Амир Хан

В приемной доктора. Закулисные драмы отделения терапии

Посвящается всем моим коллегам из Национальной службы здравоохранения

Amir Khan

THE DOCTOR WILL SEE YOU NOW

Copyright © Dr Amir Khan, 2020

First published as THE DOCTOR WILL SEE YOU NOW in 2020 by Ebury Press, an imprint of Ebury Publishing.

Ebury Publishing is part of the Penguin Random House group of companies.

© О.А. Ляшенко, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Описание событий основано на профессиональном опыте и воспоминаниях автора книги. Чтобы сохранить конфиденциальность пациентов и коллег, имена и другие идентифицирующие характеристики были изменены. В тексте представлены лишь собирательные образы, сотканные из авторских наблюдений, накопленных им за время работы в различных клиниках. Хотя персонажам даны имена, например Перси, это скорее продиктовано самой структурой повествования, нежели сделано с целью изобразить конкретного человека. Любые сходства случайны. Данная книга не об отдельных личностях, а о том, чему мы можем у них научиться и как они определяют подход врачей к пациентам и друг другу.

Введение

Были праздничные выходные, ярко светило солнце. В воскресенье днем у него выдалась прекрасная возможность отправиться в магазин «Все для сада» и купить немного растений, чтобы заполнить пустые места в саду.

Очевидно, подобная идея пришла в голову не ему одному – парковка была переполнена, так что ему пришлось оставить автомобиль далеко. Но он был рад возможности пройтись. По магазину бродили толпы людей с тележками, полными растений и садовых украшений. В кафе тоже было людно, посетители заказывали пирожные и чай.

Он, следуя указателям, отправился к отделу декоративных растений, намереваясь как следует закупиться. Анютины глазки выглядели прекрасно, но, может, стоит отдать предпочтение многолетним растениям? Тогда не придется снова заполнять пустующие промежутки в следующем году. Ему нравилось принимать такого рода решения, и он наслаждался моментом.

– Здравствуй, приятель! Ты же врач, да? – чей-то голос прервал его мысли.

Он поднял глаза. Рядом стоял мужчина лет семидесяти с небольшим и терпеливо ждал ответа.

– Простите? – переспросил он, еще наполовину погруженный в свои мысли.

– Я тебя знаю, ты врач, – повторил мужчина.

– Да, – ответил он, пытаясь вспомнить, видел ли он этого человека ранее. Нет, точно не видел. – Рад встрече, – сказал он, протягивая руку в знак приветствия.

Незнакомец проигнорировал этот жест и принялся расстегивать брюки.

– Друг, поглядишь на сыпь, ладно? Я пытаюсь попасть к своему врачу уже несколько недель, но безрезультатно.

Мужчина случайно стянул брюки вместе с трусами. Он поспешил надеть их, но было уже поздно: доктор увидел слишком много.

Другие покупатели стали бросать заинтересованные взгляды на эту странную парочку. Женщина, неподалеку рассматривавшая дельфиниумы, торопливо отошла.

– Эта сыпь в паху появилась у меня почти месяц назад. Она жутко чешется и болит. Как думаешь, док, что это?

– Может, мы найдем более уединенное место? – предложил врач, чувствуя, как все на него смотрят.

– Все нормально, док. Я уверен, что ты каждый день видишь нечто подобное, – сказал мужчина. Он явно не собирался уходить, пока не получит ответ.

Сыпь выглядела плохо, и ее явно расчесывали, потому что некоторые участки кожи кровоточили. В тот момент, когда врач собирался что-то сказать, рядом оказалась женщина в униформе магазина.

– Немедленно наденьте брюки, – резко сказала она. – Это семейный магазин.

Она смерила мужчин презрительным взглядом.

– Все нормально, дорогая, – ответил пожилой мужчина. – Он врач. Мы обсуждаем проблему с моим здоровьем. Ничего непристойного не происходит, не беспокойся.

– Да хоть султан Брунея, мне все равно. Если вы сейчас же не наденете брюки, я вызову охрану, – пригрозила консультант.

Врач поспешил вмешаться, желая как можно скорее положить конец этому разговору:

– Наденьте, пожалуйста, брюки. Я знаю, что это за сыпь.

Мужчина натянул брюки.

– Я же говорил вам, что он врач, – с довольной ухмылкой сказал он сотруднице магазина. Она закатила глаза и ушла. – Так что со мной, док?

– Подозреваю, что это грибковая сыпь из-за потоотделения в области паха. Вы можете купить противогрибковый крем в большинстве аптек.

– Спасибо, док! – радостно сказал он и отошел.

Врач не мог больше оставаться в магазине ни минуты. Он все еще чувствовал на себе взгляды других покупателей. Оставив пустую тележку, он торопливо направился к машине.

Тем врачом, который в воскресенье приехал в магазин «Все для сада», был я. Пах с расчесанной сыпью оказался прямо у меня под носом. Теперь мне нужно было найти другое место для покупки цветов.

В этом году я отпраздную 15-летнюю годовщину выпуска из медицинской школы и 10 лет с того момента, как я стал работать врачом общей практики полный день. Под «полным днем» я подразумеваю действительно ПОЛНЫЙ ДЕНЬ.

Работая врачом, вы одновременно хотите кричать об этом на каждом углу и держать все в секрете, потому что люди порой готовы поведать вам полную историю своей болезни в центре танцпола, где вы веселитесь под «Гангнам стайл».

Мне пришлось побывать в одной из тех ситуаций, когда в самолете по громкоговорителю спрашивают, есть ли на борту врач, и вы выжидаете несколько секунд в надежде, что откликнется кто-нибудь еще. Но в тот раз никто не откликнулся. Один из пассажиров потерял сознание, выходя из туалета. Я должен был ответить, нужно ли посадить самолет в ближайшем аэропорту. К счастью, у мужчины случился обычный обморок, но мне пришлось провести полный осмотр, пока он лежал на полу в проходе. Люди постоянно перешагивали через нас, чтобы пройти в уборную. Меня не перевели в бизнес-класс в благодарность за мои усилия.

Все знают о профессии врача общей практики[1], но никто не считает ее сексуальной. Меня часто спрашивают, почему я не выбрал узкую специальность. Мои родственники поголовно интересуются, почему я не стал кардиохирургом, как мой двоюродный брат Ариф. Все любят Арифа. Когда он закончил обучаться хирургии, ему предложили шесть невест на выбор. Мне предложили только одну. Думаю, это было предложение из жалости. Мама считала, что мне следует согласиться.

– Я не жду других предложений, – откровенно заявила она.

– Спасибо, мам, но я как-нибудь сам разберусь, – ответил я.

Я все понимаю: он может сделать пересадку сердца, и это сексуально. Однако я великолепен в проведении анализа мочи и пальпации простаты. Наверняка найдутся люди, которые считают это сексуальным. Я постоянно напоминаю своей семье, что специализируюсь на ВСЕМ, но они мне не верят.

Несмотря на это, работа врачом общей практики предоставляет нам доступ ко всем сторонам жизни людей. Общество нам доверяет. Пациент может сказать нам о чем угодно. Мы находимся рядом как в хорошие, так и в плохие времена. Врач общей практики – это первый человек, к которому обращается женщина, узнав о беременности, или мужчина, желающий сделать вазэктомию. Когда заболевает ребенок, его родители в первую очередь обращаются к врачу общей практики. На этом все не заканчивается. Врач общей практики придет к вашим близким, если они умирают дома или чувствуют себя так плохо, что им хочется убить себя. Он может оказаться единственным человеком, которому вы решитесь рассказать о случайной связи, чтобы получить рецепт на экстренную контрацепцию.

И все это мы делаем за 10 минут (ну, примерно).

Как тебе такое, Ариф?

* * *

В этой книге я расскажу вам о событиях, которые произошли со мной за 10 лет работы в Национальной службе здравоохранения, и дам вам возможность заглянуть в повседневную жизнь британского врача общей практики. Все имена и медицинские детали были изменены, чтобы сохранить конфиденциальность пациентов. Ни одна история не основана на конкретном случае. Каждая история – это отражение моего опыта работы в сфере медицины.

Десять лет – относительно короткий срок работы врачом общей практики, но за это время очень многое изменилось. Профессия шагнула от «золотых» лет, когда за место врача общей практики приходилось бороться, к кризисной точке. Теперь невозможно включить новости или открыть газету и не увидеть, что очередная клиника закрывается из-за нехватки терапевтов. Но особенно ужасно, что все больше врачей совершают суицид из-за давления и ответственности, связанных с их работой.

Сегодня врачебная деятельность подразумевает гораздо больше возни с бумагами и собраний, чем раньше. Кроме того, проблемы пациентов стали более сложными.

Однако нашей главной задачей остается взаимодействие с пациентом, и именно оно привело меня в профессию. Даже если прием длится 10 минут, которых часто оказывается недостаточно, я все равно испытываю радость. Я слушаю человека, который ко мне обратился, проявляю сочувствие и оказываю помощь. Это не изменилось за те 10 лет, что я проработал в клинике.

Да, врачи общей практики перегружены и недооценены, но встречи с пациентами согревают мне душу и разбивают сердце. Я считаю, что наша профессия одна из лучших в мире.

Добро пожаловать в мою клинику.

Глава 1

Мой первый день работы терапевтом. Я долго не мог определиться, надевать ли галстук. Хотелось произвести хорошее впечатление, но мне казалось неправильным принимать на себя обязательства, которых я не смогу придерживаться в длительной перспективе. В итоге я решил отказаться от галстука и надел свежевыглаженную светло-голубую рубашку и серые брюки. Одна знакомая медсестра как-то посоветовала мне не надевать белую рубашку в первый день на любой работе.

«Нужно, чтобы все увидели, что ты приложил усилия, но не лез из кожи вон, – напутствовала она меня. – Неплохо начать с голубого цвета, а со временем расширить палитру. Если ты начнешь с белого, оттолкнуться будет не от чего». По какой-то причине ее слова пришли мне в голову тем утром, поэтому выбор пал на голубую рубашку.

Я нервничал: это была новая работа в новой для меня области. Я три года учился на терапевта и окончил учебу всего три дня назад. Многие мои одногруппники предпочли отдохнуть несколько недель, прежде чем с головой окунуться в рутину, но я, честно говоря, не мог себе такого позволить. Учеба в университете стоила дорого, а молодые врачи зарабатывают немного.

Я заехал на парковку. Там была особая зона с надписью «Места для врачей», и в ней оставалось пять свободных мест. Позволено ли мне парковаться здесь? Я не хотел занимать чужое место, но я был врачом и работал там. Я колебался еще несколько секунд, но в итоге решил, что не буду там парковаться. Нет уж, еще какой-нибудь врач начнет ворчать, что я занял его место. Я развернулся и оставил автомобиль на парковке для пациентов.

Я посмотрел на здание: оно так отличалось от клиники, где я проходил обучение. Сделав глубокий вдох, я взял коробку печенья, купленную мной в супермаркете вчера вечером. Я собирался подарить ее администраторам, чтобы расположить их к себе. Я вышел из машины и направился к главному входу. У дверей уже скопилась очередь из пациентов, ожидавших открытия клиники. Должен ли я просто пройти мимо этих людей? Как я попаду внутрь, если у меня нет ключа? Я решил подождать в конце очереди, пока дверь не откроют.

Мужчина, стоявший впереди, обернулся и посмотрел на меня.

– Куда это ты так вырядился? – поинтересовался он и закашлялся. – Это все эмфизема, погода ее усугубляет.

Он достал из кармана ингалятор и попытался им воспользоваться, но снова зашелся кашлем. Сунув руку в верхний карман, мужчина достал носовой платок и сплюнул в него большой комок зеленой мокроты. Он рассматривал мокроту немного дольше, чем было необходимо, а затем, удовлетворенный, сложил платок и снова убрал его в карман.

– А ты чего пришел? – спросил он меня.

– О, я теперь работаю здесь, – ответил я взволнованно. – Сегодня первый день.

– Работаешь здесь? Что ж, надеюсь, ты сможешь изменить дурацкую систему записи. Проще записаться на прием к королеве, чем к врачу.

Прежде чем я успел что-либо ответить, в дверном окошке показалась женщина-администратор, она открыла дверь и стала запускать людей. Я обогнал всех, чтобы успеть подойти к ней.

– Здравствуйте, я Амир, новый терапевт.

– Я Хэтти. Разве вы не знаете о служебном входе? Идемте, я вам покажу.

Хэтти около 45, и, по-моему, она слишком нарядно одета для работы. Она изменила скучную униформу в соответствии со своими предпочтениями. Ее светлые волосы собраны в прическу «улей». На губах красная помада, а на щеках густой слой румян. Казалось, что Хэтти собралась участвовать в конкурсе красоты, а не записывать пациентов на прием к врачу.

Хэтти продиктовала мне код от двери для персонала, и я записал его в свой новенький блокнот. Мне всегда хотелось быть одним из тех людей, которые повсюду носят с собой безупречно заполненную записную книжку. Я был жутко неорганизованным, и обычно другие люди напоминали мне, где я должен быть и когда. Но не в этот раз. В моей жизни началась новая глава, и я собирался сам утюжить рубашки и делать записи в красивом блокноте. Закрыв блокнот, я убрал его в новенький портфель.

Поздоровавшись с другими администраторами, я протянул им коробку печенья.

– Вы знаете, как произвести хорошее впечатление, Амир, – поблагодарила Хэтти, – но если вы действительно хотите впечатлить нас, то вам стоит начать прием. Ваш первый пациент уже пришел.

Хэтти проводила меня до моего кабинета и ушла. Когда я сел и стал доставать свои вещи, меня охватила паника. Работа врачом общей практики очень отличается от работы в больнице. Кажется, что быть врачом общей практики проще, потому что к нему обращаются пациенты с несерьезными проблемами, которые можно решить за 10 минут. На самом деле все не так. В больнице вы являетесь частью команды врачей, которые обследуют пациента и анализируют его симптомы. В больнице пациента сначала осматривает младший врач, он собирает историю болезни и назначает множество тестов, результаты которых обычно приходят в тот же день. Затем пациента осматривают старшие врачи, на руках у которых уже есть результаты обследования. Если пациенту требуются дополнительные тесты, его оставляют в больнице под присмотром персонала. Пока обследование не будет завершено, пациента ежедневно наблюдает врач. Если он решит, что пациент достаточно хорошо себя чувствует, чтобы отправиться домой, то отпустит его и посоветует незамедлительно обратиться к врачу общей практики в случае ухудшения состояния. Только пациенты с самыми незначительными проблемами отправляются домой, не пройдя обследование.

В общей практике дела обстоят совсем по-другому, поскольку практически все зависит от компетентности одного специалиста.

Мы ждем результатов анализов несколько дней или даже недель, и у нас есть всего 10 минут, чтобы поговорить с пациентом, провести осмотр, поставить диагноз и назначить лечение.

Поскольку я уже не был практикантом, рядом со мной не находилось старшего коллеги, проверяющего правильность моих решений. Я старался сглотнуть панику, подкатившую к моему горлу. Меня учили работе врача, все будет нормально.

Я пригласил своего первого пациента, 81-летнего мужчину по имени Дерек Шусмит. Прежде чем позвать его в кабинет, я бегло просмотрел его карту. У него был сахарный диабет, гипертония и артрит.

– Здравствуйте, мистер Шусмит, я доктор Хан. Чем я могу вам помочь? – сказал я немного веселее, чем планировал. «На тон ниже, Амир», – подумал я.

Мистер Шусмит был одет в коричневый твидовый пиджак и синюю рубашку, заправленную в брюки. Он скорее шаркал, чем ходил, и опирался на трость, казавшуюся не слишком надежной. На нем была плоская серая кепка, которую он снял, когда сел.

– Я пришел из-за кашля, – сказал он. – Думаю, это инфекция дыхательных путей.

– Хорошо, расскажите подробнее о вашем кашле, – попросил я, слегка наклонившись вперед. С кашлем я мог справиться, и это была простая задача для первого рабочего дня.

– Ну, он начался несколько дней назад, и у меня отходит немного мокроты.

– Есть ли у вас боли в груди или трудности с дыханием? – спросил я, чувствуя себя на волне.

– У меня есть небольшая одышка, особенно когда я поднимаюсь по лестнице.

– Ясно. Замечали ли вы кровь в мокроте?

– Нет, она обычно белая с зеленоватым оттенком.

– Спасибо, мистер Шусмит. Вы не против, если я прослушаю вашу грудную клетку?

– За этим я и пришел, – ответил мужчина, снимая пиджак. Я встал позади него и поднял рубашку, собираясь приложить стетоскоп к задней части его грудной клетки. Вдруг я заметил синяк на спине справа. Когда я прикоснулся к нему, пациент вздрогнул и опустил рубашку.

– Мистер Шусмит, откуда у вас этот синяк? – спросил я.

Он поерзал на стуле и потянул за нитку на кепке, которую он держал в руках.

– Ерунда. Просто упал в саду.

– Он выглядит очень болезненным. Когда вы упали?

– На прошлой неделе. Я не хотел беспокоить врачей по этому поводу. Волноваться не о чем, он уже проходит.

– Могу ли я еще раз взглянуть на него? Мне в любом случае нужно прослушать вашу грудную клетку.

Мистер Шусмит посмотрел на меня и неохотно поднял рубашку. Я прощупал синяк и надавил на ребро под ним. Лицо мистера Шусмита скорчилось от боли.

– Простите, что делаю вам больно, – сказал я. – Я просто хочу проверить, не сломано ли ребро.

Я начал прослушивать его грудную клетку, и каждый раз, когда я просил его сделать глубокий вдох, ему явно было больно. Прямо под ушибом располагался очаг инфекции, и для пожилых людей с травмами ребер в этом нет ничего необычного. Из-за боли человек не может делать полный вдох, в результате чего нарушается циркуляция воздуха в легких, и бактерии активно размножаются.

Я сел на стул и посмотрел на своего пациента. Для врачей характерно своего рода «паучье чутье», которое возникает в потенциально опасных ситуациях. Часто оно срабатывает при встрече с пациентами, которым требуется неотложная помощь, а иногда – при работе с пациентами, имеющими лишь небольшие проблемы. Мое сработало сейчас.

– Мистер Шусмит, у вас явно инфекция дыхательных путей. Ничего серьезного, это лечится антибиотиками. Меня гораздо больше беспокоит ваш синяк. Похоже, вы сломали ребро.

– Нет, я уверен, что это пустяки, – сказал он, заправляя рубашку в брюки.

– Расскажите еще раз, как это произошло.

– Я уже не помню. Вероятно, ударился обо что-то. Об угол стола, наверное.

Я не на шутку встревожился.

– Мистер Шусмит, я не пытаюсь уличить вас во лжи, но вы пару минут назад сказали, что упали в саду.

– Я точно не помню, это было несколько дней назад.

Он упорно разглядывал свою кепку и тянул за нитку. На пальцах его правой руки виднелись следы от табака, а с тыльной стороны руки был заживающий порез, который уходил под рукав.

– У вас серьезный порез, мистер Шусмит, – сказал я, указывая на его руку. – Не могли бы вы сказать, откуда он?

Мне требовалось соблюдать осторожность. Я должен был вести себя как обеспокоенный врач, а не полицейский на допросе. Грань очень тонка. Он незамедлительно прикрыл порез левой рукой.

– Вероятно, порезался в саду, – пробормотал он.

Я не торопился. Мы с Дереком Шусмитом были знакомы всего несколько минут. Мне хотелось, чтобы он начал мне доверять.

– Мистер Шусмит, мы с вами раньше не встречались. Вы не скажете мне, с кем вы живете?

Изменение траектории разговора застало его врасплох, и он поднял на меня глаза.

– Со своей женой Джун, – ответил он с облегчением, чувствуя себя на более безопасной территории.

– У вас есть дети?

– Да, два сына. Один работает с компьютерами в Канаде, а второй живет в Лондоне.

– Вы часто видитесь?

– Они обычно приезжают раз в год. У них своя жизнь, и они заняты семьей и работой.

– А как дела у вашей жены Джун? Она в порядке?

Этот вопрос его смутил.

– Мы справляемся, – ответил он, ерзая на стуле. – Доктор Хан, пожалуйста, выпишите мне рецепт. Я не хочу дальше отнимать у вас время.

Я понимал, что консультация подошла к концу. Мистер Шусмит надел кепку и начал застегивать пиджак.

– Я надеюсь, вы не сердитесь, что я задал вам эти вопросы, мистер Шусмит. Это мой первый рабочий день, и я хочу лучше узнать своих пациентов, – солгал я, печатая рецепт.

– Я понимаю, – отрезал он. – Я бы хотел получить свой рецепт.

Я протянул ему листок.

– Приходите снова, если кашель не пройдет, – сказал я, когда он направился к двери.

– Спасибо, доктор Хан, – ответил мистер Шусмит. Ему было сложно открыть тяжелую дверь, поэтому я поднялся, чтобы помочь.

– Я справлюсь, – сказал он. Я сел и наблюдал за тем, как он выходит.

Я злился на себя за то, что повел себя неправильно и не узнал причину травм мистера Шусмита. В голове зазвучал голос моего наставника.

У каждого начинающего врача общей практики есть свой наставник, словно он цирковой слон или лев, который выступает с дрессировщиком.

Мой наставник говорил: «Особенность нашей работы заключается в том, что тебе не нужно решать все проблемы за первые 10 минут. Воспринимай некоторые консультации как линию старта. На следующей консультации ты продолжишь с того места, на котором остановился. Это марафон, а не спринт».

Я терпеть не мог, когда люди говорили: «Это марафон, а не спринт».

К тому моменту своей жизни я осознал, что не отличаюсь терпеливостью. Мне хотелось получать ответы на свои вопросы сразу. Я был не слишком хорош в разгадывании загадок или «управлении неопределенностью», как говорят в нашей профессии. Мне нужно было этому научиться.

Остаток утра прошел быстро. Я вызывал каждого нового пациента с трепетом в груди, но, как только он оказывался передо мной, я чувствовал себя в родной стихии и со всем справлялся. Я начал верить, что у меня все под контролем, как вдруг пришло сообщение от Хэтти: «Экстренная помощь пациенту в шестом кабинете!»

Я уставился в экран. Возможно, произошла ошибка, и сообщение предназначалось не мне. В здании было минимум два других врача общей практики. Разумеется, они могут лучше справиться с тем, что там происходит. Я на секунду задумался о том, чтобы проигнорировать сообщение и вызвать следующего пациента. Это было бы неправильно. Схватив стетоскоп, я помчался в шестой кабинет.

