дым, не слышен стук мечей,

И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,

Завидую костям соратника иль друга.

1829

Ответ

Я не поэт, я — партизан, казак.

Я иногда бывал на Пинде, но наскоком,

И беззаботно, кое-как,

Раскидывал перед Кастальским током

Мой независимый бивак.

Нет, не наезднику пристало

Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой.

Пусть грянет Русь военною грозой —

Я в этой песни запевало!

<1830>

«Я помню — глубоко…»

Я помню — глубоко,

Глубоко мой взор,

Как луч, проникал и рощи, и бор

И степь обнимал широко, широко…

Но, зоркие очи,

Потухли и вы —

Я выглядел вас на деву любви,

Я выплакал вас в бессонные ночи!

1836

Федор Николаевич Глинка (1786–1880)

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии

Раздался звук трубы военной,

Гремит сквозь бури бранный гром:

Народ, развратом воспоенный,

Грозит нам рабством и ярмом!

Текут толпы, корыстью гладны,

Ревут, как звери плотоядны,

Алкая пить в России кровь.

Идут, сердца их — жесткий камень,

В руках вращают меч и пламень

На гибель весей и градов!

В крови омочены знамена

Багреют в трепетных полях,

Враги нам вьют вериги плена,

Насилье грозно в их полках.

Идут, влекомы жаждой дани, —

О страх! срывают дерзки длани

Со храмов Божьих лепоту!

Идут — и след их пепл и степи!

На старцев возлагают цепи,

Влекут на муки красоту!

Теперь ли нам дремать в покое,

России верные сыны?!

Пойдем, сомкнемся в ратном строе,

Пойдем — и в ужасах войны

Друзьям, отечеству, народу

Отыщем славу и свободу

Иль все падем в родных полях!

Что лучше: жизнь — где узы плена,

Иль смерть — где росские знамена?

В героях быть или в рабах?

Исчезли мира дни счастливы,

Пылает зарево войны:

Простите, веси, паствы, нивы!

К оружью, дети тишины!

Теперь, сей час же мы, о други!

Скуем в мечи серпы и плуги:

На бой теперь — иль никогда!

Замедлим час — и будет поздно!

Уж близко, близко время грозно:

Для всех равно близка беда!

И всех, мне мнится, клятву внемлю:

Забав и радостей не знать,

Доколе враг святую землю

Престанет кровью обагрять!

Там друг зовет на битву друга,

Жена, рыдая, шлет супруга,

И матерь в бой — своих сынов!

Жених не мыслит о невесте,

И громче труб на поле чести

Зовет к отечеству любовь!

Июль 1812

Ночная беседа и мечты

Тоскою, в полночь, пробужденный,

С моим я сердцем говорил

О древнем здании вселенной,

О дивных таинствах светил.

Оно повсюду находило

И вес, и меру, и число,

И было ясно и тепло,

Как под златым огнем кадило,

Струящее душистый дым,

Оно молением святым,

Как новой жизнью, напоялось.

Но, пленник дум и суеты,

Вдавался скоро я в мечты,

И чувство счастья изменялось.

С толпой нестройных, диких грез

Ко мне волненье набегало,

И, с утром, часто градом слез

Мое возглавие блистало…

1818

К Богу великому, защитнику правды

Суди, Господи, обидящия мя, побори борющия мя. Приими оружие и щит.

Псалом 34

Суди и рассуди мой суд,

Великий Боже, Боже правый!

Враги на бой ко мне идут.

И с ними замыслы лукавы

Ползут, как черные змии…

За что? В чем я пред ними винен?

Им кажется и век мой длинен,

И красны слезы им мои.

Я с тихой детскою любовью

Так пристально ласкался к ним, —

Теперь моей омыться кровью

Бегут с неистовством своим,

В своей неутолимой злости.

Уже сочли мои все кости,

Назначив дням моим предел;

И, на свою надеясь силу,

И нож и темную могилу

Мне в горький обрекли удел.

Восстань же, двигнись, Бог великий!

Возьми оружие и щит,

Смути их в радости их дикой!

Пускай грозой Твоей вскипит

И океан и свод небесный!

О дивный Бог! о Бог чудесный!

У ног Твоих лежит судьба,

И ждут Твоих велений веки:

Что ж пред Тобою человеки?

Но кроткая души мольба,

Души, любовью вдохновенной,

Летит свободно по вселенной

В зазвездны, в дальни небеса.

Творец, творенью непонятный!

Тебе везде так ясно внятны

Людей покорных словеса!

Пускай свирепостью пылают;

Но только Твой раздастся гром —

Они, надменные, растают,

Как мягкий воск перед огнем!

Как прах, как мертвый лист осенний

Пред бурей воющей летит,

Исчезнут силы дерзновенных!

Идут — и зыбкий дол дрожит,

Поля конями их покрыты…

Но, Сильный, Ты на них блеснешь

И звонкие коней копыты

Одним ударом отсечешь,

И охромеют грозны рати…

Сколь дивны тайны благодати!

Ты дал мне видеть высоты!

Он снял повязку слепоты

С моих очей, Твой ангел милый:

Я зрю… о ужас! зрю могилы.

Как будто гладные уста

Снедают трупы нечестивых…

Кругом глухая пустота!

Лишь тучи воронов крикливых

И стаи воющих волков

Летят, идут на пир, как гости,

Чтоб грешников расхитить кости

И жадно полизать их кровь!

Горят высокие пожары,

И слышен бунт страстей в сердцах;

Везде незримые удары,

И всюду зримо ходит страх.

О, грозен гнев Твой всегромящий!

И страхом все поражено:

От птицы, в облаках парящей,

До рыбы, канувшей на дно

Морей пенящихся глубоких.

Но в день судеб Твоих высоких

Твой раб, снедаемый тоской,

Не убоится бурь ревущих:

Тебя по имени зовущих

Спасаешь мощной Ты рукой.

<1823>

Сон русского на чужбине

Отечества и дым нам сладок и приятен!

Державин

Свеча, чуть теплясь, догорала,

Камин, дымяся, погасал;

Мечта мне что-то напевала,

И сон меня околдовал…

Уснул — и вижу я долины

В наряде праздничном весны

И деревенские картины

Заветной русской стороны!..

Играет рог, звенят цевницы,

И гонят парни и девицы

Свои стада на влажный луг.

Уж веял, веял теплый дух

Весенней жизни и свободы

От долгой и крутой зимы.

И рвутся из своей тюрьмы,

И хлещут с гор кипучи воды.

Пловцов брадатых на стругах

Несется с гулом отклик долгий;

И широко гуляет Волга

В заповедных своих лугах…

Поляны муравы одели,

И, вместо пальм и пышных роз,

Густеют молодые ели,

И льется запах от берез!..

И мчится тройка удалая

В Казань дорогой столбовой,

И колокольчик — дар Валдая —

Гудит, качаясь под дугой…

Младой ямщик бежит с полночи:

Ему сгрустнулося в тиши,

И он запел про ясны очи,

Про очи девицы-души:

«Ах, очи, очи голубые!

Вы иссушили молодца!

Зачем, о люди, люди злые,

Зачем разрознили сердца?

Теперь я горький сиротина!»

И вдруг махнул по всем по трем…

Но я расстался с милым сном,

И чужеземная картина

Сияла пышно предо мной.

Немецкий город… все красиво,

Но я в раздумье молчаливо

Вздохнул по стороне родной…

<1825>

Жатва

Густая рожь стоит стеной!

Леса вкруг нивы как карнизы,

И все окинул вечер сизый

Полупрозрачной пеленой…

Порою слышны отголосья

Младых косцов и сельских жниц;

Волнами зыблются колосья

Под пылкой ясностью зарниц;

И жатва, дочь златого лета,

Небесным кормится огнем

И жадно пьет разливы света

И зреет, утопая в нем…

Так горний пламень вдохновенья

Горит над нивою души,

И спеет жатва дум в тиши,

И созревают песнопенья…

<1826>

Повсеместный свет

На своде неба голубого,

Реки в волнистом серебре,

На трубке в желтом янтаре

И на штыке у часового —

Повсюду свет луны сияет!

Так повсеместен свет иной,

Который ярко позлащает

Железный жребий наш земной!

Между 9 марта — 31 мая 1826

Вера

Когда кипят морей раскаты,

И под грозой сгорают небеса,

И вихри с кораблей сдирают паруса,

И треснули могучие канаты,

Ты в челноке будь Верой тверд!

И Бог, увидя без сомненья,

Тебя чрез грозное волненье

На тонкой нитке проведет…

Между 9 марта — 31 мая 1826

Надежда

Под черною ночью, на белом коне,

Скакал паладин по буграм, чрез овраги;

И нет уж в нем силы и нет уж отваги;

Но вдруг заяснел огонек в стороне:

И радостно поднял усталые вежды,

И скачет бодрей крестоносец-ездок:

Ах, как не узнать?.. то Надежды,

Надежды златой огонек…

Между 9 марта — 31 мая 1826

Любовь

На степи раскаленной, широкой,

Где не слышно, не видно отрадных ручьев,

Исчезал, без воды, человек одинокой;

Вдруг послышал он тихий и ласковый зов:

«Оглянись, человек, и напейся,

И напейся студеной воды!

Уповай и люби и надейся —

И, как жажда, исчезнут беды!»

Он взглянул — и прекрасная, с чашей,

Перед ним, как видение снов:

Ничего он не видывал краше,

И душа в ней узнала — Любовь.

Между 9 марта — 31 мая 1826

Ангел

Суд мирам уготовляется,

Ходит Бог по небесам;

Звезд громада расступается

На простор его весам…

И, прослышав Бога, дальние

Тучи ангелов взвились;

Протеснясь в врата кристальные,

Хоры с пеньем понеслись…

И мой ангел охранительный,

Уж терявший на земле

Блеск небесный, блеск пленительный,

Распустил свои крыле…

У судьбы земной под молотом

В стороне страстей и бурь

Ярких крыл потускло золото,

Полиняла в них лазурь…

Но как все переменилося!

Он на Бога посмотрел —

И лицо его светилося,

И хитон его светлел!..

Ах! когда ж жильцам-юдольникам

Возвратят полет и нам —

И дадут земным невольникам

Вольный доступ к небесам!..

<1835>

1812 год

(отрывок из рассказа)

Дошла ль в пустыни ваши весть,

Как Русь боролась с исполином?

Старик-отец вел распри с сыном:

Кому скорей на славну месть

Идти? — И, жребьем недовольны,

Хватая пику и топор,

Бежали оба в полк напольный

Или в борах, в трущобах гор

С пришельцем бешено сражались.

От Запада к нам бури мчались;

Великий вождь Наполеон

К нам двадцать вел с собой народов.

В минувшем нет таких походов:

Восстал от моря к морю стон

От топа конных, пеших строев;

Их длинная, густая рать

Всю Русь хотела затоптать;

Но снежная страна героев

Высоко подняла чело

В заре огнистой прежних боев:

Кипело каждое село

Толпами воинов брадатых:

«Куда ты, нехристь?.. Нас не тронь!»

Все вопили, спустя огонь

Съедать и грады и палаты

И созиданья древних лет.

Тогда померкнул дневный свет

От курева пожаров рьяных,

И в небесах, в лучах багряных,

Всплыла погибель; мнилось, кровь

С них капала… И, хитрый воин,

Он скликнул вдруг своих орлов

И грянул на Смоленск… Достоин

Похвал и песней этот бой:

Мы заслоняли тут собой

Порог Москвы — в Россию двери,

Тут русские дрались, как звери,

Как ангелы! — Своих голов

Мы не щадили за икону

Владычицы. Внимая звону

Душе родных колоколов,

В пожаре тающих, мы прямо

В огонь метались и упрямо

Стояли под дождем гранат,

Под взвизгом ядер: всё стонало,

Гремело, рушилось, пылало;

Казалось, выхлынул весь ад:

Дома и храмы догорали,

Калились камни… И трещали,

Порою, волосы у нас

От зноя!.. Но сломил он нас:

Он был сильней!.. Смоленск курился,

Мы дали тыл. Ток слез из глаз

На пепел родины скатился…

Великих жертв великий час,

России славные годины:

Везде врагу лихой отпор;

Коса, дреколье и топор

Громили чуждые дружины.

Огонь свой праздник пировал:

Рекой шумел по зрелым жатвам,

На селы змием налетал.

Наш Бог внимал мольбам и клятвам,

Но враг еще… одолевал!..

На Бородинские вершины

Седой орел с детьми засел,

И там схватились исполины,

И воздух рделся и горел.

Кто вам опишет эту сечу,

Тот гром орудий, стон долин? —

Со всей Европой эту встречу

Мог русский выдержать один!

И он не отстоял отчизны,

Но поле битвы отстоял,

И, весь в крови, — без укоризны —

К Москве священной отступал!

Москва пустела, сиротела,

Везли богатства за Оку;

И вспыхнул Кремль — Москва горела

И нагнала на Русь тоску.

Но стихли вдруг враги и грозы —

Переменилася игра:

К нам мчался Дон, к нам шли морозы.

У них упала с глаз кора!

Необозримое пространство

И тысячи пустынных верст

Смирили их порыв и чванство,

И показался Божий перст.

О, как душа заговорила,

Народность наша поднялась:

И страшная России сила

Проснулась, взвихрилась, взвилась:

То конь степной, когда, с натуги,

На бурном треснули подпруги,

В зубах хрустели удила,

И всадник выбит из седла!

Живая молния, он, вольный

(Над мордой дым, в глазах огонь),

Летит в свой океан напольный;

Он весь гроза — его не тронь!..

Не трогать было вам народа,

Чужеязычны наглецы!

Кому не дорога свобода?..

И наши хмурые жнецы,

Дав селам весть и Богу клятву,

На страшную пустились жатву…

Они — как месть страны родной —

У вас, непризнанные гости:

Под броней медной и стальной

Дощупались, где ваши кости!

Беда грабителям! Беда

Их конным вьюкам, тучным ношам:

Кулак, топор и борода

Пошли следить их по порошам…

И чей там меч, чей конь и штык

И шлем покинут волосатый?

Чей там прощальный с жизнью клик?

Над кем наш Геркулес брадатый

Свиреп, могуч, лукав и дик —

Стоит с увесистой дубиной?..

Скелеты, страшною дружиной,

Шатаяся, бредут с трудом

Без славы, без одежд, без хлеба,

Под оловянной высью неба

В железном воздухе седом!

Питомцы берегов Луары

И дети виноградных стран

Тут осушили чашу кары:

Клевал им очи русский вран

На берегах Москвы и Нары;

И русский волк и русский пес

Остатки плоти их разнес.

И вновь раздвинулась Россия!

Пред ней неслись разгром и плен

И Дона полчища лихие…

И галл и двадесять племен,

От взорванных кремлевских стен

Отхлынув бурною рекою,

Помчались по своим следам!..

И, с оснеженной головою,

Кутузов вел нас по снегам;

И всё опять по Неман, с бою,

Он взял — и сдал Россию нам

Прославленной, неразделенной.

И минул год — год незабвенный!

Наш Александр Благословенный

Перед Парижем уж стоял

И за Москву ему прощал!

<1839>

Москва

Город чудный, город древний,

Ты вместил в свои концы

И посады и деревни,

И палаты и дворцы!

Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах;

Сколько храмов, сколько башен

На семи твоих холмах!..

Исполинскою рукою

Ты, как хартия, развит,

И над малою рекою

Стал велик и знаменит!

На твоих церквах старинных

Вырастают дерева;

Глаз не схватит улиц длинных…

Это матушка Москва!

Кто, силач, возьмет в охапку

Холм Кремля-богатыря?

Кто собьет златую шапку

У Ивана-звонаря?..

Кто Царь-колокол подымет?

Кто Царь-пушку повернет?

Шляпы кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

Ты не гнула крепкой выи

В бедовой твоей судьбе:

Разве пасынки России

Не поклонятся тебе!..

Ты, как мученик, горела,

Белокаменная!

И река в тебе кипела

Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала

Полоненною,

И из пепла ты восстала

Неизменною!..

Процветай же славой вечной,

Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный,

Коренной России град!

<1840>

Два я

Два я боролися во мне:

Один рвался в мятеж тревоги,

Другому сладко в тишине

Сидеть вблизи большой дороги

С самим собой, в себе самом;

На рынок жизни — в шум и гром —

Тот, бедный, суетливо мчался:

То в вышину взлетал орлом,

То змеем в прахе пресмыкался,

То сам пугался, то страшил,

Блистал, шумел, дивил, слепил,

Боролся, бился, протеснялся,

И, весь изранен, весь избит,

Осуетился, омрачился…

Но, кинув свой заботный быт,

Он к я другому возвратился.

Что ж тот? — А тот, один одним,

Не трогаясь, не возмущаясь,

И не страша и не пугаясь,

В тиши, таинственно питаясь

Высоким, истинным, святым,

В какой-то чудной детской неге,

В каком-то полусне, на бреге,

У самых вод живых, сидел

И улыбался и светлел!

Кто ж в выигрыше? — Один, мятежный,

Принес с собой и мрак и пыль,

Туман, и смрад, и смерти гниль;

Другой, как цвет в пустыне нежной,

Спокойный, чистый, как эфир,

Пил досыта любовь и мир, —

Счастливец! пировал свой пир

Под золотым любви наметом:

Он веровал, он был поэтом!..

1841

Молитва Пресвятой Деве

Ты плывешь в облаках,

В влаге изумрудной;

У Тебя на руках

Твой Младенец чудный!

И кругом Вас заря,

Радуги дугами,

И Младенца-Царя, —

В вышине, кругами, —

Хвалят, взвившись, полки

Ангелов златые,

И дождят к Вам венки

Небеса святые…

О, внемли, с высоты,

Как здесь люди стонут,

Как, в морях суеты,

В челнах утлых тонут!..

Растерзал паруса

Вихорь страстно-жгучий,

Затемнил небеса

Тучегон могучий!..

А мой челн?… О, мой челн,

Царственной рукою,

Из крутых жизни волн

Выведи к покою!..

1840-е (?)

Ф. И. Тютчеву

Как странно ныне видеть зрящему

Дела людей:

Дались мы в рабство настоящему

Душою всей!

Глядим, порою, на минувшее,

Но холодно!

Как обещанье обманувшее

Для нас оно!..

Глядим на грозное грядущее,

Прищуря глаз,

И не домыслимся, что сущее

Морочит нас!..

Разладив с вещею сердечностью,

Кичась умом,

Ведем с какой-то мы беспечностью

Свой ветхий дом.

А между тем под нами роются

В изгибах нор,

И за стеной у нас уж строются:

Стучит топор!..

А мы, втеснившись в настоящее,

Все жмемся в нем,

И говорим: «Иди, грозящее,

Своим путем!..»…

Но в сердце есть отломок зеркала:

В нем видим мы,

Что порча страшно исковеркала

У всех умы!

Замкнули речи все столетия

В своих шкафах;

А нам остались междуметия:

«Увы!» да «Ах!»

Но принял не напрасно дикое

Лице пророк:

Он видит — близится великое

И близок срок!

1849

Две дороги

(куплеты, сложенные от скуки в дороге)

Тоскуя — полосою длинной,

В туманной утренней росе,

Вверяет эху сон пустынный

Осиротелое шоссе…

А там вдали мелькает струнка,

Из-за лесов струится дым:

То горделивая чугунка

С своим пожаром подвижным.

Шоссе поет про рок свой слезный,

«Что ж это сделал человек?!

Он весь поехал по железной,

А мне грозит железный век!..

Давно ль красавицей дорогой

Считалась общей я молвой?

И вот теперь сижу убогой

И обездоленной вдовой.

Где-где по мне проходит пеший;

А там и свищет и рычит

Заклепанный в засаде леший

И без коней — обоз бежит…»

Но рок дойдет и до чугунки:

Смельчак взовьется выше гор

И на две брошенные струнки

С презреньем бросит гордый взор.

И станет человек воздушный

(Плывя в воздушной полосе)

Смеяться и чугунке душной

И каменистому шоссе.

Так помиритесь же, дороги, —

Одна судьба обеих ждет.

А люди? — люди станут боги,

Или их громом пришибет.

1850-е — 1870-е

Канун пред Св. причастием

Завтра, завтра в дом Закхея,

Гость таинственный придет,

И, бледнея и немея,

Перед ним Закхей падет.

Мытарь смутен, беспокоен, —

Вскликнет в сретенье Его:

«Недостоин, недостоин

Посещенья Твоего!..

Гость чудесный, Гость небесный!

Ты так светел и лучист!

А сердечный дом мой тесный

И не прибран, и нечист!

Где же гостя посажу я?

Тут и там сидел порок:

Тут и там, где ни гляжу я,

Вижу все себе упрек!

Чем же Гостя угощу я?

Добрых дел в прошедших днях

Все ищу и не сыщу я:

Весь я в ранах и грехах!»

Был ответ: «Не угощенья,

Не здоровых я ищу:

Завтра к чаше исцеленья

Я болящих допущу.

Завтра, Собственною Кровью,

Благодатию Отца,

Духом мира и любовью

Весь войду Я к вам в сердца!

И душа, хоть вся б истлела

В знойном воздухе грехов,

Моего вкусивши Тела,

Возродится к жизни вновь!»

Так — надеждой в душу вея, —

Кто-то будто говорит:

«Завтра, завтра Гость Закхея

И тебя же посетит!»

О, приди ж, наш Гость священный,

С чашей жизненной Своей:

Ждет грехами отягченный,

Новый ждет Тебя Закхей!

1867

Павел Александрович Катенин (1792–1853)

Грусть на корабле

Ветр нам противен, и якорь тяжелый

Ко дну морскому корабль приковал.

Грустно мне, грустно, тоскую день целый;

Знать, невеселый денек мне настал.

Скоро минуло отрадное время;

Смерть все пресе́кла, наш не́званый гость;

Пала на сердце кручина как бремя:

Может ли буре противиться трость?

С жизненной бурей борюсь я три года,

Три года милых не видел в глаза.

Рано с утра поднялась непогода:

Смолкни хоть к полдню, лихая гроза!

Что ж! может, счастливей буду, чем прежде,

С матерью свидясь, обнявши друзей.

Полно же, сердце, вернися к надежде;

Чур, ретивое, себя не убей.

1814

Сонет

Кто принял в грудь свою язвительные стрелы

Неблагодарности, измены, клеветы,

Но не утратил сам врожденной чистоты

И образы богов сквозь пламя вынес целы;

Кто те́рновым путем идя в труде, как пчелы,

Сбирает воск и мед, где встретятся цветы, —

Тому лишь шаг — и он достигнул высоты,

Где добродетели положены пределы.

Как лебедь восстает белее из воды,

Как чище золото выходит из горнила,

Так честная душа из опыта беды:

Гоненьем и борьбой в ней только крепнет сила;

Чем гуще мрак кругом, тем ярче блеск звезды,

И чем прискорбней жизнь, тем радостней могила.

1835

Михаил Васильевич Милонов (1792–1821)

На кончину Державина

Элегия

Не was a man, take him for all in all,

We shall not look upon his like again.

Шекспир

О ком, зрю, хариты и музы в печали,

О ком умоляют власть грозных судеб?

Но тщетно на урну, взывая, припали:

Ты скрылся, Державин! — ты скрылся, наш Феб!

И глас их не слышит уж сердце поэта!

Цевницы во прахе — нет жизни в струнах…

О бард! и на лиру, пленявшу полсвета,

На лиру ль бессмертья сей падает прах?

Где ж вечность и слава, о коих поведал

И двигал к ним сердце героев, царей?

Кому, песнопевец, кому ты передал

Небесный твой пламень, другой Прометей?

Увы, все в подлунной на миг лишь созданно!

Кичливости смертных повсюду урок;

Нетленный твой вижу, злой смертью сорванный,

На гробны ступени катится венок…

Венок, кем бессмертна России царица?

Что слава сплетала, тобою гордясь?

Нет, бард наш единый! прах скрыла гробница —

Но вечность над нею с тобой обнялась!

И, в недра приемля гроб славного праха,

Обитель истленья, святится земля.

Вняв глас твой, о гений! со смертью без страха

Сойдусь — и за гробом увижу тебя:

В сияньи небесном, где днесь, песнопевец,

Ты вновь пред Фелицей — царей образцом,

И севера витязь, ее громовержец,

Склоняет при встрече пернатый шелом.

Сияй между ними, от муз похищенный,

На след твой взираю я с завистью днесь —

И скорбью к могиле несу отягченный

Все, что лишь имею: и слезы, и песнь!

Там, мнится, твой гений гласит, отлетая:

«Что петь мне: царицы единственной нет!»

Отчизна вещает, твой гроб обнимая:

«С величьем народа родится поэт».

Как дни исчезают, и смертных так племя, —

Гробницей великих их след познаю;

Твой памятник видя, зрю, самое время

Склонилось недвижно на косу свою.

Твой путь был ко славе усыпан цветами;

Особая участь счастливцу дана:

Ты пел, окруженный бессмертья сынами, —

По отзывам лиры ценят времена.

1816

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878)

Первый снег

(в 1817 году)

Пусть нежный баловень полуденной природы,

Где тень душистее, красноречивей воды,

Улыбку первую приветствует весны!

Сын пасмурных небес полуночной страны,

Обыкший к свисту вьюг и реву непогоды,

Приветствую душой и песнью первый снег.

С какою радостью нетерпеливым взглядом

Волнующихся туч ловлю мятежный бег,

Когда с небес они на землю веют хладом!

Вчера еще стенал над онемевшим садом

Ветр скучной осени и влажные пары

Стояли над челом угрюмыя горы

Иль мглой волнистою клубилися над бором.

Унынье томное бродило тусклым взором

По рощам и лугам, пустеющим вокруг.

Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг.

Пугалище дриад, приют крикливых вранов,

Ветвями голыми махая, древний дуб

Чернел в лесу пустом, как обнаженный труп,

И воды тусклые, под пеленой туманов,

Дремали мертвым сном в безмолвных берегах.

Природа бледная, с унылостью в чертах,

Поражена была томлением кончины.

Сегодня новый вид окрестность приняла

Как быстрым манием чудесного жезла;

Лазурью светлою горят небес вершины;

Блестящей скатертью подернулись долины,

И ярким бисером усеяны поля.

На празднике зимы красуется земля

И нас приветствует живительной улыбкой.

Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой;

Там, темный изумруд посыпав серебром,

На мрачной сосне он разрисовал узоры.

Рассеялись пары, и засверкали горы,

И солнца шар вспылал на своде голубом.

Волшебницей зимой весь мир преобразован;

Цепями льдистыми покорный пруд окован

И синим зеркалом сровнялся в берегах.

Забавы ожили; пренебрегая страх,

Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой

И, празднуя зимы ожиданный возврат,

По льду свистящему кружатся и скользят.

Там ловчих полк готов; их взор нетерпеливый

Допрашивает след добычи торопливой, —

На бегство робкого нескромный снег донес;

С неволи спущенный за жертвой хищный пес

Вверяется стремглав предательскому следу,

И довершает нож кровавую победу.

Покинем, милый друг, темницы мрачный кров!

Красивый выходец кипящих табунов,

Ревнуя на бегу с крылатоногой ланью,

Топоча хрупкий снег, нас по полю помчит.

Украшен твой наряд лесов сибирских данью,

И соболь на тебе чернеет и блестит.

Презрев мороза гнев и тщетные угрозы,

Румяных щек твоих свежей алеют розы

И лилия свежей белеет на челе.

Как лучшая весна, как лучшей жизни младость,

Ты улыбаешься утешенной земле.

О, пламенный восторг! В душе блеснула радость,

Как искры яркие на снежном хрустале.

Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость!

Кто в тесноте саней с красавицей младой,

Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой,

Жал руку, нежную в самом сопротивленье,

И в сердце девственном впервый любви смятенья,

И думу первую, и первый вздох зажег,

В победе сей других побед прияв залог.

Кто может выразить счастливцев упоенье?

Как вьюга легкая, их окриленный бег

Браздами ровными прорезывает снег

И, ярким облаком с земли его взвевая,

Сребристой пылию окидывает их.

Стеснилось время им в один крылатый миг.

По жизни так скользит горячность молодая

И жить торопится и чувствовать спешит!

Напрасно прихотям вверяется различным;

Вдаль увлекаема желаньем безграничным,

Пристанища себе она нигде не зрит.

Счастливые лета! Пора тоски сердечной!

Но что я говорю? Единый беглый день,

Как сон обманчивый, как привиденья тень,

Мелькнув, уносишь ты обман бесчеловечный!

И самая любовь, нам изменив, как ты,

Приводит к опыту безжалостным уроком

И, чувства истощив, на сердце одиноком

Нам оставляет след угаснувшей мечты.

Но в памяти души живут души утраты.

Воспоминание, как чародей богатый,

Из пепла хладного минувшее зовет

И глас умолкшему и праху жизнь дает.

Пусть на омытые луга росой денницы

Красивая весна бросает из кошницы

Душистую лазурь и свежий блеск цветов;

Пусть, растворяя лес очарованьем нежным,

Влечет любовников под кровом безмятежным

Предаться тихому волшебству сладких снов! —

Не изменю тебе воспоминаньем тайным,

Весны роскошныя смиренная сестра!

О сердца моего любимая пора!

С тоскою прежнею, с волненьем обычайным,

Клянусь платить тебе признательную дань;

Всегда приветствовать тебя сердечной думой,

О первенец зимы, блестящей и угрюмой!

Снег первый, наших нив о девственная ткань!

Ноябрь 1819

Дорожная дума

Колокольчик однозвучный,

Крик протяжный ямщика,

Зимней степи сумрак скучный,

Саван неба, облака!

И простертый саван снежный

На холодный труп земли!

Вы в какой-то мир безбрежный

Ум и сердце занесли.

И в бесчувственности праздной,

Между бдения и сна,

В глубь тоски однообразной

Мысль моя погружена.

Мне не скучно, мне не грустно, —

Будто роздых бытия!

Но не выразить изустно,

Чем так смутно полон я.

<1830>

Хандра

(песня)

Сердца томная забота,

Безыменная печаль!

Я невольно жду чего-то,

Мне чего-то смутно жаль.

Не хочу и не умею

Я развлечь свою хандру:

Я хандру свою лелею,

Как любви своей сестру.

Ей предавшись с сладострастьем,

Благодарно помню я,

Что сироткой под ненастьем

Разрослась любовь моя;

Дочь туманного созвездья,

Красных дней и ей не знать.

Ни сочувствий, ни возмездья

Бесталанной не видать.

Дети тайны и смиренья,

Гости сердца моего

Остаются без призренья

И не просят ничего.

Жертвы милого недуга,

Им знакомого давно,

Берегут они друг друга

И горюют заодно.

Их никто не приголубит,

Их ничто не исцелит…

Поглядишь! хандра все любит,

А любовь всегда хандрит.

<1831>

Ты светлая звезда

Ты светлая звезда таинственного мира,

Когда я возношусь из тесноты земной,

Где ждет меня тобой настроенная лира,

Где ждут меня мечты, согретые тобой.

Ты облако мое, которым день мой мрачен,

Когда задумчиво я мыслю о тебе

Иль измеряю путь, который нам назначен

И где судьба моя чужда твоей судьбе.

Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет,

Когда на западе заботливого дня

Мой отдыхает ум, и сердце вечереет,

И тени смертные снисходят на меня.

<1837>

Я пережил

Я пережил и многое, и многих,

И многому изведал цену я;

Теперь влачусь в одних пределах строгих

Известного размера бытия.

Мой горизонт и сумрачен, и близок,

И с каждым днем все ближе и темней;

Усталых дум моих полет стал низок,

И мир души безлюдней и бедней.

Не заношусь вперед мечтою жадной,

Надежды глас замолк — и на пути,

Протоптанном действительностью хладной,

Уж новых мне следов не провести.

Как ни тяжел мне был мой век суровый,

Хоть житницы моей запас и мал,

Но ждать ли мне безумно жатвы новой,

Когда уж снег из зимних туч напал?

По бороздам серпом пожатой пашни

Найдешь еще, быть может, жизни след;

Во мне найдешь, быть может, след вчерашний,

Но ничего уж завтрашнего нет.

Жизнь разочлась со мной; она не в силах

Мне то отдать, что у меня взяла

И что земля в глухих своих могилах

Безжалостно навеки погребла.

1837

Еще дорожная дума

Опять я на большой дороге,

Стихии вольной — гражданин,

Опять в кочующей берлоге

Я думу думаю один.

Мне нужны: это развлеченье,

Усталость тела, и тоска,

И неподвижное движенье,

Которым зыблюсь я слегка.

В них возбудительная сила,

В них магнетический прилив,

И жизни потаенной жила

Забилась вдруг на их призыв.

Мир внешний, мир разнообразный

Не существует для меня:

Его явлений зритель праздный,

Не различаю тьмы от дня.

Мне все одно: улыбкой счастья

День обогреет ли поля,

Иль мрачной ризою ненастья

Оделись небо и земля.

Сменяясь панорамой чудной,

Леса ли, горы ль в стороне,

Иль степью хладной, беспробудной

Лежит окрестность в мертвом сне;

Встают ли села предо мною,

Святыни скорби и труда,

Или с роскошной нищетою

В глазах пестреют города!

Мне все одно: обратным оком

В себя я тайно погружен,

И в этом мире одиноком

Я заперся со всех сторон.

Мне любо это заточенье,

Я жизнью странной в нем живу:

Действительность в нем — сновиденье,

А сны — я вижу наяву!

23 сентября 1841

«Наш век нас освещает газом…»

Наш век нас освещает газом

Так, что и в солнце нужды нет:

Парами нас развозит разом

Из края в край чрез целый свет.

А телеграф, всемирный сплетник

И лжи и правды проводник,

Советник, чаще злой наветник,

Дал новый склад нам и язык.

Смышлен, хитер ты, век. Бесспорно!

Никто из братии твоей,

Как ты, не рыскал так проворно,

Не зажигал таких огней.

Что ж проку? Свестъ ли без пристрастья

Наш человеческий итог?

Не те же ль немощи, несчастья

И дрязги суетных тревог?

Хотя от одного порока

Ты мог ли нас уврачевать?

От злых страстей, от их потока

Нас в пристань верную загнать?

Не с каждым днем ли злость затейней,

И кровь не льется ль на авось,

В Америке, да и в Гольштейне,

Где прежде пиво лишь лилось?

Болезни сделались ли реже?

Нет, редко кто совсем здоров,

По-прежнему — болезни те же,

И только больше докторов.

И перестали ль в век наш новый,

Хотя и он довольно стар,

Друг другу люди строить ковы,

Чтобы верней нанесть удар?

И люди могут ли надежно

Своим день завтрашний считать,

От правды отличить, что ложно,

И злом добра не отравлять?

А уголовные палаты

Вложить в ножны закона меч?

От нот и грамот дипломаты

Чернил хоть капельку сберечь?

Нет! Так же часты приговоры,

Депешам так же счета нет:

И все же не уймутся воры,

И мира не дождется свет.

Как ты молвой ни возвеличен,

Блестящий и крылатый век!

Все так же слаб и ограничен

Тобой вскормленный человек.

Уйми свое высокомерье,

Не будь себе сам враг и льстец:

Надменность — то же суеверье,

А ты — скептический мудрец.

Как светоч твой нам ни сияет,

Как ты ни ускоряй свой бег,

Все та же ночь нас окружает,

Все тот же темный ждет ночлег.

Сентябрь 1841, 1848

Бастей

Что за бури прошли,

Что за чудо здесь было?

Море ль здесь перерыло

Лоно твердой земли?

Изверженье ли ада

Сей гранитный хаос?

На утесе — утес,

На громаде — громада!

Все здесь глушь, дичь и тень!

А у горных подножий

Тих и строен мир божий,

Улыбается день;

Льется Эльба, сияя,

Словно зеркальный путь,

Словно зыбкую ртуть

Полосой разливая.

Рек и жизнь, и краса —

По волнам лодок стая

Мчится, быстро мелькая,

Распустив паруса.

Вот громадой плавучей

Пропыхтел пароход.

Неба яхонтный свод

Закоптил дымной тучей;

Бархат пестрых лугов,

Храмы, замки, беседки

И зеленые сетки

Виноградных садов;

Жатвы свежее злато,

Колыхаясь, горит;

Все так чудно глядит,

Все так пышно, богато!

Там — в игривых лучах

Жизни блеск, скоротечность;

Здесь — суровая вечность

На гранитных столпах.

1853

«О Русский Бог!..»

О Русский Бог! Как встарь, Ты нам Заступник буди!

И погибающей России внемля крик,

Яви Ты миру вновь: и как ничтожны люди,

И как Единый Ты велик!

Осень 1854

Молитвенные думы

Пушкин сказал:

«Мы все учились понемногу,

Чему-нибудь и как-нибудь».

Мы также могли бы сказать:

Все молимся мы понемногу,

Кое-когда и кое-как.

(Из частного разговора)

Хотел бы до того дойти я, чтоб свободно,

И тайно про себя, и явно, всенародно,

Пред каждой церковью, прохожих не стыдясь,

Сняв шляпу и крестом трикратно осенясь,

Оказывал и я приверженность святыне.

Как делали отцы, как делают и ныне

В сердечной простоте смиренные сыны,

Все боле, с каждым днем, нам чуждой старины.

Обычай, искони сочувственный народу.

Он с крестным знаменем прошел огонь и воду,

Возрос и возмужал средь славы и тревог.

Им свято осенив семейный свой порог,

Им наша Русь слывет, в урок нам, Русь святая;

Им немощи свои и язвы прикрывая,

И грешный наш народ, хоть в искушеньях слаб,

Но помнит, что он сын Креста и Божий Раб,

Что Промысла к нему благоволеньем явным

В народах он слывет народом православным.

Но этим именем, прекраснейшим из всех,

Нас небо облекло, как в боевой доспех.

Чтоб нам не забывать, что средь житейской битвы

Оружье лучшее смиренье и молитвы.

Что следует и нам по скорбному пути

С благим Учителем свой тяжкий крест нести.

Не дай нам Бог во тьме и суете житейской

Зазнаться гордостью и спесью фарисейской,

Чтоб святостью своей, как бы другим в упрек,

Хвалиться, позабыв, что гордость есть порок.

Не в славу, не в почет народные скрижали

Родную нашу Русь святой именовали,

Но в назиданье нам, в ответственность, в завет;

Чтоб сберегали мы первоначальных лет

Страх Божий и любовь и чистый пламень веры,

Чтоб добрые дела и добрые примеры,

В их древней простоте завещанные нам,

Мы цельно передать смогли своим сынам;

Чтоб Божий мир для нас был школой изученья,

Чтоб не ленились мы на жатву просвещенья.

Чтоб сердцу не в ущерб и вере не в подрыв,

Наукою народ себя обогатив,

Шел доблестно вперед, судьбам своим послушно,

Не отрекаяся от предков малодушно.

Приличий светских долг желая соблюсти,

Ведь кланяемся мы знакомым по пути,

Будь выше нас они иль будь они нас ниже,

А Церковь разве нам не всех знакомых ближе?

Она встречает нас при входе нашем в мир,

В скорбь предлагает нам врачующий свой мир

И, с нами радуясь и радости и счастью,

Благословляет их своей духовной властью.

Когда над нами час ударит роковой,

Она нас с берега проводит на другой,

И в этот темный путь, где все нас разом бросит,

Одна ее звезда луч упованья вносит;

За нас и молится и поминает нас,

Когда уж на земле давно наш след угас,

Когда и в той среде, где мы сильны так были,

Уже другим звеном пробел наш заменили.

Нам Церковь, в жизнь и смерть, заботливая мать, —

А мы ленимся ей сыновний долг воздать?

А мы, рабы сует, под их тяжелой ношей,

Чтоб свет насмешливый не назвал нас святошей,

Чтоб не поставил нас он с чернью наряду,

Приносим в жертву крест подложному стыду.

Иль в наших немощах, в унынии бессилья,

Подчас не нужны нам молитвенные крылья,

Чтоб сеять мрак и сон с отягощенных вежд,

Чтоб духом возлетать в мир лучший, в мир надежд,

Мир нам неведомый, но за чертой земною

Мир предугаданный пророческой тоскою?

Когда земной соблазн и мира блеск и шум,

Как хмелем обдают наш невоздержный ум,

Одна молитвою навеянная дума

Нас может отрезвить от суеты и шума,

Нас может отрешить, хоть мельком, хоть на миг,

От уловивших нас страстей, от их вериг,

Которые, хотя и розами обвиты,

В нас вносят глубоко рубец свой ядовитый.

Среди житейских битв уязвленным бойцам

Молитва отдых будь и перемирье нам!

Заутра новый бой. Окрепнем духом ныне.

Усталым странникам, скитальцам по пустыне,

Под зноем солнечным, палящим нашу грудь,

Когда и долог был и многотруден путь,

И ждут нас впереди труды и битвы те же,

Нам нужно пальмы тень и горстью влаги свежей

Из ближнего ручья пыл жажды утолить.

Родник глубок и чист: готов он в нас пролить

Живую благодать святой своей прохлады;

Родник сей манит нас, но мы ему не рады

И, очи отвратив от светлого ручья,

Бежим за суетой по дебрям бытия.

Наш разум, омрачась слепым высокомерьем,

Готов признать мечтой и детским суеверьем

Все, что не может он подвесть под свой расчет.

Но разве во сто раз не суеверней тот,

Кто верует в себя, а сам себе загадкой,

Кто гордо оперся на свой рассудок шаткой

И в нем боготворит свой собственный кумир,

Кто, в личности своей сосредоточив мир,

Берется доказать, как дважды два четыре,

Все недоступное ему в душе и в мире?

1850-е

Ферней

Гляжу на картины живой панорамы.

И чудный рисунок и чудные рамы!

Не знаешь — что горы, не знаешь — что тучи;

Но те и другие красою могучей

Вдали громоздятся по скатам небес.

Великий художник и зодчий великой

Дал жизнь сей природе, красивой и дикой,

Вот радуга пышно сквозь тучи блеснула,

Широко полнеба она обогнула

И в горы краями дуги уперлась.

Любуюсь красою воздушной сей арки:

Как свежие краски прозрачны и ярки!

Как резко и нежно слились их оттенки!

А горы и тучи, как зданья простенки,

За аркой чернеют в глубокой дали.

На ум мне приходит владелец Фернея:

По праву победы он, веком владея,

Спасаясь под тенью спокойного крова,

Владычеством мысли, владычеством слова,

Царь, волхв и отшельник, господствовал здесь.

Но внешнего мира волненья и грозы,

Но суетной славы цветы и занозы,

Всю мелочь, всю горечь житейской тревоги,

Талантом богатый, покорством убогий,

С собой перенес он в свой тихий приют.

И, на горы глядя, спускался он ниже:

Он думал о свете, о шумном Париже;

Карая пороки, ласкал он соблазны;

Царь мысли, жрец мысли, свой скипетр алмазный,

Венец свой нечестьем позорил и он.

Паря и блуждая, уча и мороча,

То мудрым глаголом гремя иль пророча,

То злобной насмешкой вражды и коварства,

Он, падший изгнанник небесного царства,

В сосуд свой священный отраву вливал.

Страстей возжигатель, сам в рабстве у страсти,

Не мог покориться мирительной власти

Природы бесстрастной, разумно-спокойной,

С такою любовью и роскошью стройной

Пред ним расточавшей богатства свои.

Не слушал он гласа ее вдохновений:

И дня лучезарность, и сумрака тени,

Природы зерцала, природы престолы,

Озера и горы, дубравы и долы —

Все мертвою буквой немело пред ним.

И, Ньютона хладным умом толкователь,

Всех таинств созданья надменный искатель,

С наставником мудрым душой умиленной

Не падал с любовью пред богом вселенной,

Творца он в творенье не мог возлюбить.

А был он сподвижник великого дела:

Божественной искрой в нем грудь пламенела;

Но дикие бури в груди бушевали,

Но гордость и страсти в пожар раздували

Ту искру, в которой таилась любовь.

Но бросить ли камень в твой пепел остылый,

Боец, в битвах века растративший силы?

О нет, не укором, а скорбью глубокой

О немощах наших и в доле высокой

Я, грешника славы, тебя помяну!

1859

Царскосельский сад зимою

1

С улыбкою оледенелой

Сошла небес суровых дочь,

И над землей сребристо-белой

Белеет северная ночь.

Давно ль здесь пестротою чудной

Сапфир, рубин и бирюза

Сливались с тенью изумрудной,

Чаруя жадные глаза?

Зимы покров однообразный

Везде сменил наряд цветной,

Окован сад броней алмазной

Рукой волшебницы седой.

В дому семьи осиротелой,

Куда внезапно смерть вошла,

Задернуты завесой белой

С златою рамой зеркала.

Так снежной скатертью печальной

Покрыты и объяты сном

И озеро с волной зерцальной,

И луг с цветным своим ковром.

Природа в узах власти гневной,

С смертельной белизной в лице,

Спит заколдованной царевной

В своем серебряном дворце.

2

Но и природы опочившей

Люблю я сон и тишину:

Есть прелесть в ней, и пережившей

Свою прекрасную весну.

Есть жизнь и в сей немой картине,

И живописен самый мрак:

Деревьям почерневшим иней

Дал чудный образ, чудный лак.

Обрызгал их холодным блеском

Своих граненых хрусталей,

Он вьется ярким арабеском

Вдоль обезлиственных ветвей.

Твой Бенвенуто, о Россия,

Наш доморощенный мороз

Вплетает звезды ледяные

В венки пушисто-снежных роз.

Кует он дивные изделья

Зиме, зазнобушке своей,

И наряжает в ожерелья

Он шею, мрамора белей.

3

Когда наступит вечер длинный,

Объятый таинством немым,

Иду один я в сад пустынный

Бродить с раздумием своим.

И много призрачных видений

И фантастических картин

Мелькают, вынырнув из тени

Иль соскочив с лесных вершин.

Они сшибаются друг с другом

И, налетев со всех сторон,

То нежат лаской, то испугом

Тревожат мыслей чуткий сон.

А между тем во тьме безбрежной

Оцепенело все кругом,

В волшебном царстве ночи снежной,

В саду, обросшем серебром.

Но в этой тишине глубокой,

Питающей дремоту дум,

Местами слышен одинокой

Переливающийся шум.

Под хладной снежной пеленою

Тень жизни внутренней слышна,

И, с камней падая, с волною

Перекликается волна.

22 ноября 1861, Царское Село

В Севастополе

Здесь есть святыня, русская святыня,

Великих жертв, великой скорби край,

Но торжеством вещественным, гордыня,

Пред скорбью сей себя не величай.

Богатыря на поединок честный

Расчетливый враг вызвать не посмел,

На одного клич поднял повсеместный

И на него ордами полетел.

Насильством враг венчал свою гордыню,

Над камнями победу одержал,

Он разгромил бездушную твердыню,

Но русский дух в паденьи устоял.

Здесь понесла свой тяжкий крест Россия;

Но этот крест — сокровище для нас;

Таятся в нем страданья нам родные;

Страдал и Тот, Кто мир страданьем спас.

Сей крест облит великодушной кровью,

Прославлен он духовным торжеством,

И перед ним с сыновнею любовью

Склоняемся мы набожным челом.

Целуем мы сии святые раны,

Живые мощи доблестных бойцов;

И пепел сей, и мертвые курганы

Красноречивей всех похвальных слов.

На нас от сих развалин скорбью веет,

Но мужеством воспламеняет грудь,

И молча путник здесь благоговеет,

И падших он дерзнет ли упрекнуть?

Нет, не кладбище здесь народной славы:

Из камней сих в сияньи восстает

Алтарь любви нетленный, величавый,

Отечества святыня и кивот.

Из рода в род помянем эти бои,

Вас, мученики, жертвы злой судьбы,

Вас, павшие, как падают герои

В последний час отчаянной борьбы.

Тень и твою, наш Царь многострадальный,

Встречаем мы средь славных сих могил,

Отселе грудь твою осколок дальный

Глубокой язвой смертно поразил.

Здесь за тебя и за Россию пали

Бойцы, которых Бог к себе призвал;

Под жгучей болью доблестной печали

И ты за них и за Россию пал.

Ты лепту внес в кровавую годину,

Твой каждый день был беспощадный бой,

И тихий одр, где встретил ты кончину,

Царь-богатырь, был Севастополь твой.

Здесь при тебе чета твоих героев,

С Корниловым Нахимов и при них

Весь светлый лик христолюбивых воев,

Которых прах лежит у стен родных.

Мир вам с небес, вам, труженикам битвы,

С венцом терновым славы на челе,

Вам вечные и память, и молитвы

В сердцах родных и на родной земле!

А ты, могучий град, — теперь обломки,

Свои преданья набожно храни,

И тризною достойною потомки

Отпразднуют развалины твои!

Октябрь 1867

Из Царского Села в Ливадию

(осенью 1871 года)

Посвящается Елисавете Дмитриевне Милютиной

Смотрю я вашим Аюдагом,

В берлоге, как медведь, сижу,

Иль медленно, медвежьим шагом

В саду пустынном я брожу.

Но, как медведю, ради скуки

Сосать мне лапу не под стать:

Мои так исхудали руки,

Что в них уж нечего сосать.

И ум, и сердце исхудали;

Побит морозом жизни цвет.

Того, которого вы знали,

Того уж Вяземского нет.

Есть разве темное преданье

О светлой некогда судьбе,

На хладном гробе начертанье,

Поминки по самом себе.

Там, где сияньем, вечно новым,

Ласкается к вам южный день,

Вы помяните добрым словом

Мою тоскующую тень.

1871

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

К портрету Жуковского

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль,

И, внемля им, вздохнет о славе младость,

Утешится безмолвная печаль

И резвая задумается радость.

Май 1818

Возрождение

Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит.

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней.

1819

Узник

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно.

Зовет меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай, улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»

1822

Демон

В те дни, когда мне были новы

Все впечатленья бытия —

И взоры дев, и шум дубровы,

И ночью пенье соловья —

Когда возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь

И вдохновенные искусства

Так сильно волновали кровь, —

Часы надежд и наслаждений

Тоской внезапной осеня,

Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

1–8 декабря 1823

К морю

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

Моей души предел желанный!

Как часто по брегам твоим

Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим!

Как я любил твои отзывы,

Глухие звуки, бездны глас

И тишину в вечерний час,

И своенравные порывы!

Смиренный парус рыбарей,

Твоею прихотью хранимый,

Скользит отважно средь зыбей:

Но ты взыграл, неодолимый,

И стая тонет кораблей.

Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,

Тебя восторгами поздравить

И по хребтам твоим направить

Мой поэтической побег!

Ты ждал, ты звал… я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я…

О чем жалеть? Куда бы ныне

Я путь беспечный устремил?

Один предмет в твоей пустыне

Мою бы душу поразил.

Одна скала, гробница славы…

Там погружались в хладный сон

Воспоминанья величавы:

Там угасал Наполеон.

Там он почил среди мучений.

И вслед за ним, как бури шум,

Другой от нас умчался гений,

Другой властитель наших дум.

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, взволнуйся непогодой:

Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,

Он духом создан был твоим:

Как ты, могущ, глубок и мрачен,

Как ты, ничем неукротим.

Мир опустел… Теперь куда же

Меня б ты вынес, океан?

Судьба людей повсюду та же:

Где благо, там уже на страже

Иль просвещенье, иль тиран.

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слышать буду

Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,

Твои скалы, твои заливы,

И блеск, и тень, и говор волн.

1824

К ***

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный,

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

<19 июля 1825>

19 октября

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто по неволе

И скроется за край окружных гор.

Пылай, камин, в моей пустынной келье;

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье,

Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,

С кем долгую запил бы я разлуку,

Кому бы мог пожать от сердца руку

И пожелать веселых много лет.

Я пью один; вотще воображенье

Вокруг меня товарищей зовет;

Знакомое не слышно приближенье,

И милого душа моя не ждет.

Я пью один, и на брегах Невы

Меня друзья сегодня именуют…

Но многие ль и там из вас пируют?

Еще кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?

Кого от вас увлек холодный свет?

Чей глас умолк на братской перекличке?

Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,

С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит, и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашел привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О, волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе

Прекрасных лет первоначальны нравы:

Лицейский шум, лицейские забавы

Средь бурных волн мечталися тебе;

Ты простирал из-за моря нам руку,

Ты нас одних в младой душе носил

И повторял: «На долгую разлуку

Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он как душа неразделим и вечен —

Неколебим, свободен и беспечен

Срастался он под сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

Из края в край преследуем грозой,

Запутанный в сетях судьбы суровой,

Я с трепетом на лоно дружбы новой,

Устав, приник ласкающей главой…

С мольбой моей печальной и мятежной,

С доверчивой надеждой первых лет,

Друзьям иным душой предался нежной;

Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,

В обители пустынных вьюг и хлада,

Мне сладкая готовилась отрада:

Троих из вас, друзей моей души,

Здесь обнял я. Поэта дом опальный,

О Пущин мой, ты первый посетил;

Ты усладил изгнанья день печальный,

Ты в день его Лицея превратил.

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе — фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Все тот же ты для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:

Но невзначай проселочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись.

Когда постиг меня судьбины гнев,

Для всех чужой, как сирота бездомный,

Под бурею главой поник я томной

И ждал тебя, вещун пермесских дев,

И ты пришел, сын лени вдохновенный,

О Дельвиг мой: твой голос пробудил

Сердечный жар, так долго усыпленный,

И бодро я судьбу благословил.

С младенчества дух песен в нас горел,

И дивное волненье мы познали;

С младенчества две музы к нам летали,

И сладок был их лаской наш удел:

Но я любил уже рукоплесканья,

Ты гордый пел для муз и для души;

Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,

Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты;

Прекрасное должно быть величаво:

Но юность нам советует лукаво,

И шумные нас радуют мечты…

Опомнимся — но поздно! и уныло

Глядим назад, следов не видя там.

Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,

Мой брат родной по музе, по судьбам?

Пора, пора! душевных наших мук

Не стоит мир; оставим заблужденья!

Сокроем жизнь под сень уединенья!

Я жду тебя, мой запоздалый друг —

Приди; огнем волшебного рассказа

Сердечные преданья оживи;

Поговорим о бурных днях Кавказа,

О Шиллере, о славе, о любви.

Пора и мне… пируйте, о друзья!

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я,

Исполнится завет моих мечтаний;

Промчится год, и я явлюся к вам!

О сколько слез и сколько восклицаний,

И сколько чаш, подъятых к небесам!

И первую полней, друзья, полней!

И всю до дна в честь нашего союза!

Благослови, ликующая муза,

Благослови: да здравствует Лицей!

Наставникам, хранившим юность нашу,

Всем честию, и мертвым и живым,

К устам подъяв признательную чашу,

Не помня зла, за благо воздадим.

Полней, полней! и сердцем возгоря,

Опять до дна, до капли выпивайте!

Но за кого? о други, угадайте…

Ура, наш царь! так! выпьем за царя.

Он человек! им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал Лицей.

Пируйте же, пока еще мы тут!

Увы, наш круг час от часу редеет;

Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;

Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему…

Кому ж из нас под старость день Лицея

Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость и лишний, и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой…

Пускай же он с отрадой хоть печальной

Тогда сей день за чашей проведет,

Как ныне я, затворник ваш опальный,

Его провел без горя и забот.

10–20 октября 1825

Зимний вечер

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя,

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит.

Наша ветхая лачужка

И печальна, и темна.

Что же ты, моя старушка,

Приумолкла у окна?

Или бури завываньем

Ты, мой друг, утомлена,

Или дремлешь под жужжаньем

Своего веретена?

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила;

Спой мне песню, как девица

За водой поутру шла.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя.

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

1825

Пророк

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый Серафим

На перепутьи мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный, и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

24 июля — 3 сентября 1826

Стансы

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца,

Но нравы укротил наукой,

И был от буйного стрельца

Пред ним отличен Долгорукой.

Самодержавною рукой

Он смело сеял просвещенье,

Не презирал страны родной:

Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

22 декабря 1826

Поэт

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикой и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

15 августа 1827

Воспоминание

Когда для смертного умолкнет шумный день,

И на немые стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

19 мая 1828

Предчувствие

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Бурной жизнью утомленный,

Равнодушно бури жду:

Может быть, еще спасенный,

Снова пристань я найду…

Но предчувствуя разлуку,

Неизбежный, грозный час,

Сжать твою, мой ангел, руку

Я спешу в последний раз.

Ангел кроткий, безмятежный,

Тихо молви мне: прости,

Опечалься: взор свой нежный

Подыми иль опусти;

И твое воспоминанье

Заменит душе моей

Силу, гордость, упованье

И отвагу юных дней.

1828

Анчар

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит — один во всей вселенной.

Природа жаждущих степей

Его в день гнева породила,

И зелень мертвую ветвей

И корни ядом напоила.

Яд каплет сквозь его кору,

К полудню растопясь от зною,

И застывает ввечеру

Густой прозрачною смолою.

К нему и птица не летит

И тигр нейдет — лишь вихорь черный

На древо смерти набежит

И мчится прочь уже тлетворный.

И если туча оросит,

Блуждая, лист его дремучий,

С его ветвей уж ядовит

Стекает дождь в песок горючий.

Но человека человек

Послал к анчару властным взглядом,

И тот послушно в путь потек

И к утру возвратился с ядом.

Принес он смертную смолу

Да ветвь с увядшими листами,

И пот по бледному челу

Струился хладными ручьями;

Принес — и ослабел и лег

Под сводом шалаша на лыки,

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки.

А князь тем ядом напитал

Свои послушливые стрелы,

И с ними гибель разослал

К соседям в чуждые пределы.

1828

Поэт и толпа

Procul este, profani <См. перевод>.

Поэт по лире вдохновенной

Рукой рассеянной бряцал.

Он пел — а хладный и надменный

Кругом народ непосвященный

Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:

«Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

О чем бренчит? чему нас учит?

Зачем сердца волнует, мучит,

Как своенравный чародей?

Как ветер песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна:

Какая польза нам от ней?»

Поэт

Молчи, бессмысленный народ.

Поденщик, раб нужды, забот!

Несносен мне твой ропот дерзкой,

Ты червь земли, не сын небес;

Тебе бы пользы все — на вес

Кумир ты ценишь Бельведерской.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь.

Чернь

Нет, если ты небес избранник,

Свой дар, божественный посланник,

Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй.

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки.

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

Подите прочь — какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры; —

Довольно с вас, рабов безумных!

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор, — полезный труд!

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

1828

«На холмах Грузии лежит ночная мгла…»

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

15 мая 1829

Зимнее утро

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный —

Пора, красавица, проснись:

Открой сомкнуты негой взоры

Навстречу северной Авроры,

Звездою севера явись!

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась;

Луна, как бледное пятно,

Сквозь тучи мрачные желтела,

И ты печальная сидела —

А нынче… погляди в окно:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

Вся комната янтарным блеском

Озарена. Веселым треском

Трещит затопленная печь.

Приятно думать у лежанки.

Но знаешь: не велеть ли в санки

Кобылку бурую запречь?

Скользя по утреннему снегу,

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня.

3 ноября 1829

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все сойдем под вечны своды —

И чей-нибудь уж близок час.

Гляжу ль на дуб уединенный,

Я мыслю: патриарх лесов

Переживет мой век забвенный,

Как пережил он век отцов.

Младенца ль милого ласкаю,

Уже я думаю: прости!

Тебе я место уступаю;

Мне время тлеть, тебе цвести.

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать.

И где мне смерть пошлет судьбина?

В бою ли, в странствии, в волнах?

Или соседняя долина

Мой примет охладелый прах?

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне все б хотелось почивать.

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

26 декабря 1829

Поэту

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

7 июля 1830

Бесы

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин…

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи

Коням, барин, тяжело;

Вьюга мне слипает очи;

Все дороги занесло;

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,

Дует, плюет на меня;

Вон — теперь в овраг толкает

Одичалого коня;

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной;

Там сверкнул он искрой малой

И пропал во тьме пустой».

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали… «Что там в поле?» —

«Кто их знает? пень иль волк?»

Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

1829–1830

Элегия

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино — печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть — на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

8 сентября 1830

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздается близ меня.

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня…

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шопот?

Укоризна, или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовешь или пророчишь?

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…

Октябрь 1830

Эхо

Ревет ли зверь в лесу глухом,

Трубит ли рог, гремит ли гром,

Поет ли дева за холмом —

На всякой звук

Свой отклик в воздухе пустом

Родишь ты вдруг.

Ты внемлешь грохоту громов

И гласу бури и валов,

И крику сельских пастухов —

И шлешь ответ;

Тебе ж нет отзыва… Таков

И ты, поэт!

Осень 1831

Осень

(отрывок)

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?

Державин

I

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей;

Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.

Журча еще бежит за мельницу ручей,

Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает

В отъезжие поля с охотою своей,

И страждут озими от бешеной забавы,

И будит лай собак уснувшие дубравы.

II

Теперь моя пора: я не люблю весны;

Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;

Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.

Суровою зимой я более доволен,

Люблю ее снега; в присутствии луны

Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,

Когда под соболем, согрета и свежа,

Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

III

Как весело, обув железом острым ноги,

Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!

А зимних праздников блестящие тревоги?…

Но надо знать и честь; полгода снег да снег,

Ведь это наконец и жителю берлоги,

Медведю надоест. Нельзя же целый век

Кататься нам в санях с Армидами младыми,

Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

IV

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Ты, все душевные способности губя,

Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;

Лишь как бы напоить, да освежить себя —

Иной в нас мысли нет, и жаль зимы-старухи,

И, проводив ее блинами и вином,

Поминки ей творим мороженым и льдом.

V

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,

Из годовых времен я рад лишь ей одной,

В ней много доброго; любовник не тщеславный,

Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

VI

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится. На смерть осуждена,

Бедняжка клонится без ропота, без гнева.

Улыбка на устах увянувших видна;

Могильной пропасти она не слышит зева;

Играет на лице еще багровый цвет.

Она жива еще сегодня, завтра нет.

VII

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса,

В их сенях ветра шум и свежее дыханье,

И мглой волнистою покрыты небеса,

И редкий солнца луч, и первые морозы,

И отдаленные седой зимы угрозы.

VIII

И с каждой осенью я расцветаю вновь;

Здоровью моему полезен русской холод;

К привычкам бытия вновь чувствую любовь:

Чредой слетает сон, чредой находит голод;

Легко и радостно играет в сердце кровь,

Желания кипят — я снова счастлив, молод,

Я снова жизни полн — таков мой организм

(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

IX

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,

Махая гривою, он всадника несет,

И звонко под его блистающим копытом

Звенит промерзлый дол, и трескается лед.

Но гаснет краткий день, и в камельке забытом

Огонь опять горит — то яркий свет лиет,

То тлеет медленно — а я пред ним читаю,

Иль думы долгие в душе моей питаю.

X

И забываю мир — и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем,

И пробуждается поэзия во мне:

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем —

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

XI

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута — и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,

Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут

Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;

Громада двинулась и рассекает волны.

XII

Плывет. Куда ж нам плыть?…

………………………

………………………

Октябрь — начало ноября 1833

«Пора, мой друг, пора…»

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

1834

Полководец

У русского царя в чертогах есть палата:

Она не золотом, не бархатом богата;

Не в ней алмаз венца хранится за стеклом:

Но сверху до низу, во всю длину, кругом,

Своею кистию свободной и широкой

Ее разрисовал художник быстроокой.

Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн,

Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,

Ни плясок, ни охот, — а все плащи, да шпаги,

Да лица, полные воинственной отваги.

Толпою тесною художник поместил

Сюда начальников народных наших сил,

Покрытых славою чудесного похода

И вечной памятью двенадцатого года.

Нередко медленно меж ими я брожу

И на знакомые их образы гляжу,

И, мнится, слышу их воинственные клики.

Из них уж многих нет; другие, коих лики

Еще так молоды на ярком полотне,

Уже состарелись и никнут в тишине

Главою лавровой…

Но в сей толпе суровой

Один меня влечет всех больше. С думой новой

Всегда остановлюсь пред ним — и не свожу

С него моих очей. Чем долее гляжу,

Тем более томим я грустию тяжелой.

Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,

Высоко лоснится, и, мнится, залегла

Там грусть великая. Кругом — густая мгла;

За ним — военный стан. Спокойный и угрюмый,

Он, кажется, глядит с презрительною думой.

Свою ли точно мысль художник обнажил,

Когда он таковым его изобразил,

Или невольное то было вдохновенье, —

Но Доу дал ему такое выраженье.

О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:

Все в жертву ты принес земле тебе чужой.

Непроницаемый для взгляда черни дикой,

В молчаньи шел один ты с мыслию великой,

И в имени твоем звук чуждый не взлюбя,

Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

И долго, укреплен могущим убежденьем,

Ты был неколебим пред общим заблужденьем;

И на полупути был должен наконец

Безмолвно уступить и лавровый венец,

И власть, и замысел, обдуманный глубоко, —

И в полковых рядах сокрыться одиноко.

Там, устарелый вождь! как ратник молодой,

Свинца веселый свист заслышавший впервой,

Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —

Вотще! —

………………………

………………………

О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!

7 апреля 1835

«…Вновь я посетил…»

…Вновь я посетил

Тот уголок земли, где я провел

Изгнанником два года незаметных.

Уж десять лет ушло с тех пор — и много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я — но здесь опять

Минувшее меня объемлет живо,

И, кажется, вечор еще бродил

Я в этих рощах.

Вот опальный домик,

Где жил я с бедной нянею моей.

Уже старушки нет — уж за стеною

Не слышу я шагов ее тяжелых,

Ни кропотливого ее дозора.

Вот холм лесистый, над которым часто

Я сиживал недвижим — и глядел

На озеро, воспоминая с грустью

Иные берега, иные волны…

Меж нив златых и пажитей зеленых

Оно синея стелется широко;

Через его неведомые воды

Плывет рыбак и тянет за собой

Убогой невод. По брегам отлогим

Рассеяны деревни — там за ними

Скривилась мельница, насилу крылья

Ворочая при ветре…

На границе

Владений дедовских, на месте том,

Где в гору подымается дорога,

Изрытая дождями, три сосны

Стоят — одна поодаль, две другие

Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо

Я проезжал верхом при свете лунном,

Знакомым шумом шорох их вершин

Меня приветствовал. По той дороге

Теперь поехал я, и пред собою

Увидел их опять. Они все те же,

Все тот же их, знакомый уху шорох —

Но около корней их устарелых

(Где некогда все было пусто, голо)

Теперь младая роща разрослась,

Зеленая семья; кусты теснятся

Под сенью их как дети. А вдали

Стоит один угрюмый их товарищ

Как старый холостяк, и вкруг него

По-прежнему все пусто.

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего. Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Веселых и приятных мыслей полон,

Пройдет он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет.

26 сентября 1836

(Из Пиндемонти)

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги,

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.*

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависить от властей, зависить от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

— Вот счастье! вот права…

5 июля 1836

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

Exegi monumentum

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокой век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспоривай глупца.

21 августа 1836

Антон Антонович Дельвиг (1798–1831)

Элегия

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, —

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!

Зачем вы начертались так

На памяти моей,

Единый молодости знак,

Вы, песни прошлых дней!

Я горько долы и леса

И милый взгляд забыл, —

Зачем же ваши голоса

Мне слух мой сохранил!

Не возвратите счастья мне,

Хоть дышит в вас оно!

С ним в промелькнувшей старине

Простился я давно.

Не нарушайте ж, я молю,

Вы сна души моей

И слова страшного «люблю»

Не повторяйте ей!

1821 или 1822

Н. М. Языкову

(сонет)

Младой певец, дорогою прекрасной

Тебе идти к парнасским высотам,

Тебе венок (поверь моим словам)

Плетет Амур с каменой сладкогласной.

От ранних лет я пламень не напрасный

Храню в душе, благодаря богам,

Я им влеком к возвышенным певцам

С какою-то любовию пристрастной.

Я Пушкина младенцем полюбил,

С ним разделял и грусть и наслажденье,

И первый я его услышал пенье

И за себя богов благословил,

Певца Пиров я с музой подружил

И славой их горжусь в вознагражденье.

1822

Русская песня

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Ты куда, куда летишь,

Где всю ночку пропоешь?

Кто-то бедная, как я,

Ночь прослушает тебя,

Не смыкаючи очей,

Утопаючи в слезах?

Ты лети, мой соловей,

Хоть за тридевять земель,

Хоть за синие моря,

На чужие берега;

Побывай во всех странах,

В деревнях и в городах:

Не найти тебе нигде

Горемышнее меня.

У меня ли у младой

Дорог жемчуг на груди,

У меня ли у младой

Жар-колечко на руке,

У меня ли у младой

В сердце миленький дружок.

В день осенний на груди

Крупный жемчуг потускнел,

В зимню ночку на руке

Распаялося кольцо,

А как нынешней весной

Разлюбил меня милой.

1825

<Русская песня>

Как за реченькой слободушка стоит,

По слободке той дороженька бежит,

Путь-дорожка широка, да не длинна,

Разбегается в две стороны она:

Как налево — на кладбище к мертвецам,

А направо — к закавказским молодцам,

Грустно было провожать мне, молодой,

Двух родимых и по той, и по другой:

Обручальника по левой проводя,

С плачем матерью-землей покрыла я;

А налетный друг уехал по другой,

На прощанье мне кивнувши головой.

1828

Грусть

Счастлив, здоров я! Что ж сердце грустит? Грустит не о прежнем;

Нет! Не грядущего страх жмет и волнует его.

Что же? Иль в миг сей родная душа расстается с землею?

Иль мной оплаканный друг вспомнил на небе меня?

1829

Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846)

Грибоедову

Увы, мой друг, как трудно совершенство!

И мне его достигнуть ли когда?

Я рано назвал призраком блаженство —

Ужель и дар мой и восторг мечта?

А если нет, избегну ли забвенья?

Не схватит ли меня, до достиженья,

Когда уже мне видится венок,

В средине самой моего теченья

Неумолимый рок?

Жилец возвышенного мира,

Я вечно буду чужд земных цепей.

Но, ах! меня спасет ли лира?

Избегну ли расставленных сетей?

Как мне внизу приметить гнусных змей?

Быть может, их нога моя попрала,

И уж острят убийственные жала!

Но ты, ты возлетишь над песнями толпы!

Тебе дарованы, Певец, рукой судьбы

Душа живая, пламень чувства,

Веселье светлое и тихая любовь,

Златые таинства высокого искусства

И резво-скачущая кровь!

О! если я сойду к брегам туманной Леты

Как неизвестная, немая тень, —

Пусть образ мой, душой твоей согретый,

Еще раз узрит день! —

Я излечу на зов твой из могилы,

Развью раскованные крилы,

К златому солнцу воспарю —

И жадно погружусь в бессмертную зарю!

1821, Тифлис

К Пушкину

Мой образ, друг минувших лет,

Да оживет перед тобою!

Тебя приветствую, Поэт!

Одной постигнуты судьбою,

Мы оба бросили тот свет,

Где мы равно терзались оба,

Где клевета, любовь и злоба

Размучили обоих нас!

И не далек, быть может, час,

Когда при черном входе гроба

Иссякнет нашей жизни ключ;

Когда погаснет свет денницы,

Крылатый, бледный блеск зарницы,

В осеннем небе хладный луч!

Но се — в душе моей унылой

Твой чудный Пленник повторил

Всю жизнь мою волшебной силой

И скорбь немую пробудил!

Увы! как он, я был изгнанник,

Изринут из страны родной

И рано, безотрадный странник,

Вкушать был должен хлеб чужой!

Куда, преследован врагами,

Куда, обманут от друзей,

Я не носил главы своей,

И где веселыми очами

Я зрел светило ясных дней?

Вотще в пучинах тихоструйных

Я в ночь, безмолвен и уныл,

С убийцей-гондольером плыл,[15]

Вотще на поединках бурных

Я вызывал слепой свинец:

Он мимо горестных сердец

Разит сердца одних счастливых!

Кавказский конь топтал меня,

И жив в скалах тех молчаливых

Я встал из-под копыт коня!

Воскрес на новые страданья,

Стал снова верить в упованье,

И снова дикая любовь

Огнем свирепым сладострастья

Зажгла в увядших жилах кровь

И чашу мне дала несчастья!

На рейнских пышных берегах,

В Лютеции, в столице мира,

В Гесперских радостных садах,

На смежных небесам горах,

О коих сладостная лира

Поет в златых твоих стихах,

Близ древних рубежей Персиды,

Средь томных северных степей —

Я был добычей Немезиды,

Я был игралищем страстей!

Но не ропщу на провиденье:

Пусть кроюсь ранней сединой,

Я молод пламенной душой;

Во мне не гаснет вдохновенье,

И по нему, товарищ мой,

Когда, средь бурь мятежной жизни,

В святой мы встретимся отчизне,

Пусть буду узнан я тобой.

Апрель — май 1822

Участь поэтов

О сонм глупцов бездушных и счастливых!

Вам нестерпим кровавый блеск венца.

Который на чело певца

Кладет рука камен, столь поздно справедливых!

Так радуйся ж, презренная толпа,

Читай былых и наших дней скрыжали:

Пророков гонит черная судьба;

Их стерегут свирепые печали;

Они влачат по мукам дни свои,

И в их сердца впиваются змии.

Ах, сколько вижу я неконченных созданий,

Манивших душу прелестью надежд,

Залогов горестных за пламень дарований,

Миров, разрушенных злодействами невежд!