Это был кабинет Кэтрин Коннор, одной из самых опытных практикующих медсестер. Практикующие медсестры получают дополнительное образование и имеют право диагностировать и лечить острые и недифференцированные медицинские проблемы. Хэтти тоже была в кабинете. Я сразу понял, что все плохо, потому что безупречный «улей» Хэтти растрепался. Из него выбивались пряди осветленных волос.

– Кто это? – спросила Кэтрин Коннор у Хэтти.

– Это Амир, один из наших новых врачей, – ответила она.

Кэтрин стояла у кушетки, на которой лежала женщина лет двадцати. Пациентка плохо выглядела и извивалась, лежа на спине.

– Это Флисс, ей девятнадцать, она обратилась к нам с болью в животе. Боль появилась ночью и усилилась утром, – объяснила Кэтрин, пока я подходил к кушетке.

Флисс была крупной женщиной весом более 100 кг, и, поскольку кушетка была неширокой, Кэтрин приходилось придерживать пациентку, чтобы та не упала.

– Есть ли проблемы со стулом и мочеиспусканием? – спросил я.

Кэтрин покачала головой.

– А-а-а-а-а-а! – закричала Флисс, держась за живот.

– Кэтрин, она беременна? – спросил я в ужасе.

– Нет, я не беременна! – заорала Флисс из-за спины Кэтрин.

– Она говорит, что у нее завершились месячные несколько дней назад, – сказала Кэтрин, – но я не уверена.

Флисс снова закричала. Ее лицо выглядело странно: когда женщина кричала, только одна его половина двигалась. Кэтрин прочла мои мысли.

– У нее паралич Белла[2], – сообщила медсестра. – Диагноз поставили несколько недель назад, и она еще восстанавливается.

Паралич Белла – это паралич, поражающий только одну сторону лица. Как правило, он вызван вирусной инфекцией. Хотя он не опасен, подвижность лицевых мышц может восстанавливаться несколько месяцев. Для Флисс это означало, что каждый раз, когда она кричала, двигалась лишь одна половина ее лица.

– Здравствуйте, Флисс, я доктор Хан. Могу я прощупать ваш живот?

Флисс кивнула. Я поднял ее платье и стал прощупывать живот. Мне сразу стало понятно, в чем дело.

– Будьте добры, Хэтти, мне нужна пара стерильных перчаток и тележка с инструментами.

Она кивнула и ушла в сестринскую.

– Флисс, почему вы считаете, что не беременны? – спросил я.

– Я не беременна, – повторила она снова. – Мы с парнем очень осторожны. У меня только что были месячные. Ночью я сделала тест на беременность, и он был отрицательным, – она схватилась за живот и снова закричала. – Что со мной? – умоляюще простонала женщина.

– Вы говорите, что вы с парнем очень осторожны, но как вы предохраняетесь? – спросил я, не убирая руку с ее живота.

Половина лица Флисс выглядела смущенной.

– Иногда мы пользуемся презервативами, – сказала она.

– А в других случаях? – спросил я. Кэтрин закатила глаза. Она явно задавала ей те же вопросы.

– Прерванный половой акт, – тихо проговорила Флисс.

«Вау, вот это да!» – подумал я. Флисс снова закричала, и я почувствовал, как ее живот сильно сокращается.

– Флисс, прерванный половой акт не слишком надежный метод, – сказал я. – Похоже, один из сперматозоидов вашего партнера все же успел проскочить.

Хэтти вернулась с перчатками и тележкой.

– Хэтти, вызовите, пожалуйста, скорую помощь. Скажите, что женщина рожает, и попросите приехать побыстрее.

Хэтти снова ушла.

Я сделал глубокий вдох. Я проходил шестимесячную практику в отделении акушерства и гинекологии и присутствовал на нескольких родах, однако ни разу не принимал роды самостоятельно. Меня обычно отталкивали акушерки, которые с легкостью справлялись с этой задачей, а я потом просто зашивал разрывы, если в этом была необходимость.

Мне нужно было узнать, сколько времени оставалось до рождения ребенка и успеем ли мы отвезти Флисс в больницу.

– Флисс, я подозреваю, что вы рожаете. Мне нужно провести гинекологический осмотр, чтобы понять, на каком вы этапе.

– Нет, нет, нет, я не могу быть беременной. Не могу!

Бедная Флисс плакала.

Мне было жаль пациентку: она обратилась к Кэтрин по поводу неясной боли в животе, однако домой ей, вероятно, предстояло вернуться с младенцем на руках.

Хотя Флисс была весьма наивной в плане использования контрацепции, она показалась мне очень уязвимой там, на кушетке, без партнера рядом. Гормоны, которые распознают тесты на беременность, присутствуют только на ранних сроках, поэтому ее тест оказался отрицательным. Что касается месячных, то у некоторых женщин за несколько дней до родов случается небольшое кровотечение.

– Флисс, могу я вас осмотреть? – снова спросил я. Она кивнула.

Я прощупал шейку матки. Она раскрылась приблизительно на семь сантиметров. Я чувствовал рукой макушку ребенка.

– Кэтрин, раскрытие около семи сантиметров. Вы можете помочь ей с дыханием?

Мое поведение было сексистским: я предполагал, что у Кэтрин есть дети и она помнит, как нужно дышать во время схваток. Я чувствовал, что пытаюсь прыгнуть выше головы, и с нетерпением ждал приезда скорой помощи. По моим предположениям, ребенок должен был родиться в течение пары часов, но это могло произойти в любое время, и я не знал, что делать в случае осложнений.

– Флисс, я понимаю, что вам неприятно это слышать, но вы рожаете, и у вас вот-вот будет ребенок. Я надеюсь, что скорая помощь сейчас приедет и отвезет вас в больницу, но если этого не произойдет, то вы без проблем сможете родить здесь, – сказал я.

Это была ложь. Меня охватила паника. Ситуация была катастрофической: у нас не было никакого оборудования, необходимого для безопасных родов, и меня не учили справляться с возможными осложнениями.

– Хотите ли вы, чтобы мы кому-нибудь позвонили? – спросил я Флисс.

– Моему парню Малкольму. Он на работе, но, пожалуйста, позвоните ему.

Я порылся в сумке Флисс и достал ее мобильный телефон. Она набрала номер Малкольма. Я надеялся, что она сама поговорит с ним, но она сунула телефон мне.

– Здравствуйте, это Малкольм? – спросил я. – Это доктор Хан, врач общей практики.

– Что случилось? Что-то с Флисс?

– Думаю, вам следует приехать в клинику, поскольку нам скоро придется направить Флисс в больницу. Это срочно.

Я не мог сообщить ему о ребенке по телефону, поскольку мне казалось, что о таком допустимо говорить только при встрече. Желательно, чтобы это был разговор между ним и Флисс. Малкольм сказал, что скоро приедет, и повесил трубку.

– Амир, схватки учащаются, – предупредила Кэтрин.

Она замечательно справлялась с оказанием помощи Флисс, и я попытался немного расслабиться. Повторно осматривать Флисс было слишком рано, но я понимал, что дело продвигается.

В дверь постучали – Хэтти вернулась. Ее прическа чудесным образом снова стала идеальной, и она явно обновила губную помаду. За ней в кабинет вошли два парамедика. Какое облегчение.

Я кратко рассказал им обо всем. Парамедики решили, что Флисс следует уложить на каталку и незамедлительно доставить в родильное отделение. Половина ее лица исказилась от схватки в тот момент, когда они ее перекладывали. Оба посмотрели на меня.

– Паралич Белла, – сказал я.

На их лицах отразилось облегчение, однако никто даже представить себе не мог, какое облегчение испытал я, когда они увезли Флисс.

– Думаю, вы не так представляли себе встречу с новым врачом, – сказал я Кэтрин, стараясь звучать уверенно и спокойно. Я не был ни уверенным, ни спокойным.

– Не так, но все могло быть гораздо хуже, – ответила Кэтрин. – Вам хотя бы не пришлось принимать роды.

Что-то подсказывало мне, что Кэтрин догадывалась, насколько некомфортно мне было.

– Мне очень интересно, как вы объясните все Малкольму, когда он приедет, – добавила она.

Я совсем забыл о бедном Малкольме, который был на пути в клинику. Я попросил Хэтти связаться с ним и сказать, чтобы он сразу ехал в больницу. Думаю, он догадается, в чем дело, когда его направят в родильное отделение.

Каким-то образом мне удалось дотянуть до конца первого рабочего дня. Пока я, все еще находясь в возбуждении от последних событий, наводил порядок на письменном столе и выключал компьютер, слова наставника снова раздались у меня в голове. Они утратили для меня смысл, ведь ситуация с Флисс как раз была спринтом, а не марафоном.

Уровень адреналина в моей крови все еще зашкаливал, когда вечером я вернулся домой. Однако мои мысли были заняты не Флисс, а мистером Шусмитом. Я чувствовал, что консультация осталась незавершенной, и не знал, будет ли у меня второй шанс. Я мог бы позвонить ему на следующей неделе и спросить, выздоровел ли он, но если он не захотел открыться мне при личной встрече, то вряд ли сделал бы это по телефону. Я не знал, как расспросить его обо всем так, чтобы наш разговор не был похож на допрос. Возможно, мое поведение было глупым и мистер Шусмит действительно просто ударился в саду. Я решил, что не стоит так сильно переживать, и отправился спать.

Долго ломать голову над тайной мистера Шусмита не пришлось. Через несколько недель меня вызвали на дом к миссис Шусмит. Я сразу узнал эту фамилию. В записях, сделанных администратором, говорилось, что обеспокоенный мистер Шусмит, позвонивший в клинику, предполагает, что у его жены инфекция мочевыводящих путей. Он попросил о визите на дом, поскольку жена слишком плохо себя чувствует, чтобы прийти в клинику. Мистер Шусмит открыл мне дверь. Они жили в небольшом бунгало. Он проводил меня в гостиную и сказал, что сейчас приведет жену, которая была на втором этаже. Я осмотрелся. Ковер с цветочным узором, в центре комнаты – деревянный кофейный столик с пепельницей, которой явно активно пользовались. Два больших кресла перед старым телевизором. Комод у одной из стен, уставленный фотографиями внуков. На окне – сетчатые шторы, рассеивавшие солнечный свет.

– Это доктор, дорогая, – сказал мистер Шусмит, помогая жене пройти в гостиную.

На Джун Шусмит была надета темно-зеленая блуза, серая юбка и черные колготы. Ноги старушки были обуты в розовые тапочки с помпонами, совсем не подходившие ее образу. Я предположил, что ей их подарили.

– Он пришел к мальчикам? – спросила Джун, посмотрев сначала на меня, а затем на мужа.

– Нет, к тебе. Ты не очень хорошо себя чувствуешь последние пару дней.

– Да? – удивилась Джун.

– Здравствуйте, миссис Шусмит, я доктор Хан. Поговорим?

Я указал рукой на кресла.

– Не понимаю, зачем вы пришли, ведь я прекрасно себя чувствую, – сказала Джун, садясь в кресло. Я опустился на корточки рядом с ней.

– Ваш муж беспокоится, что у вас инфекция мочевыводящих путей, – объяснил я осторожно.

– Я так не думаю. Вы почтальон? – спросила она, глядя на мужа, а не на меня.

– У нее произошло несколько «инцидентов» на этой неделе, доктор, – сказал мистер Шусмит. – Для нее это нехарактерно.

– Доктор, а я и не заметила, что вы здесь! – воскликнула миссис Шусмит. – Как ваши детки?

Она внимательно смотрела на меня, но явно принимала меня за кого-то другого.

Перед приходом я изучил медицинскую карту Джун. Спутанность сознания – частый спутник инфекций у пожилых людей, и в карте ничего не говорилось о других заболеваниях, объясняющих проблемы с памятью. Я задал Джун еще несколько вопросов, проверил пульс, прощупал живот и послушал стетоскопом легкие. Все было в норме.

– Хорошо, что вы пришли, – сказала она, когда я закончил осмотр. – Мне кажется, один из мальчиков повредил колено. Пойду его позову.

Миссис Шусмит встала и направилась в коридор.

– Мистер Шусмит, мы можем поговорить? – спросил я, помешав ему догнать жену.

Он вздохнул и сел. Теперь я занял второе кресло.

– Думаю, у Джун инфекция мочевыводящих путей, мистер Шусмит, но ее сознание спутано больше, чем я ожидал. Как давно она в таком состоянии?

Мистер Шусмит уперся взглядом в экран выключенного телевизора.

– Она обмочилась несколько раз на этой неделе, доктор Хан. Мне кажется, это только все усугубило.

– Она смогла самостоятельно привести себя в порядок, или вам пришлось ей помочь? – спросил я.

– Я помог, – ответил он.

– Она поняла, что обмочилась? – спросил я.

Он покачал головой.

– Как еще вы ей помогаете? – продолжил я. – Мистер Шусмит, мы тоже можем быть полезны.

Он вздохнул.

– Я одеваю ее утром, мою, – сказал он. – Она больше не может делать это самостоятельно.

– Откуда у вас тот синяк на спине, который я видел на консультации?

– Я поскользнулся на полу ванной комнаты, когда мыл Джун, и ударился о край раковины. У меня не было трости, и пол был мокрый.

Мы некоторое время сидели в тишине. Я осторожно продумывал свой следующий вопрос.

– Почему вы раньше никому об этом не говорили?

Мистер Шусмит ничего не ответил.

– Мальчики знают?

Он покачал головой.

– Знаете, доктор Хан, Джун была потрясающей женщиной, чудесной женой и матерью, – заговорил мистер Шусмит, снова уставившись на наши отражения в телевизоре. – Конечно, она уже не такая, как прежде.

– Мне очень жаль, мистер Шусмит. Вам, наверное, сложно ухаживать за ней совсем одному.

– Вы кого-нибудь теряли, доктор Хан?

Я замешкался, не зная, что ответить.

– Мой отец умер несколько лет назад, – сказал я.

– Соболезную. Я потерял жену два года назад. Она здесь, в доме, но это больше не Джун. Иногда она возвращается на минутку, но затем снова уходит. Мне кажется, что ее забирают у меня снова и снова.

Голос мистера Шусмита звучал отстраненно.

– Мистер Шусмит, мы в состоянии вам помочь. Что-то можно устроить.

– Мы обещали друг другу, что никто из нас не окажется в доме престарелых, если вы это имеете в виду. Я знаю, что это за место. Когда сознание Джун только начало путаться, ее это очень обеспокоило, и я дал ей обещание. Кроме того, я не могу находиться здесь в одиночестве, ведь мы прожили вместе более пятидесяти лет.

Он сжал ручку трости так крепко, что его костяшки побелели. Я снова увидел порез у него на руке.

– Она бывает агрессивной? – спросил я, указывая на его руку.

– Иногда по ночам, когда она просыпается и встает с постели. Это особенно страшно, ведь она дезориентирована. В такие моменты она не понимает, кто я. В этом нет ее вины. Она пугается и не осознает, что делает.

– Вам, должно быть, очень тяжело. Вам не нужно все делать в одиночку, мы действительно можем помочь, – снова произнес я, надеясь, что мистер Шусмит посмотрит на меня. – Вы говорили об этом с кем-нибудь из друзей или соседей?

Мужчина покачал головой.

– Раньше мы встречались с друзьями, но, когда Джун стало хуже, мы перестали видеться. Я выхожу из дома только в магазин за продуктами, а потом сразу возвращаюсь.

В гостиную вошла Джун.

– Я не нашла мальчиков. Наверное, они катаются на велосипедах.

Она снова ушла.

Я объяснил мистеру Шусмиту, что есть множество разных причин проблем с памятью у пожилых людей и убедил его позволить мне взять у Джун кровь на анализ. Он согласился сводить ее в местную специализированную клинику и принять помощь бесплатной сиделки.

Оказалось, что у Джун болезнь Альцгеймера, и она стала принимать препараты, чтобы замедлить ее прогрессирование. К ним домой стала приходить помощница дважды в день: утром, чтобы помочь Джун встать с постели и одеться, и вечером, чтобы подготовить ее ко сну. Со временем она стала приходить четыре раза в день. Через два года Джун умерла дома. Я думал о том, что мистеру Шусмиту пришлось в последний раз пережить потерю жены. Они с Джун прожили в счастливом браке шестьдесят лет. Если кто-то и знал, что жизнь – это марафон, а не спринт, то это мистер Шусмит.

В нашей клинике есть традиция, заложенная администратором, которая давно уволилась. Мы присылаем открытку с соболезнованиями и букет цветов членам семьи нашего умершего пациента. Открытку подписывает врач, который больше всего работал с пациентом.

Мне выдали такую открытку утром, когда скончалась Джун. Я сидел за столом и обдумывал, что хочу написать.

«Дорогой мистер Шусмит!

Примите мои глубочайшие соболезнования. Уверен, Джун была рада, что вы сдержали свое обещание.

С наилучшими пожеланиями

доктор Амин Хан»

Глава 2

Работать в сфере здравоохранения тяжело. Нагрузка огромная, а требования попросту невыполнимы. Тем не менее сотрудники Национальной службы здравоохранения не имеют себе равных: большинство из них делают все возможное, чтобы помочь пациентам, задерживаются на работе допоздна и прилагают дополнительные усилия.

В то же время нам приходится постоянно извиняться перед пациентами за опоздания и за то, что они вынуждены неделями ждать приема.

«Когда ни позвони, записаться невозможно!» – жалуются люди.

Это правда. Записаться к врачу действительно сложно. Пациенты нашей клиники вынуждены звонить рано утром и ждать в телефонной очереди, похожей на лотерею. Самые настойчивые приходят и ждут на улице. Практически во всех клиниках страны дела обстоят так же.

Я лишь хочу сказать своим пациентам, что я каждое утро прихожу на работу к 07:00 и остаюсь там до 19:00. Если человек не может записаться к врачу, это значит, что врач просто занят другими пациентами. Мы пытались нанимать больше администраторов для ответов на звонки и даже потратили небольшое состояние на найм новых врачей, однако зверь ненасытен: чем больше его кормишь, тем больше он просит.

Что система здравоохранения точно делает, так это настраивает пациентов против врачей, и они приходят на прием уставшие и злые. Это вполне понятно.

К сожалению, главными злодеями считают администраторов, поскольку именно им приходится сообщать пациентам, что талонов не осталось и придется позвонить завтра утром. Их часто называют драконами и гестаповцами за то, что они просто выполняют свою работу. Бедной Хэтти приходится поправлять ее «улей» после каждой ожесточенной схватки с пациентом по поводу записи на прием.

Проблема в том, что первичное звено здравоохранения не получает достаточного финансирования, из-за чего расходы в несколько раз превышают доходы. Какие бы меры ни пыталось принять правительство, ситуация не меняется. Все зашло слишком далеко.

Вместо того, чтобы объяснять истинное положение дел разъяренным пациентам, я просто в очередной раз извиняюсь перед ними и надеюсь, что когда-нибудь ситуация изменится в лучшую сторону.

Поскольку мы все ощущаем давление, в Национальной службе здравоохранения царит товарищеский дух.

Мы чувствуем, что находимся в одной лодке, и, даже если правительство не сможет принять эффективные меры и не увеличит финансирование, мы все равно будем прилагать максимальные усилия. Особенность нашей работы в том, что мы делимся с коллегами самыми важными событиями, будь то смерть пациента, обнаружение у него опасного для жизни заболевания или что-то гораздо более радостное, например рождение ребенка. Делясь опытом, мы сближаемся с коллегами-единомышленниками, преследующими одну цель – помогать людям.

Мне повезло работать с некоторыми из своих лучших друзей. Я не был с ними знаком до того, как устроился в клинику, но со временем мы прошли вместе через огонь и воду.

Элисон Дэниелс – одна из них.

Я впервые встретился с Элисон во время гинекологического осмотра. Я осматривал 19-летнюю пациентку, которая жаловалась на выделения из влагалища.

– Если к нам обращается пациентка с жалобой на выделения, мы обязаны задать ей вопрос о половой жизни, – сказал я девушке.

– Что именно вы хотите знать о моей половой жизни? – спросила пациентка. Она жевала жвачку, громко причмокивая и широко открывая рот. Я видел, как жвачка перекатывается у нее во рту, и это меня отвлекало.

– Ведете ли вы половую жизнь?

– Нет. Какой грубый вопрос! Я девственница.

Девушка говорила с сильным южноазиатским акцентом.

– Простите, я не хотел вас оскорбить, но я был обязан задать этот вопрос.

– Что ж, вам не нужно задавать его мне. Я же не шлюха!

Чавканье стало громче по мере нарастания ее раздражения.

– Я вовсе не это имел в виду, – возразил я, понимая, что разговор становится слишком некомфортным. – Есть множество причин выделений из влагалища. Вы позволите мне провести осмотр и взять мазок? Подобные интимные процедуры я всегда провожу в присутствии медсестры.

Ей, похоже, было все равно, и она сразу согласилась.

Элисон работала в соседнем кабинете, но мы не были официально знакомы. Я постучался к ней.

– Здравствуйте, Элисон! Я Амир, новый врач.

Элисон было за 50, и у нее было успокаивающе-доброе лицо, которое должно быть у каждой медсестры.

Она широко улыбнулась.

– О, я слышала о вас, Амир. Все говорят о ваших облегающих брюках. Черт побери, да слухи правдивы! – Элисон пристально взглянула на меня. – Я даже через брюки вижу, что вы обрезаны!

– Да, они правда тесноваты, – смутился я, опустив взгляд на свои ноги, несколько ошеломленный откровенностью нашего разговора. – Не могли бы вы поприсутствовать на гинекологическом осмотре, который мне нужно провести в соседнем кабинете?

– Разумеется, мой дорогой.

Элисон встала, и мы вместе вернулись в мой кабинет.

– Здравствуй, милая! Меня зовут Элисон, и я одна из практикующих медсестер, – сказала она, помогая пациентке занять нужную позицию, чтобы я мог провести осмотр и взять мазок.

Во время осмотра я отчетливо увидел выделения, на которые жаловалась девушка. Я видел такое неоднократно и точно знал, что они означают. У пациентки был хламидиоз.

Я комментировал каждое свое действие и вскоре завершил осмотр. Пациентка оделась и села.

– Вы сказали, что не живете половой жизнью, но мне нужно знать точно, поскольку мы будем проводить анализ на ИППП, – сказал я. Элисон все еще была в кабинете.

– Я же говорила, что девственница, – возмутилась девушка, повышая голос. – Вы называете меня лгуньей?

– Нет, конечно, – поспешно ответил я. – Простите, мне просто нужно было удостовериться. Я направлю материал в лабораторию и позвоню вам через несколько дней, чтобы сообщить результаты.

Пациентка встала и вышла из кабинета.

– Амир, если она девственница, то я Мария Стюарт, – усмехнулась Элисон. – У этой девчонки хламидиоз.

– Да, знаю, но результаты исследования станут доказательством, – сказал я, подписывая мазок и аккуратно убирая его в сумку.

Так началась наша дружба.

Через несколько дней пришли результаты исследования. Хламидиоз подтвердился. Обычно я звонил пациенту с положительным анализом на хламидии и записывал его в венерологический диспансер, но в этот раз решил сообщить новость лично.

– Послушайте, – сказал я, когда пациентка пришла снова, – я получил результаты мазка, и они показывают, что у вас инфекция. В последний раз вы сказали, что никогда не занимались сексом. Это правда?

– Да, – ответила она, но теперь уже не так уверенно. – А почему вы спрашиваете?

– Мне жаль сообщать это вам, но у вас хламидиоз.

Она впала в ступор.

– Вот УБЛЮДОК! – закричала она, доставая мобильный телефон. – Я прибью его на хрен!

Я дал ей телефон венерологического диспансера, и она ушла, визжа в трубку. Оказалось, что шестое чувство не подвело нас с Элисон: пациентка точно не была девственницей.

После нашей первой встречи мы стали добрыми друзьями. Вместе ездили в отпуск и поддерживали друг друга в самые трудные времена. Элисон была первой, кто пришел в мой новый дом, и, вместо того чтобы сесть на диван и ждать чашку чая, надела резиновые перчатки и помогла мне отдраить его сверху донизу.

Почувствовав, что напряжение на работе становится невыносимым, мы решили записаться на семинар по развитию осознанности. Мы оба почти ничего не знали об осознанности, но одна из наших коллег, ранее посещавшая это занятие, сказала, что семинар помог ей сосредоточиться и снизить уровень стресса. Кроме того, в день семинара можно было не ходить на работу, и он был бесплатным. Я заехал за Элисон, и мы отправились на занятие. Оно должно было состояться в небольшой йоркширской деревне.

– Не беспокойся, Элисон, если все это окажется чепухой, мы просто придумаем какую-нибудь отговорку и пойдем пообедать, – сказал я по дороге.

Мы, как обычно, опоздали. Когда зашли в зал, стулья уже были поставлены в круг. Большинство мест было занято, но мы нашли два пустых. Семинар уже начался. В середине круга сидела женщина и мягким голосом давала инструкции. Она выглядела так, будто никогда в жизни не сталкивалась со стрессом. Ее блестящие каштановые волосы были собраны в высокий конский хвост, а гладкая кожа сияла. На женщине были черные леггинсы и ярко-розовая футболка, подчеркивающая идеальный пресс. «Если осознанные люди выглядят так, то мне срочно нужно стать осознанным», – подумал я. К концу дня мы с Элисон тоже должны были стать обладателями стального пресса и блестящих волос.

– Поднимите руки высоко, разведите в стороны и вращайте ими, – сказала она. – Не забывайте при этом поднимать и опускать ноги. То, что вы сидите на стуле, не означает, что ноги должны оставаться неподвижными.

Все последовали ее команде, и, кажется, остальные прекрасно знали, что нужно делать. Мы с Элисон выглядели крайне неуклюже.

После пяти минут вращений руками, движений плечами и поднятия ног я повернулся к Элисон.

– Боже, я представлял себе осознанность совсем иначе, – пропыхтел я. Мои волосы стали потными и матовыми, а не блестящими и сияющими.

– Я тоже, – отозвалась Элисон, тяжело дыша. – Я вымотана. Разве это должно расслаблять?

– Может, это только для разогрева? Ну, знаешь, чтобы все познакомились друг с другом перед началом настоящего занятия.

Элисон, продолжая вращать руками, повернулась к женщине, которая сидела на соседнем стуле.

– Простите, осознанность всегда достигается с таким трудом?

– Осознанность? Нет, это аэробика на стуле. Занятие по осознанности в соседнем кабинете.

Мы с Элисон торопливо вышли. Отказавшись от идеи стать осознанными, мы отправились пообедать в паб. Честно говоря, в конце дня мы находились в гораздо большем стрессе, чем в начале.

Однажды утром, гораздо позднее – спустя восемь лет дружбы и совместной работы, – Элисон вошла ко мне в кабинет.

– Амир, я не хочу тебя расстраивать, но мне нужно кое-что тебе сказать, – произнесла она спокойно. Мне не понравился тон этого заявления: он был зловещим. Когда кто-то просит вас не расстраиваться из-за того, что он сейчас скажет, вам явно собираются сообщить плохую новость.

Врачи живут в постоянном страхе, что их действия приведут к смерти пациента или причинят ему вред. Хотя этот страх иррационален, от него очень сложно избавиться. Поэтому всякий раз, как разговор начинается подобным образом, ваши мысли устремляются именно туда. Неужели Элисон собирается сообщить мне, что я случайно кого-то убил?

В нашей практике есть так называемый список умерших. Среди пациентов клиники есть много пожилых и тяжелобольных людей, и если кто-то из них умирает, то администраторы присылают нам сообщение с информацией о том, кто умер и у кого из врачей он был в последний раз. Это и есть список умерших. В большинстве случаев смерть пациента не имеет отношения к действиям врача общей практики. Тем не менее каждый врач боится, что его имя окажется рядом с именем скончавшегося пациента.

Боже, у меня ипотека, как я буду выплачивать ее, если меня уволят? Я стану бездомным. Кем я могу работать, если не врачом? Мама меня убьет.

– Хорошо, я обещаю не расстраиваться, – невозмутимо ответил я, словно этих мыслей не было у меня в голове. «Сохраняй профессионализм».

Моя эгоистичная паника прекратилась в ту секунду, когда Элисон произнесла следующее предложение.

– Вчера я ходила к своему врачу, потому что у меня были кровотечения «оттуда», и он срочно направил меня к гинекологу, – сказала она тихо. Глаза Элисон наполнились слезами.

Элисон уже прошла через менопаузу. У нее не должно было быть кровотечений. Мы оба знали, что если пациентка в постменопаузе жалуется на кровотечение, это может указывать на рак матки.

– Ох, Элисон, мне так жаль, – сказал я. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, но ведь я не один раз думала, что мне следует провериться, – ответила она и замолчала. – Думаю, Маркус очень беспокоится.

Маркус – это муж Элисон и один из главных врачей-партнеров нашей клиники.

Медицинские работники особенно неохотно обращаются за медицинской помощью. Мы все знаем, что даже единичное постменопаузальное кровотечение влечет за собой срочное обследование. Вполне типично, что Элисон обратилась к врачу только после того, как кровотечения повторились.

Мы можем находить отговорки, что очень заняты и что нам трудно признать свою потребность в помощи, но иногда мы не обращаемся к врачу, потому что знаем, насколько это может быть серьезно, и не хотим смотреть правде в глаза.

– Когда ты идешь к гинекологу?

– В следующий вторник.

– Маркус пойдет с тобой?

– Нет. Сейчас он ведет обучающий курс в другом городе и не может приехать.

– Кто-то должен пойти с тобой. Тебе нельзя идти одной.

– Не глупи. Конечно, я могу пойти одна. Все будет в порядке.

Слова Элисон звучали неубедительно. Я задумался о своих планах на следующий вторник.

В следующий вторник был исламский праздник Ураза-байрам, и я специально взял выходной. Это всегда очень суматошный день: все собираются в доме моей мамы на большой семейный обед и дарят друг другу подарки. Честно говоря, мы все дарили друг другу наличные, но ведь это и есть лучший подарок! Этот праздник похож на Рождество, только мы получаем еще больше денег. Дети обожают Ураза-байрам, и мы целый день принимаем гостей и угощаем их снова, и снова, и снова.

Моя мама относится к этому празднику очень серьезно и запрещает членам своей семьи работать в этот день. Мы все должны находиться дома. Это единственный день в году, который, по ее мнению, мы обязаны проводить все вместе.

– Я могу пойти с тобой, – сказал я.

– Ты уверен? – спросила Элисон с явным облегчением.

– Уверен. Встретимся в больнице.

Ураза-байрам, как обычно, был суматошным. Мама приготовила гору еды, и к нам в дом стекались вереницы гостей. Конечно, не обошлось и без семейных ссор, которые всегда случаются, когда мы собираемся вместе.

В 15:00 я извинился среди хаоса и поехал в больницу.

Элисон уже была там. Я помахал ей, когда вошел. Она улыбнулась в ответ, но, когда увидела мой наряд, на ее лице появилось удивленное выражение.

Ураза-байрам – это единственный день в году, когда я надеваю традиционный азиатский костюм шальвар-камиз. Он состоит из объемных хлопковых брюк, похожих на брюки Алладина, и длинной свободной рубахи, прикрывающей колени. На мне также были серебристые туфли с загнутыми носами (опять же, такие мог бы носить Алладин). Среди суматохи, царящей в доме моей матери, я совершенно забыл переодеться.

– Красивый наряд, – сказала Элисон.

– Я могу достать такой же в размере Маркуса, если хочешь, – ответил я.

– Пожалуй, не стоит.

Мы ждали, когда нас позовут. Было странно оказаться на месте пациентов. Мы ничего не контролировали, и оставалось только ждать, когда врач будет готов нас принять.

Наконец пришла наша очередь.

– Элисон Дэниелс? – пригласила администратор.

Мы встали и пошли в кабинет. Администратор сказала, что врач подойдет через несколько минут, и ушла.

– Ты нервничаешь? – спросил я.

– Да. Еще я беспокоюсь о Маркусе. С моими детьми все будет в порядке, они взрослые, но я не уверена, что Маркус сможет справиться без меня.

– Все будет хорошо, Элисон, не бойся, – слова прозвучали неуместно, но мне больше ничего не пришло в голову в тот момент.

Пришел врач. Это был не опытный врач-консультант, которого мы ожидали увидеть, а один из молодых врачей, представившийся как доктор Дант. Он, безусловно, был очень любезен, просто не был консультантом.

Он сел и посмотрел на экран компьютера.

– Итак, миссис Дэниелс, у вас было кровотечение?

– Да.

– Сколько раз? – спросил он, не отрывая глаз от компьютера.

– В общей сложности три, – робко сказала Элисон.

– Гм-м. Как долго они длились?

– Около двух недель. Сейчас все прекратилось.

– Это хорошо, – ответил доктор Дант. – Бывают ли у вас кровотечения после полового акта?

Доктор Дант посмотрел сначала на Элисон, а затем на меня. «Подождите, неужели он думает, что я ее партнер?» – подумал я. Быть такого не могло. Элисон была на 20 лет старше! Однако затем я вспомнил, что врачей с самого начала учат не делать никаких предположений.

Я сидел рядом с Элисон в кабинете гинеколога, с головы до пят облаченный в национальный индийский костюм, и вполне был похож на «мужа, заказанного по интернету».

Думаю, врач гадал, сколько она заплатила за меня и где нашла. Я посмотрел на Элисон и понял, что она думает о том же.

– Нет-нет, мы ни разу не видели крови после полового акта, – сказала Элисон, намеренно утаив правду.

– Вы или ваш партнер когда-либо лечились от ИППП? – спросил доктор Дант, снова глядя на нас обоих.

– Нет, никогда, – сказала Элисон.

– А ваш партнер? – спросил он, глядя прямо на меня.

Последовала долгая пауза. Я закусил губу.

– Доктор Дант, это не мой партнер, а мой друг Амир, который пришел меня поддержать, – вмешалась Элисон. – Он тоже врач, а я медсестра. Простите, что мы сразу об этом не сказали.

Доктор Дант шумно выдохнул.

– О, хорошо, теперь все ясно. Простите, я просто не хотел строить предположений.

– Все в порядке, – продолжила Элисон. – Вы держались прекрасно. На вашем месте я бы попыталась выяснить, как дела обстоят на самом деле, но вы были очень профессиональны.

Я видел, что доктору Данту некомфортно.

– Эм, спасибо.

– Каким будет следующий шаг, доктор Дант? – спросил я.

– Следующий шаг… Мне нужно обсудить это с консультантом, но, полагаю, вам назначат гистероскопию[3], чтобы мы могли осмотреть вашу матку и сделать биопсию, – сказал он. Похоже, он был рад снова поговорить о гинекологии.

– Что ж, вполне разумно, – согласилась Элисон. – Когда следующий прием?

– Мы пришлем вам дату и время по почте, но, думаю, в течение двух недель.

Вскоре после этого мы ушли.

– Эй, Амир, этот врач решил, что мы пара, – сказала Элисон.

– Знаю, и ты сначала не стала его переубеждать.

Элисон рассмеялась.

– Что ж, ты симпатичнее Маркуса. Мечта каждой женщины!

Оказалось, что у Элисон доброкачественный полип. Его удалили, и симптомы прошли. Мы все испытали облегчение, особенно доктор Дант, который, вероятно, был рад, что не увидит нашу странную пару снова.

Мы с Элисон дружим уже 10 лет с того самого момента, как проводили осмотр 19-летней «девственницы». Вместе нам довелось иметь дело с огромным количеством крови, гноя и телесных жидкостей. Мы были свидетелями многих печальных и радостных интимных моментов в жизни наших пациентов, и этот опыт, который мы ежедневно делим с Элисон и другими коллегами, помогает установить между нами крепкую связь. Мы с коллегами часто созваниваемся в конце особенно тяжелого дня или когда хотим посоветоваться, поддерживаем друг друга в трудных ситуациях.

Мне кажется, слова одного из наших молодых врачей могли бы стать девизом Национальной службы здравоохранения: «Да, бывает тяжело, и можно найти работу попроще, но я остаюсь ради команды».

Глава 3

Когда человек мечтает стать врачом, в голове у него рисуется образ идеального врача общей практики – по крайней мере, так было у меня. Мама редко водила нас к врачам, когда мы были детьми. Любую болезнь можно было вылечить стаканом горячего молока с добавлением куркумы и имбиря. Вкус у этого напитка был отвратительным, но он, похоже, работал. Мама давала нам его при простуде, боли в животе и даже ссадинах на коже, которые появлялись после падений. К доктору нас вели исключительно в тех случаях, когда нам было очень плохо. Каждый раз мы попадали к одному и тому же врачу общей практики – доктору Фионе Джордж.

Доктор Джордж воплощала идеал врача.

Помню, как я сидел в зоне ожидания под недремлющим взором администраторов. Там было тихо, в отличие от зоны ожидания в нашей клинике, где всегда кипит жизнь. В углу лежали игрушечные счеты и детская книжка, в которой не было первых двух страниц. Сейчас нам запрещено иметь игрушки в клинике, поскольку они считаются потенциальными очагами инфекции. Вместо этого дети просто играют на родительских смартфонах, которые, возможно, гораздо опаснее игрушек.

Доктор Джордж выходила и вызывала следующего пациента. На ней всегда был брючный костюм с нарядной блузой. Мама оттаскивала нас от счетов, и мы шли в кабинет врача.

Мне казалось, что мама и доктор Джордж скорее подруги, чем врач и пациентка. Доктор Джордж всегда приветствовала маму по имени и спрашивала о здоровье каждой из моих сестер. Мама приносила ей какое-нибудь домашнее угощение, и между разговорами о семье они обсуждали причину, по которой меня привели. После этого доктор Джордж обращалась ко мне напрямую. Она не была похожа на остальных знакомых взрослых: ей правда было интересно узнать, что я говорю и как обстоят мои дела в новой школе. После этого она что-то писала в своем зеленом блокноте для рецептов, давала листок маме, поднималась и сама открывала перед нами дверь.

Доктор Джордж даже пришла к нам домой после того, как у отца случился первый инфаркт. Нас, детей, отправили наверх, чтобы врач могла осмотреть его как следует и не отвлекаться. Меня восхитил ее кожаный чемоданчик, в котором царил идеальный порядок. Каждый предмет был аккуратно сложен и помещен в отдельный карман. Даже ручка выглядела дорого. Доктор Джордж вежливо отказалась остаться на обед, сославшись на то, что ее ждут другие пациенты.

Мама очень расстроилась, когда доктор Джордж вышла на пенсию.

– Она присматривала за нашей семьей 22 года, – сказала мама, готовясь к вечеринке по случаю выхода доктора Джордж на пенсию. – Она сделала вам первые прививки, когда вы были младенцами.

Я наблюдал за тем, как мама надевает серьги. Она нарядилась в шальвар-камиз, который она обычно носила на свадьбы, что означало, что для нее эта вечеринка – очень важное событие.

Мама была убеждена, что ни один врач общей практики никогда не сравнится с доктором Джордж.

Решив пойти по стопам доктора Джордж, я хотел быть ее точной копией. Думал, что буду близко знаком со всеми своими пациентами, знать их семьи, каждый раз любезно спрашивать пациента о родственниках и вместе смотреть их фотографии из отпуска на телефоне. Однако довольно скоро я понял, что доктор Джордж работала в совсем другое время. Когда клиники стали больше, рабочая нагрузка увеличилась, и у врачей общей практики появились новые роли. Мне стало сложнее следить за жизнью каждого пациента. Если я хотел соответствовать требованиям, предъявляемым к современным врачам общей практики, мне нужно было найти компромисс.

Очевидно, что мне не суждено было стать вторым доктором Джордж, но я мог делать для своих пациентов все, что в моих силах, и находиться рядом с теми из них, кто был наименее защищен и особенно тяжело болен.

В числе таких пациентов была Эмили Эшворт.

Эмили было три года, когда мы впервые встретились. Ее мама, Венди, обратилась ко мне, поскольку у девочки было затруднено дыхание.

– Утром у нее посинели губы, и это просто от того, что она одевалась, – сказала Венди.

Я посмотрел на Эмили, чей взгляд переключился с матери на заинтересовавший ее предмет на столе. Она протянула руку, схватила мой отоскоп[4] и засунула ту его часть, что я вводил пациентам в уши, себе в рот.

Мы с ее мамой одновременно стали отбирать инструмент. Я подоспел первым.

– Это для ушей, а не для рта, – мягко, но настойчиво объяснил я, убирая отоскоп на дальний конец стола. Девочка посмотрела на меня и засунула в рот большой палец.

– Еще она пожаловалась на боль в груди, – продолжила Венди. – Во время завтрака Эмили сказала, что у нее болит грудь, и я заметила, что ей трудно дышать. Я не знаю, с чем это связано: с очередной инфекцией или ее заболеванием сердца.

У Эмили диагностировали проблемы с сердцем на УЗИ еще до рождения. Обследование выявило транспозицию магистральных сосудов – редкую, но очень серьезную патологию, при которой главные кровеносные сосуды, отходящие от сердца, расположены неправильно[5]. Это приводит к низкому содержанию кислорода в крови, поступающей от сердца к органам. После рождения у Эмили обнаружили ряд других врожденных пороков сердца, включая стеноз клапана легочной артерии, при котором отверстие клапана, контролирующего ток крови от сердца к легким, сужается и не открывается надлежащим образом. Иными словами, кровь Эмили содержала очень мало кислорода и в центре ее сердца было суженное отверстие.

Соответственно, девочка значительную часть своего детства проводила в больницах. Поскольку ей часто требовалось специализированное лечение, ее возили в отдаленные медицинские центры к нужным врачам. Она перенесла два хирургических вмешательства по коррекции направления кровотока, но они привели лишь к кратковременному улучшению ее состояния. Шунт, установленный для нормализации кровотока, был лишь временным решением проблемы, и в будущем Эмили требовалась тяжелая операция.

Да, у девочки были серьезные проблемы в анамнезе, и врачам общей практики обычно страшно работать с настолько сложными пациентами, но нельзя забывать, что такие люди, как и все остальные, подвержены привычным распространенным заболеваниям.

Поэтому, услышав топот копыт, логичнее думать о лошадях, а не о зебрах.

– Давайте проведем осмотр, – сказал я.

Эмили так привыкла к врачам и обследованиям, что она оказалась самым послушным трехлетним ребенком из всех, кого я когда-либо видел. Температура ее тела была слегка повышена, но в этом не было ничего страшного. Она подняла футболку, чтобы я мог прослушать грудную клетку. Я впервые прослушивал сердце Эмили стетоскопом и услышал громкий шум. Учитывая анамнез, в целом ничего странного. В легких было относительно чисто. Обычно я заглядываю детям в рот только в конце осмотра, поскольку они ненавидят, когда им прижимают язык деревянным шпателем. С Эмили все было по-другому: она открыла рот и высунула язык в ту секунду, как я достал ненавистную лопатку.

– Она к этому привыкла, – улыбнулась Венди.

Миндалины Эмили были увеличены и покрыты гноем.

– Думаю, причина найдена, – отозвался я. – У Эмили тонзиллит.

Я снова сел на стул.

– То есть дело не в сердце? – спросила Венди.

– Думаю, что нет, – я покачал головой. – У нее обычно синеют губы во время инфекции?

Венди кивнула.

– При инфекции, особенно если температура повышена, сердце работает напряженнее и быстрее, – пояснил я. – Сердцу Эмили и без того приходится непросто, так что дополнительная нагрузка приводит к небольшому посинению губ и носа.

– Да, специалисты в больнице говорили что-то подобное, – согласилась Венди.

– Думаю, Эмили нужны антибиотики, – сказал я, выписывая рецепт. Венди ничего не ответила. – Вы согласны, миссис Эшворт?

Венди опустила глаза и еле заметно кивнула.

– Мисс Эшворт. Я не замужем, – ответила она. – Больше не замужем.

– О, простите, мне стоило уточнить, – пробормотал я, чувствуя себя идиотом.

– Все в порядке.

Она продолжила смотреть вниз, но потом резко подняла взгляд, словно выйдя из транса.

– У нас все хорошо, да, Эмили? – спросила она весело.

Эмили проигнорировала ее вопрос.

– Вы живете вдвоем?

– Нет, у Эмили есть две старшие сестры, – сказала она не менее весело. – Нас четверо.

Я посмотрел на Эмили, которая сидела на стуле рядом со своей мамой. Ее короткие ножки не доставали до пола, и она болтала ими в воздухе.

– Вам, наверное, тяжело водить Эмили к врачам и успевать заботиться о двух других дочерях.

– Мы справляемся, – ответила Венди неубедительно. – Мы поддерживаем друг друга.

– У вас есть кто-то, кто вам помогает?

– Да. Мой отец живет недалеко, и у меня есть друзья.