Того в пути безумие схватило

(Счастливец! от тебя оно сокрыло

Картину их постыдных дел;

Так! я готов сказать: завиден твой удел!),

Томит другого дикое изгнанье;

Мрут с голоду Камоенс и Костров;

Ш<ихматова> бесчестит осмеянье.

Клеймит безумный лепет остряков, —

Но будет жить в веках певец Петров!

Потомство вспомнит их бессмертную обиду

И призовет на прах их Немезиду!

1823

<Вяземскому>

Когда, воспрянув ото сна,

Воздвиглась, обновясь, Эллада

И вспыхла чудная война,

Рабов последняя ограда;

Когда их цепи пали в прах

И обуял крылатый страх

Толпу свирепых отоманов,

Толпу союзных им тиранов,

Гнетущих вековым жезлом

Немые Запада народы,

Казнящих ссылкой и свинцом

Возвышенных сынов Свободы, —

С Секванских слышал я брегов

Ваш клич, воскресшие герои,

Ваш радостный я слышал зов,

О вы, торжественные бои!

Хватая в нетерпеньи меч,

Я думал: там средь дивных сеч

Найду бессмертную кончину!

Но мне унылую судьбину

Послал неумолимый рок:

Мой темный жизненный поток

Безвестный потечет в истленье;

Увы, меня пожрет Забвенье!

А разве сохранит певца

Отважный голос упованья,

Мой стих, гремевший из изгнанья,

Разивший гордые сердца!

Развейся же, святое знамя,

Играй в воздушных высотах!

Не тщетное дано мне пламя;

Я волен даже и в цепях!

Чистейший жар в груди лелея,

Я ударяю по струнам;

Меня надзвездный манит храм —

Воссяду ли, счастливец, там

Близ Пушкина и близ Тиртея?

1823

Море сна

Мне ведомо море, седой океан:

Над ним беспредельный простерся туман.

Над ним лучезарный не катится щит;

Но звездочка бледная тихо горит.

И пусть океан сокровен и глубок —

Его не трепещет отважный нырок:

В него меня манит незанятый блеск,

Таинственный шепот и сладостный плеск.

В него погружаюсь один, молчалив,

Когда настает полуночный прилив,

И чуть до груди прикоснется волна,

В больную вливается грудь тишина.

И вдруг я на береге: будто знаком!

Гляжу и вхожу в очарованный дом:

Из окон любезные лица глядят,

И гласы приветные в слух мой летят.

Не милых ли сердцу я вижу друзей,

Когда-то товарищей жизни моей?

Все, все они здесь: удержать не могли

Ни рок их, ни люди, ни недра земли!

По-прежнему льется живой разговор;

По-прежнему светится дружеский взор…

При вещем сиянии райской звезды

Забыта разлука, забыты беды.

Но — ах! пред зарей наступает отлив,

И слышится мне неотрадный призыв:

Развеялось все — и мерцание дня

В пустыне глухой осветило меня!

1832

И tamo Господь

(Кн. Царств 3, гл. 19, ст. 11 и 12)

И был к нему от Господа глагол

И так вещал: «Воздвигнись в день грядущий

И там, в горах, покинув темный дол,

Пред Богом стань, — и пройдет Всемогущий!»

И се! возник в пустыне крепкий дух,

Великий ветр, и гласом завыванья

Наполнил прозорливца грудь и слух

И члены облил мразом содроганья.

И с корнем кедры вырывая вон,

И морем праха тьмя лицо лазури,

И скалы раздирая, мчится он;

Но Бог не в нем, Господь не в духе бури.

По вихре трус, и будто океан

Волнуется Иуды край священный,

Шатнулся и колеблется Ливан,

Как муж, вином столетним упоенный.

Но и не в трусе Бог. И глубь земли

Разверзлася, и пламенного тока

Густые волны, хлынув, потекли;

Но Господа не видит взор пророка.

Огонь потух, и замер треск и гром

(Так умолкает звонкий конский топот,

Теряясь постепенно), и потом

Пронесся в мир прохлады тонкий шепот:

И шепот тих, и сладостен, и мал,

И Бога тут узнал предвозвеститель,

Лицо закрыл и Господу предстал

И рек: «Тебе я внемлю, Вседержитель!»

24 марта 1835

19 октября 1836 года

Шумит поток времен; их темный вал

Вновь выплеснул на берег жизни нашей

Священный день, который полной чашей

В кругу друзей и я торжествовал…

Давно! — Европы страж, седой Урал,

И Енисей, и степи, и Байкал

Теперь меж нами. — На крылах печали

Любовью к вам несусь из темной дали.

Поминки нашей юности — и я

Их праздновать хочу, — воспоминанья,

В лучах дрожащих тихого мерцанья,

Воскресните! — Предстаньте мне, друзья;

Пусть созерцает вас душа моя,

Всех вас, Лицея нашего семья!

Я с вами был когда-то счастлив, молод, —

Вы с сердца свеете туман и холод!

Чьи резче всех рисуются черты

Пред взорами моими? Как перуны

Сибирских гроз, его златые струны

Рокочут… Пушкин! Пушкин! это ты!

Твой образ — свет мне в море темноты;

Твои живые, вещие мечты

Меня не забывали в ту годину,

Как пил и ты, уединен, кручину!

Тогда и ты, как некогда Назон,

К родному граду простирал объятья;

И над Невой затрепетали братья,

Услышав гармонический твой стон:

С седого Пейпуса, волшебный, он

Раздался, прилетел и прервал сон,

Дремоту наших мелких попечений,

И погрузил нас в волны вдохновений!

О брат мой! много с той поры прошло,

Твой день прояснел, мой — покрылся тьмою;

Я стал знаком с Торкватовой судьбою —

И что ж? опять передо мной светло;

Как сон тяжелый, горе протекло;

Мое светило из-за туч чело

Вновь подняло — гляжу в лицо Природы;

Мне отданы долины, горы, воды!

И, друг! хотя мой волос поседел,

Но сердце бьется молодо и смело:

Во мне душа переживает тело,

Еще мне Божий мир не надоел.

Что ждет меня? Обманы наш удел,

Но в эту грудь вонзилось много стрел;

Терпел я много, обливался кровью:

Что, если в осень дней столкнусь с любовью?

1836

19 октября 1837 года

Блажен, кто пал, как юноша Ахилл,

Прекрасный, мощный, смелый, величавый,

В средине поприща побед и славы,

Исполненный несокрушимых сил!

Блажен! лицо его всегда младое,

Сиянием бессмертия горя,

Блестит, как солнце вечно золотое,

Как первая эдемская заря.

А я один средь чуждых мне людей

Стою в ночи, беспомощный и хилый,

Над страшной всех надежд моих могилой,

Над мрачным гробом всех моих друзей.

В тот гроб бездонный, молнией сраженный,

Последний пал родимый мне поэт…

И вот опять Лицея день священный;

Но уж и Пушкина меж вами нет!

Не принесет он новых песней вам,

И с них не затрепещут перси ваши;

Не выпьет с вами он заздравной чаши:

Он воспарил к заоблачным друзьям.

Он ныне с нашим Дельвигом пирует.

Он ныне с Грибоедовым моим:

По них, по них душа моя тоскует;

Я жадно руки простираю к нам!

Пора и мне! — Давно судьба грозит

Мне казней нестерпимого удара:

Она того меня лишает дара,

С которым дух мой неразрывно слит!

Так! перенес я годы заточенья,

Изгнание, и срам, и сиротство;

Но под щитом святого вдохновенья,

Но здесь во мне пылало Божество!

Теперь пора! — Не пламень, не перун

Меня убил; нет, вязну средь болота,

Горою давят нужды и забота,

И я отвык от позабытых струн.

Мне ангел песней рай в темнице душной

Когда-то созидал из снов златых;

Но без него не труп ли я бездушный

Средь трупов столь же хладных и немых?

1838

Участь русских поэтов

Горька судьба поэтов всех племен;

Тяжеле всех судьба казнит Россию:

Для славы и Рылеев был рожден;

Но юноша в свободу был влюблен…

Стянула петля дерзостную выю.

Не он один; другие вслед ему,

Прекрасной обольщенные мечтою,

Пожалися годиной роковою…

Бог дал огонь их сердцу, свет уму,

Да! чувства в них восторженны и пылки, —

Что ж? их бросают в черную тюрьму,

Морят морозом безнадежной ссылки…

Или болезнь наводит ночь и мглу

На очи прозорливцев вдохновенных,

Или рука любовников презренных

Шлет пулю их священному челу;

Или же бунт поднимет чернь глухую,

И чернь того на части разорвет,

Чей блещущий перунами полет

Сияньем облил бы страну родную.

28 октября 1845

Евгений Абрамович Баратынский (1800–1844)

«Дало две доли Провидение…»

Дало две доли Провидение

На выбор мудрости людской:

Или надежду и волнение,

Иль безнадежность и покой.

Верь тот надежде обольщающей,

Кто бодр неопытным умом,

Лишь по молве разновещающей

С судьбой насмешливой знаком.

Надейтесь, юноши кипящие!

Летите, крылья вам даны;

Для вас и замыслы блестящие,

И сердца пламенные сны!

Но вы, судьбину испытавшие,

Тщету утех, печали власть,

Вы, знанье бытия приявшие

Себе на тягостную часть!

Гоните прочь их рой прельстительный:

Так! доживайте жизнь в тиши

И берегите хлад спасительный

Своей бездейственной души.

Своим бесчувствием блаженные,

Как трупы мертвых из гробов,

Волхва словами пробужденные,

Встают со скрежетом зубов, —

Так вы, согрев в душе желания,

Безумно вдавшись в их обман,

Проснетесь только для страдания,

Для боли новой прежних ран.

<1822>

«Притворной нежности не требуй от меня…»

Притворной нежности не требуй от меня:

Я сердца моего не скрою хлад печальный.

Ты права, в нем уж нет прекрасного огня

Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил

И милый образ твой и прежние мечтанья:

Безжизненны мои воспоминанья,

Я клятвы дал, но дал их выше сил.

Я не пленен красавицей другою,

Мечты ревнивые от сердца удали;

Но годы долгие в разлуке протекли,

Но в бурях жизненных развлекся я душою.

Уж ты жила неверной тенью в ней;

Уже к тебе взывал я редко, принужденно,

И пламень мой, слабея постепенно,

Собою сам погас в душе моей.

Верь, жалок я один. Душа любви желает,

Но я любить не буду вновь;

Вновь не забудусь я: вполне упоевает

Нас только первая любовь.

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя

Судьбины полную победу надо мной;

Кто знает? Мнением сольюся я с толпой;

Подругу, без любви — кто знает? — изберу я.

На брак обдуманный я руку ей подам

И в храме стану рядом с нею,

Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,

И назову ее моею;

И весть к тебе придет, но не завидуй нам:

Обмена тайных дум не будет между нами,

Душевным прихотям мы воли не дадим,

Мы не сердца под брачными венцами,

Мы жребии свои соединим.

Прощай! Мы долго шли дорогою одною;

Путь новый я избрал, путь новый избери;

Печаль бесплодную рассудком усмири

И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

<1823>, <1832>

«Судьбой наложенные цепи…»

Судьбой наложенные цепи

Упали с рук моих, и вновь

Я вижу вас, родные степи,

Моя начальная любовь.

Степного неба свод желанный,

Степного воздуха струи,

На вас я в неге бездыханной

Остановил глаза мои.

Но мне увидеть было слаще

Лес на покате двух холмов

И скромный дом в садовой чаще —

Приют младенческих годов.

Промчалось ты, златое время!

С тех пор по свету я бродил

И наблюдал людское племя

И, наблюдая, восскорбил.

Ко благу пылкое стремленье

От неба было мне дано;

Но обрело ли разделенье,

Но принесло ли плод оно?..

Я братьев знал; но сны младые

Соединили нас на миг:

Далече странствуют иные

И в мире нет уже других.

Я твой, родимая дуброва!

Но от насильственных судьбин

Молить хранительного крова

К тебе пришел я не один.

Привел под сень твою святую

Я соучастницу в мольбах:

Мою супругу молодую

С младенцем тихим на руках.

Пускай, пускай в глуши смиренной,

С ней, милой, быт мой утая,

Других урочищей вселенной

Не буду помнить бытия.

Пускай, о свете не тоскуя,

Предав забвению людей,

Кумиры сердца сберегу я

Одни, одни в любви моей.

1827

Смерть

Смерть дщерью тьмы не назову я

И, раболепною мечтой

Гробовый остов ей даруя,

Не ополчу ее косой.

О дочь верховного Эфира!

О светозарная краса!

В руке твоей олива мира,

А не губящая коса.

Когда возникнул мир цветущий

Из равновесья диких сил,

В твое храненье Всемогущий

Его устройство поручил.

И ты летаешь над твореньем,

Согласье прям его лия

И в нем прохладным дуновеньем

Смиряя буйство бытия.

Ты укрощаешь восстающий

В безумной силе ураган,

Ты, на брега свои бегущий,

Вспять возвращаешь океан.

Даешь пределы ты растенью,

Чтоб не покрыл гигантский лес

Земли губительною тенью,

Злак не восстал бы до небес.

А человек! Святая дева!

Перед тобой с его ланит

Мгновенно сходят пятна гнева,

Жар любострастия бежит.

Дружится праведной тобою

Людей недружная судьба:

Ласкаешь тою же рукою

Ты властелина и раба.

Недоуменье, принужденье —

Условье смутных наших дней,

Ты всех загадок разрешенье,

Ты разрешенье всех цепей.

<1828>, <1833>

«Мой дар убог, и голос мой не громок…»

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земли мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах. Как знать? Душа моя

Окажется с душой его в сношенье,

И, как нашел я друга в поколенье,

Читателя найду в потомстве я.

<1828>

«Не славь, обманутый Орфей…»

Не славь, обманутый Орфей,

Мне Элизийские селенья:

Элизий в памяти моей

И не кропим водой забвенья.

В нем мир цветущей старины

Умерших тени населяют,

Привычки жизни сохраняют

И чувств ее не лишены.

Там жив ты, Дельвиг! Там за чашей

Еще со мною шутишь ты,

Поешь веселье дружбы нашей

И сердца юные мечты.

<Октябрь 1831>

«В дни безграничных увлечений…»

В дни безграничных увлечений,

В дни необузданных страстей

Со мною жил превратный гений,

Наперсник юности моей.

Он жар восторгов несогласных

Во мне питал и раздувал,

Но соразмерностей прекрасных

В душе носил я идеал;

Когда лишь праздников смятенья

Алкал безумец молодой,

Поэта мерные творенья

Блистали стройной красотой.

Страстей порывы утихают,

Страстей мятежные мечты

Передо мной не затмевают

Законов вечной красоты;

И поэтического мира

Огромный очерк я узрел

И жизни даровать, о лира!

Твое согласье захотел.

Осень 1831

«Своенравное прозванье…»

Своенравное прозванье

Дал я милой в ласку ей:

Безотчетное созданье

Детской нежности моей;

Чуждо явного значенья,

Для меня оно символ

Чувств, которых выраженья

В языках я не нашел.

Вспыхнув полною любовью

И любви посвящено,

Не хочу, чтоб суесловью

Было ведомо оно.

Что в нем свету? Но сомненье

Если дух ей возмутит,

О, его в одно мгновенье

Это имя победит;

Но в том мире, за могилой,

Где нет образов, где нет

Для узнанья, друг мой милой,

Здешних чувственных примет,

Им бессмертье я привечу,

Им к тебе воскликну я,

И душе моей навстречу

Полетит душа твоя.

<1832>

На смерть Гете

Предстала, и старец великий смежил

Орлиные очи в покое;

Почил безмятежно, зане совершил

В пределе земном все земное!

Над дивной могилой не плачь, не жалей,

Что гения череп — наследье червей.

Погас! но ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета;

На все отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел ей предел.

Все дух в нем питало: труды мудрецов,

Искусств вдохновенных созданья,

Преданья, заветы минувших веков,

Цветущих времен упованья;

Мечтою по воле проникнуть он мог

И в нищую хату, и в царский чертог.

С природой одною он жизнью дышал:

Ручья разумел лепетанье,

И говор древесных листов понимал,

И чувствовал трав прозябанье;

Была ему звездная книга ясна,

И с ним говорила морская волна.

Изведан, испытан им весь человек!

И ежели жизнью земною

Творец ограничил летучий наш век

И нас за могильной доскою,

За миром явлений, не ждет ничего, —

Творца оправдает могила его.

И если загробная жизнь нам дана,

Он, здешней вполне отдышавший

И в звучных, глубоких отзывах сполна

Все дольное долу отдавший,

К Предвечному легкой душой возлетит,

И в небе земное его не смутит.

1832

Последний поэт

Век шествует путем своим железным;

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

Для ликующей свободы

Вновь Эллада ожила,

Собрала свои народы

И столицы подняла;

В ней опять цветут науки,

Носит понт торговли груз

И не слышны лиры звуки

В первобытном рае муз!

Блестит зима дряхлеющего мира,

Блестит! Суров и бледен человек;

Но зелены в отечестве Омира

Холмы, леса, брега лазурных рек.

Цветет Парнас! Пред ним, как в оны годы,

Кастальский ключ живой струею бьет;

Нежданный сын последних сил природы,

Возник поэт: идет он и поет.

Воспевает, простодушный,

Он любовь и красоту,

И науки, им ослушной,

Пустоту и суету:

Мимолетные страданья

Легкомыслием целя,

Лучше, смертный, в дни незнанья

Радость чувствует земля.

Поклонникам Урании холодной

Поет, увы! он благодать страстей;

Как пажити Эол бурнопогодный,

Плодотворят они сердца людей;

Живительным дыханием развита,

Фантазия подъемлется от них,

Как некогда возникла Афродита

Из пенистой пучины вод морских.

И зачем не предадимся

Снам улыбчивым своим?

Бодрым сердцем покоримся

Думам робким, а не им!

Верьте сладким убежденьям

Вас ласкающих очес

И отрадным откровеньям

Сострадательных небес!

Суровый смех ему ответом; персты

Он на струнах своих остановил,

Сомкнул уста вещать полуотверсты,

Но гордыя главы не преклонил:

Стопы свои он в мыслях направляет

В немую глушь, в безлюдный край, но свет

Уж праздного вертепа не являет,

И на земле уединенья нет!

Человеку непокорно

Море синее одно:

И свободно, и просторно,

И приветливо оно;

И лица не изменило

С дня, в который Аполлон

Поднял вечное светило

В первый раз на небосклон.

Оно шумит перед скалой Левкада.

На ней певец, мятежной думы полн,

Стоит… в очах блеснула вдруг отрада:

Сия скала… тень Сафо!.. песни волн…

Где погребла любовница Фаона

Отверженной любви несчастный жар,

Там погребет питомец Аполлона

Свои мечты, свой бесполезный дар!

И по-прежнему блистает

Хладной роскошию свет:

Серебрит и позлащает

Свой безжизненный скелет;

Но в смущение приводит

Человека вал морской,

И от шумных вод отходит

Он с тоскующей душой!

<1835>

Осень

1

И вот сентябрь! Замедля свой восход,

Сияньем хладным солнце блещет,

И луч его в зерцале зыбком вод

Неверным золотом трепещет.

Седая мгла виется вкруг холмов;

Росой затоплены равнины;

Желтеет сень кудрявая дубов,

И красен круглый лист осины;

Умолкли птиц живые голоса,

Безмолвен лес, беззвучны небеса!

2

И вот сентябрь! И вечер года к нам

Подходит. На поля и горы

Уже мороз бросает по утрам

Свои сребристые узоры.

Пробудится ненастливый Эол,

Пред ним помчится прах летучий;

Качаяся, завоет роща, дол

Покроет лист ее падучий,

И набегут на небо облака,

И, потемнев, запенится река.

3

Прощай, прощай, сияние небес!

Прощай, прощай, краса природы!

Волшебного шептанья полный лес,

Златочешуйчатые воды!

Веселый сон минутных летних нег!

Вот эхо в рощах обнаженных

Секирою тревожит дровосек,

И скоро, снегом убеленных,

Своих дубров и холмов зимний вид

Застылый ток туманно отразит.

4

А между тем досужий селянин

Плод годовых трудов сбирает;

Сметав в стога скошенный злак долин,

С серпом он в поле поспешает.

Гуляет серп. На сжатых бороздах

Снопы стоят в копнах блестящих

Иль тянутся вдоль жнивы, на возах,

Под тяжкой ношею скрыпящих,

И хлебных скирд золотоверхий град

Подъемлется кругом крестьянских хат.

5

Дни сельского, святого торжества!

Овины весело дымятся,

И цеп стучит, и с шумом жернова

Ожившей мельницы крутятся.

Иди, зима! На строги дни себе

Припас оратай много блага:

Отрадное тепло в его избе,

Хлеб-соль и пенистая брага;

С семьей своей вкусит он без забот

Своих трудов благословенный плод!

6

А ты, когда вступаешь в осень дней,

Оратай жизненного поля,

И пред тобой во благостыне всей

Является земная доля;

Когда тебе житейские бразды,

Труд бытия вознаграждая,

Готовятся подать свои плоды.

И спеет жатва дорогая,

И в зернах дум ее сбираешь ты,

Судеб людских достигнув полноты, —

7

Ты так же ли, как земледел, богат?

И ты, как он, с надеждой сеял;

И ты, как он, о дальнем дне наград

Сны позлащенные лелеял…

Любуйся же, гордись восставшим им!

Считай свои приобретенья!..

Увы! к мечтам, страстям, трудам мирским

Тобой скопленные презренья,

Язвительный, неотразимый стыд

Души твоей обманов и обид!

8

Твой день взошел, и для тебя ясна

Вся дерзость юных легковерий;

Испытана тобою глубина

Людских безумств и лицемерий.

Ты, некогда всех увлечений друг,

Сочувствий пламенный искатель,

Блистательных туманов царь — и вдруг

Бесплодных дебрей созерцатель,

Один с тоской, которой смертный стон

Едва твоей гордыней задушен.

9

Но если бы негодованья крик,

Но если б вопль тоски великой

Из глубины сердечныя возник,

Вполне торжественной и дикой, —

Костями бы среди твоих забав

Содроглась ветреная младость,

Играющий младенец, зарыдав,

Игрушку б выронил, и радость

Покинула б чело его навек,

И заживо б в нем умер человек!

10

Зови ж теперь на праздник честный мир!

Спеши, хозяин тороватый!

Проси, сажай гостей своих за пир

Затейливый, замысловатый!

Что лакомству пророчит он утех!

Каким разнообразьем брашен

Блистает он!.. Но вкус один во всех

И, как могила, людям страшен;

Садись один и тризну соверши

По радостям земным своей души!

11

Какое же потом в груди твоей

Ни водворится озаренье,

Чем дум и чувств ни разрешится в ней

Последнее вихревращенье —

Пусть в торжестве насмешливом своем

Ум бесполезный сердца трепет

Угомонит и тщетных жалоб в нем

Удушит запоздалый лепет,

И примешь ты, как лучший жизни клад

Дар опыта, мертвящий душу хлад.

12

Иль, отряхнув видения земли

Порывом скорби животворной,

Ее предел завидя издали,

Цветущий брег за мглою черной,

Возмездий край, благовестящим снам

Доверясь чувством обновленным,

И бытия мятежным голосам,

В великом гимне примиренным,

Внимающий, как арфам, коих строй

Превыспренний не понят был тобой, —

13

Пред Промыслом оправданным ты ниц

Падешь с признательным смиреньем,

С надеждою, не видящей границ,

И утоленным разуменьем, —

Знай, внутренней своей вовеки ты

Не передашь земному звуку

И легких чад житейской суеты

Не посвятишь в свою науку;

Знай, горняя иль дольная, она

Нам на земле не для земли дана.

14

Вот буйственно несется ураган,

И лес подъемлет говор шумный,

И пенится, и ходит океан,

И в берег бьет волной безумной;

Так иногда толпы ленивый ум

Из усыпления выводит

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

И звучный отзыв в ней находит,

Но не найдет отзыва тот глагол,

Что страстное земное перешел.

15

Пускай, приняв неправильный полет

И вспять стези не обретая,

Звезда небес в бездонность утечет;

Пусть заменит ее другая;

Не явствует земле ущерб одной,

Не поражает ухо мира

Падения ее далекий вой,

Равно как в высотах эфира

Ее сестры новорожденный свет

И небесам восторженный привет!

16

Зима идет, и тощая земля

В широких лысинах бессилья,

И радостно блиставшие поля

Златыми класами обилья,

Со смертью жизнь, богатство с нищетой —

Все образы годины бывшей

Сравняются под снежной пеленой,

Однообразно их покрывшей, —

Перед тобой таков отныне свет,

Но в нем тебе грядущей жатвы нет!

Конец 1836 — начало февраля 1837, <1841>

«Благословен святое возвестивший!..»

Благословен святое возвестивший!

Но в глубине разврата не погиб

Какой-нибудь неправедный изгиб

Сердец людских пред нами обнаживший.

Две области: сияния и тьмы

Исследовать равно стремимся мы.

Плод яблони со древа упадает:

Закон небес постигнул человек!

Так в дикий смысл порока посвящает

Нас иногда один его намек.

1839

«На что вы, дни!..»

На что вы, дни! Юдольный мир явленья

Свои не изменит!

Все ведомы, и только повторенья

Грядущее сулит.

Недаром ты металась и кипела,

Развитием спеша,

Свой подвиг ты свершила прежде тела,

Безумная душа!

И, тесный круг подлунных впечатлений

Сомкнувшая давно,

Под веяньем возвратных сновидений

Ты дремлешь, а оно

Бессмысленно глядит, как утро встанет,

Без нужды ночь сменя,

Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,

Венец пустого дня!

<1840>

«Все мысль да мысль! Художник бедный слова!..»

Все мысль да мысль! Художник бедный слова!

О жрец ее! Тебе забвенья нет;

Все тут, да тут и человек, и свет,

И смерть, и жизнь, и правда без покрова.

Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком

К ним чувственным, за грань их не ступая!

Есть хмель ему на празднике мирском!

Но пред тобой, как пред нагим мечом,

Мысль, острый луч, бледнеет жизнь земная!

<1840>

Ахилл

Влага Стикса закалила

Дикой силы полноту

И кипящего Ахилла

Бою древнему явила

Уязвимым лишь в пяту.

Обречен борьбе верховной,

Ты ли долею своей

Равен с ним, боец духовный,

Сын купели новых дней?

Омовен ее водою,

Знай, страданью над собою

Волю полную ты дал,

И одной пятой своею

Невредим ты, если ею

На живую веру стал!

<1841>

На посев леса

Опять весна; опять смеется луг,

И весел лес своей младой одеждой,

И поселян неутомимый плуг

Браздит поля с покорством и надеждой.

Но нет уже весны в душе моей,

Но нет уже в душе моей надежды,

Уж дольний мир уходит от очей,

Пред вечным днем я опускаю вежды.

Уж та зима главу мою сребрит,

Что греет сев для будущего мира,

Но праг земли не перешел пиит, —

К ее сынам еще взывает лира.

Велик Господь! Он милосерд, но прав:

Нет на земле ничтожного мгновенья;

Прощает он безумию забав,

Но никогда пирам злоумышленья.

Кого измял души моей порыв,

Тот вызвать мог меня на бой кровавый;

Но подо мной, сокрытый ров изрыв,

Свои рога венчал он падшей славой!

Летел душой я к новым племенам,

Любил, ласкал их пустоцветный колос;

Я дни извел, стучась к людским сердцам,

Всех чувств благих я подавал им голос.

Ответа нет! Отвергнул струны я,

Да хрящ другой мне будет плодоносен!

И вот ему несет рука моя

Зародыши елей, дубов и сосен.

И пусть! Простяся с лирою моей,

Я верую: ее заменят эти

Поэзии таинственных скорбей

Могучие и сумрачные дети.

Вторая половина 1842?

Пироскаф

Дикою, грозною ласкою полны,

Бьют в наш корабль Средиземные волны.

Вот над кормою стал капитан.

Визгнул свисток его. Братствуя с паром,

Ветру наш парус раздался недаром:

Пенясь, глубоко вздохнул океан!

Мчимся. Колеса могучей машины

Роют волнистое лоно пучины.

Парус надулся. Берег исчез.

Наедине мы с морскими волнами;

Только что чайка вьется за нами

Белая, рея меж вод и небес.

Только вдали, океана жилица,

Чайке подобна, вод его птица,

Парус развив, как большое крыло,

С бурной стихией в томительном споре,

Лодка рыбачья качается в море, —

С брегом набрежное скрылось, ушло!

Много земель я оставил за мною;

Вынес я много смятенной душою

Радостей ложных, истинных зол;

Много мятежных решил я вопросов.

Прежде чем руки марсельских матросов

Подняли якорь, надежды символ!

С детства влекла меня сердца тренога

В область свободную влажного бога;

Жадные длани я к ней простирал,

Темную страсть мою днесь награждая,

Кротко щадит меня немочь морская,

Пеною здравья брызжет мне вал!

Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега!

В сердце к нему приготовлена нега.

Вижу Фетиду; мне жребий благой

Емлет она из лазоревой урны:

Завтра увижу я башни Ливурны,

Завтра увижу Элизий земной!

Апрель 1844

Петр Александрович Плетнев (1792–1865)

К рукописи Б<аратынско>го стихов

Быть может, милый друг, разгневанные боги

Внезапно уведут меня с земной дороги,

И свеет легкий ветр следы моих шагов;

Быть может, ни один из юношеских снов

Не сбудется со мной; и в тайном отдаленье,

Как жертву, ждет меня холодное забвенье.

Пусть свиток сей хранит руки моей черты,

И сбудется со мной хоть часть моей мечты!

С благоговением потомок просвещенный

Рассматривать начнет сей свиток драгоценный

И (любопытствуя, по чуждому перу)

Прочтет мои стихи — и весь я не умру.

<1821>

Безвестность

За днем сбывая день в неведомом углу,

Люблю моей судьбы хранительную мглу.

Заброшенная жизнь, по воле Провиденья,

Оплотом стала мне от бурного волненья.

Непраздно погубя беспечность и досуг,

Я вымерял уму законный действий круг:

Он тесен и закрыт; но в нём без искушенья

Кладу любимые мои напечатленья.

Лампада темная в безмолвии ночей

Так изливает свет чуть видимых лучей;

Но в недре тишины спокойно догарает

И темный свой предел до утра освещает.

<1827>

Василий Иванович Туманский (1800–1860)

Одесса

В стране, прославленной молвою бранных дней,

Где долго небеса отрада для очей,

Где тополы шумят, синеют грозны воды, —

Сын хлада изумлен сиянием природы.

Под легкой сению вечерних облаков

Здесь упоительно сияние садов.

Здесь ночи теплые, луной и негой полны,

На злачные брега, на сребряные волны

Сзывают юношей веселые рои…

И с пеной по морю расходятся ладьи.

Здесь — тихой осени надежда и услада —

Холмы увенчаны кистями винограда.

И девы, томные наперсницы забав,

Потупя быстрый взор иль очи приподняв,

Равно прекрасные, сгорают наслажденьем

И душу странника томят недоуменьем.

<1823>

Имя милое России

У подножия Балкана,

На победных берегах,

Имя милое России

Часто на моих устах.

Часто, вырвавшись из града,

Всадник странный и немой,

Я в раздумьи еду, еду

Долго все на север мой.

Часто, родина святая,

За тебя молюсь во сне;

Даже в образах чужбины

Верный лик твой светит мне.

Слышу ль моря плеск и грохот —

Я сочувственно горжусь,

Мысля: так гремит и плещет

Вновь прославленная Русь!

Вижу ль минарет, всходящий,

Белый, стройный, в облака, —

Я взываю: наша слава

Так бела и высока!

И, объятый гордой думой,

Я не помню сердца ран:

Имя милое России

Мне от скорби талисман.

1830

Стансы

Ни дум благих, ни звуков нежных

Не хочет раздраженный мир;

Он алчет битв и бурь мятежных;

Он рвется на кровавый пир.

За тучей тучу Запад гонит;

Дух тьмы свой злобный суд изрек;

Земля растерзанная стонет,

Как пред кончиной человек.

Теперь не суетную лиру

Повесь на рамена, певец!

Бери булат, бери секиру,

Будь гражданин и будь боец.

Но прежде с пламенем во взоре,

Как Богом избранный Пророк,

Воскликни: «Горе, горе, горе

Тому, кто вызвал гневный рок!»

1830

Отрады недуга

От всех тревог земных украдкой

Приятно иногда зимой

С простудой, с легкой лихорадкой

Засесть смиренно в угол свой;

Забыв поклоны, сплетни, давку

И даже модных дам собор,

Как нектар, пить грудную травку

И думам сердца дать простор.

Тогда на зов воображенья,

Привычной верности полны,

Начнут под сень уединенья

Сходиться гости старины:

Воспоминания, виденья,

Любви и молодости сны.

Ум просветлеет; голос внятный

В душе опять заговорит,

И в мир созданий необъятный

Мечта, как птица, улетит…

Пройдут часы самозабвенья,

Посмотришь: день уж далеко,

Уж тело просит усыпленья,

А духу любо и легко, —

Затем что, голубем летая

В надзвездном мире вечных нег,

Он, может быть, хоть ветку рая

Принес на радость в свой ковчег.

1838

Федор Антонович Туманский (1799–1853)

Птичка

Вчера я растворил темницу

Воздушной пленнице моей:

Я рощам возвратил певицу,

Я возвратил свободу ей.

Она исчезла, утопая

В сияньи голубого дня,

И так запела, улетая,

Как бы молилась за меня.

<1827>

Пушкин

Еще в младенческие лета

Любил он песен дивный дар,

И не потухнул в шуме света

Его души небесный жар.

Не изменил он назначенью,

Главы пред роком не склонял,

И, верный тайному влеченью,

Он над судьбой торжествовал.

Под бурями, в глуши изгнанья,

Вмещая мир в себе одном,

Младое семя дарованья,

Как пышный цвет, созрело в нем.

Он пел в степях, под игом скуки

Влача свой страннический век, —

И на пленительные звуки

Стекались нимфы чуждых рек.

Внимая песнопеньям славным,

Пришельца в лавры облекли

И в упоеньи нарекли

Его певцом самодержавным.

<1829>

Иван Иванович Козлов (1779–1840)

На погребение английского генерала сира Джона Мура

Не бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили,

И труп не с ружейным прощальным огнем

Мы в недра земли опустили.

И бедная почесть к ночи отдана;

Штыками могилу копали;

Нам тускло светила в тумане луна,

И факелы дымно сверкали.

На нем не усопших покров гробовой,

Лежит не в дощатой неволе —

Обернут в широкий свой плащ боевой,

Уснул он, как ратники в поле.

Недолго, но жарко молилась творцу

Дружина его удалая

И молча смотрела в лицо мертвецу,

О завтрашнем дне помышляя.

Быть может, наутро внезапно явясь,

Враг дерзкий, надменности полный,

Тебя не уважит, товарищ, а нас

Умчат невозвратные волны.

О нет, не коснется в таинственном сне

До храброго дума печали!

Твой одр одинокий в чужой стороне

Родимые руки постлали.

Еще не свершен был обряд роковой,

И час наступил разлученья;

И с валу ударил перун вестовой,

И нам он не вестник сраженья.

Прости же, товарищ! Здесь нет ничего

На память могилы кровавой;

И мы оставляем тебя одного

С твоею бессмертною славой.

<1825>

На отъезд

Когда и мрак, и сон в полях

И ночь разлучит нас,

Меня, мой друг, невольный страх

Волнует каждый раз.

Я знаю, ночь пройдет одна,

Наутро мы с тобой;

Но дума втайне смущена

Тревожною тоской.

О, как же сердцу не грустить!

Как высказать печаль, —

Когда от тех, с кем мило жить,

Стремимся в темну даль;

Когда, быть может, увлечет

Неверная судьба

На целый месяц, целый год,

Быть может — навсегда!

<1825>

Вечерний звон

Т. С. Вдмрв-ой

Вечерний звон, вечерний звон!

Как много дум наводит он

О юных днях в краю родном,

Где я любил, где отчий дом,

И как я, с ним навек простясь,

Там слушал звон в последний раз!

Уже не зреть мне светлых дней

Весны обманчивой моей!

И сколько нет теперь в живых

Тогда веселых, молодых!

И крепок их могильный сон;

Не слышен им вечерний звон.

Лежать и мне в земле сырой!

Напев унывный надо мной

В долине ветер разнесет;

Другой певец по ней пройдет,

И уж не я, а будет он

В раздумье петь вечерний звон!

<1827>

Стансы

Вчера я, мраком окруженный,

На ложе, сон забыв, мечтал;

Безмолвно жар, мне вдохновенный,

В груди стихами уж пылал.