– Мисс Эшворт, заботиться о ком-то непросто, – сказал я. – Предполагаю, вам трудно найти время для себя.

Это правда. Люди, которые заботятся о других, часто не имеют возможности отдохнуть и постоянно находятся в движении.

Венди посмотрела вдаль и хотела что-то ответить, но Эмили ее опередила.

– Мам, пойдем домой!

Венди взглянула на дочь и кивнула. Я дал им рецепт на антибиотики и встал, чтобы открыть дверь. В тот момент я решил, что мне нужно внимательно ознакомиться с картой Эмили. В ней было множество писем от специалистов, и я пообещал себе выделить время, чтобы изучить ее. Я должен был наблюдать за семьей Венди так же, как доктор Джордж наблюдала за своими пациентами.

Я пригласил следующего пациента, 57-летнего Перси Мэнфорда. Перси полностью соответствовал стереотипному образу жителя Йоркшира.

На нем был толстый зеленый шерстяной пиджак. Когда мужчина его снял, я увидел поношенный коричневый джемпер, надетый поверх белой футболки. Зеленые клетчатые брюки были немного коротковаты, а ботинки, как бы в качестве компенсации, великоваты. Образ завершала плоская серая кепка, которую пациент снял и положил на соседний стул.

– Здравствуйте, мистер Мэнфорд, я доктор Хан. Чем я могу вам помочь?

– У меня странная проблема, док, – сказал он с сильным йоркширским акцентом. Его щеки все еще были красными от холода. – Надеюсь, вы сможете мне помочь.

– Постараюсь, – ответил я, наклоняясь к нему.

– Дело во сне. Я плохо сплю. Каждую ночь я просыпаюсь в одно и то же время, где-то в два часа, а затем лежу и не могу снова заснуть.

В бессоннице не было ничего странного, с этой проблемой ко мне обращались многие пациенты. Сон бесценен, и без него мы просто перестаем функционировать. Часто люди не могут спать из-за стресса или тревожности, и я предлагаю своим пациентам наладить гигиену сна, то есть провести комплекс мероприятий, которые помогут им лучше спать ночью.

– Как вы думаете, что мешает вам спать? – спросил я.

– О, я точно знаю что, – сказал мистер Мэнфорд. – Мне не дают спать сны.

– Сны? Какие?

– Мне снятся эротические сны с участием моей жены, после которых я не могу снова заснуть, – пояснил мистер Мэнфорд, откинувшись на спинку стула.

– Простите, мистер Мэнфорд, с участием жены? – переспросил я, думая, что что-то упустил.

– Она лежит рядом со мной и крепко спит, но мне снится, как мы занимаемся любовью.

– Ясно, – произнес я, не зная, что это за медицинская проблема. – А в реальной жизни вы любовью не занимаетесь?

– Нет, с тех пор как у нее произошла «жизненная перемена»[6]. Мы не занимались любовью больше двух лет.

Перси Мэнфорд обладал способностью говорить одновременно прямо и уклончиво.

– Вы говорили с женой об этом? – спросил я.

– Вы, наверное, шутите? В прошлом она однозначно дала мне понять, что она об этом думает.

– Что ж, мистер Мэнфорд, я не думаю, что могу помочь вам с вашими красочными снами, – признался я.

– О, я ничего не хочу делать со своими снами, они мне нравятся! Это самая приближенная к занятиям любовью вещь, что я могу получить. Я хочу, чтобы вы назначили ей что-нибудь для усиления либидо, – сказал он непринужденно.

– Понимаю. Если ваша супруга действительно думает, что ей нужно усилить половое влечение, то ей следует самой прийти ко мне.

– Может, вы дадите мне что-нибудь, что я смогу подмешать ей в напиток? – улыбаясь, попросил мистер Мэнфорд.

– Боюсь, что нет, но я буду рад обсудить данный вопрос с вашей женой, – сказал я, желая завершить эту странную консультацию. – У вас остались ко мне вопросы?

– Нет, – ответил мистер Мэнфорд. Он поднялся со стула и надел пиджак.

– Что ж, спасибо, что пришли, – попрощался я, открывая ему дверь.

Когда мистер Мэнфорд ушел, я решил, что он один из тех пациентов, за кем я могу пристально не следить.

Глава 4

Я работаю в городской клинике. Каждый врач, кто когда-либо работал в городе, знает, какие здесь преимущества и недостатки. Персонал нашей клиники разношерстный, и мы обслуживаем различные группы населения. Многие из пациентов – мигранты, только что приехавшие в город и имеющие множество нерешенных проблем со здоровьем. Мы гордимся тем, как обслуживаем пациентов, не владеющих английским. У нас есть переводчик со словацкого, который помогает нам общаться с пациентами из Восточной Европы. В нашей клинике работает множество врачей южноазиатского происхождения, они переводят для пациентов из Южной Азии, особенно пожилых.

Многие утверждают, что мигранты обязаны учить английский, но это не моя забота. Мое дело – выяснить, почему они обратились ко мне, и оказать им помощь.

Хотя английский – мой родной язык, я также свободно владею урду, хинди и панджаби, поэтому пользуюсь особой популярностью среди пациентов с индийского субконтинента. Мне довольно часто дают медицинскую карту на иностранном языке, которую я, по мнению пациента, должен перевести за отведенные 10 минут. Однажды я был на конференции врачей общей практики в Норт-Йоркшире[7] и сказал врачу из очаровательной йоркширской деревушки, что иногда я за весь рабочий день не произношу ни одного английского слова.

– Серьезно? – удивился он. – Ни слова?

– Да. Я предпочитаю говорить на английском, но если пациенту проще общаться на его языке, то я иду на уступки. У вас много пациентов, не владеющих английским?

– Ни одного, – ответил он, глядя на меня словно на странный музейный экспонат.

Честно говоря, утверждение, что я свободно владею четырьмя языками, – это преувеличение. Мои лингвистические навыки значительно улучшились с тех пор, как я устроился в клинику. До этого я работал в приемном отделении и говорил только на английском. Дело в том, что в детстве родители говорили со мной на урду, но я всегда отвечал им по-английски. И мои сестры тоже. Я неплохо владел разговорным урду, но не медицинским. Это совсем другое. В семье мы никогда не обсуждали желчный пузырь, поджелудочную железу или легкие, поэтому мне нужно было многому научиться.

Языковые трудности между врачом и пациентом не влияют на время, по регламенту отведенное на консультацию.

В исключительных случаях можно добиться двойной консультации, но это большая редкость в системе, где спрос настолько высок. В большинстве случаев у нас есть всё те же 10 минут, чтобы преодолеть языковой барьер и провести прием. Это, мягко говоря, непросто.

Устроившись на работу, я понял, насколько слабо владею урду. За первые два дня, проведенные в клинике, я принял нескольких пациентов, говорящих исключительно на урду, и приложил все усилия, чтобы помочь им. Я активно жестикулировал и указывал пальцем. У меня сложилось впечатление, что консультации прошли весьма удачно: да, были слова, которые я не понимал, но пациенты выходили из кабинета вполне довольными. Два моих пациента употребляли слово, которое я никогда раньше не слышал. Оба сказали, что у них болит место, которое они называли «базу». Они выглядели вполне бодро, поэтому я просто назначил им обезболивающее.

По пути домой я позвонил маме.

– Мам, что значит «базу»? – спросил я. – Двое пациентов употребляли его сегодня.

– Оно переводится как «рука», – ответила она.

Я запаниковал. У обоих пациентов болела левая рука! Всегда есть риск, что боль в левой руке обусловлена проблемами с сердцем. Я остановил автомобиль, связался по телефону с этими людьми и направил их на полное обследование сердца. К счастью, все оказалось в порядке, но после этого я попросил маму провести для меня урок медицинского урду. Было немного неловко, когда мы дошли до половых органов.

Однажды ко мне на прием пришли четырнадцатилетняя девочка Ивана и ее мама. Они говорили только на словацком, поэтому нам пришлось позвать переводчика. Девочка жаловалась на боль в ноге, которая появилась почти месяц назад. Боль не влияла на ходьбу, но из-за нее Ивана несколько раз пропускала школу и плохо спала ночами.

Как и большинство подростков, сама Ивана волновалась из-за боли гораздо меньше, чем ее мама. Нужно признать, что последняя изо всех сил пыталась объяснить проблему. Я замечаю, что когда мы приглашаем переводчика, я начинаю изображать жестами то, что говорю, и пациент делает то же самое. Хотя переводчик блестяще выполнял свою работу, я постоянно указывал на собственную ногу, а также закрывал глаза и клал голову на руки, когда речь шла о сне.

Осмотрев девочку, я не обнаружил ничего необычного, но, поскольку боль в костях нехарактерна для детей, а из-за языкового барьера можно было упустить важные детали, я взял у Иваны кровь на анализ и направил ее на рентгенографию ноги. Девочка не проявила никакого интереса к назначенному обследованию, но ее мама была вполне удовлетворена. Я пообещал позвонить им, когда получу результаты.

Я делал записи по итогам консультации, как вдруг ко мне в кабинет ворвалась Элисон.

– Амир, срочно в 12-й кабинет.

Когда Элисон говорит «срочно», я понимаю, что задавать вопросы нет времени. Схватив стетоскоп, я побежал в 12-й кабинет.

На полу лежала женщина лет пятидесяти, и студентка-практикантка делала ей компрессии грудной клетки.

– Что случилось? – спросил я, опускаясь на колени рядом с пациенткой.

– Она жаловалась на кашель, который появился две недели назад, – сказала практикантка между компрессиями. – Женщина испытывала боль в груди во время кашля, и я сказала ей сделать пару нажатий нитроглицеринового спрея, чтобы проверить, облегчит ли он боль. После этого она потеряла сознание.

Люди со стенокардией носят при себе нитроглицерин в форме спрея, который они используют при возникновении боли в груди. Он расширяет коронарные кровеносные сосуды, благодаря чему в сердце поступает больше кислорода, и боль ослабевает. Проблема в том, что препарат с нитроглицерином может привести к резкому снижению артериального давления и, как следствие, обмороку. Остановки сердца, однако, от него случиться не должно.

– Вы проверяли пульс? – спросил я практикантку.

– Да, и мне не удалось его прощупать, – ответила она, продолжая делать женщине непрямой массаж сердца.

Я посмотрел на пациентку и заметил, что выражение ее лица слегка изменилось. Мне это показалось? Нет, точно нет. Похоже, она морщилась при каждой компрессии. Женщина не была мертва, как подумала практикантка, а просто упала в обморок.

– Давайте ненадолго прекратим компрессии, – велел я.

– Нельзя прерывать компрессии на середине, – возразила студентка, продолжая надавливать на грудную клетку.

– Прекратите компрессии НЕМЕДЛЕННО!

Практикантка опешила и остановилась. Пациентка застонала и начала приходить в себя. Она схватилась за грудь, ее лицо исказилось от боли.

– Как зовут пациентку?

– Кристин Меллинг, – тихо ответила практикантка. Ей явно было неловко.

– Миссис Меллинг, меня зовут доктор Хан. Похоже, вы потеряли сознание после использования нитроглицеринового спрея. Нашей студентке Джоанне показалось, что у вас отсутствует пульс, поэтому она стала делать компрессии грудной клетки. Возможно, вас теперь беспокоит тупая боль в центре груди.

– Тупая боль! – возмутилась миссис Меллинг, садясь. – У меня такое чувство, будто мне все ребра переломали.

По крайней мере, я думал, что она сказала именно это. Мне было очень сложно ее понять, поскольку речь женщины звучала крайне неразборчиво. «Это с компрессиями не связано», – мелькнуло у меня в голове. Имя пациентки казалось вполне английским, поэтому это вряд ли была языковая проблема. Я не мог разобрать, что говорила женщина, и ей пришлось повторять свои слова несколько раз, чтобы я в итоге ее понял. Второй раз за день мне пришлось прибегнуть к языку жестов.

Загадка была разгадана, когда миссис Меллинг внезапно прижала руку ко рту и что-то испуганно пробормотала. Я совершенно не уловил произнесенные ею слова, и был вынужден попросить женщину повторить сказанное. Наконец, я догадался, в чем дело.

– Вы сказали, что потеряли зубные протезы? – спросил я.

Она активно закивала.

– Джоанна, вы видели их? – обратился я к практикантке.

– Эм, да, они вылетели, когда я начала делать непрямой массаж сердца.

Бедная Джоанна очень смутилась.

Мы оглядели пол вокруг. Вероятно, компрессии действительно были сильные, если у пациентки вылетели вставные зубы. Протезов нигде не было, и миссис Меллинг понемногу теряла терпение. Зубы, определенно, были очень для нее важны.

– Может, мы сначала завершим консультацию, а затем продолжим поиски? – предложил я. Особых надежд, правда, я не питал. Кабинет был небольшим, и в нем было не так много мест, куда могли улететь протезы. Мы все осмотрели.

Миссис Меллинг решительно покачала головой. Этот план ее явно не устраивал.

В дверь постучали – Элисон просунула голову в кабинет.

– Я просто хотела узнать, все ли в порядке, – сказала она.

– Да, но мы не можем найти вставные челюсти миссис Меллинг, – объяснил я. – Они вылетели во время компрессий.

– Да, я подняла их и положила в ее карман для сохранности. Я знаю, насколько важны зубные протезы, мой папа всегда теряет свои, – непринужденно ответила Элисон и снова ушла.

Миссис Меллинг сунула руку в карман. Она что-то неразборчиво пробормотала, достала протезы и засунула их в рот.

– Так-то лучше, – сказала она абсолютно четко.

Я отвел миссис Меллинг в свой кабинет, чтобы продолжить консультацию по поводу кашля, а теперь еще и сломанных ребер. Она поняла, что и почему произошло, и согласилась, что совершить ошибку в данной ситуации было легко. Студентка горячо извинялась. Мне было жаль Джоанну, и я предложил ей мастер-класс на тему того, как определить, жив пациент или нет. Я надеялся, что это не займет много времени.

Время от времени врачи общей практики получают результаты анализов, которые побуждают их бросить все дела и громко ахнуть.

Через три дня после консультации я получил результаты анализа крови Иваны. Отклонения от нормы были очень сильными: число лейкоцитов зашкаливало, а число эритроцитов было крайне низким. Патолог[8] оставил примечание: «Бластные клетки в поле видимости, требуется срочное клиническое обследование».

Бластные клетки – это незрелые лейкоциты, которые в норме присутствуют в крови в очень малых количествах или отсутствуют вовсе[9]. Значительное количество бластных клеток говорит о том, что костный мозг производит их со слишком большой скоростью. Они заполняют его пространство, из-за чего он теряет способность делать что-то еще, в том числе производить эритроциты.

Анализ крови Иваны свидетельствовал о том, что у нее, вероятно, лейкемия.

Получая такие результаты, врач обычно испытывает смешанные эмоции. С одной стороны, он сочувствует пациенту, у которого выявили серьезную проблему со здоровьем. С другой стороны, испытывает облегчение от того, что не стал медлить с назначением анализа и сразу выявил диагноз.

Никто не хочет стать врачом, упустившим рак у пациента, хотя, учитывая огромное число пациентов врача общей практики, каждый из нас, вероятно, допустит такую ошибку хотя бы раз за свою карьеру.

Мне нужно было связаться с Иваной и ее семьей в тот же день и направить их в больницу на срочное обследование. Проблема состояла в том, что они не владели английским, поэтому мне пришлось бы общаться с ними в присутствии переводчика. Я в любом случае не хотел бы сообщать такую новость по телефону. На подобные темы можно говорить только при личной встрече.

Я набрал номер, указанный в карте Иваны. Никто не ответил. Я попытался снова. Безрезультатно. Я взял карту ее матери и набрал номер, указанный там. Трубку сняла пожилая женщина, тоже не говорившая на английском. Наш разговор шел кругами, пока я пытался выяснить, где мама девочки, но в итоге женщина разозлилась и повесила трубку.

Я зашел в тупик. Мне предстояло проконсультировать еще трех пациентов до конца утреннего приема, поэтому я попросил администратора попытаться дозвониться до Иваны. Освободившись, я пошел узнать, увенчалось ли дело успехом.

– Прости, Амир, мне не удалось дозвониться, – сказала администратор. – Я пыталась связаться с ее родственниками, но они либо не отвечают, либо не понимают, что я говорю.

Я вернулся в свой кабинет. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться домой к Иване в надежде, что она будет дома.

Я попросил Питера, переводчика со словацкого, меня сопровождать. Его смена закончилась 10 минут назад, и он собирался поехать домой, но великодушно согласился мне помочь (я пообещал купить ему коктейль на рождественской вечеринке, до которой оставалось четыре месяца).

Ивана жила недалеко, поэтому было решено пойти пешком. Мы оказались у небольшого дома с входной дверью из ПВХ с двумя панелями из матового стекла. На наш громкий стук в дверь никто не отозвался. Мы попробовали еще несколько раз, но безрезультатно. Когда мы уже готовы были сдаться, за матовыми вставками мелькнула тень. Мужчина лет двадцати с небольшим открыл дверь.

– Здравствуйте, я доктор Хан. Я ищу Ивану, она здесь живет?

Он явно меня не понял. Я посмотрел на Питера, который перевел мои слова. Мужчина покачал головой и что-то сказал.

– Он говорит, что Ивана больше здесь не живет, и он точно не знает, где она.

Это было странно. Я видел ее только три дня назад, и она не должна была уехать далеко.

– Спроси его, есть ли дома кто-нибудь, кто может знать о ее местонахождении?

Питер перевел мою просьбу. Мужчина покачал головой, и этот жест я понял без перевода.

Мы поблагодарили его и ушли.

Я подвез Питера до автобусной остановки и задумался, что делать дальше. В иной ситуации я бы решил, что приложил достаточно усилий, но тут случай был исключительным. Это был ребенок с подозрением на лейкемию. Поскольку у меня не имелось точного адреса, я не мог написать ей письмо с просьбой незамедлительно прийти в клинику. И вдруг меня осенило: может, девочку положили в больницу? Я позвонил туда, но никаких записей о поступлении Иваны не оказалось.

Я вернулся в клинику к началу вечернего приема. Консультировал пациента за пациентом, но не мог перестать думать об Иване. Я с ужасом представлял, как она умрет из-за того, что я не смог вовремя направить ее на лечение. Администраторы продолжали попытки дозвониться до Иваны и ее матери, но безрезультатно.

Приехав домой вечером, я включил компьютер и открыл электронную карту Иваны. Я хотел проверить, ходила ли она на назначенную мной рентгенографию. Оказалось, что нет. Я взял мобильный телефон и снова набрал ее номер. Ответа не последовало. Девочка словно исчезла.

Пациенты из Восточной Европы нередко меняют место жительства, не предупредив нас. Приехав в страну, они часто остаются у друзей или родственников и используют их адрес, чтобы встать на учет в клинике. Затем они переезжают, когда у них появляется такая возможность. В том районе города было много словаков, и в одном доме нередко жило сразу несколько семей. Обычно это не доставляло проблем, но только не теперь.

Следующим утром я пришел на работу уставшим из-за бессонной ночи. Я сразу направился в кафетерий, чтобы выпить кофе, и столкнулся там с нашим менеджером Генри.

– Выглядишь неважно, Амир, – сказал он, глядя на меня.

– Ты прав, Генри, я почти не спал, – ответил я и затем рассказал ему о произошедшем.

– Сколько ей лет?

– Четырнадцать.

– Почему бы тебе не позвонить в школу и не спросить, пришла ли Ивана на занятия? – между делом предложил Генри, бросая чайный пакетик в мусорное ведро.

Я уставился на него.

– Генри, да ты же гений! – воскликнул я, выставляя вперед ладонь, чтобы дать ему пять.

– Осторожно, чай! – предупредил он.

В 09:00 я позвонил в школу и спросил, пришла ли Ивана на уроки. Пришла. На меня нахлынула волна облегчения. Я сказал, что мне нужно срочно поговорить с девочкой, и я буду оставаться на линии, пока она не подойдет. В идеале мне следовало поговорить с ее мамой, но я не мог с ней связаться.

Ивана плохо говорила на английском, но она поняла, что ей нужно прийти ко мне на прием. Еще она дала мне номер телефона своей мамы. Мама тоже согласилась прийти.

Я намеренно все устроил так, чтобы они были последними пациентами на утреннем приеме. Если бы наш разговор затянулся, другим пациентам не пришлось бы ждать. Я попросил переводчика Питера присоединиться к нам.

Ивана пришла ко мне в школьной форме: серой юбке и белой блузке. Она намеренно завязала галстук так, чтобы он выглядел очень коротким. Я заметил, что так делали многие подростки. Ее мама Ирен была в рабочей униформе: голубой тунике с названием компании на кармане. Они обе сели. На этот раз Ивана выглядела взволнованной.

– Спасибо, что пришли так скоро, – поздоровался я. – Ивана, как ты себя чувствуешь?

Питер перевел ей мои слова. Она посмотрела сначала на меня, затем на Питера и ответила что-то на словацком.

– Она говорит, что немного устала, но в целом чувствует себя хорошо, – сказал Питер.

– Ты ходила на рентгенографию?

Ивана покачала головой и что-то пробормотала.

– Еще нет, ей было некогда, – перевел Питер.

Ирен задала вопрос.

– Мама девочки хочет знать, получили ли вы результаты анализа крови, – пояснил Питер.

– Да, получил, – ответил я.

Сообщать такие новости всегда трудно, и делать это нужно очень осторожно. Это тяжело даже в тех случаях, когда обе стороны говорят на одном языке. Обстоятельства, в которых мы находились, усложняли ситуацию, но другого выхода не было.

– Скажите, когда вы пришли ко мне в прошлый раз, чего вы боялись? – спросил я. Мне важно было понять, на каком этапе мыслительного процесса они находились, чтобы я мог подобрать правильный подход.

– Она говорит, что у Иваны может быть низкий уровень железа, поэтому она такая усталая, – перевел Питер слова Ирен.

Я кивнул.

– Что ж, результаты анализа кое-что показали, но это не просто дефицит железа, – сказал я. Это был предупредительный выстрел.

Когда Питер передал мои слова, настроение присутствующих сразу изменилось.

– И что они показали? – спросил Питер от лица Иваны и Ирен.

Я сделал глубокий вдох.

– Ивана, анализ крови показал, что у тебя не все в порядке с костным мозгом. Уровень лейкоцитов в твоей крови очень высокий, а уровень эритроцитов – очень низкий, – объяснил я и сделал паузу, чтобы Питер успел все перевести.