Меж тем в эфирной тме сбиралась

Гроза, — из туч сверкнул огонь,

И молния струей промчалась,

Как буйный бледно-гривый конь.

И треск воздушной колесницы

На все бросал священный страх,

И звери прятались, и птицы,

Дрожа в берлогах и гнездах.

А я… мой дух к Творцу летает,

Пылая молнии огнем,

И ум встревоженный мечтает

Вольней, когда ударит гром.

Восторгом оживлен небесным,

Я был не раб земных оков, —

Органом звонким и чудесным

В огромной стройности миров.

И Бог сильней вещает мною

И в думах пламенных моих,

Чем вкруг шумящею грозою

И в дивных ужасах ночных.

<1838>

Молитва

Прости мне, Боже, прегрешенья

И дух мой томный обнови,

Дай мне терпеть мои мученья

В надежде, вере и любви.

Не страшны мне мои страданья:

Они залог любви святой;

Но дай, чтоб пламенной душой

Я мог лить слезы покаянья.

Взгляни на сердца нищету,

Дай Магдалины жар священный,

Дай Иоанна чистоту;

Дай мне донесть венец мой тленный

Под игом тяжкого креста

К ногам Спасителя Христа.

3 декабря 1839

Николай Михайлович Языков (1803–1846)

Молитва

Молю святое Провиденье:

Оставь мне тягостные дни,

Но дай железное терпенье,

Но сердце мне окамени.

Пусть, неизменен, жизни новой

Приду к таинственным вратам,

Как Волги вал белоголовый

Доходит целый к берегам!

12 апреля 1825

Гений

Когда, гремя и пламенея,

Пророк на небо улетал —

Огонь могучий проникал

Живую душу Елисея:

Святыми чувствами полна,

Мужала, крепла, возвышалась,

И вдохновеньем озарялась,

И Бога слышала она!

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познает,

Когда пред ним гремит и блещет

Иного гения полет;

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес…

И миру новые светила —

Дела избранника небес!

Между 10 и 19 мая 1825

К П. А. Осиповой

Благодарю вас за цветы:

Они священны мне; порою

На них задумчиво покою

Мои любимые мечты.

Они пленительно и живо

Те дни напоминают мне,

Когда на воле, в тишине,

С моей каменою ленивой,

Я своенравно отдыхал

Вдали удушливого света,

И вдохновенного поэта

К груди кипучей прижимал!

И ныне с грустию утешной

Мои желания летят

В тот край возвышенных отрад

Свободы милой и безгрешной.

И часто вижу я во сне:

И три горы, и дом красивый,

И светлой Сороти извивы

Златого месяца в огне,

И там, у берега, тень ивы —

Приют прохлады в летний зной,

Наяды полог продувной;

И те отлогости, те нивы,

Из-за которых вдалеке,

На вороном аргамаке,

Заморской шляпою покрытый,

Спеша в Тригорское, один —

Вольтер, и Гете, и Расин —

Являлся Пушкин знаменитый;

И ту площадку, где в тиши

Нас нежила, нас веселила

Вина чарующая сила —

Оселок сердца и души:

И все божественное лето,

Которое из рода в род,

Как драгоценность, перейдет,

Зане Языковым воспето!

Златые дни! златые дни!

Взываю к вам, и где ж они?

Теперь не то: с утра до ночи

Мир политических сует

Мне утомляет ум и очи,

А пользы нет и славы нет!

Скучаю горько, и едва ли

К поре, ко времени, пройдут

Мои учебные печали

И прозаический мой труд.

Но, что бы ни было, оставлю

Незанимательную травлю

За дичью суетных наук —

И, друг природы, лени друг, —

Беспечной жизнью позабавлю

Давно ожиданный досуг.

Итак, вперед! молюся Богу,

Да он меня благословит,

Во имя Феба и харит,

На православную дорогу;

Да мой обрадованный взор

Увидит вновь, восторга полный,

Верхи и скаты ваших гор,

И темный сад, и дом, и волны!

1 мая 1827

Песня

Из страны, страны далекой,

С Волги-матушки широкой,

Ради сладкого труда,

Ради вольности высокой

Собралися мы сюда.

Помним холмы, помним долы,

Наши храмы, наши села,

И в краю, краю чужом

Мы пируем пир веселый

И за родину мы пьем.

Благодетельною силой

С нами немцев подружило

Откровенное вино;

Шумно, пламенно и мило

Мы гуляем заодно.

Но с надеждою чудесной

Мы стакан, и полновесный,

Нашей Руси — будь она

Первым царством в поднебесной,

И счастлива, и славна!

1827

Пловец

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно;

В роковом его просторе

Много бед погребено.

Смело, братья! Ветром полный

Парус мой направил я:

Полетит на скользки волны

Быстрокрылая ладья!

Облака бегут над морем,

Крепнет ветер, зыбь черней, —

Будет буря: мы поспорим

И помужествуем с ней.

Смело, братья! Туча грянет,

Закипит громада вод,

Выше вал сердитый встанет,

Глубже бездна упадет!

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Но туда выносят волны

Только сильного душой!..

Смело, братья, бурей полный

Прям и крепок парус мой.

1829

Ау!

Голубоокая, младая,

Мой чернобровый ангел рая!

Ты, мной воспетая давно,

Еще в те дни, как пел я радость,

И жизни праздничную сладость,

Искрокипучее вино, —

Тебе привет мой издалеча,

От москворецких берегов —

Туда, где звонких звоном веча

Моих пугалась ты стихов;

Где странно юность мной играла,

Где в одинокий мой приют

То заходил бессонный труд,

То ночь с гремушкой забегала!

Пестро, неправильно я жил!

Там все, чем Бог добра и света

Благословляет многи лета

Тот край, все: бодрость чувств и сил,

Ученье, дружбу, вольность нашу,

Гульбу, шум, праздность, лень — я слил

В одну торжественную чашу,

И пил да пел… Я долго пил!

Голубоокая, младая,

Мой чернобровый ангел рая!

Тебя, звезду мою, найдет

Поэта вестник расторопный,

Мой бойкий ямб четверостопный,

Мой говорливый скороход;

Тебе он скажет весть благую.

Да, я покинул наконец

Пиры, беспечность кочевую,

Я, голосистый их певец!

Святых восторгов просит лира —

Она чужда тех буйных лет

И вновь из прелести сует

Не сотворит себе кумира!

Я здесь! — Да здравствует Москва!

Вот небеса мои родные!

Здесь наша матушка-Россия

Семисотлетняя жива!

Здесь все бывало: плен, свобода,

Орда, и Польша, и Литва,

Французы, лавр и хмель народа,

Все, все!.. Да здравствует Москва!

Какими думами украшен

Сей холм давнишних стен и башен,

Бойниц, соборов и палат!

Здесь наших бед и нашей славы

Хранится повесть! Эти главы

Святым сиянием горят!

О! проклят будь, кто потревожит

Великолепье старины;

Кто на нее печать наложит

Мимоходящей новизны!

Сюда! на дело песнопений,

Поэты наши! Для стихов

В Москве ищите русских слов,

Своенародных вдохновений!

Как много мне судьба дала!

Денницей ярко-пурпуровой

Как ясно, тихо, жизни новой

Она восток мне убрала!

Не пьян полет моих желаний;

Свобода сердца весела.

И стихотворческие длани

К струнам — и лира ожила!

Мой чернобровый ангел рая!

Моли судьбу, да всеблагая

Не отнимает у меня:

Ни одиночества дневного,

Ни одиночества ночного,

Ни дум деятельного дня,

Ни тихих снов ленивой ночи!

И скромной песнию любви

Я воспою лазурны очи,

Ланиты свежие твои,

Уста сахарны, груди полны,

И белизну твоих грудей,

И черных, девственных кудрей

На ней блистающие волны!

Твоя мольба всегда верна!

И мой обет — он совершится!

Мечта любовью раскипится,

И в звуки выльется она!

И будут звуки те прекрасны,

И будет сладость их нежна,

Как сон пленительный и ясный,

Тебя поднявший с ложа сна!

1831

Денису Васильевичу Давыдову

Жизни баловень счастливой,

Два венка ты заслужил;

Знать Суворов справедливо

Грудь тебе перекрестил:

Не ошибся он в дитяти,

Вырос ты — и полетел,

Полон всякой благодати,

Под знамена русской рати,

Горд, и радостен, и смел.

Грудь твоя горит звездами:

Ты геройски добыл их

В жарких схватках со врагами,

В ратоборствах роковых;

Воин, смлада знаменитый,

Ты еще под шведом был,

И на финские граниты

Твой скакун звучнокопытый

Блеск и топот возносил.

Жизни бурно-величавой

Полюбил ты шум и труд:

Ты ходил с войной кровавой

На Дунай, на Буг и Прут;

Но тогда лишь собиралась

Прямо русская война;

Многогромная скоплялась

Вдалеке — и к нам примчалась

Разрушительно-грозна.

Чу! труба продребезжала!

Русь! тебе надменный зов!

Вспомяни ж, как ты встречала

Все нашествия врагов!

Созови из стран далеких

Ты своих богатырей,

Со степей, с равнин широких,

С рек великих, с гор высоких,

От осьми твоих морей!

Пламень в небо упирая,

Лют пожар Москвы ревет;

Златоглавая, святая,

Ты ли гибнешь? Русь, вперед!

Громче бури истребленья,

Крепче смелый ей отпор!

Это жертвенник спасенья!

Это пламень очищенья,

Это Фениксов костер!

Где же вы, незванны гости,

Сильны славой и числом?

Снег засыпал ваши кости!

Вам почетный был прием!

Упилися еле живы

Вы в московских теремах,

Тяжелы домой пошли вы,

Безобразно полегли вы

На холодных пустырях!

Вы отведать русской силы

Шли в Москву: за делом шли!

Иль не стало на могилы

Вам отеческой земли!

Много в этот год кровавый.

В эту смертную борьбу,

У врагов ты отнял славы,

Ты, боец чернокудрявый

С белым локоном на лбу!

Удальцов твоих налетом

Ты, их честь, пример и вождь,

По лесам и по болотам,

Днем и ночью, в вихрь и дождь,

Сквозь огни и дым пожара,

Мчал врагам, с твоей толпой

Вездесущ, как Божья кара,

Страх нежданного удара

И нещадный, дикий бой!

Лучезарна слава эта,

И конца не будет ей;

Но такие ж многи лета

И поэзии твоей:

Не умрет твой стих могучий,

Достопамятно-живой,

Упоительный, кипучий,

И воинственно-летучий,

И разгульно-удалой.

Ныне ты на лоне мира:

И любовь и тишину

Нам поет златая лира,

Гордо певшая войну.

И, как прежде, громогласен

Был ее воинский лад,

Так и ныне свеж и ясен,

Так и ныне он прекрасен,

Полный неги и прохлад.

Август 1835

Морское купанье

Из бездны морской белоглавая встала

Волна, и лучами прекрасного дня

Блестит, подвижная громада кристалла,

И тихо, качаясь, идет на меня.

Вот, словно в раздумье, она отступила,

Вот берег она под себя покатила,

И выше сама поднялась, и падет;

И громом, и пеной пучинная сила,

Холодная, бурно меня обхватила,

Кружит, и бросает, и душит, и бьет!

И стихла. Мне любо. Из грома, из пены

И холода — легок и свеж, выхожу,

Живее мои выпрямляются члены,

Вольнее дышу, веселее гляжу

На берег, на горы, на светлое море.

Мне чудится, словно прошло мое горе,

И юность такая ж, как прежде была,

Во мне встрепенулась, и жизнь моя снова

Гулять, распевать, красоваться готова

Свободно, беспечно — резва, удала.

17 июня 1840, Ницца, предместье Мраморного Креста

Николаю Васильевичу Гоголю

Благословляю твой возврат

Из этой нехристи немецкой

На Русь, к святыне москворецкой!

Ты, слава Богу, счастлив, брат:

Ты дома, ты уже устроил

Себе привольное житье;

Уединение свое

Ты оградил и успокоил

От многочисленных сует

И вредоносных наваждений

Мирских, от праздности и лени.

От празднословящих бесед,

Высокой, верною оградой

Любви к труду и тишине;

И своенравно и вполне

Своей работой и прохладой

Ты управляешь, и цветет

Твое житье легко и пышно,

Как милый цвет в тени затишной,

У родника стеклянных вод!

А я, по-прежнему, в Ганау

Сижу, мне скука и тоска

Среди чужого языка:

И Гальм, и Гейне, и Ленау

Передо мной; усердно их

Читаю я, но толку мало;

Мои часы несносно вяло

Идут, как бесталанный стих;

Отрады нет. Одна отрада,

Когда перед моим окном

Площадку гладким хрусталем

Оледенит година хлада;

Отрада мне тогда глядеть,

Как немец скользкою дорогой

Идет, с подскоком жидконогой —

И бац да бац на гололедь!

Красноречивая картина

Для русских глаз! Люблю ее!

Но ведь томление мое

Пройдет же — и меня чужбина

Отпустит на святую Русь!

О! я, как плаватель, спасенной

От бурь и бездны треволненной,

Счастлив и радостен явлюсь

В Москву, что в пристань. Дай мне руку!

Пора мне дома отдохнуть;

Я перекочкал трудный путь,

Перетерпел тоску и скуку

Тяжелых лет в краю чужом!

Зато смотри: гляжу героем;

Давай же, брат, собща устроим

Себе приют и заживем!

Осень 1841, Ганау

Элегия

Бог весть, не втуне ли скитался

В чужих странах я много лет!

Мой черный день не разгулялся,

Мне утешенья нет как нет!

Печальный, трепетный и томный

Назад, в отеческий мой дом,

Спешу, как птица в куст укромный

Спешит, забитая дождем.

Конец 1841, Швальбах

Землетрясенье

Всевышний граду Константина

Землетрясенье посылал,

И геллеспонтская пучина,

И берег с грудой гор и скал

Дрожали, — и царей палаты,

И храм, и цирк, и гипподром,

И стен градских верхи зубчаты,

И все поморие кругом.

По всей пространной Византии,

В отверстых храмах, Богу сил

Обильно пелися литии,

И дым молитвенных кадил

Клубился; люди, страхом полны,

Текли перед Христов алтарь:

Сенат, синклит, народа волны

И сам благочестивый царь.

Вотще. Их вопли и моленья

Господь во гневе отвергал,

И гул и гром землетрясенья

Не умолкал, не умолкал!

Тогда невидимая сила

С небес на землю низошла

И быстро отрока схватила

И выше облак унесла:

И внял он горнему глаголу

Небесных ликов: свят, свят, свят!

И песню ту принес он долу,

Священным трепетом объят,

И церковь те слова святыя

В свою молитву приняла,

И той молитвой Византия

Себя от гибели спасла.

Так ты, поэт, в годину страха

И колебания земли

Носись душой превыше праха,

И ликам ангельским внемли,

И приноси дрожащим людям

Молитвы с горней вышины, —

Да в сердце примем их и будем

Мы нашей верой спасены.

18 апреля 1844

Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829)

Прости, отечество!

Не наслажденье жизни цель;

Не утешенье наша жизнь.

О! не обманывайся, сердце.

О! призраки, не увлекайте!..

Нас цепь угрюмых должностей

Опутывает неразрывно.

Когда же в уголок проник

Свет счастья на единый миг,

Как неожиданно! как дивно! —

Мы молоды и верим в рай, —

И гонимся и вслед и вдаль

За слабо брезжущим виденьем.

Постой! и нет его! [угасло!] —

Обмануты, утомлены.

И что ж с тех пор? — Мы мудры стали,

Ногой отмерили пять стоп,

Соорудили темный гроб

И в нем живых себя заклали.

Премудрость! вот урок ее:

Чужих законов несть ярмо,

Свободу схоронить в могилу,

И веру в собственную силу,

В отвагу, дружбу, честь, любовь!!! —

Займемся былью стародавной,

Как люди весело шли в бой,

Когда пленяло их собой

Что так обманчиво и славно!

<1828>

Александр Иванович Одоевский (1802–1839)

Элегия на смерть А. С. Грибоедова

Где он? Кого о нем спросить?

Где дух? Где прах?.. В краю далеком!

О, дайте горьких слез потоком

Его могилу оросить,

Ее согреть моим дыханьем;

Я с ненасытимым страданьем

Вопьюсь очами в прах его,

Исполнюсь весь моей утратой,

И горсть земли, с могилы взятой,

Прижму — как друга моего!

Как друга!.. Он смешался с нею,

И вся она родная мне.

Я там один с тоской моею,

В ненарушимой тишине,

Предамся всей порывной силе

Моей любви, любви святой,

И прирасту к его могиле,

Могилы памятник живой…

Но под иными небесами

Он и погиб, и погребен;

А я — в темнице! Из-за стен

Напрасно рвуся я мечтами:

Они меня не унесут,

И капли слез с горячей вежды

К нему на дерн не упадут.

Я в узах был; — но тень надежды

Взглянуть на взор его очей,

Взглянуть, сжать руку, звук речей

Услышать на одно мгновенье —

Живило грудь, как вдохновенье,

Восторгом полнило меня!

Не изменилось заточенье;

Но от надежд, как от огня,

Остались только — дым и тленье;

Они — мне огнь: уже давно

Все жгут, к чему ни прикоснуться;

Что год, что день, то связи рвутся,

И мне, мне даже не дано

В темнице призраки лелеять,

Забыться миг веселым сном

И грусть сердечную развеять

Мечтанья радужным крылом.

1829, Чита

Узница Востока

Как много сильных впечатлений

Еще душе недостает!

В тюрьме минула жизнь мгновений,

И медлен, и тяжел полет

Души моей, не обновленной

Явлений новых красотой

И дней темничных чередой,

Без снов любимых, усыпленной.

Прошли мгновенья бытия

И на земле настала вечность.

Однообразна жизнь моя,

Как океана бесконечность.

Но он кипит… свои главы

Подъемлет он на вызов бури,

То отражает свод лазури

Бездонным сводом синевы,

Пылает в заревах, кровавый

Он брани пожирает след,

Шумя в ответ на громы славы

И клики радостных побед.

Но мысль моя — едва живая —

Течет, в себе не отражая

Великих мира перемен;

Всё прежний мир она объемлет,

И за оградой душных стен —

Востока узница — не внемлет

Восторгам западных племен.

1829, Чита

«Как сладок первый день среди полей отчизны…»

Как сладок первый день среди полей отчизны,

На берегах излучистой Усьмы!

Опять блеснул нам луч давно минувшей жизни

И вывел нас из долгой скорбной тьмы…

Мы ожили! Наш взор тонул в зеленом море

Родных полей, и рощей, и холмов.

Там горы тянутся, тут в живописном споре

С лазурью струй сень пышная лесов.

Усьма то скроется в лесу, то вновь проглянет,

Одета, как невеста, в блеск небес,

В объятья кинется, а там опять обманет

Склоненный к ней, в нее влюбленный лес.

Тут как дитя шалит: то с мельницей играет

И резвится, как белка с колесом,

То остров срядит и, его объемля, засыпает,

Как мысль любви, застигнутая сном;

И сладкий сон ее сияет небесами,

Всей прелестью осенних ясных дней,

Пока она опять разгульными струями

Не побежит вдоль рощей и полей.

И может ли что быть милее и привольней

Обзора мирного приятных этих мест,

Где издали блестит на белой колокольне,

Манит, как жизни цель, отрадный Спасов крест?

Сентябрь 1837

«Куда несетесь вы, крылатые станицы?..»

Куда несетесь вы, крылатые станицы?

В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,

Где реют радостно могучие орлицы

И тонут в синеве пылающих небес?

И мы — на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет

И где гнездо из роз себе природа вьет,

И нас, и нас далекий путь влечет…

Но солнце там души не отогреет

И свежий мирт чела не обовьет.

Пора отдать себя и смерти и забвенью!

Но тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,

Что нас не Севера угрюмая сосна,

А южный кипарис своей покроет тенью?

И что не мерзлый ров, не снеговой увал

Нас мирно подарят последним новосельем;

Но кровью жаркою обрызганный чакал

Гостей бездомный прах разбросит по ущельям.

Октябрь — декабрь (?) 1837

Александр Ардалионович Шишков (1799–1832)

Три слова, или путь жизни

«Тяжка мне, страдалец, кручина твоя,

Приятно помочь в огорченье, —

Но помни три слова, в них тайна моя:

Надежда, готовность, терпенье.

Без них ты собьешься с дороги в степи

И цели своей не достигнешь,

Иль в мрачной темнице, на тяжкой цепи,

Печальною жертвой погибнешь.

Уж многих я видел в дремучих лесах,

Все мчались к таинственной цели;

Но скоро их обнял и трепет и страх,

И кости гостей забелели».

И путник-страдалец свой крест лобызал,

И дальше пустился в дорогу;

Он помнил три слова, их старец сказал,

Три слова, приятные Богу.

И путник сокрылся в туманной дали;

Три слова — и в прах привиденье,

И к цели желанной его довели

Надежда, готовность, терпенье.

<1828>

Демон

К<нязю> К<озловском>у

Бывает время, разгорится

Огнем божественным душа!

И все в глазах позолотится,

И вся природа хороша!

И люди добры, и в объятья

Они бегут ко мне, как братья,

И, как любовницу мою,

Я их целую, их люблю.

Бывает время, одинокий

Брожу, как остов, меж людей,

И как охотно, как далеко

От них бежал бы в глушь степей,

В вертеп, где львенка кормит львица,

Где нянчит тигр своих детей,

Лишь только б не видать людей

И их смеющиеся лица.

Бывает время, в мраке ночи

Я робко прячуся от дня,

Но демон ищет там меня,

Найдет — и прямо смотрит в очи!

Моли, мой юный друг, моли

Творца небес, Творца земли,

Чтобы Его святая сила

Тебя одела и хранила

От ухищренной клеветы,

От ядовитого навета,

От обольщений красоты

И беснования поэта.

1832

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827)

Моя молитва

Души невидимый хранитель!

Услышь моление мое:

Благослови мою обитель

И стражем стань у врат ее,

Да через мой порог смиренный

Не прешагнет, как тать ночной,

Ни обольститель ухищренный,

Ни лень с убитою душой,

Ни зависть с глазом ядовитым,

Ни ложный друг с коварством скрытым.

Всегда надежною броней

Пусть будет грудь моя одета,

Да не сразит меня стрелой

Измена мстительного света.

Не отдавай души моей

На жертву суетным желаньям,

Но воспитай спокойно в ней

Огонь возвышенных страстей.

Уста мои сомкни молчаньем,

Все чувства тайной осени;

Да взор холодный их не встретит,

И луч тщеславья не просветит

На незамеченные дни.

Но в душу влей покоя сладость,

Посей надежды семена

И отжени от сердца радость:

Она — неверная жена.

Между 22 ноября и 3 декабря 1826

Жертвоприношение

О жизнь, коварная сирена,

Как сильно ты к себе влечешь!

Ты из цветов блестящих вьешь

Оковы гибельного плена.

Ты кубок счастья подаешь,

Ты песни радости поешь;

Но в кубке счастья — лишь измена,

И в песнях радости — все ложь.

Не мучь напрасным искушеньем

Груди истерзанной моей

И не лови моих очей

Каким-то светлым привиденьем.

Тебе мои скупые длани

Не принесут покорной дани,

И не тебе я обречен.

Твоей пленительной изменой

Ты можешь в сердце поселить

Минутный огнь, раздор мгновенный,

Ланиты бледностью покрыть,

Отнять покой, беспечность, радость

И осенить печалью младость;

Но не отымешь ты, поверь,

Любви, надежды, вдохновений!

Нет! их спасет мой добрый гений,

И не мои они теперь.

Я посвящаю их отныне

Навек поэзии святой

И с страшной клятвой и мольбой

Кладу на жертвенник богине.

Между 22 ноября и 3 декабря 1826

Элегия

Волшебница! Как сладко пела ты

Про дивную страну очарованья,

Про жаркую отчизну красоты!

Как я любил твои воспоминанья,

Как жадно я внимал словам твоим

И как мечтал о крае неизвестном!

Ты упилась сим воздухом чудесным,

И речь твоя так страстно дышит им!

На цвет небес ты долго нагляделась

И цвет небес в очах нам принесла.

Душа твоя так ясно разгорелась

И новый огнь в груди моей зажгла.

Но этот огнь томительный, мятежной,

Он не горит любовью тихой, нежной, —

Нет! он и жжет, и мучит, и мертвит,

Волнуется изменчивым желаньем,

То стихнет вдруг, то бурно закипит,

И сердце вновь пробудится страданьем.

Зачем, зачем так сладко пела ты?

Зачем и я внимал тебе так жадно

И с уст твоих, певица красоты,

Пил яд мечты и страсти безотрадной?

Конец 1826 или начало 1827

«Я чувствую, во мне горит…»

Я чувствую, во мне горит

Святое пламя вдохновенья,

Но к темной цели дух парит…

Кто мне укажет путь спасенья?

Я вижу, жизнь передо мной

Кипит, как океан безбрежной…

Найду ли я утес надежной,

Где твердой обопрусь ногой?

Иль, вечного сомненья полный,

Я буду горестно глядеть

На переменчивые волны,

Не зная, что любить, что петь?

Открой глаза на всю природу, —

Мне тайный голос отвечал, —

Но дай им выбор и свободу.

Твой час еще не наступал:

Теперь гонись за жизнью дивной

И каждый миг в ней воскрешай,

На каждый звук ее призывной —

Отзывной песнью отвечай!

Когда ж минуты удивленья,

Как сон туманный, пролетят,

И тайны вечного творенья

Ясней прочтет спокойный взгляд,

Смирится гордое желанье

Обнять весь мир в единый миг,

И звуки тихих струн твоих

Сольются в стройные созданья.

Не лжив сей голос прорицанья,

И струны верные мои

С тех пор душе не изменяли.

Пою то радость, то печали,

То пыл страстей, то жар любви,

И беглым мыслям простодушно

Вверяюсь в пламени стихов.

Так соловей в тени дубров,

Восторгу краткому послушной,

Когда на долы ляжет тень,

Уныло вечер воспевает

И утром весело встречает

В румяном небе ясный день.

Начало 1827

«Люби питомца вдохновенья…»

Люби питомца вдохновенья

И гордый ум пред ним склоняй;

Но в чистой жажде наслажденья

Не каждой арфе слух вверяй.

Не много истинных пророков

С печатью тайны на челе,

С дарами выспренних уроков,

С глаголом неба на земле.

Конец февраля или начало марта 1827

Степан Петрович Шевырев (1806–1864)

Сон

Мне Бог послал чудесный сон:

Преобразилася природа,

Гляжу — с заката и с восхода

В единый миг на небосклон

Два солнца всходят лучезарных

В порфирах огненно-янтарных,

И над воскреснувшей землей

Чета светил по небокругу

Течет во сретенье друг другу.

Все дышит жизнию двойной:

Два солнца отражают воды,

Два сердца бьют в груди природы —

И кровь ключом двойным течет

По жилам Божия творенья,

И мир удвоенный живет —

В едином миге два мгновенья.

И с сердцем грудь полуразбитым

Дышала вдвое у меня,

И двум очам полузакрытым

Тяжел был свет двойного дня.

Мой дух предчувствие томило:

Ударит полдень роковой,

Найдет светило на светило,

И сокрушительной грозой

Небесны огласятся своды,

И море смерти и огня

Польется в жилы всей природы;

Не станет мира и меня…

И на последний мира стон

Последним вздохом я отвечу.

Вот вижу роковую встречу,

Полудня слышу вещий звон.

Как будто молний миллионы

Мне опаляют ясный взор,

Как будто рвутся цепи гор,

Как будто твари слышны стоны…

От треска рухнувших небес

Мой слух содрогся и исчез.

Я бездыханный пал на землю;

Прошла гроза — очнулся — внемлю:

Звучит гармония небес,

Как будто надо мной незримы

Егову славят серафимы.

Я пробуждался ото сна —

И тихо открывались очи,

Как звезды в мраке бурной ночи, —

Взглянул горе: прошла война,

В долинах неба осиянных

Не видел я двух солнцев бранных —

И вылетел из сердца страх!

Прозрел я смелыми очами —

И видел: светлыми семьями

Сияли звезды в небесах.

Февраль 1827

Мысль

Падет в наш ум чуть видное зерно

И зреет в нем, питаясь жизни соком;

Но час придет — и вырастет оно

В создании иль подвиге высоком

И разовьет красу своих рамен,

Как пышный кедр на высотах Ливана:

Не подточить его червям времен,

Не смыть корней волнами океана;

Не потрясти и бурям вековым

Его главы, увенчанной звездами,

И не стереть потоком дождевым

Его коры, исписанной летами.

Под ним идут неслышною стопой

Полки веков — и падают державы,

И племена сменяются чредой

В тени его благословенной славы.

И трупы царств под ним лежат без сил,

И новые растут для новых целей,

И миллион оплаканных могил,

И миллион веселых колыбелей.

Под ним и тот уже давно истлел,

Во чьей главе зерно то сокрывалось,

Отколь тот кедр родился и созрел,

Под тенью чьей потомство воспиталось.

Май 1828

Тяжелый поэт

Как гусь, подбитый на лету,

Влачится стих его без крылий;

По напряженному лицу

Текут слезы его усилий.

Вот после муки голова

Стихами тяжко разродилась —

В них рифма рифме удивилась,

И шумно стреснулись слова.

Не в светлых снах воображенья

Его поэзия живет;

Не в них он ловит те виденья,

Что в звуках нам передает;

Но в душной кузнице терпенья,

Стихом, как молотом, стуча,

Кует он с дюжего плеча

Свои чугунные творенья.

Ноябрь 1829

Критику

Вменяешь в грех ты мне мой темный стих.

Прозрачных мне ненадобно твоих:

Ты нищего ручья видал ли жижу?

Видал насквозь, как я весь стих твой вижу.

Бывал ли ты хоть на реке Десне?

Открой же мне: что у нее на дне?

Вменяешь в грех ты мне нечистый стих,

Пречистых мне ненадобно твоих:

Вот чистая водица ключевая,

Вот Алеатико струя густая!

Что ж? — выбирай, возьми любой стакан:

Ты за воду… Зато не будешь пьян.

1830

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860)

Поэт

Все звезды в новый путь стремились,

Рассеяв вековую мглу,

Все звезды жизнью веселились

И пели Божию хвалу.

Одна, печально измеряя

Никем не знанные лета,

Земля катилася немая,

Небес веселых сирота.

Она без песен путь свершала,

Без песен в путь текла опять,

И на устах ее лежала

Молчанья строгого печать.

Кто даст ей голос? — Луч небесный

На перси смертного упал,

И смертного покров телесный

Жильца бессмертного приял.

Он к небу взор возвел спокойный,

И Богу гимн в душе возник;

И дал земле он голос стройный,

Творенью мертвому язык.

<1827>

России

«Гордись! — тебе льстецы сказали. —

Земля с увенчанным челом,

Земля несокрушимой стали,

Полмира взявшая мечом!

Пределов нет твоим владеньям,

И, прихотей твоих раба,

Внимает гордым повеленьям

Тебе покорная судьба.

Красны степей твоих уборы,

И горы в небо уперлись,

И как моря твои озеры…»

Не верь, не слушай, не гордись!

Пусть рек твоих глубоки волны,

Как волны синие морей,

И недра гор алмазов полны,

И хлебом пышен тук степей;

Пусть пред твоим державным блеском

Народы робко клонят взор

И семь морей немолчным плеском

Тебе поют хвалебный хор;

Пусть далеко грозой кровавой

Твои перуны пронеслись —

Всей этой силой, этой славой,

Всем этим прахом не гордись!

Грозней тебя был Рим великой,

Царь семихолмного хребта,

Железных сил и воли дикой

Осуществленная мечта;

И нестерпим был огнь булата

В руках алтайских дикарей;

И вся зарылась в груды злата

Царица западных морей.

И что же Рим? и где монголы?

И, скрыв в груди предсмертный стон,

Кует бессильные крамолы,

Дрожа над бездной, Альбион!

Бесплоден всякой дух гордыни,

Неверно злато, сталь хрупка,

Но крепок ясный мир святыни,

Сильна молящихся рука!

И вот за то, что ты смиренна,

Что в чувстве детской простоты,

В молчаньи сердца сокровенна,

Глагол Творца прияла ты, —

Тебе Он дал свое призванье,

Тебе Он светлый дал удел:

Хранить для мира достоянье

Высоких жертв и чистых дел;

Хранить племен святое братство,

Любви живительный сосуд,

И веры пламенной богатство,

И правду, и бескровный суд.

Твое все то, чем дух святится,

В чем сердцу слышен глас небес,

В чем жизнь грядущих дней таится,

Начало славы и чудес!..

О, вспомни свой удел высокой!

Былое в сердце воскреси

И в нем сокрытого глубоко

Ты духа жизни допроси!

Внимай ему — и, все народы

Обняв любовию своей,

Скажи им таинство свободы,

Сиянье веры им пролей!

И станешь в славе ты чудесной

Превыше всех земных сынов,

Как этот синий свод небесный —

Прозрачный Вышнего покров!

Осень 1839

Ночь

Спала ночь с померкшей вышины.

В небе сумрак, над землею тени,

И под кровом темной тишины

Ходит сонм обманчивых видений.

Ты вставай во мраке, спящий брат!

Освяти молитвой час полночи!

Божьи духи землю сторожат;

Звезды светят, словно Божьи очи.

Ты вставай во мраке, спящий брат!

Разорви ночных обманов сети!

В городах к заутрене звонят:

В Божью церковь идут Божьи дети.

Помолися о себе, о всех,

Для кого тяжка земная битва,

О рабах бессмысленных утех!

Верь, для всех нужна твоя молитва.

Ты вставай во мраке, спящий брат!

Пусть зажжется дух твой пробужденный

Так, как звезды на небе горят,

Как горит лампада пред иконой.

22 марта 1854

«Широка, необозрима…»

Широка, необозрима,

Чудной радости полна,

Из ворот Ерусалима

Шла народная волна.

Галилейская дорога

Оглашалась торжеством:

«Ты идешь во имя Бога,

Ты идешь в свой царский дом.

Честь тебе, наш царь смиренный,

Честь тебе, Давыдов сын!»

Так, внезапно вдохновенный,

Пел народ; но там один,

Недвижим в толпе подвижной,

Школ воспитанник седой,

Гордый мудростию книжной,

Говорил с насмешкой злой:

«Это ль царь ваш? слабый, бледный,

Рыбаками окружен?

Для чего он в ризе бедной?

И зачем не мчится он,

Силу Божью обличая,

Весь одеян черной мглой,

Пламенея и сверкая,

Над трепещущей землей?»

И века пошли чредою,

И Давыдов сын с тех пор,

Тайно правя их судьбою,

Усмиряя буйный спор,

Налагая на волненье

Цепь любовной тишины,

Мир живит, как дуновенье

Наступающей весны.

И в трудах борьбы великой

Им согретые сердца

Узнают шаги Владыки,

Слышат сладкий зов Отца.

Но в своем неверьи твердый,

Неисцельно ослеплен,

Все, как прежде, книжник гордый

Говорит: «Да где же Он?

И зачем в борьбе смятенной

Исторического дня

Он проходит так смиренно,

Так незримо для меня,

А нейдет как буря злая,

Весь одеян черной мглой,

Пламенея и сверкая

Над трепещущей землей?»

<1858>

«Подвиг есть и в сраженьи…»

Подвиг есть и в сраженьи,

Подвиг есть и в борьбе;

Высший подвиг в терпеньи,

Любви и мольбе.

Если сердце заныло

Перед злобой людской,

Иль насилье схватило

Тебя цепью стальной;

Если скорби земные

Жалом в душу впились, —

С верой бодрой и смелой

Ты за подвиг берись.

Есть у подвига крылья,

И взлетишь ты на них

Без труда, без усилья

Выше мраков земных,

Выше крыши темницы,

Выше злобы слепой,

Выше воплей и криков

Гордой черни людской.

Начало 1859

«Поле мертвыми костями…»

Поле мертвыми костями

Все белелося кругом;

Ветер бил его крылами,

Солнце жгло его огнем.

Ты, пророк, могучим словом

Поле мертвое воздвиг;

И оделись плотью кости,

И восстал собор велик.

Но не полно возрожденье,

Жизнь проснулась не сполна;

Всех оков земного тленья

Не осилила она;

И в соборе том великом

Ухо чуткое порой

Слышит под румяной плотью

Кости щелканье сухой.

О, чужие тайны зная,

Ты, певец, спроси себя —

Не звенит ли кость сухая

В песнях, в жизни у тебя?..