Ни Ивана, ни ее мама ничего не ответили и просто смотрели на меня.

– Такие результаты позволяют сделать вывод об определенном типе рака крови, – продолжил я, глядя на Ивану.

Слово «рак» переводить не требовалось. Ирен охнула и прижала руку к груди.

– Рак?! – воскликнула женщина.

Питер перевел фразу целиком. Глаза Иваны расширились, и она прикусила нижнюю губу. Мне нужно было договорить.

– Я был бы плохим врачом, если бы не был с вами честен, – сказал я. – Меня очень обеспокоили результаты анализа крови.

– Какой это тип рака? – спросила Ирен через Питера.

– Я опасаюсь, что это лейкемия, – прямо ответил я.

На какое-то мгновение страшное слово повисло в воздухе.

– Это опасно? – спросила Ивана на английском. Это разбило мне сердце.

– Ивана, я надеюсь, что мы распознали болезнь на ранней стадии. Если это лейкемия, то лечение вполне эффективно, но специалисты объяснят все лучше меня.

Когда я работал младшим врачом, я провел четыре месяца в детском онкологическом отделении. Моя роль была незначительной, и я всего лишь брал у пациентов кровь на анализ и заполнял карты, однако я представлял, что ждало Ивану.

При детской лейкемии прогноз хороший, но лечение очень агрессивное. Интенсивность лечения навсегда меняла детей и их близких.

Иване предстояло провести много времени в больницах и ездить в другой город к онкологам, а ее маме – надолго отлучаться с работы.

– Что нам сейчас делать? – спросила Ирен. У нее в глазах стояли слезы, и я протянул женщине бумажную салфетку.

– Я поговорю с педиатрами из больницы. Думаю, они смогут принять Ивану сегодня же.

Ирен кинула. Ивана ничего не сказала.

– Могу я поинтересоваться, где отец Иваны? – спросил я. Мне хотелось поговорить и с ним тоже. Ирен что-то сказала Питеру.

– Он погиб в Словакии три года назад, – перевел Питер. – Несчастный случай на работе.

Бедный Питер: я не сказал ему о результатах анализа крови заранее, поэтому для него это тоже стало новостью. Думаю, разговор его шокировал, потому что переводчиков, в отличие от врачей, не учили сообщать такие новости.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Я понимаю, что на вас сейчас свалилась куча информации, но, может, у вас есть вопросы?

Ивана что-то сказала Питеру.

– Им нужно ехать в больницу прямо сейчас или они могут сначала заехать домой? – перевел он.

– Вы можете поехать домой, чтобы собрать сумку, – сказал я. – Скорее всего, вас либо госпитализируют, либо направят к специалистам в более крупную больницу, поэтому вы должны быть к этому готовы.

Они кивнули. Ирен сказала, что ей нужно позвонить в школу и на работу, чтобы объяснить, что случилось. Я поговорил с педиатрами из больницы, и они согласились принять Ивану в тот же день. Я распечатал направление и протянул его Ирен.

– Я знаю, что вам будет очень непросто, и, если вам что-нибудь понадобится, обязательно обращайтесь, – сказал я.

Ирен взяла направление и поблагодарила меня. Я попросил Питера проводить Ивану и Ирен до стойки администратора, где им нужно было оставить свой новый адрес и номер телефона. Интуиция подсказывала, что они понадобятся мне в будущем.

После их ухода я стал заполнять карту и задумался о том, как чувствует себя человек, который живет в чужой стране, не говорит на местном языке и узнает о подобном диагнозе. В больнице им могли оказать поддержку, но я боялся, что такой опыт только усугубит страхи и опасения Иваны и Ирен.

Позднее я рассказал обо всем Элисон.

– Разве ты не рад, что назначил анализ крови, Амир? – удивилась она.

– Мне просто повезло, Элисон. В другом случае я бы не стал назначать анализ крови ребенку. Это была удача.

У Иваны диагностировали острый лимфобластный лейкоз. Мы почти не виделись во время лечения, и девочке оказывали помощь в основном больничные специалисты. По просьбе Ирен я написал письмо ее работодателю, в котором объяснил, что ей требуется надолго отлучаться с работы, чтобы возить дочь в больницу на лечение.

Мы обнаружили болезнь на ранней стадии, и лечение оказалось эффективным. Через год Ивана вошла в ремиссию, и теперь она каждые полгода проходит обследование. Ее образование пострадало, и девочке пришлось остаться на второй год. К сожалению, работодатель Ирен не вошел в ее положение, и женщину уволили из-за частых отгулов. В семье начались финансовые проблемы, но, когда Ирен приходила ко мне в последний раз, она сказала, что ее пригласили на собеседование в местный супермаркет. Я пообещал, что буду держать за нее пальцы крестиком.

Глава 5

В интервью с актерами и телеведущими я часто слышал фразу: «Я не работаю с детьми и животными». Врачи общей практики часто имеют дело с детьми и привыкают к их плачу и крикам во время осмотра. Честно говоря, мы рады, когда дети кричат и плачут: это значит, что они неплохо себя чувствуют и в них много энергии для борьбы с болезнью. Если ребенок тихий и вялый – это серьезный повод для беспокойства. Мы редко видим животных в нашей клинике, что вполне логично, ведь мы врачи общей практики, а не ветеринары. Однако никогда не говори «никогда».

Стояло лето, и для нас это было странное время года. Из-за жаркой погоды к нам обращалось меньше людей с острыми инфекционными заболеваниями, но увеличился поток пациентов с хроническими заболеваниями, так как им стало проще дождаться очереди и записаться на прием. Раньше люди бы сказали, что летние месяцы менее напряженные.

Мы обычно избегаем слова «спокойные», потому что с ним связаны наши профессиональные суеверия.

Произнеся его, мы привлекаем вереницы больных людей, которые иначе остались бы дома. Его называют словом на букву «С» и никогда не произносят целиком, словно речь идет о Волан-де-Морте.

Мне ассистировал студент-практикант по имени Ибрагим. Он был не обычным обучающимся, а иностранным студентом из Кувейта. Ибрагим приехал по обмену, чтобы посмотреть, как устроена система здравоохранения Великобритании. Целый день мое поведение было безупречно – в конце концов, я был британским послом, представляющим Национальную службу здравоохранения. Нельзя было допустить, чтобы он передал обо мне плохой отзыв эмиру Кувейта.

– Здесь всегда так спокойно по пятницам? – спросил Ибрагим.

Я не мог поверить своим ушам. Неужели он произнес это слово? Все так хорошо начиналось. Я невольно нахмурился – все врачи менялись в лице, когда кто-то произносил слово на букву «С». Мне пришлось напомнить себе, что в этом нет его вины, ведь он не знает наших правил.

– Будем надеяться, что ничего не изменится, – ответил я непринужденно, молясь про себя, чтобы ничто не испортило последние тридцать минут рабочего дня. «Это просто суеверие, – мысленно убеждал я самого себя. – Медсестры говорят так молодым врачам, но это все выдумки».

Когда я дочитал свою тайную молитву, телефон зазвонил. Это был администратор.

– Алло? – сказал я более высоким голосом, чем планировал.

– Здравствуй, Амир, это Айви. Ты свободен?

Айви была в числе моих любимых администраторов. Я ей восхищался. Она приехала из Южной Африки и жила в фургоне на окраине города вместе со своим мужем Ллойдом. Больше всего мне нравилось в ней то, что она каждый день надевала на работу новый парик и всегда ходила с безупречным маникюром. Айви была очень гламурной.

– Да, я просто просматриваю анализы крови, – ответил я. На самом деле я этим не занимался, но не мог сказать ей, что расспрашиваю Ибрагима о его предстоящей роскошной свадьбе.

– Пришла женщина с двухлетней дочерью. Она говорит, что у девочки появилась сыпь. Можешь их принять?

– Да, конечно. Просто внеси их имена в конец списка, и я их приглашу.

Я был даже рад. Дело в том, что сыпь у ребенка может указывать на серьезную инфекцию, и я не хотел упустить возможность показать Ибрагиму, как правильно осматривать ребенка в таком случае.

Если это был результат употребления слова на букву «С», то мы легко отделались.

Я нажал кнопку на компьютере, чтобы пригласить пациентку и ее маму.

В дверь постучали, и в кабинет вошла молодая женщина с двумя детьми. Мы не встречались ранее, поскольку они только что у нас зарегистрировались. Один ребенок – робкая девочка, которая сидела в потрепанной коляске. Она ела кукурузные палочки со вкусом сыра – ее руки и лицо были сплошь покрыты оранжевыми крошками. Несколько палочек выпало из пакета и застряло между ногой девочки и сиденьем коляски. Второй ребенок, мальчик постарше, играл на портативной приставке. Он ухитрился войти в дверь и сесть на стул, ни разу не оторвав глаз от экрана.

Я сразу испытал симпатию к матери и ее детям. Женщина выглядела уставшей: стоял жаркий день середины лета. Иногда, чтобы утихомирить детей, вам ничего не остается, кроме как дать им пакет кукурузных палочек и игровую приставку. Я ее понимал.

– Здравствуйте, я доктор Хан, а это Ибрагим, наш практикант, – улыбнувшись, поприветствовал я вошедших. – Чем могу вам помочь?

– Это Тиффани, и у нее сегодня днем появилась зудящая сыпь на груди, – ответила мать с сильным йоркширским акцентом.

– Хорошо, сейчас я проведу осмотр. Скажите, была ли у Тиффани высокая температура или тошнота?

– Нет, все было нормально, но на улице так жарко, что у нее вполне могла подняться температура.

– Что ж, измерим. Тиффани нормально пьет и ходит в туалет?

– Да.

– Может быть, она делала сегодня что-то необычное или контактировала с чем-то новым.

Мама ненадолго задумалась.

– Она весь день играла на лужайке.

– Хорошо, давайте посмотрим. Вы не против, если я буду рассказывать Ибрагиму, как проходит осмотр детей?

– Нет, не против.

Женщина достала Тиффани из коляски, положила ее на кушетку и раздела до подгузника.

Я сказал Ибрагиму подойти ближе, и он стоял у меня за спиной, пока я осматривал девочку.

Я каждый день обучаю студентов в клинике. Для меня это совершенно естественно.

– Когда к вам приводят ребенка с сыпью, Ибрагим, сначала нужно посмотреть, бледнеет ли сыпь при надавливании. Если она не бледнеет, то это может быть менингококковая септицемия, которая, разумеется, очень опасна, – вещал я тоном знающего человека. Взглянув на сыпь, я сразу понял, что у ребенка нет ничего серьезного, но мне нравилось драматизировать в присутствии студентов.

Пока я говорил, я услышал позади себя странный шум. Ибрагим дышал ртом. Почему я не замечал этого ранее? Странно, ведь обычно я замечаю это сразу. Я немного в себе разочаровался.

Ибрагим дышал ртом очень громко. Этот звук отвлекал меня от работы.

– Доктор Хан, у меня аллергия на кошек, – прошептал Ибрагим.

«Почему он решил сказать об этом в настолько неподходящее время?» – подумал я и, проигнорировав слова практиканта, продолжил осмотр.

Я осматривал Тиффани, которая изо всех сил стремилась сползти с кушетки.

– Честное слово, доктор Хан, у меня сильная аллергия на кошек, – повторил Ибрагим уже громче. – У меня нет с собой адреналина.

– Хорошо, Ибрагим, я это учту, спасибо. Осматривая сыпь, очень важно оценить размер каждого повреждения, поскольку это…

– Доктор (вздох) Хан (вздох), я (вздох) думаю (вздох), мне (вздох) нужно (вздох) выйти, – тяжело дыша, проговорил Ибрагим.

Решив, что с меня хватит, я обернулся посмотреть, почему он вел себя так странно. Одной рукой я продолжал придерживать Тиффани, чтобы она не упала с кушетки. Вдруг я увидел, что Ибрагим побелел. Он не просто дышал ртом, а задыхался.

О черт, да он вот-вот потеряет сознание! Но я не мог подхватить Ибрагима, не отпустив Тиффани.

Пока я передавал девочку матери, Ибрагим рухнул на пол. Падая, он ударился рукой о коляску, и та свалилась на бок. В тот момент ДВЕ КОШКИ, спокойно сидевшие на нижнем ярусе коляски, разбежались по моему кабинету.

Тиффани заревела. Мальчик продолжил играть на приставке.

Я осмотрел Ибрагима: его дыхание стало едва уловимым, а глаза закрыты. У него случилась анафилаксия, одна из самых серьезных форм аллергической реакции. Она может привести к летальному исходу, если ее не купировать вовремя.

Я подбежал к рабочему столу и нажал тревожную кнопку.

У всех сотрудников нашей клиники есть специальная кнопка для вызова помощи в экстренной ситуации. Как правило, люди прибегают на зов в течение нескольких секунд.

Проблема была в том, что в тот день я работал в одном из наших филиалов, и в здании, помимо нас, находилась только Айви. Я рассчитывал на нее.

Дверь распахнулась, и вошла Айви.

– Все в по… – она так и не закончила предложение. Айви, не заметив лежащего на полу Ибрагима, споткнулась о него и приземлилась лицом на пол. Ее красивый фиолетовый парик улетел в угол кабинета.

– Айви, ты цела?! – закричал я. Теперь мое внимание было приковано сразу к двум людям.

– Да, все нормально, – прошептала она, поднимаясь. Без парика она выглядела совсем по-другому. – Что случилось с твоим студентом?

– У него анафилаксия. Нужна тележка для экстренных случаев, привезешь? И вызови скорую, пожалуйста!

На этой тележке находятся все инструменты и препараты, которые могут понадобиться для оказания экстренной помощи. Обычно она ярко-красного цвета, и это первая вещь, которую показывают новым сотрудникам. Там был адреналин, в котором Ибрагим так нуждался.

Айви выбежала из кабинета, на этот раз перепрыгнув через лежащего Ибрагима.

Когда она ушла, я попросил мать с детьми подождать снаружи.

– Мама, где наши кошечки? – захныкала Тиффани.

Я совсем забыл о сбежавших кошках. Куда, черт возьми, они могли деться? Их нигде не было.

– Не переживай, мы их скоро найдем, – сказал я, пытаясь звучать обнадеживающе.

Айви вернулась с тележкой. Я нашел шприц с адреналином и вставил иглу.

– Ибрагим, мне придется спустить твои брюки, чтобы сделать укол в бедро, – предупредил я.

Ибрагим прошептал что-то похожее на согласие.

Вколов адреналин, я надел на Ибрагима кислородную маску. Я следил за его пульсом и уровнем кислорода в крови. Мое сердце стало постепенно успокаиваться, когда состояние Ибрагима начало улучшаться.

Потеря сознания в реальной жизни пугает даже опытных врачей. Мне бы хотелось вернуться в то время, когда студенты делали компрессии грудной клетки живым пациентам и когда самым волнительным событием была потеря зубных протезов.

Вскоре в дверь снова постучали, и в кабинет вошли два парамедика, держа в руках огромные сумки с оборудованием. Ибрагима подключили к более современному монитору и новому кислородному баллону. Состояние парня было достаточно стабильным, чтобы его можно было усадить в кресло-коляску и отвезти в больницу.

Я хотел сказать что-то забавное, когда его увозили, чтобы разрядить обстановку.

– Что ж, Ибрагим, это отучит тебя произносить слово на букву «С», – усмехнулся я.

Это не сработало. Парамедики смерили меня пустым взглядом, а Ибрагим, судя по всему, понятия не имел, о чем я.

– Ладно, выздоравливай скорее! – попрощался я.

Я захлопнул дверь и закрыл глаза. Да, я говорил, что мне нравится драматизировать ситуацию в присутствии студентов, но я не совсем это имел в виду. Положив голову на стол, я услышал странный звук и открыл глаза.

Кошки. Кто носит с собой кошек, не поместив их в специальную переноску? Это же кошки, понимаете? Мне нужно было их найти.

Звук раздавался из-под кушетки. Я опустился на четвереньки и стал кис-кискать, чтобы привлечь внимание животных.

– Иди сюда, киса, – поманил я кошку детским голосом. Какого черта я творю? Врач общей практики ползает на четвереньках по кабинету в поисках двух сбежавших кошек. Я на такое не подписывался.

Я просунул голову под кушетку, чтобы лучше все рассмотреть. Я различил в темноте силуэт одной из кошек и протянул к ней руку в надежде, что она не станет царапаться. Почувствовав в своей руке что-то пушистое, я решил, что ни в коем случае не провалю это дело. «Спасибо, Господи, за маленькие чудеса», – подумал я.

Я вытащил шерстяную находку из-под дивана. Это был парик Айви.

Мы с Айви потратили полчаса на поиск кошек, удравших из кабинета во время суматохи. Возвращая их владельцам, я объяснил, что сыпь на груди Тиффани всего лишь укусы насекомых и лечение не требуется.

Мама Тиффани обещала купить переноску для кошек, а Ибрагим, к счастью, полностью выздоровел.

После этого мы с Айви решили выпить чаю с пирожными. Ее настоящие волосы были седыми (я этого не ожидал) и заплетенными в самую крошечную косичку из всех, что я когда-либо видел. Мне понравилась ее прическа. Мы в основном говорили о том, что у нее отличные волосы и ей не нужно постоянно ходить в париках. Никто из нас не упоминал слово на букву «С».

Разумеется, не все животные, с которыми мы имеем дело, настоящие. Иногда мягкие игрушки не менее важны.

Моей последней пациенткой в тот день была Эмили Эшворт, маленькая девочка с заболеванием сердца. С нашей первой встречи прошло почти два года, и теперь Эмили исполнилось пять лет. С тех пор мы виделись с ее семьей несколько раз, и у нас сложились хорошие отношения. Я был знаком и с остальными дочерьми Венди, поэтому у меня в голове начало складываться представление о их внутрисемейных отношениях.

Венди и отец Эмили были в разводе. Она описала их отношения как напряженные, но девочки были в порядке.

Эмили требовалась замена сосудистых шунтов в сердце. Она переросла те, что были установлены ей несколько лет назад. Лондонские хирурги должны были приехать в Йоркшир, чтобы участвовать в проведении процедуры. Врачи планировали вскрыть грудную клетку Эмили, посмотреть на ее сердце и только потом решить, какой шунт лучше всего ей подойдет. Они также хотели воспользоваться этой возможностью, чтобы сразу продумать окончательную операцию, которую планировалось провести, когда Эмили достигнет нужного возраста.

Сам факт того, что целая команда хирургов съедется со всей страны для проведения настолько масштабной операции, заставил меня поневоле задуматься о Национальной службе здравоохранения. Несмотря на все ее недостатки, это была невероятная организация, частью которой все же стоило быть.

Венди и Эмили сели. Девочка принесла с собой игрушечного жирафа.

– Кто это с тобой? – спросил я у Эмили, указывая на жирафа. Теперь девочка хорошо меня знала, и от ее былой застенчивости не осталось и следа.

– Это моя подруга Софи, – сказала она, протягивая мне жирафа. Вид Софи говорил, что она явно знавала лучшие дни. – Она поедет со мной в больницу.

– Ничего себе! Софи будет такой же храброй, как ты? – спросил я.

Эмили кивнула, и я вернул ей жирафа.

– Как ваши дела? – обратился я к Венди.

– Хорошо, все идет по плану. У Эмили операция в конце недели. Мы пришли, чтобы вы ее осмотрели. Врачи из больницы сказали показать ее вам за несколько дней до операции, чтобы убедиться в отсутствии инфекции.

Так всегда делают перед операцией, поэтому я взял стетоскоп и стал прослушивать грудную клетку Эмили. Похоже, все было в порядке.

– А как вы себя чувствуете перед операцией? – спросил я Венди.

Она вздохнула, включила что-то на своем телефоне и протянула его Эмили.

– Эмили, посмотри мультики, пока я разговариваю с доктором Ханом.

Эмили не собиралась отказываться от такого предложения. Она взяла телефон, бросила Софи на пол и стала смотреть «Щенячий патруль».

– Я очень обеспокоена, доктор Хан, – призналась Венди. – Хирурги мне все объяснили, но я не сплю всю неделю. В информированном согласии, которое мне пришлось подписать, говорилось о риске смерти. Смерти! Как вы думаете, я правильно поступаю?

Венди внимательно на меня посмотрела. Я взглянул на Эмили, которая была поглощена мультфильмом.

– Я лишь могу сказать, что без операции сердце Эмили будет работать очень плохо и риск будет еще выше. Я не думаю, что у нас есть другие варианты.

Разница в возрасте между мной и Венди составляла лишь несколько месяцев. Я часто думал об этом, когда она приходила. Мы выросли в одном городе и ходили в соседние школы. Я вполне мог сейчас сидеть на ее месте.

– Так сложно понять, как правильно поступить, – сказала она. – Мне кажется, что я теряю контроль. Такое чувство, будто что бы ни случилось с Эмили, это все равно от меня не зависит.

Я искренне сочувствовал Венди. Отказ от операции означал для Эмили практически неминуемую смерть, но и хирургическое вмешательство было сопряжено с риском. Венди говорила со многими специалистами, и теперь ее голова шла кругом.

– Операцию будут проводить лучшие хирурги страны. Мы должны принимать это во внимание.

Венди кивнула. Она подняла жирафа с пола и протянула Эмили. Девочка крепко обняла игрушку.

– Пойдем домой, – сказала она дочери.

Эмили подняла глаза и широко улыбнулась.

– Софи с вами прощается! – сказала она, размахивая жирафьей ногой.

– Пока, Софи! – ответил я и помахал в ответ.

Наблюдая за тем, как эта маленькая девочка, прижимающая к груди игрушечного жирафа, выходит из кабинета, я решил, что люди, не желающие работать с детьми и животными, многое теряют.

Глава 6

День начался плохо. На меня поступила жалоба. Настоящая письменная жалоба от пациента. Такого давно не было. Честно говоря, я гордился отсутствием отрицательных отзывов. К несчастью, белая полоса кончилась.

Все врачи очень боятся жалоб. Во время обучения нас предупреждали, что нам не удастся избежать жалоб или даже судебных исков, но мы все втайне надеялись, что станем исключением из правил.

Если вы все делали правильно, придерживались руководящих принципов и были любезны, кто станет на вас жаловаться? Вскоре мы поняли, что это так не работает.

Я читал письмо в ужасе. Пациентке не понравилось, что она в выходной день получила СМС с напоминанием записаться на прием к врачу общей практики в течение двух недель. Дело в том, что в будни я просто физически не успеваю справиться со всем объемом возложенной на меня работы. Когда я заканчиваю принимать пациентов, у меня накапливаются горы писем от узких специалистов и результаты анализов крови, которые мне нужно изучить. Если бы я допоздна засиживался на работе, у меня вообще не оставалось бы времени на семью, поэтому пришлось искать компромисс. Я захожу в систему из дома и доделываю работу. Так я могу находиться дома со своими близкими, но при этом выполнять свои профессиональные обязанности. Я прислал пациентке СМС в выходной, потому что не успел его отправить в рабочее время в пятницу.

Это вышло мне боком. Пациентка писала, что она волновалась все выходные, и, поскольку клиника была закрыта, никто не мог развеять ее страхи. Я положил письмо в сумку, поскольку тогда у меня не было времени на него отвечать, и собирался войти в систему из дома и сделать это вечером. Да, я понимаю, насколько это иронично.

Бывает, мы ошибаемся, и пациенту кажется, что мы его подвели. В других случаях мы уверены в правильности врачебных действий, потому что сближаемся с пациентом и делаем для него все возможное. Однако эмоциональная вовлеченность в жизнь пациента может нанести вам не меньший ущерб, чем жалоба.

Ишак и Зара Синха были хорошо мне знакомы. У отца Ишака – также моего пациента – обнаружили агрессивную форму опухоли головного мозга. Это был тяжелый диагноз. Он находился в Индии, когда у него неожиданно отказали ноги. Постепенного ухудшения состояния не было: это произошло внезапно, пока мужчина был в банке. Он сказал, что поменял фунты стерлингов на индийские рупии, и, когда направился к машине, его ноги вдруг онемели и словно налились свинцом. Затем он понял, что не может идти. Мужчина упал на пол, и люди, в тот момент находившиеся рядом, помогли ему добраться до больницы. МРТ показала опухоль в основании позвоночника, но выяснилось, что это вторичный очаг. Первичный был обнаружен после припадка, произошедшего уже в больнице. Мужчине диагностировали опухоль головного мозга. К сожалению, у мистера Синхи была глиобластома, наиболее агрессивный вид опухоли мозга. Индийские врачи предложили ему провести хирургическое вмешательство, чтобы уменьшить размер опухоли, но вылечить ее полностью они не могли. Мистер Синха решил вернуться домой в Великобританию и провести последние несколько месяцев с семьей.

Мистер Синха говорил только на хинди, поэтому, когда для него выбирали врача, было очевидно, что это должен быть человек, который сможет беспрепятственно с ним общаться. Хотя хинди и урду считаются разными языками, они практически одинаковые.

Каждую пятницу папа брал в прокате очередной только что вышедший болливудский фильм, и мы устраивали семейный просмотр. Думаю, именно так я выучил урду/хинди и усвоил, что каждый раз, когда идет дождь, необходимо выходить на улицу и танцевать.

Я держал в секрете, что, по моим наблюдениям, эти два языка были очень похожи. При устройстве на работу, желая произвести впечатление умного человека, я указал в своем резюме, что владею обоими. С тем же успехом можно утверждать, что владеешь английским и шотландским. Однако к тому времени, как мистер Синха стал моим пациентом, мама обучила меня медицинскому урду, и я отточил свои языковые навыки в клинике. Теперь я говорил на урду/хинди бегло, и это была далеко не та беглость, заявленная до этого в резюме.

Когда мы с мистером Синхой впервые встретились, он лежал на больничной койке, которую специально заказали и разместили в его гостиной медсестры. Кровать стояла перед телевизором, и мистер Синха смотрел крикет. Я спросил, были ли у него «тревожные звоночки» до инцидента с ногами.

– Меня тошнило, – сказал мистер Синха, – но я не обратил на это внимания. Думал, что дело просто в моем местонахождении: в Индии всех немного тошнит.

– Никаких головных болей или проблем со зрением? – уточнил я.

– Нет, – ответил он, глядя в телевизор, у которого теперь был выключен звук. – Правда, моя жена сказала, что в последние несколько месяцев я был с ней любезнее.

Я улыбнулся.

– Что ж, говорят, что изменение личности – это один из симптомов.

Мы оба посмеялись.

Мистер Синха был большим поклонником крикета. Когда по телевидению не шло прямых трансляций матчей, он смотрел старые и все равно переживал. Каждый раз, когда я приходил к нему, чтобы скорректировать дозировку обезболивающих препаратов, мы беседовали о крикете. Признаться, я совершенно не разбирался в этой игре, но моему пациенту нравилось рассказывать о матчах, которые он посмотрел в тот день, и я с удовольствием его слушал. Мы практически не говорили о медицине. Помимо крикета, мы разговаривали о политике, погоде и его внуках. Чаще всего мы обсуждали его отношение к смерти. Мистер Синха совсем не испытывал страха, и это меня удивляло. Однажды он задал мне странный вопрос:

– Амир, вы боитесь смерти?

Врачи общей практики видят смерть постоянно, но мы редко задумываемся о собственной смертности.

– Честно говоря, да, – я не видел смысла лгать ему.

– Не бойтесь, – сказал мистер Синха, но не стал углубляться в эту тему. Мне хотелось, чтобы он сказал мне то, о чем я не знал. Мне нужно было объяснение, почему ни мне, ни другим людям не стоило бояться смерти. Он не стал продолжать, и эта мысль повисла в воздухе.

Он умер на следующий день. Я ходил на его похороны. Я не так часто посещаю похороны своих пациентов, но я провел много времени с мистером Синхой и его семьей и считал, что это было бы правильно.

Ишаку, сыну мистера Синхи, было очень трудно пережить потерю отца. Мистер Синха управлял бухгалтерской фирмой в городе, и теперь ее был вынужден возглавить Ишак, которому было тяжело работать из-за своего горя. Он приходил ко мне в клинику, чтобы обсуждать стратегии управления скорбью, и иногда его сопровождала жена Зара.

Через несколько месяцев после смерти мистера Синхи они пришли ко мне вместе. Я ждал очередного разговора о том, как Ишак переживает уход отца, но почувствовал резкую перемену их настроения.

– Все в порядке? – спросил я, откладывая ручку.

– Я беременна! – радостно сообщила Зара.

– Ого, это прекрасная новость! – улыбнулся я.

– Да, мама Ишака на седьмом небе от счастья, – сказала Зара, не в силах сдерживать свое воодушевление. – Она уже начала вязать кардиганы и пинетки для малыша. Думаю, внук поможет ей отвлечься. Она так скучает по мужу!

– Мы бы хотели, чтобы вы подтвердили беременность, – сказал Ишак.

Мы, врачи общей практики, не очень любим подтверждать беременность в клинике. Тесты на беременность из аптеки так же точны, как и наши, поэтому разные результаты – это редкое явление. Однако я не хотел портить им настроение и согласился.

Зара пришла подготовленной. Она достала из сумки баночку с мочой и радостно протянула ее мне. Я опустил в нее тест на беременность и стал ждать.

Как правило, проведение теста на беременность в клинике – это волнительное мероприятие. Часто женщины, обращающиеся к нам с жалобой на боль в животе или кровотечение, не ассоциируют свои симптомы с беременностью и не хотят ребенка. После теста мы ведем сложный разговор о дальнейшей судьбе плода.

Результат можно получить уже через минуту. В очень редких случаях результат нашего теста отличается от покупного. Я очень надеялся, что это не будет один из них.

К счастью, тест оказался положительным. Последовало множество объятий и разговоров о том, что можно и нельзя делать во время беременности. После пара ушла. Это был приятный момент и хорошие новости. Мы редко сообщаем радостные новости пациентам, поэтому я ценил любую возможность.

После того как грусть от смерти мистера Синхи сменилась радостью от беременности Зары, я стал видеть супругов все реже. Теперь Зара, как и любая другая беременная женщина, наблюдалась у акушера-гинеколога из местной больницы. Беременность немного затянулась, но в итоге она родила девочку, которую назвали Маахой.

Есть индийская традиция дарить конфеты близким родственникам и друзьям после рождения ребенка. Когда Мааха родилась, Ишак принес в клинику гору конфет и шоколадных плиток. Нам хватило подаренных сладостей на много дней, что большая редкость, ведь обычно коробка конфет съедается у нас за несколько секунд.

Когда Мааху принесли к медсестре сделать первые прививки, я решил выйти в зону ожидания, чтобы подержать ребенка и поболтать с семьей.

– Как ваши дела? – поинтересовался я.

– Прекрасно! – просияла Зара. – Мы устали, но все просто прекрасно!

– Она чудесная, – сказал я, глядя на Мааху. Девочка, завернутая в одеяло, лежала в автокресле. На ней была шапочка, связанная бабушкой, и варежки.

– После прививок она не будет такой спокойной, – заметил Ишак, поправляя на дочери шапочку, съехавшую на глаза.

– Прекрати, я и так нервничаю, – сказала Зара, толкая его локтем.

В следующий раз я увидел Мааху через два месяца. Зара позвонила и сказала, что у девочки пропал аппетит и поднялась температура. Я попросил ее срочно привезти ребенка в клинику.

Ишак был на работе, поэтому Зара приехала одна.

– Она целый день сама не своя, и ей совсем не хотелось есть, – объяснила Зара, держа Мааху на коленях. В этот раз автокресло осталось в машине.

Я кивнул.

– Вы говорили, что у нее поднялась температура?

– Да, она была горячая на ощупь, поэтому я и позвонила, – сказала Зара взволнованно.

– Не появилась ли у нее сыпь?

– Нет, – ответила Зара, качая головой.

– Когда она в последний раз мочилась? – спросил я, не отводя глаз от Маахи.

– Вчера подгузник был сырым, но Мааха почти ничего не пила, поэтому сегодня она не мочилась.

Она прощупала подгузник девочки, чтобы подтвердить свои слова, и снова покачала головой.

– Ладно, давайте ее осмотрим, – сказал я, показывая жестом, что Заре нужно положить дочь на кушетку.

Я расстегнул комбинезон и снял с Маахи майку, которая была под ним. Я внимательно осмотрел девочку, пока она лежала в одном подгузнике. Ее дыхание было поверхностным и быстрым. При каждом выдохе слышался хрип. Я приложил стетоскоп к ее груди и прослушал сердце.

Как правило, дети вздрагивали от холодного стетоскопа, но Мааха почти не двигалась. Пульс был настолько частым, что мне не удалось его измерить. Я взглянул на ее ноги – они начали покрываться пятнами.

У четырехмесячной Маахи была инфекция, из-за осложнения которой маленькие кровеносные сосуды на конечностях спазмировались. Вдобавок ее организм был обезвожен, что также крайне опасно.

– Зара, у Маахи серьезная инфекция, – сказал я максимально спокойно. – Я вызову скорую помощь. Я также обращусь за помощью к коллегам, пока скорая едет.

Зара ничего не сказала.

Я нажал на тревожную кнопку. В кабинет вбежали мой коллега Эйден и администратор Тоня.

– У ребенка сепсис. Тоня, нужна скорая помощь. Эйден, привези, пожалуйста, тележку для экстренных случаев.

Они оба убежали так же быстро, как прибежали.

Я вернулся к Маахе. Ее дыхание оставалось поверхностным.

– Зара, когда привезут тележку, я сделаю Маахе инъекцию антибиотика в бедро. В то же место, куда ей делали прививку.

Зара кивнула.

– Мне позвонить Ишаку? – спросила она.

– Да. Скажите ему ехать в больницу.

Эйден привез тележку, и я набрал антибиотик в шприц. Игла казалась слишком большой для крошечного бедра Маахи. Когда я ввел ее, лицо девочки исказила гримаса, но она не заплакала.

Эйден надел девочке пульсоксиметр на большой палец ноги. Прибор ничего не показал.

– Сосуды ног слишком спазмированы, – сказал он. – Показания не считываются.

Он положил включенную кислородную маску рядом с лицом Маахи.

Казалось, мы ждали скорую помощь целую вечность. Я был рад, что Эйден остался со мной, поскольку мне бы потребовалась его помощь в случае остановки дыхания у Маахи.

– Вы можете сделать что-то еще? – взмолилась Зара.

По правде говоря, мы ничего больше не могли. Мы ввели девочке антибиотик и теперь ждали приезда скорой помощи. Маахе требовались анализы крови и мочи, рентгенография, а также анализ спинномозговой жидкости, чтобы установить источник инфекции. Она также нуждалась в больших дозах внутривенных антибиотиков. Ничего из этого нельзя было провести прямо у нас в клинике, поэтому оставалось только ждать.

Парамедики наконец приехали и выбрали верную тактику «хватай и беги»[10]. Они поняли, что ребенок в очень тяжелом состоянии, поэтому немедля повезли ее в больницу.

– Ты в порядке, приятель? – спросил меня Эйден.

– Да, просто я этого не ожидал, – ответил я, наводя порядок в тележке.

– Состояние детей ухудшается очень быстро, – сказал он.

Я кивнул и повез тележку обратно в подсобку. Вернувшись в кабинет, я увидел, что Эйден приготовил для меня чашку чая и оставил ее на столе.

В тот день мне нужно было уйти с работы вовремя, потому что я должен был встретиться со своим другом Дэниелом. Мы виделись раз в месяц, и я всегда с нетерпением ждал нашей встречи. Мы вместе учились на врачей общей практики, а затем случайно оказались в Йоркшире. Дэниел работал в гораздо более престижной части графства, чем я. Это были словно разные миры. Моим пациентам часто приходилось ждать приема у специалиста по нескольку месяцев, в то время как пациенты Дэниела просили о частных платных консультациях и обычно попадали к врачу на той же неделе.

Дэниел должен был сам приехать ко мне, что было мне на руку, поскольку беспокойство о Маахе и Заре меня утомило. Ранее он написал мне, что хочет поговорить о чем-то важном. Дэниел уже был в ресторане, когда я пришел.

– Все нормально? – поинтересовался я.

– На меня пришла жалоба, – сказал Дэниел. Он явно был встревожен.

У меня сердце ушло в пятки.

– Пустяковая или серьезная? – спросил я. Если жалоба была связана с тем, что врач действительно совершил ошибку, ему следовало поднять руки и принести свои извинения. Бывали случаи, что врач все сделал правильно, но пациент все равно оставил на него жалобу. Тогда защитить себя было проще.

Однажды одна из пациенток нашей клиники пожаловалась на то, как медсестра протянула ей рецепт. Ей показалось, что это было сделано «в агрессивной манере». Бедная медсестра даже не помнила, как она протянула тот рецепт, потому что вы, как правило, попросту не фокусируетесь на таких мелочах. Это была пустяковая жалоба.

– Серьезная, – сказал Дэниел. – На прошлой неделе ко мне привели трехлетнего мальчика. Он пришел с мамой. Она сказала, что у него повышенная температура и кашель. Я осмотрел его и все проверил. В легких было чисто, и ребенок плохо себя чувствовал только один день. Я сказал матери, что у него, вероятно, вирусная инфекция и им следует прийти снова, если ребенку вдруг станет хуже.

– Ясно, – сказал я. Мне совсем не понравилось, к чему он клонит.

– На следующий день они обратились к другому врачу нашей клиники. Кашель усилился, и ребенку назначили антибиотики.

– Ну, пока все не так плохо, – заметил я. В этой истории не было ничего необычного: у большинства детей с кашлем и повышенной температурой действительно вирусная инфекция. Если в легких чисто, показаний для назначения антибиотиков нет. У детей клинические симптомы меняются очень быстро, поэтому мы всегда говорим родителям вернуться, если ребенку станет хуже.

– Амир, теперь он в больнице с двусторонним воспалением легких. Его подключили к аппарату ИВЛ. – Дэниел сделал большой глоток пива.

– Вот дерьмо! – ругнулся я. Это был самый страшный кошмар врача общей практики. Мы каждый день принимаем огромное количество пациентов за короткое время. Мы ставим диагнозы, полагаясь на свою способность проводить осмотр и слушать пациента.

В отличие от больничных специалистов, которые имеют в своем распоряжении множество экспресс-тестов и аппаратов, а также могут спокойно наблюдать за пациентом в течение некоторого времени, у врачей общей практики есть всего-навсего 10 минут. За это время мы принимаем судьбоносные решения.

– Да уж, дерьмо, – отозвался Дэниел.

Я не сказал ему о Маахе. Если бы ее показали мне вчера, вполне вероятно, что меня ничего бы не насторожило и я направил бы их с матерью домой, дав им рекомендации по лечению. Как сказал Эйден, состояние детей меняется очень быстро.

– Дэниел, ты осматривал ребенка в самом начале заболевания, – сказал я, пытаясь его подбодрить. – Если ты ничего не услышал в его легких, скорее всего, там ничего и не было. Такое может произойти с каждым из нас.

Честно говоря, подобное могло произойти с любым врачом общей практики, и мне было стыдно признаться, что моя первая мысль была: «Какое счастье, что это не я».

– Я не могу выбросить из головы личико ребенка, когда он сидел на коленях у мамы. Мальчик улыбался и охотно общался. Тогда у него не было никаких признаков пневмонии.

– Кто оставил жалобу? – спросил я.

– Его мать позвонила из больницы. Менеджер сообщил мне об этом сегодня. Я хотел перезвонить ей, но она сказала, что не желает со мной разговаривать.

– Мне очень жаль, Дэниел. Что ты собираешься делать?

– У меня практически нет вариантов, – сказал он, отпивая пиво. – Будем надеяться, что ребенку станет лучше.

– Я уверен, что станет, – ответил я. – Дети крепкие.

Официантка пришла, чтобы принять наш заказ, после чего я попытался продолжить разговор. Я знал, что мысль о жалобе будет мучить Дэниела весь вечер. Еще я знал, как сильно Дэниел переживает о том маленьком мальчике.

Вы не можете запросто переключить эмоции после окончания рабочего дня. Нельзя не думать о судьбе пациентов.

* * *

В пятницу утром я, как обычно, приехал в клинику. Как правило, я приезжаю за час до начала приема, чтобы подготовиться к рабочему дню. Заварив крепкий кофе, я сажусь изучать результаты анализов крови и письма от врачей-специалистов. После этого мы с коллегами обычно сплетничаем и обсуждаем последние новости. То утро было другим. Я позвонил в больницу, чтобы узнать, как дела у Маахи, но в отделении никто не снял трубку. Я решил, что все заняты.

Клинику, как всегда, наводнили пациенты вскоре после начала записи на прием. Нас ждал очередной занятой день. В начале одиннадцатого мне позвонила администратор.

– Здравствуй, Амир, это Сандра.

Сандра была весьма интересной личностью. Когда я только пришел работать в клинику, я не знал, чего от нее ожидать. Мне казалось, что Сандра постоянно пребывает в стрессе и может в любой момент расплакаться, но я не понимал, с чем это было связано. Тем не менее она всегда была очень любезна с пациентами.

– Здравствуй, Сандра, – ответил я.

– Нам позвонила Зара Синха. Она хочет прийти к тебе, но у тебя нет окон в записи. Она говорит, что это срочно.

Это была хорошая новость. Если Зара собиралась приехать ко мне, это означало, что ей не нужно быть в больнице и Мааха чувствует себя неплохо.

– Хорошо, скажи ей подойти к концу приема. Она предупреждала, что постарается зайти.

– Ладно, – сказала Сандра неуверенно. – Я внесу ее в конец списка пациентов.

Утренний прием чаще всего заканчивается в полдень. Зару записали на 12:00, и компьютер подсказывал мне, что она пришла несколько минут назад. Когда мой последний пациент вышел, я пригласил ее. У меня было очень занятое утро, но мне хотелось узнать, как Мааха себя чувствует.

В дверь постучали.

– Входите, – пригласил я, поднимаясь, чтобы открыть ей дверь.

Зара стояла в коридоре вместе с Ишаком. Она была укутана в серую шаль. Ишак, который обычно носил отутюженные рубашки и брюки со стрелками, стоял в спортивных штанах и белой футболке.

– Мой ребенок умер, – почти беззвучно сказала Зара. Она не плакала, в ее голосе не было эмоций. Она продолжала стоять в коридоре.

– Входите, – сказал я тихо. Никто из них не пошевелился. – Пожалуйста, входите, – повторил я чуть громче. Я почувствовал, как мне не хватает воздуха, будто получил удар под дых. Не такую новость я ожидал услышать.

Меня много лет учили работать с пациентами и решать проблемы, с которыми они ко мне обращаются. Я вспомнил два дня в медицинской школе, когда нам рассказывали о смерти и работе с умирающими пациентами и их близкими. Все это утратило смысл. Все, чему я учился последние 15 лет, не имело значения в этой ситуации.

– Мой ребенок умер, – повторила Зара, на этот раз шепотом.

– Мы приехали сразу из больницы, – сказал Ишак. – Мы не могли поехать домой.

Я подвел их к стульям и усадил на них.

– Вы хотите рассказать о том, что произошло? – спросил я. – Это необязательно, только если вам от этого станет легче.

Зара не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к чему-то за моей спиной. Ее лицо выглядело по-другому, словно его тянула вниз невидимая тяжесть. Я не стал нарушать тишину, поскольку не хотел заставлять их заново переживать то, что произошло. Я не знал, как правильно поступить в такой ситуации. Нет ничего хуже потери ребенка, а с ними это произошло лишь несколько часов назад.

Людям кажется, что врачи всегда знают, что нужно делать в подобных случаях. В больницах есть специально обученные медсестры и психологи, которые разговаривают с родителями, потерявшими детей. Они делают это регулярно, и у них в арсенале есть уместные слова и фразы.

В итоге Ишак нарушил тишину.

– Врач сказал, что у нее была серьезная инфекция, возможно менингит. Они все еще ждут результатов анализов.

– Хотите стакан воды? – предложил я.

Он кивнул.

Я написал сообщение Сандре, она принесла два стакана воды и поставила их на стол. Ишак взял свой и начал пить. Зара не подняла глаз.

Я молчал.

– В больнице сказали, что Мааха была очень больна и что инфекция завладела ее телом, – продолжил Ишак дрожащим голосом. – В отделении реанимации было много врачей и медсестер. Они постоянно вставляли в нее иглы. Это было ужасно.

– Я представляю, – я протянул Ишаку салфетку.

– Она умерла утром, в начале пятого, – произнесла Зара. – Медсестра сказала, что у нее был сепсис.

Ишак положил руку жене на колено. Она не пошевелилась.

– Мне очень жаль, – сказал я, чувствуя свою беспомощность. – У детей такого возраста болезнь может прогрессировать очень быстро. Зара, вы ничего не могли сделать, чтобы это предотвратить. В случившемся нет вашей вины. Никто не мог предсказать этого. Это худшее, что может произойти, и мне очень жаль, что оно произошло с вами.