Начало 1859

Виктор Григорьевич Тепляков (1804–1842)

Первая фракийская элегия

ОТПЛЫТИЕ

Adieu, adieu! my nativ shore

Fades o’er the waters blue…

L<ord> Byron

Визжит канат; из бездн зыбучих

Выходит якорь; ветр подул;

Матрос на верви мачт скрипучих

Последний парус натянул —

И вот над синими волнами

Своими белыми крылами

Корабль свободный уж махнул!

Плывем!.. бледнеет день; бегут брега родные;

Златой струится блеск по синему пути.

Прости, земля! прости, Россия,

Прости, о родина, прости!

Безумец! что за грусть? в минуту разлученья

Чьи слезы ты лобзал на берегу родном?

Чьи слышал ты благословенья?

Одно минувшее мудреным, тяжким сном

В тот миг душе твоей мелькало,

И юности твоей избитый бурей челн

И бездны перед ней отверстые казало!

Пусть так! но грустно мне! Как плеск угрюмых волн

Печально в сердце раздается!

Как быстро мой корабль в чужую даль несется!

О лютня странника, святой от грусти щит,

Приди, подруга дум заветных!

Пусть в каждом звуке струн приветных

К тебе душа моя, о родина, летит!

1

Пускай на юность ты мою

Венец терновый наложила —

О мать! душа не позабыла

Любовь старинную твою!

Теперь — сны сердца, прочь летите!

К отчизне душу не маните!

Там никому меня не жаль!

Синей, синей, чужая даль!

Седые волны, не дремлите!

2

Как жадно вольной грудью я

Пью беспредельности дыханье!

Лазурный мир! в твоем сиянье

Сгорает, тонет мысль моя!

Шумите, парусы, шумите!

Мечты о родине, молчите:

Там никому меня не жаль!

Синей, синей, чужая даль!

Седые волны, не дремлите!

3

Увижу я страну богов;

Красноречивый прах открою:

И зашумит передо мною

Рой незапамятных веков!

Гуляйте ж, ветры, не молчите!

Утесы родины, простите!

Там никому меня не жаль!

Синей, синей, чужая даль!

Седые волны, не дремлите!

Они кипят, они шумят —

И нет уж родины на дальнем небоскате!

Лишь точка слабая, ее последний взгляд,

Бледнеет — и, дрожа, в вечернем тонет злате.

На смену солнечным лучам,

Мелькая странными своими головами,

Колоссы мрачные свинцовыми рядами

С небес к темнеющим спускаются зыбям…

Спустились; день погас; нет звезд на ризе ночи;

Глубокий мрак над кораблем;

И вот уж неприметным сном

На тихой палубе пловцов сомкнулись очи…

Всё спит, — и лишь у руля матрос сторожевой

О дальней родине тихонько напевает,

Иль, кончив срок урочный свой,

Звонком товарища на смену пробуждает.

Лишь странница-волна, взмутясь в дали немой,

Как призрак в саване, коленопреклоненный,

Над спящей бездною встает;

Простонет над пустыней вод —

И рассыпается по влаге опененной.

Так перси юности живой

Надежда гордая вздымает;

Так идеал ее святой

Душа, пресытившись мечтой,

В своей пустыне разбивает.

Но полно! что наш идеал?

Любовь ли, дружба ли, прелестница ли слава?

Сосуд Цирцеи их фиал:

В нем скрыта горькая отрава!

И мне ль вздыхать о них, когда в сей миг орлом,

Над царством шумных волн, крылами дум носимый,

Парит мой смелый дух, как ветр неукротимый,

Как яркая звезда в эфире голубом!

Толпы бессмысленной хвалы иль порицанья,

Об вас ли в этот миг душе воспоминать!

Об вас ли сердцу тосковать,

Измены ласковой коварные лобзанья!

Нет, быстрый мой корабль, по синему пути

Лети стрелой в страны чужие!

Прости, далекая Россия!

Прости, о родина, прости!

23 марта 1829

Любовь и ненависть

Conosceste i dubbiosi desiri?

Dante[16]

Когда вокруг тебя, средь ветреных пиров,

Веселья пошлого морозный блеск мерцает,

Вельможа и богач, и светских мотыльков

Ничтожный, пестрый рой докучливо мелькает, —

Ты помнишь ли, что там, как жребий над тобой,

Угрюм иль радостен, твой раб иль повелитель,

Змеей иль голубем, дух злой иль добрый твой,

Повсюду бодрствует, в толпе незримый зритель?..

Твой друг, когда по нем душа твоя болит,

Наполнит для тебя весь божий мир любовью,

Мечтами райскими твой сон обворожит,

Как дух мелодии приникнет к изголовью…

Далекой области могучий властелин,

В венце рубиновом и в огненной порфире,

Тебе предстанет он таинственно-один

В чертогах радужных, в лазоревом эфире.

В глухую ночь времен с тобой проникнет он,

Тебе в хаосе их покажет царств паденье

И то, чем человек столь жалко ослеплен, —

В пучине тленности, в когтях уничтоженья.

Он тайны чудные царю морских валов

Открыть в коралловых дворцах тебе прикажет;

Тебе в утробе гор, под стражею духов,

Миров исчезнувших сокровища покажет.

К садам надоблачным восхитит он тебя,

Туда, где от любви сердца не увядают;

Где гнезда ангелов над морем бытия

В шипках небесных роз, в рубинах звезд сияют…

Но, если светскою прельстившись суетой,

Ты не поймешь меня и для высокой страсти

Закроешь грудь свою… страшись! я недруг твой;

Тебя подавит гнет моей волшебной власти!..

Твой ум, твою красу, как злобный демон, я

Тогда оледеню своей усмешки ядом;

В толпе поклонников замрет душа твоя,

Насквозь пронзенная моим палящим взглядом.

Тебя в минуты сна мой хохот ужаснет,

Он искры красные вокруг тебя рассеет;

Рука свинцовая дыханье перервет,

Мертвящий сердцем хлад под нею овладеет.

С тобой я в дикий бор, как вихрь, перенесусь,

Вкруг сердца огненной опутаюсь змеею;

В него, в твои уста медлительно вопьюсь,

Грудь сладострастною воспламеню мечтою.

Но тщетно знойные желанья закипят…

Больной души моей жестокое томленье,

Отрава ревности, напрасной страсти ад

Наполнят грудь твою в минуту пробужденья!..

17 и 18 августа 1832

Одиночество

Il faut que je vogue seul sur l’oce an du monde.

Ballanche

В лесу осенний ветр и стонет, и дрожит;

По морю темному ревучий вал кочует;

Уныло крупный дождь в окно мое стучит;

Раздумье тяжкое мечты мои волнует.

Мне грустно! догорел камин трескучий мой;

Последний красный блеск над угольями вьется;

Мне грустно! тусклый день уж гаснет надо мной,

Уж с неба темного туманный вечер льется.

Как сладко он для двух супругов пролетит,

В кругу, где бабушка внучат своих ласкает,

У кресел дедовских красавица сидит

И былям старины, работая, внимает!

Мечта докучная! зачем перед тобой

Супругов долгие лобзанья пламенеют?

Что в том, как их сердца, под ризою ночной,

Средь ненасытных ласк в палящей неге млеют!

Меж тем как он кипит, мой одинокий ум!

Как сердце сирое, облившись кровью, рвется,

Когда душа моя, средь вихря горьких дум,

Над их мучительно завидной долей вьется!

Но если для меня безвестный уголок

Не создан, темными дубами осененный,

Подруга милая и яркий камелек,

В часы осенних бурь друзьями окруженный, —

О, жар святых молитв, зажгись в душе моей!

Луч веры пламенной, блесни в ее пустыне,

Пролейся в грудь мою, целительный елей —

Пусть сны вчерашние не мучат сердца ныне!

Пусть, упоенная надеждой неземной,

С душой всемирною моя соединится;

Пускай сей мрачный дол исчезнет предо мной,

Осенний в окна ветр, бушуя, не стучится.

О, пусть превыше звезд мой вознесется дух,

Туда, где взор Творца их сонмы зажигает!

В мирах надсолнечных пускай мой жадный слух

Органам ангелов, восторженный, внимает…

Пусть я увижу их, в безмолвии святом

Пред троном Вечного коленопреклоненных;

Прочту символы тайн, пылающих на нем

И юным первенцам творенья откровенных…

Пусть Соломоновой премудрости звезда

Блеснет душе моей в безоблачном эфире, —

Поправ земную грусть, быть может, я тогда

Не буду тосковать о друге в здешнем мире!..

1832

Андрей Иванович Подолинский (1806–1886)

Ответ

Не говори: завиден дар

И вдохновение поэта, —

Не вечен в нем священный жар,

Им грудь не часто разогрета!

Как много дней цветущих он

В бесплодных замыслах утратит,

И редко вдохновенья сон

Его создания освятит.

В мир необъятный, в мир иной

Перелетя воображеньем,

На мир существенный с презреньем

Глядит как житель неземной.

И часто грудь его страдает:

Не зная радостей земных,

Он их надменно отвергает,

А заменить не может их.

<1829>

«Отгрянуло в безднах творящее Слово…»

Отгрянуло в безднах творящее Слово,

Стихии, как волны, кипят,

Сошлись — разделились — и жизнию новой

В несчетных светилах горят…

Все к цели стремиться; один, в беспрерывном

Волненьи, без цели гоним,

Один, бесприютный, в создании дивном

Отпадший летит серафим.

Куда бы смущенным ни кинул он взором —

Повсюду пред ним чудеса:

Вот катятся звезды бесчисленным хором,

Осыпав кругом небеса,

Вот солнце стремится — он бросился мимо, —

Другое навстречу летит,

И сонм их блестящий ему нестерпимой

Создателя славой звучит.

К земле опустил он с отчаяньем взоры —

Весну торжествует земля:

Цветами пахнули долины и горы,

Цветами сверкнули поля!

И желчные слезы с ланит его бледных

В цветы, мимолетом, скользят —

Те слезы и ныне в цветах этих бледных

Отравой смертельной горят!

1840

Могила солдата

Вот камень у церкви, под сению дуба,

Ни слова, ни буквы на нем;

Крестом лишь две сабли насечены грубо,

И те заросли уже мхом.

Простая могила… За что ж ей отличный

На сельском кладбище почет,

Что, шляпы не снявши рукою привычной,

Вблизи селянин не пройдет?

В ней кости солдата, в ней храброго кости,

То им, безымянным, почет!

Как Русь обступили незваные гости,

Охотой пошел он в поход:

Тужила невеста и мать горевала,

Что их покидает одних,

В нем сердце заныло, душа встосковала —

А все ж не послушался их!

Не славы хотел он, а бился на славу.

Как бьется наш русский солдат.

Чтоб выкупить кровью родную державу,

Не помня трудов и наград.

С крестом возвратился!.. И мать поклонилась

Ему, зарыдав, до земли,

И как молодая невеста гордилась,

Когда под венец их вели!

Вдругорядь грозою враги налетели —

Крепясь, он жену утешал, —

Но слезы пробились, когда в колыбели

Малютку, крестя, целовал…

Предчувствие было… И жребий свершился:

Увы! за полком назади,

Уж он не с крестом на груди воротился,

А с пулей смертельной в груди!

Вот повесть и жизни, и смерти солдата,

Молвою он в гробе забыт, —

Лишь старый товарищ к могиле собрата

Приходит седой инвалид.

С ним внук белокурый; — ласкаяся к деду,

Что раз он ему говорит:

«Скажи-ка мне, помнишь, про эту победу,

Где был твой товарищ убит?..»

И внемлет, сквозь слезы, он подвигам бранным,

И часто, забывшись, он сам,

Встряхнувши кудрями, штыком деревянным

Грозит нашим старым врагам!..

На что же ей имя, могиле солдата?

И много ль блестящих могил

Пробудят то чувство, так чисто и свято,

Что пепел его пробудил!

Она, без названья, сокровище внука,

Любви бескорыстной урок,

За доблесть народа святая порука

И будущей славы залог.

1840

«И на людей, и на природу…»

И на людей, и на природу

Гляжу в бесчувствии немом,

Черствея сердцем год от году,

Смеюсь ребячеству во всем.

Себе, другим я в тягость ныне,

Не знаю, чем себя развлечь,

Средь многолюдства, как в пустыне,

Не жду ни с кем желанных встреч.

И что же? К жизни не привязан,

Я сбросить жизнь бы не хотел,

Как будто в будущем указан

Какой-то лучший мне удел.

Но сердца тяжкое бесстрастье

С надеждой самою в борьбе,

И если б мог создать я счастье,

Его не создал бы себе!

1845

«Сквозь грез мечтательного мира…»

Сквозь грез мечтательного мира

Мне вдруг раскрылся мир иной,

И вздрогнула тревожно лира,

И сердце сжалося тоской…

Под необъятным сводом неба

Один свирепствует закон:

Недостает тепла и хлеба,

Не умолкают плач и стон.

И алчно гибнущее племя

Ждет погрузиться в вечный сон,

А вслед ему выводит время

На жертву новый легион.

И так от века и до века,

А мы уверовать могли,

Что создана для человека

Вся прелесть жизни на земли!

Нет!.. Без конца, без перерыва,

Ему страдать, ему роптать,

Пока на все, что в мире живо,

Падет ничтожества печать.

И, раз прозрев, душа, как прежде,

Уже забыться не должна.

Скажи ж «прости!» мечтам, надежде

И оборвись, моя струна.

<1879>

Примечания

В сборник вошли исключительно лирические стихотворения поэтов, определивших своим творчеством облик «золотого века русской поэзии» (как обыкновенно называют поэзию пушкинской поры), и созданные преимущественно в 1810–1830-х гг. За пределами издания остались поэмы, стихотворные повести, драматические произведения в стихах, баллады, идиллии, стихотворные сатиры, басни и др. Тексты печатаются по научно подготовленным изданиям; в большинстве случаев это новейшие собрания сочинений или тома из серии «Библиотека поэта». Единичные уточнения текстов оговариваются в примечаниях. Разночтения между первой публикацией и окончательным (или принятым в современных изданиях в качестве канонического) текстом стихотворения, а также другие его редакции и варианты оговариваются в примечаниях выборочно, т. е. только наиболее значительные и интересные. Даты написания стихотворений даются в основном тексте, а также в примечаниях сразу за названием стихотворения; в угловых скобках — дата, не позднее которой оно было написано (чаще всего это дата первой публикации). Все неоговоренные даты приводятся по старому стилю.

Мифологические имена, географические названия, устаревшие и малопонятные слова поясняются в приложенном к примечаниям словаре.

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Почти все лирические стихотворения и баллады Жуковского были написаны в 1800-х — первой половине 1830-х гг. В позднейшем его творчестве преобладают эпические произведения (как переводные, так и оригинальные). Собрания стихотворений Жуковского при его жизни издавались пять раз: в 1815–1816 гг. (2 ч.), 1818 г. (3 ч.), 1824 (3 т.), 1835–1844 (9 т.), 1849 (9 т.; в 1857 г. вышли т. 10–13); кроме того, в 1831 г. дважды были изданы его «Баллады и повести» (в одном и двух томах).

Тексты печатаются по новейшему изданию: Жуковский В. А. Полн. собр. сочинений и писем: В 20 т. М., 1999 — (Т. 1. Стихотворения 1797–1814 гг. М., 1999; Т. 2. Стихотворения 1815–1852 гг. М., 1999).

ВЕЧЕР. Первая оригинальная элегия Жуковского; в одном из черновых автографов называлась «Ручей». Написана в с. Мишенском близ г. Белева, окрестности которого узнаваемы в некоторых деталях пейзажа. Где вы, мои друзья, вы, спутники мои? и т. д. — Поэт подразумевает своих товарищей по университетскому Благородному пансиону — юных литераторов, составивших вместе с ним «Дружеское литературное общество» (существовало с января по ноябрь 1801 г.). Один — минутный цвет — почил… — инициатор создания общества Андрей Тургенев (см. прим. к «Сельскому кладбищу»); на его безвременную кончину Жуковский написал особое стихотворение («На смерть А<ндрея Тургенева>», 1803) и не раз вспоминал о ней в других стихах («К Филалету», 1809; «Певец», 1811; «Тургеневу, в ответ на его письмо», 1813; и др.). Другой… о небо правосудно! — Семен Емельянович Родзянко (1782–1808?), сошедший с ума в 1802 г.; вместе с ним в 1799 г. Жуковский перевел на французский язык оду Г. Р. Державина «Бог». Минвана, Альпин — условные имена влюбленных, заимствованные из популярных тогда «поэм Оссиана» — мистификации Джеймса Макферсона (1736–1796); ср. также в отличающейся «оссиановским» колоритом оригинальной балладе Жуковского «Эолова арфа» (1814).

ТЕОН И ЭСХИН. 3–7 декабря 1814. Впервые — Вестник Европы. 1815. Ч. 80. № 5–6. Март. С. 27–32. Имена Теон и Эсхин, известные в истории Древней Греции, служат поддержанию античного колорита стихотворения (первоначально оно задумывалось в «восточном» стиле, а герои именовались соответственно Мирза и Абдала); по одному из толкований, греч. Теон значит «божественное разумение». Сентиментальный сюжет о неудачливом искателе счастья на чужой стороне и благоразумном домоседе (см., например, у И. И. Дмитриева в сказке «Искатели Фортуны» [1794] и басне «Два голубя» [1795]; иронически этот сюжет обыграл Батюшков в написанной одновременно с «Теоном и Эсхином» сказке «Странствователь и домосед») у Жуковского переосмыслен в романтическом ключе и подчинен религиозно-назидательной цели: речь идет не о «счастье дома» (его домосед Теон тоже познал горе и утраты), а о превосходстве «верных благ» веры и надежды над «изменяющими благами» земной жизни, которая обретает смысл и красоту только в свете надежды на жизнь будущую. Эта мысль как одна из главных в его поэтической философии повторяется и в других стихотворениях (сам поэт в этой связи указывал на свое обращенное к дерптскому профессору богословия послание «Старцу Эверсу», 1815). Алфей — главная река на Пелопонесском полуострове. Из белого мрамора гроб не вдали, обсаженный миртами, зрелся; душистые розы и гибкий ясмин ветвями над ним соплетались. — В христианской традиции мирты, розы и ясмин (жасмин) могут символизировать надежду, любовь и веру. Все в жизни к великому средство… — эти слова в качестве своеобразного девиза не раз встречаются в дневниках и письмах Жуковского.

СЛАВЯНКА. Элегия. 23–28 сентября 1815. Впервые — Стихотворения В. Жуковского: В 2 ч. СПб., 1815–1816. Ч. 2. С. 7–16. Написано в Павловске, являвшемся тогда летней резиденцией императрицы Марии Федоровны (вдовы Павла I). В элегии описывается архитектурно-пейзажный ансамбль Павловского парка. В прижизненных изданиях печаталась с примечанием автора: «Славянка — река в Павловске. Здесь описываются некоторые виды ее берегов, и в особенности два памятника, произведение знаменитого Мартоса. Первый из них воздвигнут Государынею вдовствующею Императрицею в честь покойного Императора Павла. В уединенном храме, окруженном густым лесом, стоит пирамида: на ней медальон с изображением Павла; перед ним гробовая урна, к которой преклоняется величественная женщина в короне и порфире царской; на пьедестале изображено в барельефе семейство Императорское: Государь Александр представлен сидящим; голова его склонилась на правую руку, и левая рука опирается на щит, на коем изображен двуглавый орел; в облаках видны две тени: одна летит на небеса, другая летит с небес, навстречу первой. — Спустясь к реке Славянке (сливающейся перед самым дворцом в небольшое озеро), находишь молодую березовую рощу: эта роща называется семейственною, ибо в ней каждое дерево означает какое-нибудь радостное происшествие в Высоком Семействе Царском. Посреди рощи стоит уединенная урна Судьбы. Далее, на самом берегу Славянки, под тенью дерев, воздвигнут прекрасный памятник Великой Княгине Александре Павловне. Художник умел в одно время изобразить и прелестный характер и безвременный конец ее; вы видите молодую женщину, существо более небесное, нежели земное; она готова покинуть мир сей; она еще не улетела, но душа ее смиренно покорилась призывающему ее гласу; и взоры и рука ее, подъятые к небесам, как будто говорят: да будет воля Твоя. Жизнь, в виде юного Гения, простирается у ее ног и хочет удержать летящую; но она ее не замечает; она повинуется одному Небу — и уже над головой ее сияет звезда новой жизни».

И вдруг пустынный храм в дичи передо мной… — Мавзолей Павла I работы Тома де Томона (1807–1808); внутри него памятник работы И. П. Мартоса, на пьедестале — барельеф с изображением царской семьи. Сей витязь, на руку склонившийся… — император Александр I. Сей громоносец двоеглавый… — двуглавый орел. Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным… — воспоминание о войнах с Наполеоном. Спокойное село над ясною рекой… — деревня Глазово на берегу Славянки. Здесь храм между берез и яворов мелькает… — павильон «Храм дружбы» (архитектор Ч. Камерон, 1782). И пышный дом царей… — Павловский дворец. Семья младых берез… — см. выше прим. Жуковского. И ангел от земли в сиянье предо мной взлетает… и сл. — Памятник старшей дочери Павла I великой княгине Александре Павловне (1783–1801) работы И. П. Мартоса, ныне находящийся в Павловском дворце. Изображение памятника помещено на титульном листе 2-й части «Стихотворений В. Жуковского», где элегия была впервые опубликована.

ВЕСЕННЕЕ ЧУВСТВО. 1816. Впервые — Соревнователь просвещения и благотворения. 1821. Ч. 13. № 1. С. 88. Предположительно датируется началом апреля 1816 г.

ГОЛОС С ТОГО СВЕТА. Между 14 и 16 марта 1817. Впервые — Für Wenige. Для немногих. 1818. № 3. С. 30–31 (под заглавием «Юлия. Голос с того света»). Написано от лица умершей 14 марта 1817 г. Юлии фон Бок (урожд. Берг; род. 1796), супруги Карла фон Бока, брата дерптского приятеля Жуковского Тимотеуса Эбергарда фон Бока (1787–1836); прочитано на ее похоронах 16 марта. До недавнего времени ошибочно считалось переводом стихотворения Ф. Шиллера «Текла. Голос духа» (к нему восходят только стихи 3–4) и датировалось 1815 г. (Уточнено в работе М. Г. Салупере в кн.: Проблемы метода и жанра. Вып. 19. Томск, 1997. С. 61–83, здесь с. 66–69).

ПЕСНЯ («Минувших дней очарованье…»). 1818. Впервые — Сын Отечества. 1821. Ч. 73. № 50. С. 179 (под заглавием «Прежнее время»). Предположительно датируется ноябрем 1818 г. Написано под впечатлением от пения Екатерины Федоровны Вадковской (в замужестве Кривцова; ум. 1861), племянницы скончавшейся 20 июля 1817 г. Анны Ивановны Плещеевой, которую она напомнила поэту «и лицом, и голосом» (см. его письмо к А. П. Елагиной в ноябре 1818 г.).

НЕВЫРАЗИМОЕ (Отрывок). Лето 1819. Впервые — Памятник отечественных муз на 1827 год. СПб., 1827. С. 262–263 (без подзаголовка и с другим вариантом начала: «Что бедный наш язык земной / Перед великою Природой?»). Первоначально входило в состав обширного послания «Государыне императрице Марии Федоровне» («От Вашего Величества давно…») (1819) и завершало ряд описаний парков Павловска. Считается эстетическим манифестом Жуковского, в котором отразился его интерес к философии Ф. Шеллинга. Сия сходящая святыня с вышины… и сл. — Вероятно, подразумевается таинство евхаристии (ср. с заключительными строфами элегии «На кончину Ея Величества королевы Виртембергской», 1819).

ЛАЛЛА РУК. 1 (13) февраля 1821. Впервые — Московский телеграф. 1827. Ч. 14. № 5. С. 3–5 (с дополнительной девятой строфой, см. ниже). Написано по случаю придворного праздника в Берлине 15 (27) января 1821 г., на котором были показаны живые картины на сюжеты «восточной» поэмы английского поэта Томаса Мура «Лалла Рук» («Lallah Rookh», 1817). Роль индийской принцессы Лаллы Рук исполнила великая княгиня Александра Федоровна (1798–1860), супруга будущего императора Николая I. У Жуковского Лалла Рук становится «Гением чистой красоты», олицетворением поэзии; его образы варьируются в ряде других стихотворений («Явление поэзии в виде Лалла Рук», 1821; «Я Музу юную, бывало…», «Таинственный посетитель», оба 1824). Как разновидность религиозного воодушевления поэтическое вдохновение понимается также в его статье «Рафаэлева Мадонна (Из письма о Дрезденской галерее)» (1821, опубл. 1824), где процитирована одна строфа из «Лаллы Рук» («Он лишь в чистые мгновенья…»). Кашемир — область на северо-западе Индостана (в поэзии — сказочно богатая восточная страна). В первой публикации стихотворения имелась заключительная (девятая) строфа:

Кто же ты, очарователь

Бед и радостей земных?

О небесный жизнедатель,

Мне знаком ты! для других

Нет тебе именованья:

Ты без имени им друг!

Для меня ж тебе названье

Сердце дало: Лалла Рук.

ВОСПОМИНАНИЕ («О милых спутниках, которые наш свет…»). 6 (28) февраля 1821. Впервые — Московский телеграф. 1827. Ч. 15. № 9. Отд. 2. С. 3 (под заглавием «К NN»). Четверостишие было записано в дневнике поэта во время его заграничного путешествия. В XIX в. часто использовалось на кладбищенских памятниках. В сентябре 1838 г. Жуковский перевел его на немецкий язык.

МОРЕ. Элегия. 1821 или 1822. Впервые — Северные цветы на 1829 год. СПб., 1828. С. 152–153. В последнем прижизненном собрании стихотворений датировано 1822 г. Возможно, стихотворение было написано во время заграничного путешествия Жуковского в августе-сентябре 1821 г., когда он изучал Дж. Байрона, поскольку в нем находят перекличку с морским пейзажем в 178–184 строфах IV песни «Паломничества Чайльд-Гарольда». См. также в наст. изд. стих. К. Н. Батюшкова «Есть наслаждение и в дикости лесов…» (1819).

9 МАРТА 1823. Март 1823. При жизни автора не печаталось. Впервые — Жуковский В. А. Сочинения: В 6 т. / Под ред. П. А. Ефремова. 7-е изд., испр. и доп. СПб., 1878. Т. 3. С. 491. На смерть М. А. Протасовой-Мойер (см. прим. к стих. «Певец», 1811), скончавшейся от родов в Дерпте 18 марта 1823 г. Известие об этом Жуковский получил на следующий день (поэтому стихотворение предположительно датируется 19 мартом). В заглавие вынесена дата, когда поэт, уезжая из Дерпта, виделся с ней в последний раз — 9 марта 1823 г. В рукописях Жуковского есть набросок стихотворения (1831), являющийся переложением первой строфы неизвестного автора из немецкого песенника А. Вейрауха (1822):

Звезды небес,

Тихая ночь!

Ваше молчанье

Тайными чарами

Душу покоит!

Звезды небес,

Тихая ночь!

О счастье живом

Минувших времен,

Раз улетевшем,

Не будем мечтать…

Есть версия, что это опыт продолжения стихотворения «9 марта 1823», но, скорее всего, это набросок отдельного произведения.

«Я МУЗУ ЮНУЮ, БЫВАЛО…». <1824>. Впервые — Стихотворения В. Жуковского: В 3 т. СПб., 1824. Т. 3; напечатано на отдельном листе в конце тома и набрано курсивом (тем самым подчеркнут программный и итоговый характер стихотворения). По времени выхода тома предположительно датируется концом 1823 г. Гений чистой красоты — олицетворение поэзии, выражение из «Лаллы Рук» Жуковского (см. в наст. изд.), поэтому и данное стихотворение может быть понято как обращение к великой княгине Александре Федоровне. Пушкин заимствовал это выражение в стихотворении «К***» («Я помню чудное мгновенье…», 1825).

ТАИНСТВЕННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ. Первая половина 1824. Впервые — Северные цветы на 1825 год. СПб., 1824. С. 258–260. Стихотворение написано по образцу «Лаллы Рук» Жуковского (см. в наст. изд.) и варьирует тему мимолетного небесного видения.

МОТЫЛЕК И ЦВЕТЫ. Первая половина 1824. Впервые — Северные цветы на 1825 год. СПб., 1824. С. 357 (с примечанием: «Стихи, написанные в альбоме Н. И. И., на рисунок, представляющий бабочку, сидящую на букете из pensée <фр. анютины глазки> и незабудок»). Бабочка (мотылек) здесь символизирует бессмертную душу. Ср. с переведенным Жуковским в 1813 г. романсом Ксавье де Местра «Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу».

ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ЛЕБЕДЬ. Ноябрь-декабрь 1851. Впервые — Стихотворения, посвященные Павлу Васильевичу и Александре Васильевне Жуковским. Карлсруэ, 1851. С. 12–15 (без заглавия); впервые в России — Москвитянин. 1852. Т. 10. Кн. 2. С. 55–58 (посмертная публикация с подзаголовком «Последнее стихотворение Жуковского» [в действительности это не последние его стихи]). Согласно авторскому пояснению, у стихотворения есть реальная основа: «Этот лебедь не выдумка, а правда. Я сам видел в Царском Селе старого Лебедя, который всегда был один, никогда не покидал своего уединенного пруда и когда являлся в общество молодых лебедей, то они поступали с ним весьма неучтиво. Его называли Екатерининским Лебедем». Стихотворение, однако, имеет и автобиографический смысл: в нем обыграно представление, что поэты после смерти превращаются в лебедей (см., например, у Горация (книга II, ода 20) и в написанной в подражание ей оде Г. Р. Державина «Лебедь» (1804)). В стихотворении упоминаются Чесменская колонна и Кагульский обелиск, воздвигнутые в 1770-е гг., «в век Екатерины», в честь побед над турками в 1770 г. на море (в Чесменской бухте) и на суше (при реке Кагул).

РОЗЫ. Март 1852. Последнее стихотворение Жуковского (опубл. в 1856).

Константин Николаевич Батюшков (1787–1855)

Единственное подготовленное Батюшковым собрание его сочинений — это «Опыты в стихах и прозе» (Ч. 1–2. СПб., 1817; стихотворения помещены во 2-й части). Задуманное им дополненное переиздание сборника не состоялось из-за его душевной болезни, принявшей в 1821 г. необратимую форму. Итоги позднейших разысканий в области его поэтического творчества были подведены в изд.: Батюшков К. Н. Полн. собр. стихотворений / Вступ. ст., ред. и прим. Н. В. Фридмана. М.; Л., 1964 (Б-ка поэта, бс).

Тексты печатаются по изд.: Батюшков К. Н. Сочинения: В 2 т. М., 1989. Т. 1 (Сост., подг. текстов и прим. В. А. Кошелева).

ВАКХАНКА. 1809–1811. Впервые — Опыты в стихах и прозе К. Батюшкова. СПб., 1817. Ч. 2. С. 175–176. Входит в подборку стихотворений, составленную Батюшковым для Д. Н. Блудова в 1812 г. Вольное переложение девятого эпизода поэмы Эвариста Парни (1753–1814) «Переодевания Венеры» («Les Déguisements de Vénus», 1805). Эвоэ! — ритуальное восклицание на вакхических празднествах.

К ДАШКОВУ. Март 1813. Впервые — Санкт-Петербургский вестник. 1812. № 10. С. 26–28 (номер вышел в 1813). Дашков Дмитрий Васильевич 1784–1839) — литератор, близкий к кругу Батюшкова и Жуковского; впоследствии дипломат и крупный государственный деятель. Написано под впечатлением от поездок через Москву до и после французов (в августе и октябре 1812 г.) и в связи с решением вновь добровольно поступить на военную службу. Я видел сонмы богачей… и сл. — Отмечалась близкая перекличка этих стихов со вторым письмом из книги И. М. Муравьева-Апостола «Письма из Москвы в Нижний Новгород» (1813): «Я видел… Нет! этого я никогда не могу вспомнить без ужаса — я видел зарево пылающей Столицы! — Видел всю дорогу от Москвы до Владимира, усеянную гражданами, ищущими спасения в бегстве; видел — с грудными младенцами — бледных матерей, в отчаянье подъемлющих в небу слезами наполненные глаза; видел на одной повозке целые семейства, вчера — богачей, сегодня нищих, в рубищах и без пропитания…» Пока с израненным героем… — имеется в виду генерал Алексей Николаевич Бахметев (1774–1841), потерявший ногу в Бородинском сражении; 29 марта 1813 г. Батюшков был назначен к нему адъютантом.

ТЕНЬ ДРУГА. Июнь 1814. Впервые — Вестник Европы. 1816. Т. 89. Сентябрь. № 17–18. С. 3–5. Посвящено памяти Ивана Александровича Петина (1789–1813), погибшего в «битве народов» под Лейпцигом в октябре 1813 г. (Батюшков также принимал в ней участие). Эпиграф — «Души усопших — не призрак; смертью не все кончается; бледная тень ускользает, победив костер» (лат.) — начальные строки элегии римского поэта Секста Проперция (50–16 гг. до н. э.) (книга IV, элегия 7). Я берег покидал туманный Альбиона… — По окончании заграничного похода русской армии Батюшков посетил Лондон и возвращался на родину морским путем через Швецию; из Англии он отплыл 30 мая 1814 г. (ст. ст.). Плейсские струи — река Плейсса на равнине под Лейпцигом. Беллонины огни — огни войны.

СУДЬБА ОДИССЕЯ. Вторая половина 1814. Впервые — Опыты в стихах и прозе К. Батюшкова. СПб., 1817. Ч. 2. С. 71. Вольный перевод написанного элегическим дистихом стихотворения Ф. Шиллера «Odisseus» (1795). Сходил Аида в мраки… — В XI песни «Одиссеи» Гомера герой спускается в царство мертвых. Харибды яростной, подводной Сциллы стон… — о встрече Одиссея с этими чудовищами, подстерегавшими мореплавателей в узком проливе, рассказывается в XII песни. Отчизны не познал… — В XIII песни поэмы Одиссей, оказавшись на Итаке, в тумане не узнает родного острова.

МОЙ ГЕНИЙ. Июль-август 1815. Впервые — Собрание образцовых русских сочинений и переводов в стихах. Ч. 5. СПб., 1816. С. 228. Как принято считать, в этом и трех следующих стихотворениях («Разлука», «Пробуждение», «Таврида») подразумевается неразделенное чувство поэта к Анне Федоровне Фурман (1791–1850), воспитаннице его петербургских друзей Олениных (надежд на брак с ней к этому времени уже не оставалось). Все они написаны в Каменце-Подольском, где Батюшков, заканчивая военную службу, жил с июля до декабря 1815 г. О, память сердца!.. — имеется в виду благодарность; в начале статьи Батюшкова «О лучших свойствах сердца» (1815) приводятся слова воспитанника и (впоследствии) педагога парижского Дома глухонемых Жана Масьё (1772–1846): «Масье, воспитанник Сикаров, на вопрос: „Что есть благодарность?“ — отвечал: „Память сердца“. Прекрасный ответ, который еще более делает чести сердцу, нежели уму глухонемого философа».

РАЗЛУКА («Напрасно покидал страну моих отцов…»). Июль-август 1815. Впервые — Опыты в стихах и прозе К. Батюшкова. СПб., 1817. Ч. 2. С. 66–67. См. прим. выше. Тирас — греческое название реки Днестр.

ПРОБУЖДЕНИЕ. Вторая половина 1815. Впервые — Вестник Европы. 1816. Т. 87. № 11. Июнь. С. 183, с эпиграфом на итальянском языке из CLXIV сонета Ф. Петрарки: «Cosi mi sveglio a salutar l'Aurora» («Так пробуждаюсь я, чтобы приветствовать зарю»). И. М. Семенко отмечала общее сходство стихотворения с CCCXII сонетом Петрарки.

ТАВРИДА. Вторая половина 1815. Впервые — Опыты в стихах и прозе К. Батюшкова. СПб., 1817. Ч. 2. С. 68–70. В действительности Тавриду (Крым) Батюшков впервые увидел только в 1822 г., уже будучи душевнобольным. Пушкин, перечитывая его сочинения, сделал около этого стихотворения заметку: «По чувству, по гармонии, по искусству стихосложения, по роскоши и небрежности воображения — лучшая элегия Батюшкова». Вы краше для любви и мраморных палат… — устойчивый мотив в сентиментальной поэзии; ср., например, в басне И. И. Дмитриева «Два голубя» (1795): «Я сам любил: тогда за луг уединенный, / Присутствием моей подруги озаренный, / Я не хотел бы взять ни мраморных палат, / Ни царства в небесах!..» Пальмира Севера — Петербург. Иль, урну хладную вращая, Водолей… — Созвездие Водолея (знак февраля) изображалось в виде человека, льющего воду из сосуда; у Батюшкова это знак осени.

НАДЕЖДА. 1815. Впервые — Опыты в стихах и прозе К. Батюшкова. СПб., 1817. Ч. 2. С. 9–10; помещено сразу за посвящением «Друзьям» в начале открывающего том раздела «Элегии». Мой дух! доверенность к Творцу! Мужайся; будь в терпеньи камень. Не Он ли к лучшему концу… — выражения из «Певца во стане русских воинов» (1812) Жуковского («А мы?.. Доверенность к Творцу! / Что б ни было — Незримый / Ведет нас к лучшему концу / Стезей непостижимой…») и «Оды, выбранной из Иова» (1751) Ломоносова («Сбери свои все силы ныне, / Мужайся, стой и дай ответ…»).

К ДРУГУ. 1815. Впервые — Опыты в стихах и прозе К. Батюшкова. СПб., 1817. Ч. 2. С. 101–105. Обращено к П. А. Вяземскому, чей дом в Москве сильно пострадал во время наполеоновского нашествия 1812 г. Богиня неги и прохлады — Венера. Лила — условное поэтическое имя. Как в воздухе перо… и т. д. — аллюзия на строки из стихотворения Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве» (1743): «Как в сильном вихре тонкий прах, / В свирепом как перо огне…». Риза странника — слова из песни Жуковского «Путешественник» (1809) (см. в наст. изд.).

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ РЕЙН. 1814. Конец 1816 — начало 1817. Впервые — Русский вестник. 1817. № 5–6. С. 38–45. В подзаголовке — дата, когда русские войска, среди которых находился и Батюшков, перешли через Рейн и вступили во Францию (2 января 1814 нов. ст.). Пушкин заметил об этой элегии: «Лучшее стихотворение поэта — сильнейшее и более всех обдуманное». Герман — Арминий (17 до н. э. — 21 н. э.), вождь древних германцев, воевавший с римлянами. Здесь Кесарь бился… — Юлий Цезарь. Века мелькнули: мир крестом преображен… и сл. — Речь идет о Средневековье, временах рыцарей и трубадуров. Тевтонски… певцы… — германские. Волшебны лики… — хоры. Аттила новый — Наполеон. Зареинские сыны — французы. Вино из синих хрусталей… — Местные вина на Рейне пили из синих хрустальных рюмок. От волн Улей… — Улея (Улео) — река в Финляндии. Где ангел мирный, светозарной, для стран полуночи рожден… — имеется в виду императрица Елизавета Алексеевна (1779–1826), супруга Александра I, урожденная баденская принцесса Луиза. Но там готовится… бескровный жертвенник средь гибельных трофеев, и Богу сильных Маккавеев коленопреклонен служитель олтарей… — Речь идет о торжественном богослужении перед началом форсирования Рейна русскими войсками. Маккавеи — иудейские военачальники, сражавшиеся за веру отцов с иноземными захватчиками (в Ветхом Завете о них повествуют три Книги Маккавейские).

«ТЫ ПРОБУЖДАЕШЬСЯ, О БАЙЯ, ИЗ ГРОБНИЦЫ…» Лето 1819. При жизни автора не печаталось. Впервые — Современник. 1857. Т. 62. № 3. С. 82 (как «отрывок из неизвестного стихотворения» поэта, написанного в Италии и сохранившегося в памяти его друзей). По мнению большинства исследователей, является законченным стихотворением. Байя — город близ Неаполя, развалины которого частично затоплены морем. Батюшков, причисленный к русской дипломатической миссии в Неаполе, прибыл туда в конце февраля 1819 г. и тогда же осматривал развалины Байи.

Николай Иванович Гнедич (1784–1833)

Главный литературный труд Гнедича — перевод «Илиады» Гомера, завершенный и изданный в 1829 г. С Гомером напрямую связаны также две оригинальные поэмы Гнедича («Сетование Фетиды над гробом Ахиллеса», 1815; «Рождение Гомера», 1816), а с «гомеровским стилем» — его идиллия «Рыбаки» (1822). Незадолго до смерти Гнедич издал единственный сборник своих стихотворений (СПб., 1832).

Тексты печатаются по изд.: Гнедич Н. И. Стихотворения / Вступ. статья, подг. текста и примеч. И. Н. Медведевой. Л., 1956 (Б-ка поэта, бс).

ЗАДУМЧИВОСТЬ. Автор датировал стихотворение 1809 г.; впервые опубликовано в сб. 1832.

ОСЕНЬ. 1819. Впервые — Соревнователь просвещения и благотворения. 1820. Ч. 10. № 6. С. 299. У Бога мертвых нет — аллюзия на евангельские слова: «Бог не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» (Евангелие от Луки, гл. 20, ст. 38).

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)

Первое собрание стихотворений Давыдова вышло в Москве в 1832 г. Второе было им подготовлено к 1837 г., но вышло уже после его смерти: Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдова: В 3 ч. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1840 (стихотворения помещены в 1-й части).

Тексты печатаются по изд.: Давыдов Д. В. Стихотворения / Вступ. статья, сост., подг. текста и прим. В. Э. Вацуро. Л., 1984 (Б-ка поэта, бс).

В АЛЬБОМ. 1811. Впервые — Стихотворения Дениса Давыдова. М., 1832. С. 61. Ср. ниже аналогичное по мысли и форме стихотворение «Ответ» (1830).

<ЭЛЕГИЯ I> («Возьмите меч — я недостоин брани!..»). 1814. Впервые — Рецензент. 1821. № 2. С. 8. По словам автора, вызвано его увлечением танцовщицей московской балетной труппы Татьяной Ивановной Ивановой (ок. 1799 — после 1857). Боги Пафоса — боги любви Афродита и Эрот. Бог Фракии — бог войны Арес (Марс). В ранней рукописной редакции в конце имелись еще четыре стиха:

Чего ему тогда останется желать?

Чего искать ему? — он все уже имеет!

Он выше всех царей достоин восседать!

Он бог, пред коим мир, склонясь, благоговеет!

<ЭЛЕГИЯ IV> («В ужасах войны кровавой…»). 1815. Впервые — Рецензент. 1821. № 20. С. 80.

<ЭЛЕГИЯ VIII> («О пощади! — Зачем волшебство ласк и слов…»). 1818. Впервые — Стихотворения Дениса Давыдова. М., 1832. С. 12 (под заглавием «Элегия V»). Бешенство желанья… — это выражение дважды использовано Пушкиным в стихотворениях «Мечтателю» (1818) и «Юрьеву» (1820).

БОРОДИНСКОЕ ПОЛЕ. 1829. Впервые — Литературная газета. 1830. № 10. 15 февраля. С. 76 (с подзаголовком: «Элегия»). В первоначальный рукописный текст была внесена правка Е. А. Баратынского, полностью принятая Давыдовым. Вождь гомерический — здесь: необыкновенно мощный, подобный героям «Илиады» Гомера. Багратион Петр Иванович (1765–1812), Раевский Николай Николаевич (1771–1829), Ермолов Алексей Петрович (1772–1861) — генералы, герои Отечественной войны 1812 г. и Бородинского сражения.

ОТВЕТ. <1830>. Впервые — Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдова: В 3 ч. СПб., 1840. Ч. 1. С. 66 (ср. выше стих. «В альбом» (1811), которое в издание 1840 г. не вошло во избежание повтора).

«Я ПОМНЮ — ГЛУБОКО…» 1836. Впервые — Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдова: В 3 ч. СПб., 1840. Ч. 1. С. 60. Вызвано известием о предстоящем замужестве Евгении Дмитриевной Золотаревой (род. ок. 1801), дочери пензенских помещиков, с которой у Давыдова в 1834–1836 гг. был сложный роман. Среди его стихов этого времени исследователи условно выделяют «золотаревский цикл» (в т. ч. к нему относятся предыдущее и следующее стихотворения).

Федор Николаевич Глинка (1786–1880)

Федор Глинка, проживший необыкновенно долгую для писателя XIX в. жизнь, оставил огромное и неравноценное литературное наследие, до сих пор вполне не освоенное отечественным литературоведением (многие его сочинения еще остаются в рукописях). Большинство его поэтических произведений имеет религиозное содержание. Самые крупные из них — поэмы «Иов. Свободное подражание священной книге Иова» (М., 1859) и «Таинственная капля. Народное предание» (Ч. 1–2. Берлин, 1861). В пушкинское время пользовались определенным успехом его сборники «Опыты священной поэзии» (СПб., 1826) и «Опыты аллегорий, или иносказательных описаний в стихах и прозе» (СПб., 1826), а также поэма «Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой» (СПб., 1830). Собрание своих стихотворений он издал в конце жизни: Сочинения Федора Николаевича Глинки. Т. 1–3. М., 1869–1872 (первый том, составленный из лирических произведений, имеет заглавие «Духовные стихотворения»).

Тексты печатаются по изд.: Глинка Ф. Н. Избранные произведения / Вступ. статья, подг. текста и примеч. В. Г. Базанова. Л., 1957 (Б-ка поэта, бс).

ВОЕННАЯ ПЕСНЬ, НАПИСАННАЯ ВО ВРЕМЯ ПРИБЛИЖЕНИЯ НЕПРИЯТЕЛЯ К СМОЛЕНСКОЙ ГУБЕРНИИ. Июль 1812. Впервые — Глинка Ф. Н. Подарок русскому солдату. СПб., 1818. С. 60. Глинка был участником первой войны с Наполеоном (1805–1806 гг.) и литературную известность приобрел как автор «Писем русского офицера» (первые части вышли в 1808 г.; полностью, с рассказом о позднейших событиях, — в 1815–1816 гг.). В начале Отечественной войны 1812 г. он находился в отставке, но был очевидцем обороны Смоленска и Бородинской битвы (на военную службу он вернулся в начале октября 1812 г. и дошел с русской армией до Парижа). «Военная песнь…» открывает цикл стихотворений («песен») Глинки, написанных в 1812 г. и складывающихся в поэтическую летопись Отечественной войны: «Картина ночи перед последним боем под стенами Смоленска…», «Песнь сторожевого воина перед Бородинскою битвою», «Песнь русского воина при виде горящей Москвы» и др. См. также в наст. изд. его стихотворение «1812 год (Отрывок из рассказа)» (1839).

НОЧНАЯ БЕСЕДА И МЕЧТЫ. 1818. Впервые — Сочинения Ф. Н. Глинки. Т. 1. Духовные стихотворения. М., 1869. С. 162 (с датой: «1818 г.»).

К БОГУ ВЕЛИКОМУ, ЗАЩИТНИКУ ПРАВДЫ. <1823>. Впервые — Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. Ч. 24. № 11. С. 228. (с подзаголовком «Подражание псалму 34»). См. прим. выше.

СОН РУССКОГО НА ЧУЖБИНЕ. <1825>. Впервые — Северная пчела. 1825. № 74. 20 июня. Эпиграф — из стихотворения Г. Р. Державина «Арфа» (1798). Отрывок из «Сна русского на чужбине» получил известность как народная песня «Тройка» («Вот мчится тройка удалая…»); в авторской редакции она впервые была опубликована в 1833 г.

ЖАТВА. <1826>. Впервые — Московский телеграф. 1826. № 13. С. 3.

ПОВСЕМЕСТНЫЙ СВЕТ. Между 9 марта — 31 мая 1826. Впервые — Царское село на 1830 год. СПб., 1830. С. 240. Как и следующие четыре стихотворения («Мечты», «Вера», «Надежда», «Любовь»), написано в Петропавловской крепости, где Глинка с марта по май 1826 г. был в заключении, находясь под следствием по делу о декабристах (в мае он был освобожден и вскоре формально оправдан, но уволен с военной службы).

ВЕРА. Между 9 марта — 31 мая 1826. Впервые — Альбом северных муз на 1828 год. СПб., 1828. С. 322. См. прим. выше.

НАДЕЖДА. Между 9 марта — 31 мая 1826. Впервые — Альбом северных муз на 1828 год. СПб., 1828. С. 323. См. прим. выше.

ЛЮБОВЬ. Между 9 марта — 31 мая 1826. Впервые — Альбом северных муз на 1828 год. СПб., 1828. С. 324. См. прим. выше.

АНГЕЛ. <1835>. Впервые — Современник. 1837. Т. 7. С. 146.

1812 ГОД (Отрывок из рассказа). <1839>. Впервые — Галатея, журнал литературы, новостей и мод. 1839. № 34. С. 501. См. выше прим. к стих. «Военная песнь…» (1812). Публикация стихотворного «отрывка из рассказа» об истории Отечественной войны 1812 г. была приурочена к торжественно отмечавшейся 25-й годовщине победы над Наполеоном (в 1814 г.). На Бородинском поле 26 августа 1839 г. проводились маневры в присутствии императора и послов иностранных держав. Вероятно, около этого времени стихотворение и было написано. В том же году вышла из печати книга Глинки «Очерки Бородинского сражения», за которую Жуковский назвал его «Ксенофонтом Бородина». Особенность подхода Глинки к теме Отечественной войны 1812 г. состоит в подчеркивании ее национального характера и роли в ней русского простонародья. Своих голов мы не щадили за икону Владычицы… — имеется в виду молебен перед иконой Смоленской Божией Матери накануне Бородинской битвы. Помчались по своим следам… — т. е. наполеоновская армия вынуждена была отступать по смоленской дороге, уже опустошенной ею при наступлении. Перед Парижем уж стоял и за Москву ему прощал! — имеется в виду манифест Александра I, призывавший русскую армию не разрушать и не грабить Париж.

МОСКВА. <1840>. Впервые — Москвитянин. 1841. № 1. С. 29. Программное стихотворение, соответствующее антизападническому и национально-патриотическому направлению журнала «Москвитянин». На семи твоих холмах — По преданию, Москва, как древний Рим, была основана на семи холмах. Малая река — река Москва. Иван-звонарь — колокольня Ивана Великого. Царь-колокол, Царь-пушка — достопримечательности московского Кремля. Ты, как мученик, горела… — имеется в виду пожар Москвы в 1812 г.

ДВА Я. 1841. Впервые — Маяк. 1841. № 15. С. 25. В. Г. Базанов среди рукописей поэта обнаружил стихотворение «В защиту поэта», в начале которого повторяются первые пять строк из стихотворения «Два я», и датировал его «не позднее 1846 г.». В подготовленном им издании 1957 г. первое из них помещено в качестве окончательного текста, а второе дано в примечаниях как первоначальный вариант. Между тем, как показали разыскания позднейших исследователей, это два совершенно разных произведения.

Ф. И. ТЮТЧЕВУ («Как странно ныне видеть зрящему…»). 1849. Впервые — Сочинения Ф. Н. Глинки. Т. 1. Духовные стихотворения. М., 1869. С. 382. Адресовано Ф. И. Тютчеву в связи с его публицистическими выступлениями по поводу череды европейских революций 1848 г., в частности — со статьей «Россия и Революция», изданной во Франции в 1849 г. и в списках хорошо известной в московских и петербургских салонах.

ДВЕ ДОРОГИ (Куплеты, сложенные от скуки в дороге). 1850-е — 1870-е. При жизни автора не печаталось. Впервые — Глинка Ф. Н. Избранное. Петрозаводск, 1949. С. 154.

Павел Александрович Катенин (1792–1853)

Среди современников Катенин пользовался репутацией выдающегося мастера, хотя и недостаточно «душевного» автора. Как поэт и драматург он намеренно шел против господствующих вкусов и моды, декларировал отказ от интимной поэзии самовыражения ради «предмета древнего или чуждого» — классической древности («Софокл», 1818; «Сафо», 1838), древней русской истории («Мстислав Мстиславич», 1819), подлинного (а не романтически переосмысленного) европейского средневековья («Романсы о Сиде», 1822–23, опубл. 1832). Ему принадлежит одна из последних оригинальных русских трагедий, выдержанных в традициях французского классицизма, — «Андромаха» (1827). Итоговым для Катенина стало издание его «Сочинений и переводов» (Ч. 1–2. СПб., 1832), хотя вскоре появились еще два его крупных произведения: шуточная поэма-сказка «Княжна Милуша» (1834) и современная «быль» «Инвалид Горев» (1836).

Тексты печатаются по изд.: Катенин П. А. Избранные произведения / Вступ. ст., подг. текста и примеч. Г. В. Ермаковой-Битнер. М.; Л., 1965 (Б-ка поэта, бс).

ГРУСТЬ НА КОРАБЛЕ. 1814. Впервые — Сочинения и переводы П. А. Катенина: В 2 ч. СПб., 1832. Ч. 1. С. 22. Написано перед отправлением Преображенского полка, где служил Катенин, из Франции на родину морским путем в июле 1814 г. Три года милых не видел в глаза… — с момента вторжения Наполеона в Россию в 1812 г.

СОНЕТ («Кто принял в грудь свою язвительные стрелы…»). 1835. При жизни автора не публиковался. Впервые — Русский архив. 1881. № 1. С. 155.

Михаил Васильевич Милонов (1792–1821)

Среди современных ему поэтов Милонов выделялся широким диапазоном своего дарования. Его исполненные обличительного гражданского пафоса стихотворные сатиры («К Рубеллию. Сатира Персиева», 1810; и др.), сентиментальные элегии («Уныние», 1811; и др.) и опыты в жанрах «легкой поэзии» («Весна Тибулла», 1813; и др.) в свое время считались в равной мере образцовыми. Единственное прижизненное собрание его стихотворений вышло в Петербурге в 1819 г. («Сатиры, послания и другие мелкие стихотворения М. Милонова»).

НА КОНЧИНУ ДЕРЖАВИНА. Элегия. 1816. Впервые — Сатиры, послания и другие мелкие стихотворения М. Милонова. СПб., 1819. С. 127 (печатается по изд.: Поэты 1790–1810-х годов. Л., 1971; Б-ка поэта, бс). Один из самых значительных поэтических откликов на смерть Г. Р. Державина, последовавшую 8 июля 1816 г. Эпиграф — «Он был человеком в полном смысле слова, мы больше не увидим подобного ему» (англ.) — неточная цитата из трагедии Шекспира «Гамлет» (акт I, сцена 2). России царица… Фелица — императрица Екатерина II, прославленная Державиным в оде «Фелица» (1782) и др. Севера витязь, ее громовержец… — вероятно, имеется в виду Александр Васильевич Суворов (1730–1800).

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878)

Обширное поэтическое наследие Вяземского достаточно полно представлено в вышедшем после его смерти «Полном собрании сочинений» (Т. 1–12. СПб., 1878–1896; стихотворения составляют тома 3, 4, 11 и 12). При жизни же Вяземского, не считая трех маленьких брошюр, вышел лишь один сборник его стихотворений: В дороге и дома. Собрание стихотворений. М., 1862.

Большая часть текстов в настоящем сборнике печатается по изд.: Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. статья Л. Я. Гинзбург; сост., подг. текста и прим. К. А. Кумпан. Л., 1986 (Б-ка поэта, бс). Стихотворения «Молитвенные думы», «О Русский Бог! как встарь, ты нам заступник буди!..» и «В Севастополе» — по посмертному «Полному собранию сочинений».

ПЕРВЫЙ СНЕГ (В 1817-м году). Ноябрь 1819. Впервые — Новости литературы. 1822. № 24. С. 173. В подзаголовке — дата запомнившейся Вяземскому прогулки (замысел стихотворения относится к концу 1816 г.). Одна из самых известных его элегий. Пушкин упомянул о ней в 5-й главе «Евгения Онегина» («Другой поэт роскошным слогом / Живописал нам первый снег… и т. д.» — строфа III), а строку «И жить торопится и чувствовать спешит» взял эпиграфом к 1-й главе.

ДОРОЖНАЯ ДУМА («Колокольчик однозвучный…»). <1830>. Впервые — Литературная газета. 1830. № 3.11 января. С. 20.

ХАНДРА (Песня). <1831>. Впервые — Северные цветы на 1832 год. СПб., 1831. С. 88.

ТЫ СВЕТЛАЯ ЗВЕЗДА. <1837>. Впервые — Альманах на 1838 год, изданный В. Владиславлевым. СПб., 1838. С. 322.

Я ПЕРЕЖИЛ. 1837. Впервые — Альманах на 1838 год, изданный В. Владиславлевым. СПб., 1838. С. 309. В 1837 г. умерли два близких Вяземскому человека — Пушкин (29 января) и И. И. Дмитриев (3 октября).

ЕЩЕ ДОРОЖНАЯ ДУМА («Опять я на большой дороге…»). 23 сентября 1841. Впервые — Утренняя заря, альманах на 1842 год. СПб., 1842. С. 308 (под заглавием «Дорожная дума»). В утраченном автографе имелась помета: «23 сентября 1841 г., в карете. Переписал в сельце Михайловском, в доме Пушкина». В Михайловском в сентябре 1841 г. Вяземский навещал вдову Пушкина Наталью Николаевну.

«НАШ ВЕК НАС ОСВЕЩАЕТ ГАЗОМ…» Сентябрь 1841, 1848. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. сочинений. Т. 4. СПб., 1880 (под заглавием «Наш век»). Ранний вариант стихотворения был написан в Михайловском в 1841 г. (см. прим. выше); в 1848 г. оно было полностью переработано. Кровь не льется… в Америке, да и в Гольштейне… — имеется в виду война США с Мексикой в 1848 г. и герцогства Шлезвиг-Гольштейн с Данией в 1848–1850 гг. Уголовные палаты — уголовные суды.

БАСТЕЙ. 1853. Впервые — В дороге и дома. Собрание стихотворений П. А. Вяземского. М., 1862. С. 269. Бастей — скала на Эльбе.

«О РУССКИЙ БОГ! КАК ВСТАРЬ, ТЫ НАМ ЗАСТУПНИК БУДИ!..» Осень 1854. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. сочинений. Т. 11. СПб., 1887. С. 173. Вызвано трагическими для России событиями Крымской войны в 1854 г.: 13 октября началась осада Севастополя, а к концу года его положение катастрофически ухудшилось. Воспоминанию об этих событиях посвящено стихотворение Вяземского «В Севастополе» (1867) (см. в наст. изд.).

МОЛИТВЕННЫЕ ДУМЫ. 1850-е. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. соч. Т. 3. СПб., 1880. С. 255–258 (здесь ошибочно помещено среди стихотворений 1821 г.). Приверженность к православию в стихотворениях Вяземского стала обнаруживаться с 1840-х гг. В 1850 г. он вместе с женой совершил паломничество в Константинополь и Святую землю. В 1856 г. был написан ряд стихотворений, прямо посвященных Православной Церкви: «Церковная молитва», «Сельская церковь» и «На церковное строение» (последнее завершается строками: «…зачтется мне в замену добрых дел, / Что к Церкви Божией душой я не хладел»). Вероятно, тогда же были написаны и «Молитвенные думы».

ФЕРНЕЙ. 1859. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. сочинений. Т. 11. СПб., 1887. С. 324. В стихотворении речь идет о Вольтере (1694–1778); Ферней — имение, в котором он прожил последние двадцать лет жизни (с 1758 г.). Вяземский посетил Ферней в 1859 г.; в его записной книжке под 2 июня 1859 г. отмечено: «Ездил в Ферней. Великолепная радуга». Вяземский воспитывался на французских авторах XVIII в. (огромную библиотеку из их сочинений собрал в Остафьево его отец), и Вольтер был кумиром его юности. В стихотворении выражен его новый и, главным образом, негативный, но совсем не однозначный взгляд на прежнего кумира. См. также его статью «Ферней» (Вяземский П. А. Полн. собр. сочинений. Т. 7. СПб., 1882. С. 52–61) и восьмистишие «Сфинкс, не разгаданный до гроба…» (1868), тоже, предположительно, относящееся к Вольтеру. Ньютона хладным умом толкователь… — имеется в виду «Истолкование основ ньютоновской философии» (1738) и другие посвященные ему работы Вольтера.

ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ САД ЗИМОЮ. 22 ноября 1861. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. сочинений. Т. 11. СПб., 1887. С. 394. Бенвенуто Челлини (1500–1571) — итальянский скульптор и ювелир.

В СЕВАСТОПОЛЕ. Октябрь 1867. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. соч. Т. 12. СПб., 1896. С. 352–354. В автографе есть заметка: «Задумано в Севастополе и в Ливадии. Сочинено дорогою — вечером, записано в Кишиневе 22 октября 1867 г. Пушкин, благослови, Владыко!» (последняя фраза, возможно, навеяна воспоминанием о том, что в Кишиневе с конца 1820 г. до середины 1823 г. жил ссыльный Пушкин, а кроме того, к указанной Вяземским дате «записи» стихотворения чрезвычайно близка годовщина Царскосельского лицея — 19 октября). Богатыря на поединок честный / Расчетливый враг вызвать не посмел… — В Крымской войне с 1854 г. России, кроме Турции, противостояли Англия и Франция, а также Сардинское королевство. Тень и твою, наш Царь многострадальный… и сл. — речь идет о Николае I, скончавшемся 18 февраля 1855 г., во время продолжавшейся осады Севастополя. С Корниловым Нахимов… — адмиралы Владимир Алексеевич Корнилов (1806–1854) и Павел Степанович Нахимов (1802–1855), возглавлявшие оборону Севастополя и погибшие в ее ходе; оба похоронены во Владимирском соборе Севастополя («усыпальнице адмиралов»).

ИЗ ЦАРСКОГО СЕЛА В ЛИВАДИЮ (Осенью 1871). 1871. Впервые — Вяземский П. А. Полн. собр. сочинений. Т. 12. СПб., 1896. С. 447. Посвящено Елизавете Дмитриевне Милютиной (в замуж. Шаховская), фрейлине императрицы Марии Александровны. Предполагается, что знакомство ее с Вяземским состоялось в Крыму. Аюдаг — гора на Южном берегу Крыма, называемая также Медведь-гора. Того, которого вы знали… — Автоцитата из написанной 6 сентября 1871 г. «Эпитафии себе заживо»:

Лампадою ночной погасла жизнь моя,

Себя, как мертвого, оплакиваю я.

На мне болезни и печали

Глубоко врезан тяжкий след;

Того, которого вы знали,

Того уж Вяземского нет.

Мою тоскующую тень — ироническая аллюзия на стих из первой главы «Евгения Онегина» («…Что занимало целый день / Его тоскующую лень, / Была наука страсти нежной…»).

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

При жизни Пушкина вышли два собрания его лирических стихотворений: однотомник 1826 г. и «Стихотворения Александра Пушкина» (Ч. 1–4. СПб., 1829–1835). Многие стихи, написанные в 1830-х гг., впервые увидели свет в так называемом Посмертном издании, подготовленном В. А. Жуковским: Пушкин А. С. Сочинения. Т. 1–11. СПб., 1838–1841. Впоследствии тексты Пушкина разыскивались и уточнялись несколькими поколениями пушкинистов.

В настоящем сборнике тексты печатаются по юбилейному академическому изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч., 1837–1937: В 16 т. М.; Л., 1937–1959. Т. 2. Кн.1. 1947; Кн. 2. 1949; Т. 3. Кн.1. 1948; Кн. 2. 1949.

К ПОРТРЕТУ ЖУКОВСКОГО. Май 1818. Впервые — Благонамеренный. 1818. № 7. С. 24. Отклик на появление портрета Жуковского работы О. А. Кипренского. В том же 1818 г. было написано послание Пушкина «Жуковскому» («Когда, к мечтательному миру…»).

ВОЗРОЖДЕНИЕ. 1819. Впервые — Невский альманах на 1828 год. Кн. 4. СПб., 1828. С. 227. В стихотворении отразились впечатления от выставленной в Эрмитаже отреставрированной картины Рафаэля «Мадонна с безбородым Иосифом» (прежде поверх нее были краски, нанесенные рукой другого художника).

УЗНИК. 1822. Впервые — Стихотворения Александра Пушкина. Ч. 3. СПб., 1832. С. 185.

ДЕМОН. 1–8 декабря 1823. Впервые — Мнемозина. М., 1824. Ч. 3. С. 11–12 (с искажениями текста, вызвавшими раздражение Пушкина); авторский текст впервые — Северные цветы на 1825 год. СПб., 1824. С. 275–276. В изображенном здесь «демоне» некоторые современники усматривали «портрет» пушкинского приятеля Александра Николаевича Раевского (1795–1868), против чего Пушкин возражал, толкуя свое стихотворение в более общем смысле (см. его оставшуюся при жизни неопубликованной заметку «О стихотворении „Демон“», 1825).

К МОРЮ. 1824. Впервые — Мнемозина. М., 1824. Ч. 4. С. 102–104 (номер вышел в свет в октябре 1825 г.); здесь и в других прижизненных изданиях опубликовано с цензурным изъятием 13-й строфы (после слов «Мир опустел…» четыре строки заменены точками). Написано в Михайловском. В стихотворении упоминается смерть Дж. Байрона, скончавшегося в Миссолунгах в Греции 19 (7) апреля 1824 г., и Наполеона (на острове Святая Елена 23 апреля (5 мая) 1821 г.). Современники видели в этом стихотворении отклик на смерть Байрона.

К*** («Я помню чудное мгновенье…») <19 июля 1825>. Впервые — Северные цветы на 1827 год. СПб., 1827. С. 341–342. Обращено к Анне Петровне Керн (1800–1879). Гений чистой красоты — выражение Жуковского, у которого оно обозначает поэзию (см. в наст. изд. его стихотворения «Лала Рук» и «Я Музу юную, бывало…»).

19 ОКТЯБРЯ («Роняет лес багряный свой убор…»). 10–20 октября 1825. Впервые — Северные цветы на 1827 год. СПб., 1827. С. 342–348 (с разночтениями и цензурным изъятием 17-й строфы, где говорится об Александре I). Первый из поэтических откликов Пушкина на годовщину основания Царскосельского лицея (19 октября 1811 г.). Находясь в ссылке в Михайловском, поэт вспоминает своих друзей-лицеистов. Он не пришел, кудрявый наш певец… — Н. А. Корсаков (1800–1820), музыкант, скончавшийся в Италии и похороненный во Флоренции. Сидишь ли ты в кругу своих друзей… — Ф. Ф. Матюшкин (1799–1872), сразу после Лицея поступивший на морскую службу. И повторял: на долгую разлуку нас тайный рок, быть может, осудил… — аллюзия на стихи из сочиненной Дельвигом «Прощальной песни воспитанников Царскосельского лицея» (1817): «Судьба на вечную разлуку, / Быть может, осудила нас». Друзья мои, прекрасен наш союз… и сл. — аллюзия на стихотворение Кюхельбекера «Поэты» (1820): «Так! Не умрет и наш союз, / Свободный, радостный и гордый, / И в счастьи и в несчастьи твердый, / Союз любимцев вечных муз!» Троих из вас, друзей моей души, здесь обнял я… — Далее речь идет о И. И. Пущине (1798–1859), посетившем Пушкина в Михайловском 11 января 1825 г., о А. М. Горчакове (1798–1883), для встречи с которым Пушкин специально выезжал в близлежащее селение Лямоново в сентябре 1825 г., и о Дельвиге, гостившем у него в апреле 1825 г. Служенье муз не терпит суеты… и сл. — Эта и следующая строфа обращены к Кюхельбекеру; ср. также в послании Жуковского «К Батюшкову» (1812): «О друг! служенье муз / Должно быть их достойно: / Лишь с добрым их союз».

ЗИМНИЙ ВЕЧЕР. 1825. Впервые — Северные цветы на 1830 год. СПб., 1829. С. 34–35. Обращено к няне Пушкина Арине Родионовне Яковлевой (1758–1828).

ПРОРОК. 24 июля — 3 сентября 1826. Впервые — Московский вестник. 1828. № 3. С. 269–270. В основе стихотворения — несколько стихов из Книги пророка Исайи (гл. 6, ст. 6–9): «Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен. И услышал я голос Господа, говорящего: кого мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня». Есть свидетельства современников, что «Пророк» первоначально входил в цикл из четырех стихотворений (опыт реконструкции цикла см. в работе: Ивинский Д. П. «Всего должно быть четыре стихотворения…»: К истории ранней редакции стихотворения А. С. Пушкина «Пророк» // А. М. П. Памяти А. М. Пескова. М., 2013. С. 250–268).

СТАНСЫ («В надежде славы и добра…»). 22 декабря 1826. Впервые — Московский вестник. 1828. Ч. 7. № 1. С. 3–4. Стансы обращены к императору Николаю I, который после беседы с Пушкиным 8 сентября 1826 г. даровал ему прощение и освободил из ссылки. В стихотворении проводится аналогия между стрелецкими бунтами в начале царствования Петра I и восстанием 14 декабря 1825 г., омрачившем восшествие на престол Николая I. И был от буйного стрельца пред ним отличен Долгорукой… — имеется в виду Яков Федорович Долгорукий (1659–1720).

ПОЭТ. 15 августа 1827. Впервые — Московский вестник. 1827. Ч. 6. № 23. С. 255–256.

ВОСПОМИНАНИЕ. 19 мая 1828. Впервые — Северные цветы на 1829 год. СПб., 1828. С. 10. В черновом автографе стихотворение имело продолжение:

Я вижу в праздности, в неистовых пирах,

В безумстве гибельной свободы,

В неволе, бедности, изгнании, в степях

Мои утраченные годы.

Я слышу вновь друзей предательский привет

На играх Вакха и Киприды,

Вновь сердцу моему наносит хладный свет

Неотразимые обиды.

Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,

Решенья глупости лукавой,

И шепот зависти, и легкой суеты

Укор веселый и кровавый.

И нет отрады мне — и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые — два данные судьбой

Мне ангела во дни былые;

Но оба с крыльями и с пламенным мечом.

И стерегут… и мстят мне оба.

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба.

ПРЕДЧУВСТВИЕ. 1828. Впервые — Северные цветы на 1829 год. СПб., 1828. С. 132–133.

АНЧАР. 1828. Впервые — Северные цветы на 1832 год. СПб., 1831. С. 113–114. К заглавию стихотворения Пушкин дал примечание: «Древо яда».

ПОЭТ И ТОЛПА. 1828. Впервые — Московский вестник. 1829. Ч. 1. С. 200–202 (под заглавием «Чернь»; другое название — «Поэт и чернь»). Заглавие «Поэт и толпа» дано Пушкиным в 1836 г.

«НА ХОЛМАХ ГРУЗИИ ЛЕЖИТ НОЧНАЯ МГЛА…» 15 мая 1829. Впервые — Северные цветы на 1831 год. СПб., 1830. С. 56.

ЗИМНЕЕ УТРО. 3 ноября 1829. Впервые — Царское Село. Альманах на 1830 год. СПб., 1830. С. 1–2.

«БРОЖУ ЛИ Я ВДОЛЬ УЛИЦ ШУМНЫХ…» 26 декабря 1829. Впервые — Литературная газета. 1830. № 2. 6 января. С. 10–11.

ПОЭТУ («Поэт! не дорожи любовию народной»). 7 июля 1830. Впервые — Северные цветы на 1831 год. СПб., 1830. С. 3.

БЕСЫ. 1830. Впервые — Северные цветы на 1832 год. СПб., 1831. С. 169–171.

ЭЛЕГИЯ («Безумных лет угасшее веселье…»). 8 сентября 1830. Впервые — Библиотека для чтения. 1834. Т. 6. Кн.10. Отд. 1. С. 16.

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ. Октябрь 1830. При жизни Пушкина не печаталось. Впервые издано Жуковским — Пушкин А. С. Сочинения. Т. 9. СПб., 1841. С. 163. Заключительный стих здесь читался иначе:

Темный твой язык учу…

Вариант «Смысла я в тебе ищу…» был принят большинством позднейших исследователей (но далеко не всеми) исключительно на основании чернового автографа.

ЭХО. 1831. Впервые — Северные цветы на 1832 год. СПб., 1831. С. 50.

ОСЕНЬ. Октябрь — начало ноября 1833. При жизни Пушкина не печаталось. Впервые издано Жуковским — Пушкин А. С. Сочинения. Т. 9. СПб., 1841. С. 207–211. В черновом автографе последняя строфа имеет продолжение:

Ура!.. куда же плыть?.. какие берега

Теперь мы посетим: Кавказ ли колоссальный,

Иль опаленные Молдавии луга,

Иль скалы дикие Шотландии печальной,

Или Нормандии блестящие снега,

Или Швейцарии ландшафт пирамидальный.

«ПОРА, МОЙ ДРУГ! ПОРА…» 1834. При жизни Пушкина не печаталось. Впервые — Русский архив. 1886. Кн. 3. № 9. С. 126 (в статье П. И. Бартенева «Одно из последних неизданных стихотворений А. С. Пушкина»).