– Мне стоило заметить раньше, что она больна. Если бы только я привезла ее сюда утром, когда я заметила, что она отказывается от еды… Мне просто не хотелось быть одной из вечно паникующих мам.

– Послушайте, Зара, – сказал я твердо. – В этом нет вашей вины. Это худшее, что могло с вами произойти, но вы в этом не виноваты. Это просто чудовищная трагедия.

Зара продолжила смотреть куда-то в пространство. Ишак теперь смотрел туда же.

– Послушайте меня, – повторил я. – Для вас это будет очень трудное время. Вам будет тяжело спать и есть, и вас будут преследовать мрачные мысли, но вы можете обратиться за помощью. Вы всегда можете поговорить со мной или кем-либо еще о своих чувствах.

– Спасибо, – сказал Ишак, поднимая глаза.

Мы еще немного поговорили. На следующий день к Заре должны были прийти специалисты по работе с родителями, потерявшими детей. Они должны были помочь ей разобрать детские вещи. Я договорился об их следующем посещении в понедельник.

– Врач в больнице сказал, что вы можете дать мне таблетку для прекращения выработки грудного молока, – сказала Зара перед уходом. – Оно вырабатывалось последние сутки, и я очень хочу, чтобы это прекратилось.

Это очень жестоко: даже после смерти ребенка у матери вырабатывается молоко. Материнские гормоны продолжают циркулировать, и тело ведет себя так, словно ничего не произошло. Но что-то произошло.

– Конечно, – ответил я, радуясь возможности хоть чем-то помочь ей.

Когда они ушли, я сел и уставился в экран компьютера. Я не знал, был ли я хоть чем-то им полезен. Они вернутся в дом, где полно игрушек и детских вещей, но уже нет ребенка. Худшее мне было сложно себе представить.

Невозможно найти слова, способные утешить мать, потерявшую своего ребенка. Женщина, потерявшая мужа, – вдова. Дети, потерявшие родителей, – сироты. Но как называются родители, потерявшие детей?

Возможно, никто просто не смог подобрать слово, которое могло бы описать такое горе. Быть может, люди просто не хотели придумывать слово для описания столь трагичной ситуации, чтобы не омрачать свой язык?

Я думал о том, как бы все сложилось, если бы я сегодня не работал и Заре с Ишаком пришлось бы прийти к другому врачу, который ничего о них не знал. Хотя я не был членом их семьи, они мне доверяли, и это доверие было завоевано в ходе множества консультаций на протяжении долгого времени.

Я знал, что горе в той или иной форме останется с ними на всю жизнь. Я буду вспоминать о произошедшем при каждой встрече с ними. Наши отношения изменились с того дня. Мы понимали друг друга; я был посторонним человеком, разделившим с ними самые интимные и мрачные моменты их жизни.

Прошло несколько лет. Мы до сих пор видимся с Зарой и Ишаком, но не так часто. Они пытаются снова зачать ребенка, но пока безуспешно. С каждым годом шансов становится все меньше.

В конце каждой консультации Зара говорит: «Молитесь за нас, доктор Хан. Молитесь, чтобы я снова забеременела».

Глава 7

Наш с пациентом разговор зашел в тупик. Мы просто таращились друг на друга. Я не мог дать ему то, что он хотел, а он отказывался уходить, пока я ему не уступлю. Мы были похожи на двух баранов.

– Мистер Джеймс, ваши легкие абсолютно чистые. Температура тела в норме, и горло всего лишь немного воспалено. Скорее всего, у вас вирусная инфекция, которая пройдет сама по себе. Вам не помогут антибиотики, – повторил я в третий раз.

– Я уверен, что у меня инфекция дыхательных путей, – сказал он как ни в чем не бывало. – Я кашляю уже две недели.

– При вирусной инфекции кашель может сохраняться до трех недель, – ответил я.

Я не собирался сдаваться. Весь мир и так боролся с нарастающей устойчивостью к антибиотикам, и, к сожалению, врачей общей практики считали виновными в ней. Никто не задумывался об огромном количестве антибиотиков в продуктах животного происхождения или о том, что во многих странах антибиотики можно купить без рецепта. Разумеется, козлами отпущения стали врачи общей практики, которые раздают рецепты на антибиотики направо и налево.

– Что, если у меня разовьется пневмония? Вы тогда пожалеете, – предостерегающе произнес мистер Джеймс.

– Я тогда скорее удивлюсь, чем пожалею, мистер Джеймс, – парировал я, отворачиваясь к компьютеру. Это был мой специальный прием – дать пациенту понять, что консультация окончена.

– Я хочу обратиться к другому врачу, – сказал он. – Мне нужно второе мнение.

Любой пациент Национальной службы здравоохранения имеет право обратиться за вторым мнением. Во многих ситуациях это действительно имеет смысл, но в данном случае было бы полным абсурдом. Если мистер Джеймс сегодня обратится ко второму врачу общей практики, это значит, что другой пациент не сможет попасть на прием.

– Вы можете прийти снова, если до следующей недели ваше состояние не улучшится, – ответил я, заполняя карту.

– Я хочу получить второе мнение сегодня же, – сказал он.

– Мистер Джеймс, мне жаль, но я не знаю ни одного врача в этом здании, который назначит вам антибиотики при вирусной инфекции. Антибиотики просто не сработают. Кроме того, на сегодня не осталось окон в записи.

– Что ж, я не уйду, пока меня не примет другой врач, – упрямо заявил мистер Джеймс, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.

Минуту я обдумывал ситуацию. Затем сохранил свои записи, выключил компьютер и собрал вещи.

– Тогда уйду я.

Оставив его одного в кабинете, я подошел к администратору и спросил, какие кабинеты свободны.

– Можете пойти в девятый, – сказала Никола.

– Спасибо, Никола. И еще кое-что: в четвертом кабинете пациент, который отказывается уходить. Можешь предупредить Джерарда?

– Будет сделано, – ответила Никола.

Тот факт, что она даже не стала меня расспрашивать, свидетельствует о том, как часто случаются подобные ситуации. Джерард был нашим охранником, и обычно он помогал нам в таких случаях. Я расположился в девятом кабинете, смирившись с тем, что мистер Джеймс наверняка оставит жалобу.

Нельзя такое терпеть. Такова политика Национальной службы здравоохранения по отношению к агрессивному поведению пациентов.

Практически во всех лечебных учреждениях висят плакаты на эту тему. С листка на вас смотрят сотрудники Национальной службы здравоохранения с синяками под глазами, разбитыми губами и сломанными носами. Под фотографиями написано, что это настоящие травмы, нанесенные пациентами медицинским работникам.

Мне всегда было интересно, действительно ли изображенные на них люди – настоящие сотрудники Национальной службы здравоохранения или это просто модели, на примере которых показано, что произошло с медицинскими работниками. Как бы то ни было, это ужасно.

У каждого медицинского работника есть история о вербальном или физическом насилии со стороны пациента. Это неотъемлемая часть работы в медицине.

Так быть не должно, но пока дела обстоят таким образом. Агрессивному поведению всегда находят объяснение: возможно, пациент рассердился или он плохо себя чувствовал и не сдержался. Нас просят проявить понимание. «Нельзя такое терпеть» – неподходящий лозунг для Национальной службы здравоохранения. Думаю, лозунг «Давайте дадим пациенту еще один шанс, потому что виноват был сотрудник» был бы точнее.

Я помню, как ко мне впервые проявили вербальную агрессию на работе. Это произошло вскоре после выпуска из медицинской школы. Тогда я набирался опыта в небольшой клинике в процветающей деревне.

Деревня была чудесной, и я работал в одной из тех маленьких больниц, где администраторы знают всех пациентов по именам. Большинство местных жителей были белыми представителями среднего класса, и темнокожий человек был для них редкостью. Когда я вел прием, пациенты входили, с удивлением смотрели на меня и говорили: «Я не ожидал(-а) увидеть вас. А где прекрасный доктор Кенни?» Хотя пациенты обычно смягчались к концу консультации, я каждый день вел один и тот же разговор с разными посетителями клиники:

– Доктор, вы явно не отсюда. Откуда вы?

– Да, миссис Уоттл, вы правы. Я из Йоркшира.

– Понимаю, но откуда вы? – давила миссис Уоттл.

– Ну, я вырос в Брадфорде, – говорил я максимально медленно, чтобы она меня поняла. Возможно, понимание затруднял мой йоркширский акцент.

– Хорошо, но где вы родились?

– Я родился в Брадфорде, Уэст-Йоркшир, – я немного смутился.

– Ваши родители тоже из Брадфорда? – продолжала выспрашивать миссис Уоттл, явно неудовлетворенная моими ответами.

Теперь все ясно: она хотела узнать о моих корнях. Почему она не задала конкретный вопрос с самого начала? Он не был оскорбительным, но я понятия не имел, какое отношение мое происхождение имеет к лечению ее геморроя.

– Мой отец родился в Индии, а мать в Пакистане, – сказал я. На этот раз мой ответ, похоже, ее удовлетворил. Завершив допрос, миссис Уоттл откинулась на спинку стула. Теперь она могла наносить крем от геморроя, точно зная, что я южноазиатского происхождения.

Оказалось, миссис Уоттл не закончила.

– Вы знаете Дипака, который продает газеты? – спросила она. – Он тоже из Индии.

Такие разговоры не задевали меня, но, когда я пересказывал их своим белым друзьям, они приходили в ужас и говорили, что это расизм. «Что ж, если они считают это расизмом, я лучше не буду рассказывать им о реально расистских оскорблениях в свой адрес», – думал я.

Однажды меня вызвали на дом к пациентке. День врача общей практики состоит из утреннего приема, визитов на дом и вечернего приема. Когда я говорю знакомым, что хожу по вызовам на дом, они искренне удивляются, что это до сих пор практикуется.

Врачи никогда не прекращали ходить к пациентам на дом, однако данной услугой могут воспользоваться далеко не все.

Врач может сам посетить пациента, только если пациент не имеет возможности выйти из дома из-за болезни, а не просто ленится прийти в клинику самостоятельно.

Одна из медсестер позвонила мне и сказала, что у женщины, которой недавно сделали кесарево сечение, мог развиться сепсис из-за инфекции в месте разреза. Она не могла прийти в клинику из-за очень плохого самочувствия. Ребенок после рождения какое-то время провел в отделении интенсивной терапии и до сих пор набирался сил. При таких обстоятельствах вызов на дом был вполне обоснован.

Когда утренний прием завершился, я сложил свои вещи в сумку. Я работал в одной из тех деревень, где до любой точки можно дойти пешком, поэтому распечатал карту и вышел из клиники.

Направляясь домой к пациенту, вы никогда не знаете, что вас там ждет.

Бывает, снаружи дом выглядит совершенно нормально, но внутри царит полный хаос. Иногда я прихожу к пациенту в бедный квартал и вижу внутри его дома дорогущую плазменную панель с лучшей стереосистемой, чем у меня. Визиты на дом всегда заставляют меня волноваться. В таких случаях мы с пациентами меняемся местами. Это их территория и их правила, в отличие от клиники, которая является моей территорией с моими правилами.

Я оказался перед непримечательным домом и постучал в дверь. В ту же секунду залаяла собака.

– ЗАМОЛЧИ, ЛЕО! – прокричал кто-то. – Это врач.

Лео не замолчал. Он продолжил громко лаять и бросаться на дверь.

«Прекрасно, – подумал я. – Сейчас на меня нападет бешеный пес». Звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине, отвлек меня от моих мыслей.

– Не бойтесь, он не кусается, – сказала женщина, открывая мне дверь. На вид ей было около тридцати. Лео зарычал за спиной у хозяйки и гавкнул.

– Здравствуйте, вы миссис Хэнсон? – спросил я, не сводя глаз с Лео.

– Нет, это моя сестра, она в комнате, – ответила она. Женщина распахнула дверь, чтобы впустить меня. Я осторожно обошел Лео, пытаясь не показывать, что я боюсь. «Собаки чувствуют страх, – внушал я себе. – Веди себя естественно».

Меня проводили в гостиную, окна в комнате все еще были зашторены. На полу валялись детские игрушки, и мне нужно было приложить усилия, чтобы не споткнуться в темноте. Единственным источником света в комнате служил включенный телевизор. Миссис Хэнсон лежала на диване и смотрела «Свободных женщин»[11]. Ведущие обсуждали видео, на котором женщина в нижнем белье соблазнительно ела сосиски, и спорили, унижает такое поведение женщин или, наоборот, вселяет в них уверенность.

– Думаю, она прекрасно выглядит, и если ей это нравится, то почему нет? – сказала Колин Нолан в телевизоре. – Если бы я так выглядела, то всегда ходила бы голой.

– Да, но мне кажется, что она создает модель поведения для впечатлительных девочек, – ответила ей Дженет Стрит-Портер.

Хелена Хэнсон настолько увлеклась телешоу, что не заметила, как я вошел. Я кашлянул, чтобы заявить о своем присутствии. Она вздрогнула.

– Черт, я вас не заметила, простите, – сказала она.

Я улыбнулся.

– Здравствуйте, я доктор Хан. Вы миссис Хэнсон?

– Да. Можно просто Хелена.

Она попыталась сесть, но тут же сморщилась и схватилась за живот.

– Все нормально, Хелена, вы можете лежать.

Шум разбудил ребенка, спокойно спавшего в корзинке рядом с диваном. Хелена села и взяла его на руки. «Свободные женщины» продолжали говорить на фоне.

– Можно ли убавить звук? – попросил я. Хелена кивнула и выключила телевизор, после чего мы оказались в полной темноте. Она сразу включила торшер. Уже наступил полдень, но в гостиной, казалось, была середина ночи.

Я сел.

– Я понимаю, что вы плохо себя чувствуете, Хелена, – начал я.

Ребенок продолжал плакать.

– Я покормлю его, пока мы разговариваем, – сказала Хелена. Она поморщилась от боли, когда расстегивала пижамный топ, одновременно держа на руках ребенка. Младенец сразу схватил грудь матери и радостно засопел.

– У вас усилилась боль в области шва? – продолжил я.

– Да, с кесарева сечения прошло 10 дней, но сегодня шов болит сильнее, чем в день операции, – сказала она тихо, глядя на ребенка.

Есть нечто особенное в связи матери с младенцем, и я был рад, что, несмотря на травматичные роды и кесарево сечение, Хелена очень любила своего сына и ставила его на первое место. Биология – удивительная вещь.

– У вас повышалась температура или, может, вы заметили гной и покраснение в области шва? – спросил я, выйдя из задумчивого состояния.

– Да, вчера у меня поднялась температура, и шов выглядит распухшим.

– Что ж, могу я взглянуть, когда вы будете готовы?

Расстегнув сумку, я достал перчатки и термометр. Ребенок снова заснул, и Хелена осторожно положила его обратно в корзину. Затем она медленно легла на диван.

Я поднялся, чтобы осмотреть пациентку. В этот момент я услышал топот ног по коридору, и дверь гостиной распахнулась. В комнату вбежал мальчик лет семи и резко остановился, увидев меня.

– Это мой старший сын Ангус, – сказала Хелена. – Ангус, поздоровайся с врачом.

Ангус ничего не сказал. Он подбежал к матери и положил голову ей на шею. К моему большому удивлению, после этого он задрал ее футболку, приложился к груди и стал сосать молоко.

Я наблюдал за тем, как семилетний Ангус пьет материнское молоко. Я, конечно, поддерживаю грудное вскармливание и считаю, что оно крайне полезно для младенцев (конечно, если мать сама хочет кормить грудью), но происходящее показалось мне странным.

– Не слишком ли он большой для грудного вскармливания? – робко поинтересовался я.

Хелена посмотрела на меня, собираясь что-то ответить, но Ангус оторвался от груди и опередил ее.

– Отвали! – рявкнул он, отвернулся и снова приложился к груди матери.

Я ахнул. Неужели семилетний ребенок только что сказал мне отвалить? Я не мог в это поверить. Мальчишка у меня на глазах сосал материнскую грудь и нагрубил мне в лицо. Мне нужно было что-то ответить.

– Думаю, если он достаточно большой, чтобы посылать меня, то он достаточно большой, чтобы пить из стакана, – сказал я. Вообще я из тех людей, которые уже после спора придумывают миллион умных аргументов, но в тот раз я был вполне доволен своим ответом.

– Мне так неловко, – сказала Хелена, отталкивая Ангуса от груди. – Я не знаю, почему он так сказал. Он никогда не грубит. Ангус, извинись перед доктором.

Мальчик вырвался из рук матери и, не сказав ни слова, выбежал из комнаты. Хелена и так выглядела очень смущенной, поэтому я не стал развивать эту тему. Я осмотрел ее шов, он действительно был воспален. После выписал рецепт на антибиотики, которые сестра могла купить для нее в аптеке, и ушел.

Вот и все. Так меня впервые оскорбили на работе. Может, мне следовало прислать Ангусу письмо, в котором я объяснил бы ему, что в нашей клинике такое отношение к сотрудникам считается неприемлемым? «Нет, – решил я. – Дам ему еще один шанс, потому что в этом была и моя вина».

Мы с Ангусом виделись еще один раз. Мать привела его в клинику из-за кашля. Мы оба посмотрели друг на друга с подозрением. Я старался его не провоцировать, потому что мне совсем не хотелось еще раз стать свидетелем его гнева. К счастью, мальчик вел себя безупречно.

Уходя, мама сказала ему:

– Поблагодари нашего замечательного доктора, Ангус.

Ангус посмотрел на меня и ничего не сказал.

– Ангус? – повторила Хелена.

– Спасибо, доктор, – пробормотал он.

Его мать явно испытала облегчение и гордость одновременно. «Что ж, это лучше, чем слушать оскорбления», – подумал я.

– Пожалуйста, Ангус, – торжествуя, ответил я.

После первого оскорбления из уст Ангуса я еще несколько раз сталкивался с грубостью на работе. На самом деле мы с коллегами каждую неделю обсуждали ситуации, в которых становились жертвами агрессивных пациентов. Когда не Ангус, а взрослый пациент начинает повышать голос и оскорблять вас, это по-настоящему пугает, и такие случаи всегда выбивают из колеи.

Если задуматься, врачи общей практики подвергают себя опасности ежедневно. Они находятся в кабинете наедине с незнакомцем, и в теории произойти может что угодно. Если незнакомец решит, что у него был плохой день и захочет пырнуть своего врача ножом, то врач вряд ли сможет этого избежать.

Точно так же, когда мы идем к пациенту домой, мы надеемся, что все будет в порядке, но в действительности шагаем в полную неизвестность. Никогда не знаешь, что кроется за закрытой дверью. Честно говоря, по-настоящему агрессивные пациенты – это редкость, однако они все же встречаются. Есть задокументированные случаи, как пациенты избивали и даже убивали врачей. Меня часто спрашивают, почему пациентам приходится обходить меня и садиться в дальнем конце кабинета, а не располагаться прямо у двери. Дело в том, что мой выход из помещения всегда должен быть свободен. Такие вещи необходимо учитывать, продумывая дизайн кабинета.

Был вечер четверга, и мой рабочий день подошел к концу. Он не задался с самого начала. Я забыл пакет с обедом дома. Приготовленные сэндвичи остались на кухонном столе. Разумеется, к моему возвращению они уже отмякнут и раскиснут под солнцем, так что мне придется их выбросить. Хуже того, утром у меня состоялся очень сложный разговор с пациентом: я сообщил ему, что результаты рентгенографии грудной клетки указывают на рак. Эта консультация потребовала больше времени, нежели отведенные 10 минут, поэтому прием задержался. В итоге мне пришлось извиняться перед каждым пациентом за ожидание. Некоторые ворчали, как будто я был виноват в том, что уделил чуть больше времени пациенту с подозрением на рак легких, чтобы подробно описать ему все дальнейшие шаги. Я был не в лучшем настроении, но и не в худшем: как бы то ни было, рабочий день почти закончился.

Я пригласил следующего пациента, 23-летнего Зденко Таклову. В записях было сказано, что он жаловался на боли в колене. Прежде чем он вошел в кабинет, я быстро просмотрел его медицинскую карту. Оказалось, что два месяца назад молодой человек уже обращался с той же проблемой к одному из моих коллег, но врач патологий не выявил и направил его к физиотерапевту. Пациент так и не посетил физиотерапевта, хотя мой коллега дважды договаривался о приеме.

Мужчина вошел, не постучав, обошел меня и сел на стул. В его походке я не заметил никаких признаков, свидетельствовавших о проблемах с коленом.

– Здравствуйте, я доктор Хан. Чем могу помочь?

– Я хочу, чтобы вы выписали справку, – сказал он.

В пациенте было что-то, что мне сразу не понравилось. Он был нахальным. Я отогнал от себя эту мысль, решив, что несправедлив к нему из-за своего плохого настроения.

– Поскольку это наша первая встреча, позвольте спросить, какую справку вы имеете в виду?

– У меня до сих пор болит колено. Завтра у меня суд, и я хочу, чтобы вы написали, что я не могу туда пойти из-за колена.

Зденко ерзал на стуле, но не прерывал зрительный контакт.

Я узнал о важности зрительного контакта во время консультации, когда учился в медицинской школе. Его необходимо поддерживать, чтобы установить взаимопонимание и доверие, однако избыток зрительного контакта может быть пугающим. Я оторвал взгляд от Зденко и посмотрел на экран компьютера.

– Я вижу, что вы обращались к одному из моих коллег по поводу боли в колене, и он направил вас на физиотерапию, – сказал я.

– Да, она не помогла. Колено все равно болит, поэтому мне нужна справка.

– Но физиотерапевт написал, что вы не пришли на прием, мистер Таклова.

– Я не получал от него уведомлений.

– Их дважды присылали на ваш домашний адрес, – ответил я, понимая, что развивать эту тему бесполезно. – Что ж, почему бы вам не рассказать мне о своем колене, чтобы я мог оценить его состояние?

– Оно болит, когда я слишком долго стою, – сказал он, указывая на него пальцем.

– «Слишком» это сколько? – спросил я.

– Не знаю, минут двадцать. Слушайте, вы выпишете мне справку или нет? Она нужна к завтрашнему дню.

Зденко начал нервничать. Он беспрестанно ерзал на стуле и то и дело проверял телефон.

– Вы принимаете обезболивающие препараты?

Пациент покачал головой.

– Я осмотрю ваше колено, а потом мы поговорим о справке, – предложил я.