ПОЛКОВОДЕЦ. 7 апреля 1835. Впервые — Современник. 1836. Т. 3. С. 192–194. Посвящено памяти главнокомандующего русскими войсками в начале Отечественной войны 1812 г. Михаила Богдановича Барклая де Толли (1761–1818), который, в отличие от его преемника М. И. Кутузова, не пользовался популярностью в обществе. У русского царя в чертогах есть палата… — имеется в виду «Военная галерея» в Зимнем дворце в Петербурге, где помещены 329 погрудных портретов генералов — участников войны 1812 г., написанных английским художником Джорджем Доу (1781–1829). Бросался ты в огонь, ища желанной смерти. — Барклай писал Александру I после Бородинского сражения: «26 августа не сбылось мое пламеннейшее желание: Провидение пощадило мою жизнь, которая меня тяготит».

«…ВНОВЬ Я ПОСЕТИЛ…» 26 сентября 1835. При жизни Пушкина не печаталось. Впервые издано Жуковским — Современник. 1837. Т. 5. С. 320–322 (под заглавием «Отрывок»; первый стих здесь читался иначе: «Опять на родине! Я посетил…»). Написано во время последнего посещения Пушкиным села Михайловского. Уже старушки нет… — Няня Пушкина Арина Родионовна скончалась в Петербурге 31 июля 1828 г. В черновом автографе после слов «И обо мне вспомянет» имелось продолжение:

В разны годы

Под вашу сень, Михайловские рощи,

Являлся я, когда вы в первый раз

Увидели меня, тогда я был —

Веселым юношей, беспечно, жадно

Я приступал лишь только к жизни; — годы

Промчалися, и вы во мне прияли

Усталого пришельца; я еще

Был молод, но уже судьба и страсти

Меня борьбой неравной истомили.

Я зрел врага в бесстрастном судии,

Изменника — в товарище, пожавшем

Мне руку на пиру, — всяк предо мной

Казался мне изменник или враг.

Утрачена в бесплодных испытаньях

Была моя неопытная младость,

И бурные кипели в сердце чувства

И ненависть и грезы мести бледной.

Но здесь меня таинственным щитом

Святое провиденье осенило,

Поэзия, как ангел-утешитель,

Спасла меня, и я воскрес душой.

(ИЗ ПИНДЕМОНТИ). 5 июля 1836. При жизни Пушкина не печаталось. Впервые полностью — Пушкин А. С. Сочинения / Издание П. В. Анненкова. Т. 7 (доп.). СПб., 1857. С. 50. Заголовок является пушкинской мистификацией: к итальянскому поэту Ипполито Пиндемонти (1753–1828) это стихотворение не имеет отношения.

«Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕРУКОТВОРНЫЙ…» 21 августа 1836. При жизни Пушкина не печаталось. Впервые издано Жуковским — Пушкин А. С. Сочинения. Т. 9. СПб., 1841. С. 121–122 (с поправками Жуковского, вызванными цензурными требованиями: вместо «Александрова столпа» — «Наполеонова столпа», вместо первого и третьего стихов четвертой строфы — «И долго буду тем народу я любезен <…> Что прелестью живой стихов я был полезен»). Эпиграф — «Я воздвиг памятник» (лат.) — из оды Горация (книга III, ода 30), в подражание которой написана ода Г. Р. Державина «Памятник» (1795). Пушкинское стихотворение полемически противопоставлено последнему (первые полустишия первых трех строф у Пушкина являются цитатами из Державина). Александров столп — по наиболее распространенному толкованию, это Александровская колонна на Дворцовой площади в Петербурге, воздвигнутая в 1834 г. В черновом автографе был другой вариант четвертой строфы:

И долго буду тем любезен я народу,

Что звуки новые для песен я обрел,

Что вслед Радищеву восславил я свободу

И милосердие воспел.

Антон Антонович Дельвиг (1798–1831)

Единственное прижизненное собрание стихотворений Дельвига вышло в Петербурге в 1829 г. («Стихотворения барона Дельвига»).

Тексты печатаются по изд.: Дельвиг А. А. Сочинения / Сост., вступ. статья и коммент. В. Э. Вацуро. Л., 1986.

ЭЛЕГИЯ («Когда, душа, просилась ты…»). 1821 или 1822. Впервые — Новости литературы. 1823. № 3. С. 47 (под заглавием «Романс»). Романс на эти стихи напевает Дмитрий Старцев в рассказе А. П. Чехова «Ионыч» (1898).

Н. М. ЯЗЫКОВУ (Сонет). 1822. Впервые — Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. Ч. 21. № 1. С. 58. Пушкин откликнулся на это стихотворение в письме к Дельвигу от 16 ноября 1823 г.: «На днях попались мне твои прелестные сонеты — прочел их с жадностью, восхищением и благодарностию за вдохновенное воспоминание дружбы нашей. Разделяю твои надежды на Языкова и давнюю любовь к непорочной музе Баратынского». Певца Пиров я с музой подружил… — имеется в виду Е. А. Баратынский, автор поэмы «Пиры» (1820).

РУССКАЯ ПЕСНЯ («Соловей мой, соловей…»). 1825. Впервые — Северные цветы на 1826 год. СПб.,1826. Песня широко известна как романс с музыкой А. А. Алябьева (1802–1852).

<РУССКАЯ ПЕСНЯ> («Как за реченькой слободушка стоит…»). 1828. Впервые — Денница. Альманах на 1830 год, изданный М. Максимовичем. СПб., 1830. С. 166.

ГРУСТЬ. 1829. Впервые — Северные цветы на 1830 год. СПб., 1829. С. 52.

Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846)

Большая часть стихотворений Кюхельбекера при его жизни не была издана. В первую очередь это касается всего написанного им после 1825 г. Впервые его стихотворения, поэмы и драмы в стихах были собраны и хотя бы с относительной полнотой изданы только в XX в.: Кюхельбекер В. К. [Соч.: В 2 т.] / Вступ. статья, ред. и прим. Ю. Н. Тынянова. Т. 1. Лирика и поэмы. Т. 2. Драматические произведения. Л., 1939 (Б-ка поэта, бс).

Тексты печатаются по изд.: Кюхельбекер В. К. Избранные произведения: В 2 т. / Вступ. статья, подг. текста и прим. Н. В. Королевой. М.; Л., 1964. Т. 1.

ГРИБОЕДОВУ («Увы, мой друг, как трудно совершенство!..»). 1821. Впервые — Московский телеграф. 1825. Ч. 1. С. 118. С Грибоедовым Кюхельбекер познакомился в Петербурге 1817 г., а близко сошелся в Тифлисе в 1821 г. и испытал сильнейшее влияние его личности и литературных взглядов. И резво-скачущая кровь! — Пушкин использовал это выражение в пародийной «Оде его сиятельству гр. Хвостову» (1825).

УЧАСТЬ ПОЭТОВ. 1823. Впервые — Кюхельбекер В. К. Стихотворения. М., 1939. С. 103 (Б-ка поэта, мс). Ср. в наст. изд. позднейшее его стихотворение «Участь русских поэтов» (1845). Того в пути безумие схватило… — в первую очередь, вероятно, имеется в виду К. Н. Батюшков, сошедший с ума в 1821 г., но в то же время Кюхельбекер мог подразумевать судьбу Торквато Тассо (см. прим. к элегии Батюшкова «Умирающий Тасс») и популярного некогда драматурга Владислава Александровича Озерова (1769–1816). Томит другого дикое изгнанье… — Имеется в виду южная ссылка Пушкина. Камоэнс Луиш де (1525–1580) — португальский поэт с бурной, исполненной злоключений биографией, автор поэмы «Лузиады». Костров Ермил Иванович (1756–1796) — талантливый поэт и переводчик, скончавшийся в крайней бедности. Шихматов… певец Петров — князь Сергий Александрович Ширинский-Шихматов (1783–1837), поэт, автор поэмы «Петр Великий» (1810), высмеянной молодыми поэтами за ее архаичный слог, но высоко оцениваемой Кюхельбекером (см. его статью «Разбор поэмы Шихматова „Петр Великий“», 1824).

<ВЯЗЕМСКОМУ> («Когда, воспрянув ото сна…»). 1823. Впервые — Кюхельбекер В. К. Стихотворения. М., 1939. С. 104 (Б-ка поэта, мс). В автографе (альбом, принадлежавший П. А. Вяземскому) помещено под заглавием «Вяземскому вместо предисловия» и открывает цикл из семи стихотворений, объединенных темой греческой войны за независимость: «К Туманскому» (др. название — «К Ахатесу»), «На Рейне», «К Румью!», «Пророчество», «Ермолову», «Проклятие». И вспыхла чудная война… — греческое восстание против турок началось в марте 1821 г. Толпу союзных им тиранов… — имеются в виду европейские монархии, в первую очередь — государства Священного союза. С Секванских слышал я брегов ваш клич, воскресшие герои… — В мае и июне 1821 г., когда греческие повстанцы терпели поражения, но являли при этом чудеса героизма и самопожертвования, Кюхельбекер находился в Париже. Мой стих, гремевший из изгнанья, разивший гордые сердца!.. — аллюзия на заключительные строки стихотворения Кюхельбекера «Упование на Бога» (1822?): «Летите, звучные перуны, / Разите гордые сердца!» Тиртей — греческий лирик (VII в. до н. э.), автор военных песен; вероятно, имеется в виду Жуковский — «русский Тиртей», автор «Певца во стане русских воинов» (1812).

МОРЕ СНА. 4 сентября 1832. Впервые — Собрание стихотворений декабристов. Лейпциг, 1862. С. 78. Написано в заключении в Свеаборгской крепости.

19 ОКТЯБРЯ 1836 ГОДА. 17 октября 1836. Впервые — Отечественные записки. 1861. № 11. С. 38 (в статье В. П. Гаевского «Празднование лицейских годовщин в пушкинское время»). Первое дошедшее до нас лирическое стихотворение из написанных Кюхельбекером после его освобождения из крепости (декабрь 1835 г.) и поселения в Баргузине (Иркутская губ.), где он прожил до 1839 г. Стихотворение было отправлено в письме к Пушкину 18 октября 1836 г. и является поздним откликом на пушкинское «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор…», 1825). Назон — римский поэт Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.), скончавшийся в ссылке в Северном Причерноморье. Я стал знаком с Торкватовой судьбою — т. е. испытал десятилетнее заточение, как некогда и Торквато Тассо (см. прим. к элегии Батюшкова «Умирающий Тасс»). Что, если в осень дней столкнусь с любовью? — 1 января 1837 г. поэт женился на Дросиде Ивановне Артеновой (1817–1886), дочери почтмейстера в Баргузине.

19 ОКТЯБРЯ 1837 ГОДА. 19 октября 1838. Впервые — Отечественные записки. 1861. Т. 139. С. 40. В заглавии стихотворения — первая лицейская годовщина без Пушкина. Он ныне с нашим Дельвигом… с Грибоедовым моим… — Дельвиг скончался в 1831 г.; Грибоедов, ближайший из обретенных Кюхельбекером после Лицея друзей, трагически погиб в 1829 г. (Пушкин с ним близок не был, поэтому Дельвига Кюхельбекер называет «наш», а Грибоедова — «мой»).

УЧАСТЬ РУССКИХ ПОЭТОВ. 28 октября 1845. Впервые — Литературный Ленинград. 1936. 8 февраля. № 7. В последней строфе, скорее всего, речь идет о слепоте И. И. Козлова (возможно, также и самого Кюхельбекера — он ослеп в 1845 г.) и об обстоятельствах гибели Пушкина и Грибоедова.

Евгений Абрамович Баратынский (1800–1844)

При жизни поэта вышло три сборника его стихотворений: Стихотворения Евгения Баратынского. М., 1827; То же: [В 2 ч.]. М., 1835 (Ч. 1. Стихотворения. Ч..2. Поэмы); Сумерки. Сочинение Евгения Боратынского. М.,1842. Первые посмертные издания (1869 и 1884 гг.) были подготовлены сыновьями поэта на основании его рукописей (частично теперь утраченных). Перепечатывая свои стихи, Баратынский всякий раз, как правило, вносил в них существенные изменения, поэтому установление основного текста для позднейших издателей его сочинений всегда представляло проблему, которая решалась ими не всегда одинаково. Все имеющиеся редакции и варианты стихотворений Баратынского (как печатные, так и рукописные) доступны современному читателю; они собраны, объяснены и представлены в качестве самостоятельных текстов в новейшем изд.: Боратынский Е. А. Полн. собр. сочинений и писем / Руководитель проекта А. М. Песков. Т. 1. Стихотворения 1818–1822 годов. М., 2002; Т. 2. Ч. 1. Стихотворения 1823–1834 годов. М., 2002; Т. 3. Ч. 1. Стихотворения 1835–1844 годов. М., 2012.

Тексты печатаются по изд.: Баратынский Е. А. Полн. собр. стихотворений / Сост., подг. текста и прим. В. М. Сергеева; вступ. статья И. М. Тойбина. Л., 1989 (Б-ка поэта, бс).

«ДАЛО ДВЕ ДОЛИ ПРОВИДЕНИЕ…» <1822>. Впервые — Новости литературы. 1823. Кн. 4. № 22.С.141–142 (под заглавием «Стансы»; в издании 1827 г. — «Две доли»).

«ПРИТВОРНОЙ НЕЖНОСТИ НЕ ТРЕБУЙ ОТ МЕНЯ…» <1823>, <1833>. Впервые (1-я ред.) — Полярная звезда на 1824 год. СПб., 1824. С. 312–313 (под заглавием «Признание»); 2-я ред. — Стихотворения Евгения Баратынского. М., 1835. Ч. 1. С. 165–167. Самая известная из его любовных элегий; Пушкин писал о ней А. А. Бестужеву 12 января 1824 г.: «Баратынский — прелесть и чудо; „Признание“ — совершенство. После него не стану печатать своих элегий…» Приводим полный текст первой редакции, существенно отличающийся от окончательного:

Притворной нежности не требуй от меня,

Я сердца моего не скрою хлад печальный:

Ты права, в нем уж нет прекрасного огня

Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил

И милый образ твой и прежних лет мечтанье;

Безжизненны мои воспоминанья!

Я клятвы дал, но дал их выше сил.

Спокойна будь: я не пленен другою;

Душой моей досель владела ты одна;

Но тенью легкою прошла моя весна:

Под бременем забот я изнемог душою,

Утихнуло волнение страстей,

Промчались дни; без пищи сам собою

Огонь любви погас в душе моей.

Верь, беден я один: любви я знаю цену,

Но сердцем жить не буду вновь,

Вновь не забудусь я! Изменой за измену

Мстит оскорбленная любовь.

Предательства верней узнав науку,

Служа приличию, Фортуне иль судьбе,

Подругу некогда я выберу себе

И без любви решусь отдать ей руку.

В сияющий и полный ликов храм,

Обычаю бесчувственно послушный,

Введу ее, и деве простодушной

Я клятву жалкую во мнимой страсти дам…

И весть к тебе придет, но не завидуй нам:

Не насладимся мы взаимностью отрадной,

Сердечной прихоти мы воли не дадим,

Мы не сердца Гимена связью хладной, —

Мы жребий свой один соединим.

Прости, забудь меня; мы вместе шли доныне;

Путь новый избрал я, путь новый избери,

Печаль бесплодную рассудком усмири,

Как я, безропотно покорствуя судьбине.

Не властны мы в самих себе

И слишком ветрено в младые наши леты

Даем нескромные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе!

«СУДЬБОЙ НАЛОЖЕННЫЕ ЦЕПИ…» 1827. Впервые — Московский телеграф. 1828. Ч. 19. № 2. Отд. 2. С. 191–192 (под заглавием «Стансы»; в посмертном издании 1869 г. — «Родина»; в ранней рукописной редакции — «Мара»). Написано в селе Мара Тамбовской губ., родовом имении Баратынского, куда он приехал летом 1827 г. с женой и четырехмесячной дочерью. Судьбой наложенные цепи… — Имеется в виду вынужденная военная служба в унтер-офицерском звании в Финляндии в 1820–1825 гг. Далече странствуют иные, и в мире нет уже других… — парафраза слов из поэмы персидского поэта Саади (ок. 1181–1291) «Бустан», использованных Пушкиным как эпиграф к поэме «Бахчисарайский фонтан»: «Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече» (ср. также в заключительной строфе 8-й главы «Евгения Онегина»: «Иных уж нет, а те далече, / Как Сади некогда сказал»). В большинстве посмертных изданий Баратынского вместо слова «странствуют», считающегося цензурным искажением, напечатано «бедствуют». Здесь восстановлено по изд.: Боратынский Е. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 2. Ч. 1. М., 2002. С. 185.

СМЕРТЬ. <1828>, <1833>. Впервые (1-я ред.) — Московский вестник. 1829. Ч. 1. С. 45–46; 2-я ред. — Стихотворения Евгения Баратынского. М., 1835. Ч. 1. С. 76–77, без заглавия и с другим вариантом первой строфы:

Тебя из тьмы не изведу я,

О смерть! и, детскою мечтой

Гробовый стан тебе даруя,

Не ополчу тебя косой.

Окончательный текст (с заглавием «Смерть» и первой строфой, начинающейся словами «Смерть дщерью тьмы не назову я…») впервые был опубликован сыновьями автора в посмертном издании 1869 г. (по несохранившейся рукописи). Вопрос о том, какой из двух вариантов поздней редакции стихотворения (в изд. 1835 или 1869 гг.) считать основным, является дискуссионным. Согласье прям его лия — т. е. примиряя раздоры (от слова пря).

«МОЙ ДАР УБОГ, И ГОЛОС МОЙ НЕ ГРОМОК…» <1828>. Впервые — Северные цветы на 1829 год. СПб., 1828. С. 171.

«НЕ СЛАВЬ, ОБМАНУТЫЙ ОРФЕЙ…» <Октябрь 1831>. Впервые — Северные цветы на 1832 год. СПб., 1831. С. 98 (под заглавием «Мой Элизий»). Дельвиг скончался 31 января 1831 г.

«В ДНИ БЕЗГРАНИЧНЫХ УВЛЕЧЕНИЙ…» Осень 1831. Впервые — Европеец. 1832. № 1. С. 52 (с заглавием «Элегия»). Алкал безумец молодой — автоцитата из поэмы «Цыганка» (1829–1830) (глава 2, стих 106).

«СВОЕНРАВНОЕ ПРОЗВАНЬЕ…» <1832>. Впервые — Стихотворения Евгения Баратынского. М., 1835. Ч. 1. С. 225–226. Посвящено жене поэта А. Л. Баратынской. Баратынский перевел это стихотворение на французский язык. В списке жены поэта есть другой вариант заключительных четырех строк:

Им бессмертье я привечу,

К безднам им воскликну я,

Да душе моей навстречу

Полетит душа твоя.

НА СМЕРТЬ ГЕТЕ. Апрель-май 1832. Впервые — Новоселье. [Ч. 1]. СПб., 1833. С. 239–240. И.-В. Гете скончался 22 марта 1832 г. (н. ст.).

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ. <1835>. Впервые — Московский наблюдатель. Ч. 1. Март. Кн.1. С. 30–32. В сборнике «Сумерки» следует сразу за посвящением. Для ликующей свободы вновь Эллада ожила… — имеется в виду обретение Грецией государственной независимости в 1832 г. Поклонникам Урании холодной… — имеются виду поклонники науки, противопоставляемой здесь поэзии. Оно шумит перед скалой Левкада… и сл. — речь идет о греческой поэтессе Сафо (ок. 630 — ок. 570 до н. э.), которая, по легенде, из-за неразделенной любви к моряку Фаону покончила с собой, бросившись в море с Левкадской скалы на острове Лесбос.

ОСЕНЬ. Конец 1836 — начало февраля 1837, <1841>. Впервые (1-я ред.) — Современник. 1837. Т. 5. С. 279–286; 2-я ред. вошла в сборник «Сумерки». Две последние строфы были написаны после смерти Пушкина и являются откликом на нее.

«БЛАГОСЛОВЕН СВЯТОЕ ВОЗВЕСТИВШИЙ!..» 1839. Впервые — Современник. 1839. Т. 15. № 3. С. 157 (вместе со стихотворениями «Были бури, непогоды…» и «Еще, как патриарх, не древен я; моей…» под общим заглавием «Антологические стихотворения»). Вошло в сборник «Сумерки». Плод яблони со древа упадает: закон небес постигнул человек! — Имеется в виду предание о том, что открытый И. Ньютоном закон всемирного тяготения был подсказан ему упавшим с дерева яблоком.

«НА ЧТО ВЫ, ДНИ! ЮДОЛЬНЫЙ МИР ЯВЛЕНЬЯ…» <1840>. Впервые — Отечественные записки. 1840. Т. 19. № 3. С. 1. Вошло в сборник «Сумерки». Баратынский перевел это стихотворение на французский язык.

«ВСЕ МЫСЛЬ ДА МЫСЛЬ! ХУДОЖНИК БЕДНЫЙ СЛОВА!..» <1840>. Впервые — Современник. 1840. Т. 18. № 2. С. 254. См. прим. выше. Вошло в сборник «Сумерки». Баратынский перевел это стихотворение на французский язык.

АХИЛЛ. <1841>. Впервые — Современник. 1841. Т. 23. № 3. С. 180 (без заглавия). Вошло в сборник «Сумерки». Влага Стикса закалила… Ахилла… явила… уязвимым лишь в пяту. — Мать Ахилла, нереида Фетида, купала его в водах подземной реки Стикса, сделав неуязвимым для оружия; только пятка, за которую она его держала, осталась уязвимой, что потом стало причиной гибели героя.

НА ПОСЕВ ЛЕСА. Вторая половина 1842? При жизни автора не печаталось. Впервые — Вчера и сегодня: Литературный сборник, составленный В. А. Соллогубом. Кн. 2. СПб., 1846. С. 68–69 (под редакционным заглавием «Опять весна» и с примечанием: «Эти стихи были набросаны Е. А. Баратынским в то время, как он сажал в деревне сосновую рощу»). П. А. Плетнев в связи с первой публикацией стихотворения в письме к Я. К. Гроту разъяснял его автобиографический подтекст: «У Баратынского „скрытый ров“ означает намек на разные пакости, которые в Москве делали ему юные литераторы… „Свои рога“ есть живописное изображение глупца в виде рогатой скотины. Баратынский это писал, насадивши в деревне рощу дубов и елей, которою и называет здесь дитятею поэзии „таинственных скорбей“, выражая последними словами мрачное расположение души своей, в каком он занимался и до которого довели его враги литературные». Хрящ — здесь: почва, поприще.

ПИРОСКАФ. Апрель 1844. Впервые — Современник. 1844. Т. 35. № 8. С. 215–26 (с пометой: «Средиземное море. 1844»). Одно из последних стихотворений Баратынского, написанное во время морского переезда с женой на пироскафе (пароходе) из Марселя в Неаполь в апреле 1844 г. и отправленное вместе со стихотворением «Дядьке-итальянцу» (см. ниже) для публикации в «Современнике» не позднее середины июня 1844 г. Номер журнала с этими стихотворениями вышел в свет уже после смерти поэта. Влажный бог — бог морей Посейдон (Нептун). Ливурна — Ливорно.

Петр Александрович Плетнев (1792–1865)

Сын сельского священника, литературный критик и педагог, Плетнев в начале 1820-х гг. примкнул к дружескому «союзу поэтов» (Пушкин, Дельвиг, Кюхельбекер, Баратынский). Почти все его стихотворения написаны до 1828 г. Впоследствии выступал почти исключительно как журналист, критик и историк русской литературы; в 1830-х гг. — поверенный Пушкина во всех его издательских делах (к Плетневу обращено посвящение романа «Евгений Онегин»). Ректор Петербургского университета (1840–1861) и председатель Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук (1859–1861).

Собрания стихотворений Плетнева см. в изд.: Плетнев П. А. Соч. и переписка: [В 3 т.]. СПб., 1885. Т. 3. С. 247–310; Он же. Статьи. Стихотворения. Письма. М., 1988. С. 250–319; Он же. Стихотворения. Тверь, 1998.

Тексты печатаются по изд.: Поэты 1820–1830-х годов: В 2 т. Л., 1972. Т. 1 (Б-ка поэта, бс).

К РУКОПИСИ Б<АРАТЫНСКО>ГО СТИХОВ. <1821>. Впервые — Соревнователь просвещения и благотворения. 1821. Ч. 15. №.3. С. 340 (под заглавием «Стихи, написанные на манускрипте поэта»). Стихотворение было прочитано на собрании Общества любителей российской словесности 12 сентября 1821 г.; некоторое время ошибочно приписывалось самому Е. А. Баратынскому. …и весь я не умру — выражение из стихотворения Г. Р. Державина «Памятник» (1795), позднее использованное Пушкиным.

БЕЗВЕСТНОСТЬ. <1827>. Впервые — Северные цветы на 1828 год. СПб., 1827. С. 28.

Василий Иванович Туманский (1800–1860)

В. И. Туманский — один из самых заметных и плодовитых элегических поэтов 1820-х гг., близкий к пушкинскому кругу писателей (пользовался известностью также его троюродный брат Федор Антонович Туманский [1799–1853], от которого до нас дошло не более 10 стихотворений). В 1830-х гг. В. И. Туманский писал уже значительно меньше, а позднее совсем оставил литературу. С 1846 г. жил в своем имении Апанасовке в Полтавской губернии. Его поэтическое наследие — ок. 200 стихотворений — собрано в изд.: Туманский В. И. Стихотворения и письма / Ред., биогр. очерк и прим. С. Н. Браиловского. СПб., 1912. Все они (за исключением ошибочно ему приписанных) переизданы в качестве приложения в кн.: Шемшученко Ю. Наш друг Туманский: К 200-летию со дня рождения. Киев, 2000.

Тексты печатаются по изд.: Поэты 1820–1830-х годов: В 2 т. Л., 1972. Т. 1 (Б-ка поэта, бс).

ОДЕССА. <1823>. Впервые — Полярная звезда на 1824 год. СПб., 1824. С. 240. В Одессе Туманский жил в 1823–1827 гг.; к этому периоду относится его знакомство и сближение с Пушкиным, который упомянул о стихотворении «Одесса» в «Путешествии Онегина»:

Одессу звучными стихами

Наш друг Туманский описал,

Но он пристрастными глазами

В то время на нее взирал…

Пушкинская ирония здесь вызвана его неприятием принципа поэтической идеализации действительности, воспринятого Туманским, главным образом, от Батюшкова.

ИМЯ МИЛОЕ РОССИИ. Февраль 1830, Бургас. Впервые — Современник. 1837. Т. 8. С. 70. Написано в г. Бургасе (Болгария), где Туманский с декабря 1829 г. находился в качестве чиновника русской дипломатической миссии.

СТАНСЫ («Ни дум благих, ни звуков нежных…»). Декабрь 1830. Впервые — Современник. 1837. Т. 8. С. 271. Отклик на Польское восстание, начавшееся в конце ноября 1830 г.

ОТРАДЫ НЕДУГА. 1838. Впервые — Отечественные записки. 1839. № 1. Отд. 3. С. 176. Он, может быть, хоть ветку рая принес на радость в свой ковчег. — Масличная ветвь, принесенная голубем в ковчег ветхозаветного патриарха Ноя, стала для него знаком, что воды всемирного потопа отступили (Книга Бытия, гл. 8, ст. 11).

Федор Антонович Туманский (1799–1853)

Троюродный брат В. И. Туманского (см. выше), от него сохранилось не больше десятка стихотворений. Восьмистишие «Птичка» («Вчера я растворил темницу…», 1827) нередко ставилось выше одноименного пушкинского стихотворения (1823). Печатается по изд.: Поэты 1820–1830-х годов: В 2 т. Л., 1972. Т. 1 (Б-ка поэта, бс).

Иван Иванович Козлов (1779–1840)

Первые известные нам стихи Козлова были написаны им в конце 1810-х гг., уже почти в сорокалетнем возрасте, когда из-за паралича ног он лишился возможности передвигаться, а вскоре (в 1821 г.) ослеп. В автобиографическом послании «К другу В. А. Ж<уковскому> по возвращении его из путешествия» (1822) Козлов постигшее его несчастье описал как духовное прозрение, как спасительное пробуждение души к истинам веры и утешениям поэзии. Для него характерно понимание поэтического вдохновения как религиозного воодушевления. Собрания стихотворений Козлова при его жизни выходили в 1828, 1832 (2 ч.) и 1834 гг. (перепечатка изд. 1832). Отдельными изданиями выходили также поэмы Козлова, из которых особенным успехом у современников пользовалась поэма «Чернец» (СПб., 1825). Первое посмертное собрание его стихотворений издал В. А. Жуковский в 1840 г.

Тексты печатаются по изд.: Козлов И. И. Полн. собр. стихотворений / Вступ. статья, подг. текста и прим. И. Д. Гликмана. Л., 1960 (Б-ка поэта, бс).

НА ПОГРЕБЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО ГЕНЕРАЛА СИРА ДЖОНА МУРА. <1825>. Впервые — Северные цветы на 1826 год. СПб., 1826. С. 120–121. Перевод стихотворения англоязычного ирландского поэта Чарльза Вольфа (1799–1823) «The burial of sir John Moore after Corunna» (1816). Джон Мур (1769–1809) — английский генерал ирландского происхождения, погибший в Испании в сражении с наполеоновскими войсками.

НА ОТЪЕЗД. <1825>. Впервые — Новости литературы. 1825. Кн.11. Март. С. 150–151 (под заглавием: «Стихи, написанные лордом Байроном в альбом одной молодой итальянской графини за несколько недель до отъезда его в Мессолунги»). Какие стихи Дж. Байрона имел в виду Козлов, не установлено. Возможно, это оригинальное стихотворение, написанное в подражание английскому поэту. Миссолунги — крепость в Греции, где умер Байрон.

ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН. <1827>. Впервые — Северные цветы на 1828 год. СПб., 1827. С. 29–30. Вольный перевод стихотворения Томаса Мура (1779–1852) «Those evening Bells» (1818). Посвящено Татьяне Семеновне Вейдемейер (ум. 1863), близкому другу семьи Козловых. Широко известно как песня с музыкой безымянного композитора (есть и менее известные мелодии — А. А. Алябьева и др.).

СТАНСЫ («Вчера я, мраком окруженный…»). <1838>. Впервые — Утренняя заря, альманах на 1839 год. СПб., 1839. С. 70–71.

МОЛИТВА («Прости мне, Боже, прегрешенья…»). 3 декабря 1839. Впервые — Современник. 1840. Т. 18. № 2. С. 86 (в статье В. А. Жуковского «О стихотворениях Козлова»; публикация предварена замечанием: «Следующая молитва написана им весьма незадолго до смерти; это последний звук его арфы»). Козлов скончался 30 января 1840 г.; после «Молитвы» он еще успел написать стихотворение «Легенда» («Меж африканских диких гор…»). В сонете упоминаются одна из евангельских жен-мироносиц Мария Магдалина и апостол и евангелист Иоанн Богослов, присутствовавшие при Распятии Христа.

Николай Михайлович Языков (1803–1846)

При жизни Языкова вышли три сборника его стихотворений: «Стихотворения Н. Языкова» (М., 1833), «56 стихотворений Н. Языкова» (М., 1844), «Новые стихотворения Н. М. Языкова» (М., 1845). Самым полным сейчас является подготовленное К. К. Бухмейер для серии «Библиотека поэта» его «Полное собрание стихотворений» (М.; Л., 1964).

Тексты печатаются по изд.: Языков Н. М. Стихотворения / Вступ. статья К. К. Бухмейер; сост., подг. текста и прим. К. К. Бухмейер и Б. М. Толочинской. Л., 1988 (Б-ка поэта, бс).

МОЛИТВА («Молю святое Провиденье…»). 12 апреля 1825. Впервые — Новости литературы. 1825. Июнь (с редакционным примечанием к 4-му стиху «Но сердце мне окамени»: «Разумеется, против страстей и бурь света»).

ГЕНИЙ. Между 10 и 19 мая 1825. Впервые — Новости литературы. 1826. Январь. …гремя и пламенея… — слова В. А. Жуковского из его перевода драмы Ф. Шиллера «Орлеанская дева» (1821, изд. 1824): «Кто некогда, гремя и пламенея, / В горящий куст к пророку нисходил, / Кто на царя воздвигнул Моисея, / Кто отрока Давида укрепил…» (Пролог, явл. 4; монолог Иоанны). Елисей — ветхозаветный пророк, ученик пророка Илии, ставший свидетелем его вознесения на небо в огненной колеснице и унаследовавший его пророческий дар (см.: 4-я Книга Царств, гл. 2).

К П. А. ОСИПОВОЙ. 1 мая 1827. При жизни автора не печаталось. Впервые полностью — Русский архив. 1867. № 5–6. Прасковья Александровна Осипова (1781–1859) — мать А. Н. Вульфа, университетского товарища Языкова, владелица села Тригорского, соседнего с пушкинским Михайловским. Языков гостил в Тригорском летом 1826 г. и общался в это время с Пушкиным. Сороть — река в Тригорском, над которой стоял господский дом. Один — Вольтер, и Гете, и Расин — являлся Пушкин… — С Вольтером (1694–1778), Иоганном-Вольфгангом Гете (1749–1832) и Жаном Расином (1639–1699) одновременно Пушкин сравнивается по разностороннему характеру его литературной деятельности.

ПЕСНЯ («Из страны, страны далекой…»). 1827. Впервые — Стихотворения Н. Языкова. СПб., 1833. Неоднократно перелагалась на музыку — А. А. Алябьевым (1787–1851), А. С. Даргомыжским (1813–1869) и др.

ПЛОВЕЦ («Нелюдимо наше море…»). 1829. Впервые — Денница. Альманах на 1830 год, изданный М. Максимовичем. СПб., 1830. Стихотворение было популярно как песня с народной музыкой, а также с музыкой композитора К. П. Вильбоа (1817–1882).

АУ! 1831. Впервые — Европеец. 1832. № 1. Здесь все бывало… Орда, и Польша, и Литва, французы… — Имеются в виду разорение Москвы татарским ханом Тохтамышем в 1382 г., войском Речи Посполитой (польско-литовского государства) — в 1612 г., французской армией Наполеона — в 1812 г. О! проклят будь, кто потревожит… — Эта строка и три следующие в первой публикации были исключены цензурой. Сей холм давнишних стен и башен… — Московский Кремль.

ДЕНИСУ ВАСИЛЬЕВИЧУ ДАВЫДОВУ («Жизни баловень счастливый…»). Август 1835. Впервые — Московский наблюдатель. 1835. Август. Кн. 2. Обращено к поэту-партизану Д. В. Давыдову. По свидетельству Гоголя, это стихотворение произвело сильное впечатление на Пушкина: «Живо помню восторг его в то время, когда прочитал он стихотворение к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слезы на лице Пушкина». Два венка ты заслужил… — т. е. воинскую и поэтическую славу. Суворов… грудь тебе перекрестил. — Из автобиографии Давыдова (где он говорит о себе в третьем лице) известно о «нечаянном внимании» к нему А. В. Суворова, «…который при осмотре Полтавского легкоконного полка, находившегося тогда под начальством родителя Давыдова, заметил резвого ребенка и, благословя, сказал: „Ты выиграешь три сражения!“» Ты еще под шведом был… Ты ходил с войной кровавой на Дунай, на Буг и Прут… — До Отечественной войны 1812 г. Давыдов участвовал в сражениях русско-французской (1806–1807), русско-шведской (1808–1809) и русско-турецкой (1806–1812) войн. Прямо русская война — Отечественная война 1812 г. От осьми твоих морей — устойчивое выражение из торжественных од XVIII в., восходящее к М. В. Ломоносову (в его «Оде на взятие Хотина», впрочем, говорится о семи морях, а, например, в оде Г. Р. Державина «Изображение Фелицы» — уже о восьми). Имеются в виду моря, омывающие берега России: Мурманское (Баренцево), Белое, Балтийское, Камчатское (Охотское), Каспийское, Азовское, Черное и Берингово.

МОРСКОЕ КУПАНЬЕ. 17 июня 1840. Впервые — Современник. 1841. Т. 23. Написано в Ницце, приморском курортном городе на юге Франции.

НИКОЛАЮ ВАСИЛЬЕВИЧУ ГОГОЛЮ. Осень 1841. Впервые — Москвитянин. 1842. № 6. Написано в прусском городке Ганау, где Языков находился на лечении (здесь же он в июне 1839 г. познакомился с Гоголем). Отклик на письмо Гоголя к Языкову из Москвы от 23 октября 1841 г.: «…Я теперь в Москве <…> У меня на душе хорошо, светло. Дай Бог, чтоб у тебя так было светло и хорошо во все время твоего ганавского затворничества, — я молюсь о том душевно и уверен твердо, что невидимая рука поддержит тебя здрава и здрава доставит тебя мне, и Бог знает, может быть, достанется нам даже достигнуть рука об руку старости». Фридрих Гальм (1806–1871), Генрих Гейне (1797–1756), Николаус Ленау (1802–1850) — немецкие поэты. Собща устроим себе приют… — По возвращении в Россию Гоголь и Языков намеревались жить вместе.

ЭЛЕГИЯ («Бог весть, не втуне ли скитался…»). Конец 1841. Впервые — Москвитянин. 1841. № 11. Написано в германском (гессенском) городе Швальбахе.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНЬЕ. 18 апреля 1844. Впервые — Москвитянин. 1844. № 10. Стихотворение основано на церковном предании о происхождении молитвы «Трисвятое» («Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас»): во время землетрясения в Константинополе при патриархе Прокле (410-е — 420-е гг.), когда все горожане стояли на молитве, один ребенок в виду у всех был поднят в небо и через час возвращен невредимым; он и научил царя, патриарха и народ этой молитве. Град Константина — Константинополь. Геллеспонтская пучина — пролив Дарданеллы.

Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829)

Стихотворения автора «Горя от ума» немногочисленны и, по большей части, не завершены или не сохранились, в том числе поэма «Грузинская ночь», над которой он работал в последние годы жизни.

ПРОСТИ, ОТЕЧЕСТВО! <1828>. При жизни автора не печаталось. Впервые — Русское слово. 1859. № 5. С. 75–76 (публикация Д. А. Смирнова, племянника Грибоедова); здесь печатается по новейшему изд.: Грибоедов А. С. Полн. собр. соч.: В 3 т. / Гл. ред. С. А. Фомичев. СПб., 1995–2006. Т. 2. Драматические сочинения. Стихотворения. Путевые заметки. СПб., 1999. Сохранившееся в черновом автографе с большим количеством исправлений, стихотворение является предметом дискуссий насчет его завершенности, датировки и установления аутентичного текста. Д. А. Смирнов датировал его 1819 г., временем первого выезда Грибоедова на Кавказ, и охарактеризовал следующим образом: «Стихотворение это представляет собою собственно не прощание с родиной, а ряд грустных, можно сказать, мрачных размышлений, брошенных на бумагу в совершенно вольной, безыскусственной, неотделанной форме». Современные исследователи в качестве предполагаемых дат написания стихотворения называют 1819, 1821–1823 и 1826–1828 гг. Есть также правдоподобное указание (В. С. Баевского) на его литературный источник: это строфы 70–77 IV песни поэмы Дж. Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда» (а из них особенно строфа 74-я). Название стихотворения можно понимать и как прощание с отечеством, и как просьбу к нему о прощении. Мы молоды и верим в рай… — В другом прочтении: «Мы молоды и верим в рок». Займемся былью стародавней… — в этом стихе ряд исследователей (В. Н. Орлов, С. А. Фомичев) видят основание для предположения, что стихотворение задумывалось как пролог к некоему драматическому произведению на историческую тему.

Александр Иванович Одоевский (1802–1839)

Почти все сохранившиеся стихотворения Одоевского (ок. 50) написаны после 1825 г.; все их немногочисленные прижизненные публикации были анонимными. Большая часть его стихов сохранилась в записях его товарищей по каторге и ссылке — П. А. Муханова (1800–1854), М. М. Нарышкина (1798–1863), А. Е. Розена (1799–1884) и др. Первое собрание стихотворений Одоевского было издано Розеном в 1883 г.

Тексты печатаются по изд.: Одоевский А. И. Полн. собр. стихотворений / Вступ. ст., подг. текста и прим. М. А. Брискмана. Л., 1958 (Б-ка поэта, бс).

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ А. С. ГРИБОЕДОВА. 1829, Чита. Впервые — Литературная газета. 1830. № 19. С. 149–150. Первое опубликованное стихотворение Одоевского. Грибоедов приходился ему двоюродным братом и до своей гибели хлопотал об облегчении его участи.

УЗНИЦА ВОСТОКА. 1829, Чита. Впервые — Литературная газета. 1830. № 26. С. 204–205.

«КАК СЛАДОК ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СРЕДИ ПОЛЕЙ ОТЧИЗНЫ…» Сентябрь 1837. Впервые — Русская старина. 1870. № 2. С. 156–157 (под заглавием «Река Усьма»). О времени написания стихотворения есть указание А. Е. Розена: «Во время проезда из Сибири в Грузию по Тамбовской губернии, где Усьма впадает в Воронеж».

«КУДА НЕСЕТЕСЬ ВЫ, КРЫЛАТЫЕ СТАНИЦЫ?..» Октябрь — декабрь (?) 1837. Впервые — Русская беседа. 1857. № 6. С. 145 (под заглавием «С севера на юг» и без четырех заключительных строк). Имеется свидетельство декабриста М. А. Назимова: «Это стихотворение сказал Одоевский при виде станицы журавлей, летевших на юг, когда он ехал со мной в одном экипаже из Сибири на Кавказ в октябре 1837 г.» (заключительные, строки, возможно, были написаны позднее).

Александр Ардалионович Шишков (1799–1832)

Племянник адмирала и президента Российской академии Александра Семеновича Шишкова (1754–1841), близкий к пушкинскому кругу писателей. Состоял на военной службе — сначала на Кавказе, потом в Новороссии. В январе 1826 г. подвергался аресту по делу декабристов. В 1827–1829 гг. «под строгим надзором» начальства служил в крепости Динабурге, где в это время отбывал заключение Кюхельбекер. С 1830 г. находился в отставке, жил в Твери. При жизни вышли два сборника его стихотворений: «Восточная лютня» (М., 1824) и «Опыты Александра Шишкова 2-го, 1828 года». (М., 1828). После его случайной и трагической гибели (был зарезан в драке 28 сентября 1832 г.) вышла первая (и единственная) часть «Сочинений и переводов капитана А. А. Шишкова» (СПб., 1834) (к их изданию оказался причастен Пушкин). Кроме лирических стихотворений Шишкову принадлежат романтические поэмы «Дагестанская узница» (1824) и «Лонской» (1828), а также два крупных незавершенных произведения: драматическая поэма «Лжедмитрий» и роман «Кетевана, или Грузия в 1812 году».

Тексты печатаются по изд.: Поэты 1820–1830-х гг.: В 2 т. Л., 1972. Т. 1 (Б-ка поэта, бс).

ТРИ СЛОВА, ИЛИ ПУТЬ ЖИЗНИ. <1828>. Впервые — Опыты Александра Шишкова 2-го, 1828 года. М., 1828. С. 45. В посмертном издании 1834 г. напечатано с существенным разночтением: вместо «готовность» там читается «покорность».

ДЕМОН. <1832>. Впервые — Библиотека для чтения. 1834. Т. 3. Отд. 1. С. 21; здесь помещено под заглавием «Бывает» и по ошибке издателей подписано именем друга Шишкова — поэта Александра Гавриловича Ротчева (1806–1873). На ошибку почти сразу после этой публикации указал адресат стихотворения князь И. Д. Козловский в заметке «Ошибка наборщика. Письмо к издателю» (Молва. 1834. № 18. С. 275).

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827)

Сочинения Веневитинова вскоре после его безвременной кончины были изданы его друзьями: Сочинения Д. В. Веневитинова. Ч. 1. Стихотворения. М., 1829; Ч. 2. Проза. М., 1831.

Тексты печатаются по изд.: Веневитинов Д. В. Стихотворения. Проза / Изд. подготовили Е. А. Маймин, М. А. Чернышев. М., 1980 (Литературные памятники).

МОЯ МОЛИТВА. Между 22 ноября и 3 декабря 1826. Впервые — Московский вестник. 1827. № 2. С. 93.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ. Между 22 ноября и 3 декабря 1826. Впервые — Московский вестник. 1827. № 6. С. 119.

ЭЛЕГИЯ («Волшебница! Как сладко пела ты…»). Конец 1826 или начало 1827. Впервые — Сочинения Д. В. Веневитинова. Ч. 1. Стихотворения. М., 1829. См. выше.

«Я ЧУВСТВУЮ, ВО МНЕ ГОРИТ…» Начало 1827. Впервые — Сочинения Д. В. Веневитинова. Ч. 1. Стихотворения. М., 1829. С. 84–85.

«ЛЮБИ ПИТОМЦА ВДОХНОВЕНЬЯ…» Конец февраля или начало марта 1827. Впервые — Сочинения Д. В. Веневитинова. Ч. 1. Стихотворения. М., 1829.С. 90, под заглавием «Последние стихи».

Степан Петрович Шевырев (1806–1864)

Шевырев — крупнейший литературный критик своего времени, консервативный публицист, теоретик и историк литературы, один из основателей русского академического литературоведения. Его поэтическое наследие невелико по объему и относится преимущественно к концу 1820-х — началу 1840-х. При жизни его стихотворения не были собраны. Сейчас самым полным является изд.: Шевырев С. П. Стихотворения / Вступ. статья, ред. и прим. М. Аронсона. М., 1939 (Б-ка поэта, бс).

Тексты печатаются по изд.: Поэты 1820–1830-х гг.: В 2 т. Л., 1972. Т. 2 (Б-ка поэта, бс).

СОН. Февраль 1827. Впервые — Московский вестник. 1827. № 4. С. 249.

МЫСЛЬ. Май 1828. Впервые — Московский вестник. 1828. № 8. С. 357. Пушкин в письме к М. П. Погодину от 1 июля 1828 г. назвал «Мысль» Шевырева «одним из замечательнейших стихотворений текущей словесности». Кедр… Ливана — библейский образ, символ величия и долголетия.

ТЯЖЕЛЫЙ ПОЭТ. Ноябрь 1829. Впервые — Московский вестник. 1830. № 3. С. 7 (под заглавием «Поэт»). Стихотворение, видимо, является автоэпиграммой и в то же время манифестацией творческих принципов, противоположных «элегической школе». Шевырев, однако, опасался, что образ «тяжелого поэта» может принять на свой счет П. А. Вяземский.

КРИТИКУ. 1830. Впервые — Литературная газета. 1830, 3 октября. С. 161 (под заглавием «Сравнение»). Под «критиком», скорее всего, разумеется литературный критик, журналист и постоянный участник издававшейся Дельвигом и Пушкиным «Литературной газеты» Орест Михайлович Сомов (1793–1833), который осудил грубые выражения в переводе Шевырева из драмы Ф. Шиллера «Лагерь Валленштейна».

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860)

Философ, историк, публицист, Хомяков свое поэтическое творчество не рассматривал как что-то первостепенно для себя важное. Помимо двух стихотворных трагедий («Ермак» и «Димитрий Самозванец»), ему принадлежит немногим более 100 стихотворений. Единственный вышедший при его жизни сборник был подготовлен его родственником Д. А. Валуевым: «КД <24> стихотворений А. С. Хомякова» (М., 1844). Первое посмертное издание его стихотворений, подготовленное друзьями Хомякова, вышло в 1861 г. Полное собрание его сочинений вышло в 1900–1904 гг. (8 т.).

Тексты печатаются по изд.: Хомяков А. С. Стихотворения и драмы / Вступ. статья, подг. текста и прим. Б. Ф. Егорова. Л., 1969 (Б-ка поэта, бс).

ПОЭТ. <1827>. Впервые — Московский вестник. 1827. № 15. С. 225.

РОССИИ («Гордись! — тебе льстецы сказали…»). Осень 1839. Впервые — Санктпетербургские ведомости. 1839. 8 октября. С. 1042 (под заглавием «Отчизна»; в одной из других прижизненных публикаций — «Гордость и смиренномудрие»). Написано по случаю широко отмечавшейся 25-й годовщины победы над Наполеоном (в 1814 г.) и маневров на Бородинском поле 26 августа 1839 г., происходивших в присутствии императора Николая I и послов иностранных держав. Рим… царь семихолмного хребта — Рим был основан на семи холмах. Алтайские дикари — монголы. Царица западных морей — Англия. Кует крамолы… дрожа над бездной, Альбион… — Имеется в виду сложное внутреннее и международное положение Англии в конце 1830-х гг. (чартистское движение рабочих, конфликты с Канадой, Китаем, Афганистаном, Ямайкой).

НОЧЬ. 22 марта 1854. Впервые — Русская беседа. 1856. № 1. С. 3.

«ШИРОКА, НЕОБОЗРИМА…» <1858>. Впервые — Русская беседа. 1858. № 1. С. 2. Стихотворение основано на евангельском событии (Вход Господень в Иерусалим); фигура злословящего книжника здесь Хомяковым домыслена.

«ПОДВИГ ЕСТЬ И В СРАЖЕНЬИ…» Начало 1859. Впервые — Русская беседа. 1859. № 8. С. 2.

«ПОЛЕ МЕРТВЫМИ КОСТЯМИ…» Начало 1859. Впервые — Русская беседа. 1859. № 3. С. 4. Ты, пророк, могучим словом поле мертвое воздвиг… — Имеется в виду видение ветхозаветного пророка Иезикииля о восстании множества сухих костей в поле, облекшихся плотью и оживших по слову его пророчества (Книга пророка Иезикииля, гл. 37, ст. 1–14). Собор велик — здесь: большое собрание.

Виктор Григорьевич Тепляков (1804–1842)

При жизни Теплякова сборники его стихотворений выходили дважды — в 1832 г. (в одном томе) и в 1836 г. (В 2 ч. Ч. 1. Фракийские элегии. Ч. 2. Стихотворения разных годов). Последнему из них Пушкин в своем журнале «Современник» в 1836 г. посвятил весьма сочувственную рецензию, особо останавливаясь на высоко им оцениваемых «Фракийских элегиях»; в той же рецензии он полностью привел стихотворение Теплякова «Одиночество» и заметил: «Если бы г. Тепляков ничего другого не написал, кроме элегии „Одиночество“ и станса „Любовь и ненависть“, то и тут занял бы он почетное место между нашими поэтами».

Тексты печатаются по изд.: Поэты 1820–1830-х гг.: В 2 т. Л., 1972. Т. 1 (Б-ка поэта, бс).

ПЕРВАЯ ФРАКИЙСКАЯ ЭЛЕГИЯ. Отплытие. 23 марта 1829. Впервые — Северные цветы на 1831 год. СПб., 1830. С. 7 (с пометой: «На венецианском бриге „La Perseveranza“»). Первое стихотворение из цикла «Фракийские элегии», написанного во время путешествия Теплякова в Болгарию для участия в археологических раскопках и состоящего из семи стихотворений. Это путешествие Тепляков описал также в прозе — в «Письмах из Болгарии» (1833), на которые ссылался в примечаниях к «Фракийским элегиям». Эпиграф — «Прощай, прощай! мой родной берег исчезает за синими волнами…» (англ.) — начальные строки I песни поэмы Дж. Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда», являющейся одним из литературных источников первой элегии Теплякова; другой назван им в письме из Варны к брату А. Г. Теплякову от 29 марта 1829 г.: это элегия Пушкина «Погасло дневное светило…» (1820). Страна богов — здесь: Фракия, родина некоторых олимпийских богов.

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ. 17 и 18 августа 1832. Впервые — Комета Белы. Альманах на 1833 год. СПб., 1833. С. 324. Эпиграф — «Знали ли вы затаенную страсть?» (итал.) — из «Божественной комедии» Данте («Ад», песнь V).

ОДИНОЧЕСТВО. 1832. Впервые — Комета Белы. Альманах на 1833 год. СПб., 1833. С. 246. Эпиграф — «Я должен плыть один по океану вселенной» (франц.) — из сочинения французского писателя Пьера-Симона Балланша (1776–1847). Соломоновой премудрости звезда… — Соломону, царю израильскому, приписано несколько книг в составе Ветхого Завета, в том числе «Книга премудрости Соломона».

Андрей Иванович Подолинский (1806–1886)

Подолинский известен прежде всего своими поэмами — «Див и Пери» (1827), «Борский» (1829), «Нищий» (1830), «Смерть Пери» (1837). Его активная литературная деятельность приходится, в основном, на конец 1820-х — 1830-е гг. В 1837 г. были изданы «Повести и мелкие стихотворения А. Подолинского» (Ч. 1–2), после чего он долго не печатался. Уже в преклонные годы выпустил еще два собрания своих стихотворений: Сочинения А. И. Подолинского. Ч. 1–2. СПб., 1860; Подолинский А. И. Собрание неизданных его стихотворений. 1830–1884 гг. Киев, 1885 (отд. оттиск из журнала «Русская старина». 1885. № 1).

Стихотворения «Ответ» и «Отгрянуло в безднах творящее Слово…» печатаются по — изд.: Поэты 1820–1830-х гг.: В 2 т. Л., 1972. Т. 2 (Б-ка поэта, бс); «Могила солдата», «И на людей, и на природу…» — по «Сочинениям» 1860 г.; «Сквозь грез мечтательного мира…» — по «Русской старине» (1885. № 1).

ОТВЕТ. <1829>. Впервые — Подснежник. СПб., 1829. С. 122.

«ОТГРЯНУЛО В БЕЗДНАХ ТВОРЯЩЕЕ СЛОВО…». Впервые — в изд. 1860.

Сочинения А. И. Подолинского. СПб., 1860. Ч. 2. С. 188. Отпадший… серафим — демон.

МОГИЛА СОЛДАТА. 1840. Впервые — в изд. 1860.

Впервые — Сочинения А. И. Подолинского. СПб., 1860. Ч. 2. С. 145–148. Печатается по первому изд. Приходит седой инвалид — здесь: отставной солдат, ветеран.

«И НА ЛЮДЕЙ, И НА ПРИРОДУ…» 1845. Впервые — в изд. 1860.

«СКВОЗЬ ГРЕЗ МЕЧТАТЕЛЬНОГО МИРА…» 1879. Впервые — в изд. 1885.

Словарь

Авзония — Италия

Аврора — утренняя заря

Агамемнон (греч. миф.) — предводитель греков в Троянской войне

Адонис (греч. миф.) — возлюбленный Афродиты, которого на охоте растерзал вепрь

Аид, Айдес (греч. миф.) — подземное царство мертвых и бог этого царства

Аквилон — северный ветер

Алеатико — тосканское вино темно-красного цвета

Алтарь — жертвенник

Алфей — главная река на Пелопонесском полуострове в Греции

Альбион — Англия

Амур (римск. миф.) — бог любви

Аония — область у горы Геликон, обители муз

Арак — крепкий спиртной напиток

Аргамак — порода быстрых и легких верховых лошадей

Арей, Арес (греч. миф.) — бог войны

Аполлон (греч. миф.) — бог солнца, покровитель муз

Аркадия — область в Греции на Пелопонесском полуострове; место действия классических идиллий

Армида — героиня поэмы Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим», обворожительная красавица.

Асканий (греч. миф.) — сын троянца Энея, вынесенный им из горящей Трои; герой «Энеиды» Вергилия

Атлантиды — жители Атлантиды, мифического исчезнувшего в океане острова

Афродита (греч. миф.) — богиня любви, рожденная из морской пены

Ахилл (греч. миф.) — герой Троянской войны

Беллона (римск. миф.) — богиня войны

Биармия — древнескандинавское название русского Севера

Вакх (греч. миф.) — бог вина и виноделия

Вакханка — жрица Вакха

Вежды — веки

Венера (римск. миф.) — богиня любви

Верви — веревки

Вертеп — пещера

Вержет — бросает вниз, низвергает

Веспер (Геспер) — утренняя и вечерняя звезда, планета Венера

Вестовщица — сплетница

Вече — народное собрание

Виссон — ценная ткань, в древности употреблявшаяся для одеяния царей и жрецов

Вицмундир — форменный фрак гражданских чиновников

Волкан — вулкан

Волхв — чародей, знахарь

Втуне — напрасно

Выя — шея

Галица — галка

Гальциона (греч. миф.) — царица, после гибели мужа в море превращенная в чайку; нарицательно — чайка

Гамадриады (греч. миф.) — нимфы деревьев

Геликон — гора в Греции, одно из мест обитания муз

Геллеспонт — пролив Дарданеллы

Гера, Ира (греч. миф.) — супруга Зевса, покровительница брака и материнства

Геркулес — Геракл (греч. миф.); нарицательно — силач

Гермес, Эрмий — вестник богов, изобретатель лиры

Геспер — см. Веспер

Гимен, Гименей (греч. миф.) — бог брака

Гипербореи — обитатели сказочной северной страны (за Бореем); жители крайнего севера

Гипподром — ипподром

Грации (римск. миф.) — богини красоты и радости; соответствуют греч. Харитам

Денница — утренняя заря

Десница — правая рука

Дий (греч. миф.) — одно из имен Зевса, верховного бога

Доломан — гусарский мундир

Дриады (греч. миф.) — нимфы деревьев, обитающие в лесах и рощах

Егова — Иегова, священное имя Бога в Ветхом Завете

Жупел — горящая сера, адское пламя

Зане — потому что

Зевс, Зевес (греч. миф.) — верховное божество, главный среди олимпийских богов

Зеницы — зрачки, глаза

Зефир (греч. миф.) — бог западного ветра; легкий, теплый ветерок

Емлет — берет, принимает

Елей — оливковое масло, издревле употреблявшееся для религиозных обрядов

Ира — см. Гера

Истр — Дунай

Итака — остров в Ионическом море, родина Одиссея

Кадило — сосуд для курения ладана, употребляющийся в христианском богослужении

Камены (римск. миф.) — богини пения, музы

Камчатый — сшитый из камки, шелковой ткани с узорами

Кашемир — область на северо-западе Индостана; в поэзии — сказочно богатая восточная страна

Квириты — римляне

Кивер — военный головной убор цилиндрической формы с козырьком

Киприда (греч. миф.) — одно из имен Афродиты, родившейся из морской пены у берегов Кипра

Клеврет — друг, союзник

Клия (греч. миф.) — муза истории

Ковы — коварные злоумышления и действия

Кормчий — рулевой на судне

Кошница — корзина

Кудель — пучок льна или пеньки для пряжи

Купель — сосуд или бассейн, употребляемый в христианских церквах для таинства крещения

Ланиты — щеки

Лары (римск. миф.) — боги-покровители дома и семьи

Лель — бог любви в псевдославянской мифологии

Лета (греч. миф.) — река забвения в царстве мертвых

Ливурна — город Ливорно на западном побережье Италии

Лики — хоры

Лилея — лилия

Липец — напиток из липового меда

Лития — молитвословие за умерших или иное чрезвычайное молебствие

Льзя — можно

Любострастие — сладострастие

Лютня — струнный музыкальный инструмент, подобный лире у древних греков

Манускрипт — рукопись

Ментик — короткая гусарская куртка с меховой опушкой

Мета — цель

Ментор (греч. миф.) — друг Одиссея и воспитатель его сына Тилемаха; нарицательно — наставник

Морфей (греч. миф.) — бог сновидений

Музы (греч. миф.) — девять сестер, покровительницы наук и искусств

Мусикийский — имеющий отношение к музам

Намет — шатер, палатка

Наяды (греч. миф.) — нимфы, населяющие ручьи и озера

Незапный — внезапный

Немезида, Немесида (греч. миф.) — крылатая богиня возмездия

Нестор (греч. миф.) — старейший из греков, осаждавших Трою; нарицательно — глубокий старец

Нимфы (греч. миф.) — божества, олицетворявшие природные стихии

Обыкший — привыкший

Одиссей (греч. миф.) — хитроумный царь Итаки, главный герой «Одиссеи» Гомера

Океан (греч. миф.) — один из древних титанов, бог реки, омывающей всю землю

Оратай — землепашец

Орк (римск. миф.) — бог смерти

Орфей (греч. миф.) — певец и музыкант, покорявший своей игрой зверей, леса, камни и владык загробного царства

Оселок — камень для испытания драгоценных металлов, точильный брусок; расширительно — то, на чем вообще что-то испытывается

Остов — скелет, костяк

Отженуть — отогнать

Оттоманы — турки

Падера — падаль

Паладин — рыцарь

Парнас — гора в Греции, в мифологии — место обитания Аполлона и муз

Пастырь — пастух

Пафос — город на Кипре, в древности — место поклонения богине любви Афродите

Пегас (греч. миф.) — крылатый конь, любимец муз

Пейпус — Чудское озеро

Пенаты (римск. миф.) — боги — хранители домашнего очага

Пени — жалобы

Перл — жемчуг

Пермесский — имеющий отношение к Пермесскому ручью на горе Геликон, источнику вдохновения

Перси — грудь

Персть — земной прах

Перун — молния, гром

Петел — петух

Пиериды (греч. миф.) — прозвание муз по одному из мест их обитании, в македонской области Пиерия

Пироскаф — пароход

Подорожная — документ, удостоверяющий право на получение почтовых лошадей

Порфирный — темно-красный, по цвету бархатной царской мантии

Посад — городское предместье

Праг — порог

Праздный — свободный, пустой

Прогоны — казенные деньги на проезд

Прометей (греч. миф.) — титан, похитивший для людей огонь с неба и заточенный Зевсом в Кавказских горах

Пря — распря, ссора

Псалтырь — струнный музыкальный инструмент у древних евреев

Раина — тополь

Рамена — плечи

Рдяный — красный, алый

Рея (греч. миф.) — мать Зевса и других олимпийских богов, супруга и сестра Крона, при котором был золотой век

Риза — одеяние вообще, верхняя одежда

Рубище — ветхая рваная одежда

Руда — кровь

Сатурн (римск. миф.) — отец верховного бога Юпитера, низверженный им с небес; бог золотого века, олицетворение времени

Сельный — полевой, дикорастущий

Серафимы — высший чин ангелов, ближайшие к Богу и славящие Его ангелы

Сильф — дух водуха.

Синклит — собрание высших сановников

Сирены (греч. миф.) — полуженщины-полуптицы, увлекавшие своим пением мореходов и губившие их

Скипетр — атрибут царской власти, особо украшенный жезл

Скудель — глина, глиняная посуда

Сонм — множество, толпа

Сретенье — встреча

Стигийские брега — берега Стикса, реки в царстве мертвых.

Стогны — площади

Струги — речные плоскодонные суда

Сцилла и Харибда (греч. миф.) — морские чудовища, подстерегавшие мореплавателей в проливе между Италией и Сицилией

Таврида — Крым

Тантал (греч. миф.) — фригийский царь, терпящий наказание в царстве мертвых: стоя по горло в воде под плодовыми деревьями, он не может утолить жажду и голод

Тать — вор

Ташки — кожаные, украшенные вензелем и гербом гусарские сумки

Тенар — мыс в Греции, где была пещера, считавшаяся входом в подземное царство мертвых; иносказательно — само это царство

Тимпан — ударный музыкальный инструмент у древних греков, бубен

Тирас — река Днестр

Торока — ремешки позади конского седла для укрепления поклажи

Тризна — поминки

Трикраты — троекратно

Тук — жир

Тул — колчан для стрел

Тьмы — неисчислимые множества

Урания (греч. миф.) — муза астрономии

Урочище — участок, отличающийся от окружающей местности естественными признаками (лес среди поля и т. п.)

Фалерн — вино, прославленное древнеримскими поэтами

Феб (греч. миф.) — одно из имен Аполлона

Феникс (греч. миф.) — птица, сжигающая себя на погребальном костре и возрождающаяся из пепла

Фетида (греч. миф.) — мать Ахилла, одна из нереид (морских богинь)

Фиал — чаша

Филомела (греч. миф.) — царевна, превращенная Зевсом в соловья; нарицательно — соловей

Фимиам — ладан, благовонное вещество; расширительно — благоухание

Фланкировка — действия кавалерии с флангов неприятеля (обстрел и наблюдение)

Флора (римск. миф.) — богиня цветов и садов

Фортуна (римск. миф.) — богиня счастья; нарицательно — счастье

Фракия — историческая область в восточной части Балканского полуострова

Фурии (римск. миф.) — богини мщения

Харибда — см. Сцилла и Харибда

Хариты (греч. миф.) — богини красоты и радости

Хартия — старинная рукопись

Хитон — нижняя одежда у древних в виде длинной цельной рубахи

Цевница — свирель

Церера (греч. миф.) — богиня плодородия

Цирцея (греч. миф.) — волшебница, опоившая спутников Одиссея и превратившая их в свиней

Чакал — шакал

Шуйца — левая рука

Эвмениды (римск. миф.) — богини мщения

Эвр (греч. миф.) — теплый юго-восточный ветер

Эдем — рай

Элизей, Элизий, Элизиум (греч. миф.) — место пребывания блаженных душ

Эмпирей — самая высокая часть неба

Эол (греч. миф.) — повелитель ветров

Эпидавр — город в Древней Греции, центр культа бога врачевания Асклепия

Эреб (греч. миф.) — персонификация подземного мрака

Эригона (греч. миф.) — дочь афинянина Икария, которой Вакх открыл секрет виноделия

Эрмий — см. Гермес

Эрот (греч. миф.) — бог любви

Эфир — небесная высь

Юдольный — земной

Ясмин — жасмин

Примечания

1

Переписка Н. В. Гоголя: В 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 151 (письмо к В. А. Жуковскому от 10 сент. 1831 г.).

2

Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 6. С. 163.

3

Ср. замечание П. А. Вяземского в письме к А. И. Тургеневу от 5 сентября 1819 г.: «Жуковский слишком уж мистицизмует… <…> Хорошо временем затеряться в этой глуши беспредельной, но засесть в ней и на чистую равнину не выходить напоказ — слишком уж подозрительно» (В. А. Жуковский в воспоминаниях современников. М., 1999. С. 217).

4

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1981. С. 183–184.

5

См.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1995. С. 143–145. Дистанция, отделявшая Батюшкова от героя его лирики, была очевидна и его современникам. Ср. в письме П. А. Вяземского к А. И. Тургеневу от декабря 1819 г.: «О характере певца судить не можно по словам, которые он поет… <…> Неужели Батюшков на деле то, что в стихах? Сладострастие совсем не в нем» (Остафьевский архив. Т. 1. СПб., 1899. С. 382).

6

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 71.

7

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. 2. С. 109 (из воспоминаний М. В. Юзефовича).

8

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. Т. 1. СПб., 1878. С. XLI–XLIII. Ср. замечание Гоголя: «Его стихотворенья — импровизации, хотя для таких импровизаций нужно иметь слишком много всяких даров и слишком приготовленную голову» (Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 6. С. 167).

9

Выражение восходит к стихотворению Кюхельбекера «Поэты» (1820): «Так! Не умрет и наш союз, / Свободный, радостный и гордый, / И в счастьи и в несчастьи твердый, / Союз любимцев вечных муз!» Пушкин перефразирует эти строки в элегии «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор…», 1825): «Друзья мои, прекрасен наш союз!.. и т. д.»

10

Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина. М., 1984. С. 162.

11

Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 6. С. 167.

12

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 140.

13

Псевдоним происходит от герба дворянского рода Струйских, на котором изображены три луны и три полумесяца.

14

Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1990. Т. 11. Кн. 2. С. 32.

15

Отправляясь из Виллафранки в Ниццу морем, в глухую ночь, я подвергся было опасности быть брошенным в воды.

16

*

Content

Золотой век русской поэзии. Лирика

Лирическая поэзия пушкинской поры

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Вечер (элегия)

Теон и Эсхин

Славянка Элегия

Весеннее чувство

Голос с того света

Песня

Невыразимое (отрывок)

Лалла рук

Воспоминание

Море Элегия

9 марта 1823

«Я Музу юную, бывало…»

Таинственный посетитель

Мотылек и цветы

Царскосельский лебедь

Розы

Константин Николаевич Батюшков (1787–1855)

Вакханка

К Дашкову

Тень друга

Судьба Одиссея

Мой гений

Разлука

Пробуждение

Таврида

Надежда

К другу

Переход через Рейн 1814

«Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы…»

Николай Иванович Гнедич (1784–1833)

Задумчивость

Осень

Дума

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)

В альбом

<Элегия I>

<Элегия IV >

<Элегия VIII>

Бородинское поле

Ответ

«Я помню — глубоко…»

Федор Николаевич Глинка (1786–1880)

Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии

Ночная беседа и мечты

К Богу великому, защитнику правды

Сон русского на чужбине

Жатва

Повсеместный свет

Вера

Надежда

Любовь

Ангел

1812 год (отрывок из рассказа)

Москва

Два я

Молитва Пресвятой Деве

Ф. И. Тютчеву

Две дороги (куплеты, сложенные от скуки в дороге)

Канун пред Св. причастием

Павел Александрович Катенин (1792–1853)

Грусть на корабле

Сонет

Михаил Васильевич Милонов (1792–1821)

На кончину Державина Элегия

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878)

Первый снег (в 1817 году)

Дорожная дума

Хандра (песня)

Ты светлая звезда

Я пережил

Еще дорожная дума

«Наш век нас освещает газом…»

Бастей

«О Русский Бог!..»

Молитвенные думы

Ферней

Царскосельский сад зимою

1

2

3

В Севастополе

Из Царского Села в Ливадию (осенью 1871 года)

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

К портрету Жуковского

Возрождение

Узник

Демон

К морю

К ***

19 октября

Зимний вечер

Пророк

Стансы

Поэт

Воспоминание

Предчувствие

Анчар

Поэт и толпа

«На холмах Грузии лежит ночная мгла…»

Зимнее утро

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

Поэту

Бесы

Элегия

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы

Эхо

Осень (отрывок)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

«Пора, мой друг, пора…»

Полководец

«…Вновь я посетил…»

(Из Пиндемонти)

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

Антон Антонович Дельвиг (1798–1831)

Элегия

Н. М. Языкову (сонет)

Русская песня

<Русская песня>

Грусть

Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846)

Грибоедову

К Пушкину

Участь поэтов

<Вяземскому>

Море сна

И tamo Господь (Кн. Царств 3, гл. 19, ст. 11 и 12)

19 октября 1836 года

19 октября 1837 года

Участь русских поэтов

Евгений Абрамович Баратынский (1800–1844)

«Дало две доли Провидение…»

«Притворной нежности не требуй от меня…»

«Судьбой наложенные цепи…»

Смерть

«Мой дар убог, и голос мой не громок…»

«Не славь, обманутый Орфей…»

«В дни безграничных увлечений…»

«Своенравное прозванье…»

На смерть Гете

Последний поэт

Осень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

«Благословен святое возвестивший!..»

«На что вы, дни!..»

«Все мысль да мысль! Художник бедный слова!..»

Ахилл

На посев леса

Пироскаф

Петр Александрович Плетнев (1792–1865)

К рукописи Б<аратынско>го стихов

Безвестность

Василий Иванович Туманский (1800–1860)

Одесса

Имя милое России

Стансы

Отрады недуга

Федор Антонович Туманский (1799–1853)

Птичка

Пушкин

Иван Иванович Козлов (1779–1840)

На погребение английского генерала сира Джона Мура

На отъезд

Вечерний звон

Стансы

Молитва

Николай Михайлович Языков (1803–1846)

Молитва

Гений

К П. А. Осиповой

Песня

Пловец

Ау!

Денису Васильевичу Давыдову

Морское купанье

Николаю Васильевичу Гоголю

Элегия

Землетрясенье

Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829)

Прости, отечество!

Александр Иванович Одоевский (1802–1839)

Элегия на смерть А. С. Грибоедова

Узница Востока

«Как сладок первый день среди полей отчизны…»

«Куда несетесь вы, крылатые станицы?..»

Александр Ардалионович Шишков (1799–1832)

Три слова, или путь жизни

Демон

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827)

Моя молитва

Жертвоприношение

Элегия

«Я чувствую, во мне горит…»

«Люби питомца вдохновенья…»

Степан Петрович Шевырев (1806–1864)

Сон

Мысль

Тяжелый поэт

Критику

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860)

Поэт

России

Ночь

«Широка, необозрима…»

«Подвиг есть и в сраженьи…»

«Поле мертвыми костями…»

Виктор Григорьевич Тепляков (1804–1842)

Первая фракийская элегия

1

2

3

Любовь и ненависть

Одиночество

Андрей Иванович Подолинский (1806–1886)

Ответ

«Отгрянуло в безднах творящее Слово…»

Могила солдата

«И на людей, и на природу…»

«Сквозь грез мечтательного мира…»

Примечания

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Константин Николаевич Батюшков (1787–1855)

Николай Иванович Гнедич (1784–1833)

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)

Федор Николаевич Глинка (1786–1880)

Павел Александрович Катенин (1792–1853)

Михаил Васильевич Милонов (1792–1821)

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878)

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

Антон Антонович Дельвиг (1798–1831)

Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846)

Евгений Абрамович Баратынский (1800–1844)

Петр Александрович Плетнев (1792–1865)

Василий Иванович Туманский (1800–1860)

Федор Антонович Туманский (1799–1853)

Иван Иванович Козлов (1779–1840)

Николай Михайлович Языков (1803–1846)

Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829)

Александр Иванович Одоевский (1802–1839)

Александр Ардалионович Шишков (1799–1832)

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827)

Степан Петрович Шевырев (1806–1864)

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860)

Виктор Григорьевич Тепляков (1804–1842)

Андрей Иванович Подолинский (1806–1886)

Словарь

Примечания