Он задрал штанину, и я присел, чтобы провести осмотр. Колено показалось мне абсолютно нормальным: ни отека, ни проблем со связками, ни признаков травмы.

– Вы травмировали колено? – спросил я.

Зденко пожал плечами. Его больше интересовал телефон, чем то, что происходило в кабинете. Он писал кому-то сообщение. Я снова сел на стул.

– Мистер Таклова, хорошая новость в том, что во время осмотра я не заметил никаких патологий, поэтому с вашим коленом, вероятно, все нормально, – сказал я. – Если оно действительно болит уже два месяца, я могу направить вас к физиотерапевту, но на этот раз вы должны сходить на консультацию.

– Не нужен мне никакой физиотерапевт. Я хочу, чтобы вы дали мне справку. Вы меня не слушаете.

Зденко явно разозлился, и последнее предложение он практически прорычал. Я почувствовал, что начинаю нервничать.

– Мистер Таклова, так не пойдет. У меня нет медицинских оснований утверждать, что вы не можете пойти в суд завтра. Даже если бы они у меня были, справки такого рода готовятся до пяти рабочих дней.

Я понимал, что это разозлит его еще сильнее, но я не был готов поставить свою подпись на поддельной справке. Я был убежден, что с коленом этого парня все в порядке. Он не ходил к физиотерапевту и не нуждался в обезболивающих. Осмотр ничего не выявил. Причины, по которой он не мог явиться в суд, попросту не было.

– Эта чертова справка нужна мне сегодня, – произнес Заденко четко и медленно. Он перестал ерзать на стуле и убрал телефон в карман. Все его внимание было сосредоточено на мне.

– Позвольте спросить, по какой причине вас вызывают в суд? – спросил я, надеясь, что новая линия разговора разрядит обстановку.

– Это не ваше дело. Мне нужна от вас только справка, в которой говорится, что я не могу прийти из-за проблем со здоровьем.

С меня было достаточно. Зденко меня напрягал, и я хотел, чтобы он покинул мой кабинет.

– По правилам нашей клиники такого рода справки изготавливаются по заявлению пациента, и они не бесплатные…

– Плевать я хотел на ваши правила, – сказал Зденко, поднимаясь. – Ты обычный врачишка, и, если я скажу тебе выписать мне справку, ты это сделаешь.

Зденко сделал шаг вперед и встал прямо передо мной.

Я тоже поднялся из-за стола и посмотрел на него в упор. Затем я медленно подошел к двери и открыл ее.

– Консультация окончена, мистер Таклова, – сказал я. – Вам пора.

Конечно, я испугался. Зденко был гораздо крупнее меня, и тот факт, что ему нужно было в суд, свидетельствовал о его криминальном прошлом. Я хотел, чтобы он ушел.

Он не сошел с места.

– Я не уйду отсюда, пока ты не выпишешь мне справку, – пригрозил он.

Зденко повысил голос. Пациент, проходивший по коридору, посмотрел на нас, но не остановился.

– Если вы сейчас же не уйдете, мистер Таклова, я вызову полицию, – сказал я громко. Я надеялся, что кто-нибудь из сотрудников клиники услышит наш разговор. В кабинете была тревожная кнопка, оповещающая всех об опасной ситуации, но она находилась под столом, у которого стоял Зденко.

– Вызывай. Я тебя знаю, Амир. Я знаю, на какой машине ты ездишь. Кем ты себя возомнил? Я буду тебя ждать. Я буду тебя ждать и надеру тебе задницу.

Зденко оскалился и через несколько секунд вышел из кабинета.

Я выдохнул. Он фамильярно назвал меня по имени, что было неприятно. Мое сердце выпрыгивало из груди; меня трясло и подташнивало. Так мне еще никогда не угрожали, и это был новый для меня опыт. Я минуту простоял у двери, не зная, что делать. Мне хотелось рассказать кому-нибудь о произошедшем, но нужно было принять еще двух пациентов, а прием и так затянулся.

Я решил, что мне необходимо обсудить случившееся с кем-нибудь. Я не мог сразу принять следующего пациента, потому что мне бы не удалось сосредоточиться. В моей голове все еще крутились угрозы Зденко.

Я нашел нашего администратора Николу и рассказал ей о произошедшем, умолчав о том, что после ухода Зденко я чуть не упал в обморок. Я боялся, что он действительно будет ждать меня на парковке, и мы с Николой решили, что нужно вызвать полицию.

Когда пациент злится или кричит на своего врача по какой-либо причине, он забывает, что врач не может сделать перерыв или пойти домой, потому что ему испортили настроение.

Наш день расписан по минутам: мы принимаем нового пациента каждые 10 минут, и у нас нет возможности проработать свои эмоции.

Нам приходится отодвигать чувства на второй план и сосредотачиваться на следующем пациенте. Моим следующим пациентом был очаровательный пожилой мужчина, но мне было сложно его слушать, так как мысленно я прокручивал предыдущую консультацию.

В тот день я пришел на работу с единственной целью – помогать людям, и мне казалось несправедливым, что кто-то может просто войти и запугать меня. Еще я рассердился на себя за то, что позволил Зденко выбить себя из колеи и испортить следующую консультацию. Тот милый пожилой мужчина заслуживал внимательного отношения, которого я не мог обеспечить.

Мне пришлось допоздна задержаться в клинике, поскольку я давал показания полиции. Молодой полицейский записал все, что я сказал, слово в слово. Он объяснил, что действия Зденко можно расценивать как нападение. Меня это удивило, ведь он меня не ударил. Полицейский сказал, что если бы он ударил меня, то это были бы уже побои, а так его угрозы приравнивались к нападению. Полиция должна была приехать к Зденко в тот же вечер, и меня спросили, собираюсь ли я выдвигать обвинения против него.

Я сомневался. Мне казалось, что это уже слишком, поскольку я просто хотел, чтобы ему погрозили пальцем и сказали больше никогда так не делать. Сотрудник полиции посоветовал мне тщательно все обдумать, поскольку таким людям обычно бесполезно грозить пальцем. Я ответил, что подумаю.

Полицейский проводил меня до машины. Я смущался, но был рад, что он это сделал. Зденко на парковке не было, из-за чего мне стало еще более неловко. Я постоянно говорил своим пациентам, что нет ничего постыдного в грусти или чрезмерной эмоциональности, но теперь сам стеснялся, что меня провожает до машины сотрудник полиции.

Я всю ночь думал о той консультации и не мог заснуть. Во время утренней пробежки я опять вспомнил о ней. Мог ли я сделать что-то иначе? Возможно ли, что мое плохое настроение как-то повлияло на развитие событий? Мне понадобилось несколько дней, чтобы переварить случившееся, и я обсуждал эту ситуацию со многими коллегами, которые очень меня поддержали.

В итоге я все же решил выдвинуть против Зденко обвинения при условии, что показаний, взятых у меня сотрудником полиции, будет достаточно. Оказалось, что Зденко предстал перед судом за нападение. Он явно был одним из тех, кто привык запугивать других людей. Полицейский сказал, что мое заявление будет рассмотрено как дополнительные показания против него.

Пару месяцев спустя, вернувшись одним субботним утром домой из супермаркета, я обнаружил в почтовом ящике письмо. Я вскрыл его, пока разбирал пакеты с продуктами. Это было судебное уведомление, в котором говорилось, что суд всегда оповещает жертв нападения о том, к какому наказанию был приговорен нападавший. Честно говоря, я не чувствовал себя жертвой, но, как бы то ни было, Зденко приговорили к шести неделям лишения свободы.

Меня одолевали смешанные чувства. Я предполагал, что приговор был результатом не только его нападения на меня, но и других совершенных преступлений. Но тем не менее я точно не испытывал удовлетворения: думаю, ни один врач не желает такого своему пациенту, как бы отвратительно он себя ни вел. Мне пришлось напоминать себе, что я не сделал ничего плохого и не был виноват в его тюремном заключении. В этом был виноват только он сам. Мне было сложно думать об этом.

Когда ты учишься на врача, тебе демонстрируют, как нужно сообщать плохие новости и как правильно вести себя в очень грустных ситуациях. Считается, что ты должен хорошо справляться с подобными вещами. Однако никто не объясняет тебе, как нужно поступать в случае нападений или оскорблений со стороны пациентов. Это совершенно новый спектр эмоций, с которым ты просто оказываешься один на один.

Агрессия со стороны пациентов – распространенное явление в Национальной службе здравоохранения, и такие инциденты в нашей клинике происходят не реже раза в месяц.

Однажды мою коллегу обнаружили рыдающей в уборной. Оказалось, что ее пациент отказался покидать кабинет после особенно сложной консультации. Ее обнаружил администратор, который отправился на поиски врача, узнав, что ее следующий пациент ждал уже больше часа.

Один из лучших врачей среди всех, кого я знаю, столкнулся с тем, что его автомобиль исписали отвратительными расистскими оскорблениями. Пациента, который это совершил, позднее арестовали.

Честно говоря, в глубине души я до сих пор боюсь увидеть Зденко на парковке. Он уже вышел из тюрьмы (если, конечно, его наказание не продлили из-за плохого поведения), а я работаю все в той же клинике. Ничто не мешает ему прийти в мой кабинет и продолжить с того места, где он закончил. Я надеюсь, что этого не произойдет, но если это все же случится, то я уже хорошо научился пользоваться тревожной кнопкой.

На следующий день после инцидента со Зденко я должен был снова встретиться с Дэниелом. Сначала я собирался перенести встречу, но по его голосу понял, что он сильно расстроен. Я сказал, что приеду к нему в Йорк.

К сожалению, маленький мальчик, госпитализированный с двусторонней пневмонией, скончался. К моему приходу Дэниел уже успел выпить два стакана пива.

– Дэниел, ты приехал на своей машине? – спросил я.

– На такси, – ответил он и сделал еще один глоток.

– Хорошо, – сказал я и сел напротив него. Он выглядел ужасно. Под красными воспаленными глазами были темные круги. Он был небрит и явно давно не мыл голову.

– Дерьмово выглядишь, друг, – заметил я.

– Я тоже рад тебя видеть. Я не работаю, поэтому мне можно не стараться.

– Не работаешь? Что ты имеешь в виду?

– Я не мог ходить на работу, поэтому обратился к своему врачу в связи с «проблемами, вызванными стрессом». Теперь я на больничном.

Врачи общей практики часто пишут на больничных листах «проблемы, вызванные стрессом». Они могут быть связаны с чем угодно, начиная со стресса на работе и заканчивая болезнью родственника. Врачи редко обращаются к врачам по этому поводу, потому что мы привыкли «мужаться». Дурацкая привычка, конечно.

– Я пытался вернуться на работу и принимать пациентов, но я не мог сконцентрироваться ни на чем, что они говорили. Я не мог позволить себе допустить еще одну ошибку, поэтому ушел.

Он поднял стакан и допил свое пиво.

– Теперь я могу пить по будням.

– Это не лучшее твое решение, Дэниел, – сказал я.

К нам подошла официантка, она наполнила пустой стакан Дэниела и спросила, хотим ли мы заказать другие напитки.

– Бутылку воды и два стакана, пожалуйста, – резко сказал я. Она поняла намек.

– Дэниел, как семья мальчика? – спросил я. – Ты что-нибудь знаешь?

Как бы тяжело ни было Дэниелу, родителям, потерявшим сына, было гораздо хуже.

– Они подали официальную жалобу. Профсоюз разбирается с этим, я прислал ему все необходимые документы, – ответил он, рассматривая людей за окном, выходящих из машины. – Скорее всего, начнется коронерское расследование. Я точно не знаю.

– Ясно, – сказал я. – Тебе сейчас ничего не остается, кроме как ждать.

Дэниел посмотрел на меня со слезами на глазах.

– Я разрушил их семью, Амир. Мать привела ко мне своего маленького мальчика, а я их подвел. Теперь ребенок мертв.

Я покачал головой, не зная, что сказать.

– Как думаешь, Дэниел, что бы изменилось, если бы ты принял мальчика повторно? – спросил я.

– В том-то и дело. Я сомневаюсь, что сделал бы это, – сухо отозвался он.

Когда мы закончили есть, я предложил Дэниелу подвезти его. Я даже представить себе не мог, что он переживал в тот момент. Хотя мне много раз приходилось сталкиваться с враждебно настроенными родителями, нет ничего хуже, чем подвести кого-то. Мы виним себя гораздо сильнее, чем могут винить нас другие люди. Мы и есть свои самые строгие критики.

Глава 8

Я не понаслышке знаю, что такое синдром опустевшего гнезда. Мне знакомо чувство, которое возникает, когда близкий вам человек решает, что пора расправить крылья и покинуть насиженное местечко. Иногда вы как ответственный взрослый понимаете, что он недостаточно к этому готов, но все равно его отпускаете. Бывает, что человек вас приятно удивляет, но иногда ваши волнения оказываются вполне обоснованными.

Именно так я чувствую себя каждое лето, отпуская своих практикантов. Я целый год взращиваю их, даю им советы по работе с пациентами, поддерживаю их, когда на них поступает первая жалоба, и утираю им слезы, если они вдруг завалили экзамен. Но наступает лето и они, полностью оперенные, разлетаются по дальним клиникам.

Когда большинство людей думает о птенцах, которые вырастают и улетают из гнезда, они, скорее всего, представляют себе милых пушистых птичек, которые делают неуверенные шаги по ветке и робко расправляют крылья. Они подпрыгивают на одном месте, а потом раз – и улетают. В моей голове все по-другому. Помню, как я однажды посмотрел документальный фильм о семье больших крохалей, гнездившейся в дупле дерева. Оперенные птенцы выпрыгивали из дупла один за другим и пролетали до земли 4,5 метра. Если им не удавалось полететь, то они просто падали. Оказавшись на земле, они выглядели потрясенными, но потом шли искать родителей. Какие родители такое допустят?

Я представляю своих практикантов, покидающих нашу клинику, таким же образом: они выпрыгивают из гнезда в неизвестность. Что, если им не понравится на новом месте работы? Что, если кто-то будет с ними груб? Я знаю, что они не могут все остаться в нашей клинике, но было бы здорово, если бы такая возможность была.

Нас учат быть наставниками практикантов, но никакое обучение не подготовит вас к разнообразным жизненным ситуациям.

Конечно, иногда у меня бывают практиканты, с которыми я втайне рад распрощаться (я обычный человек), однако работа с большинством из них – это положительный опыт. Иногда практикант запоминается вам по другим причинам, и вы гадаете, что из него в итоге получится.

Был один из тех дождливых дней, когда тебе приходится бежать к машине, и, даже если она стоит всего в 10 метрах от дома, ты садишься в нее промокшим и растрепанным. Затем ты приезжаешь на работу и снова имеешь удовольствие бежать от автомобиля к клинике, а дождь в то время успевает в два раза усилиться с тех пор, как ты вышел из дома.

Я снял насквозь мокрое пальто и повесил его, надеясь, что оно успеет высохнуть к обеду. Компьютер зажужжал, и я отправился на кухню приготовить себе утренний кофе. Обычно я прихожу на работу первым. Мне нравится быть единственным человеком в клинике и наслаждаться тишиной.

Придя в кухню, я с удивлением увидел там медсестру Шарлотту. Она сидела за столом и нервно пила чай.

– О, здравствуй, Шарлотта! Ты сегодня рано.

Я открыл шкафчик в попытке найти чистую кружку. Кухня была увешана плакатами, которые призывали сотрудников мыть, сушить и убирать в шкаф посуду, но, несмотря на них, раковина была до краев заполнена немытыми кружками со вчерашнего вечера.

– Здравствуй, Амир! – поздоровалась Шарлотта, не глядя на меня. – Как дела?

– Дела были бы лучше, если бы не ливень. Как думаешь, из-за него пациентов будет меньше?

– Вряд ли, – вяло отозвалась она.

Шарлотта была одной из наших новых медсестер. Она пришла к нам еще студенткой и осталась у нас после окончания обучения. Шарлотта работала около полугода и хорошо себя зарекомендовала. И сотрудники, и пациенты любили ее, и она всегда была готова прийти на помощь в сложной ситуации. Единственное, что я знал о личной жизни Шарлотты, это то, что возлюбленный недавно сделал ей предложение на воздушном шаре. Теперь она была занята планированием роскошной свадьбы.

– Да, ты, наверное, права, – сказал я.

Обнаружив относительно чистую кружку, я теперь искал ложку, в центре которой не было коричневого пятна.

– Честно говоря, Амир, я пришла так рано, чтобы поговорить с тобой. Это конфиденциальный разговор, если ты не возражаешь.

Я удивленно посмотрел на нее. Я неплохо знал Шарлотту, но не имел к ней практически никакого отношения. Начальником медсестер был Маркус Дэниелс, другой врач общей практики, поэтому я не ожидал, что Шарлотта обратится ко мне со своими проблемами.

– Конечно, не вопрос. Ты хочешь поговорить здесь или в моем кабинете? – спросил я.

– Лучше в твоем кабинете.

Оставив надежду найти чистую ложку, я взял грязную. Я ополоснул ее горячей водой, надеясь на лучшее. «То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Или вызывает диарею», – подумал я. Мы пришли в мой кабинет и сели.

Глаза Шарлотты нервно бегали по комнате. В итоге они замерли на одном месте, когда она расстегнула сумку и достала свой телефон. Она стала копаться в нем, ничего не говоря.

– Все в порядке, Шарлотта? – поинтересовался я. Честно говоря, я был в замешательстве. На часах было 07:00, и к этому времени я обычно успевал выпить чашку кофе и сделать половину бумажной работы. Мне хотелось, чтобы Шарлотта поскорее объяснила, в чем дело.

– Не совсем, – ответила Шарлотта. – Мне сложно говорить, потому что он твой практикант, но у меня проблемы с Эндрю.

Она протянула мне свой телефон и показала жестом, что мне нужно посмотреть на экран.

Эндрю Годдарт был моим практикантом. Он провел с нами восемь месяцев, успешно сдал экзамены и был на хорошем счету. Сначала Энди был робким, но потом раскрепостился и расцвел. Он никогда не был в центре внимания, но усердно трудился и надеялся остаться работать в клинике.

– Энди? – спросил я, забирая у нее телефон. – Что случилось?

– Это сообщение, которое он мне прислал. Мне будет легче, если ты сам его прочитаешь.

Я в последний раз посмотрел на Шарлотту, прежде чем переключить внимание на экран телефона. Сообщение было отправлено с номера Энди, который был сохранен и в моем телефоне. Пока я читал его, у меня глаза вылезли из орбит и меня затошнило.

В сообщении были описаны страстные чувства, которые Энди испытывал к Шарлотте. Он писал, что думает о ней целый день и не может дождаться, когда снова увидит ее на работе. Он утверждал, что она совершает большую ошибку, выходя замуж за человека, который не любит ее так, как Энди. Сообщение заканчивалось словами о том, что расторгнуть помолвку будет непросто, но, по его мнению, это правильное решение. Он чувствовал, что Шарлотта тоже это понимает.

Мне казалось, что я вдруг оказался на рабочем месте в параллельной вселенной. Утром я пришел на работу, беспокоясь лишь об испорченной прическе, а теперь оказался замешанным в любовный скандал.

Именно таких ситуаций я всю жизнь старался избегать. Я не знал, что сказать.

– Прости, Шарлотта, я немного растерялся, – честно признался я. – Я не ожидал прочесть любовное СМС с утра пораньше.

Господи, я ведь и глотка кофе не успел сделать!

– Мне не хочется тебя в это втягивать, но Мишель сказала поговорить с тобой.

Мишель была старшей медсестрой, и именно ей Шарлотта рассказала обо всем до того, как к делу подключился Маркус.

– Нет, ты все правильно сделала, – сказал я, внезапно испытав прилив сочувствия к Шарлотте. – Что ты об этом думаешь? Он тебе что-нибудь говорил или заставлял почувствовать себя некомфортно?

– Нет, совсем нет. Честно говоря, это сообщение стало для меня полной неожиданностью. Мы просто шутили с ним, вот и все. Я и не догадывалась, что у него ко мне романтические чувства.

Я представить себе не мог, как Энди шутит с кем-то. Его сложно было заставить поговорить о чем-то, кроме работы.

– Хорошо, я поговорю с ним. Важно, чтобы он понял, что такое поведение неприемлемо. Как далеко мне следует зайти?

– Он просто должен понять, что я хочу выйти замуж и что его чувства ко мне безосновательны и не взаимны.

– Ладно, я все сделаю. Пришли мне, пожалуйста, скриншот этого сообщения.

Мы еще немного поговорили, и Шарлотта была рада, что проблема будет решена. Она вышла из кабинета, и я сделал глоток остывшего кофе. Вернуться в кухню я не решался из страха оказаться втянутым в другую драму.

Я поставил локти на стол и обхватил лицо руками. Это будет непросто. Энди явно был влюблен в нее. Мне предстояло разбить ему сердце и сказать, что он нарушил кодекс профессионального поведения. Я решил разобраться со всем до прихода первого пациента, записанного на полдевятого.

«Разбей ему сердце и приступай к работе с пациентами, – твердил я себе, направляясь по коридору в кабинет Энди. – Все просто».

Я постучал.

– Войдите, – раздался из-за двери голос Энди. Он только что пришел и раскладывал вещи на столе. – Здравствуй, Амир! – сказал он, увидев меня.

– Здравствуй, Энди! Как дела?

– Нормально, – ответил он, включая компьютер. Он не спросил, как дела у меня, и это было вполне в его стиле. Я сел, открыл снимок экрана и показал ему.

– Энди, нам нужно поговорить, – сказал я. Он опустил глаза. – Я видел твое сообщение, Энди.

– Где? – тихо спросил он, не поднимая глаз.

– Шарлотта приходила ко мне утром.

Тишина.

– Энди, это ты прислал ей сообщение?

– Да.

Энди начал краснеть. Это происходило с ним каждый раз, когда ему было неловко. Красные пятна появлялись сначала на шее, а затем распространялись по всему лицу. Мне было жаль его, но я не мог отступить. Мне нужно было разбить ему сердце и вернуться к пациентам.

– Энди, такое поведение недопустимо на рабочем месте. Ты это понимаешь?

Энди ничего не ответил.

– Шарлотта расстроена, – продолжил я. – Она пришла ко мне утром, желая истребить это на корню.

Мне было трудно подобрать подходящий тон для разговора, поскольку Энди ничего не отвечал.

Я замолчал, надеясь, что он заполнит паузу.

– Но она чувствует то же самое, – пробормотал он.

– Нет, Энди. Она хочет выйти замуж и постоянно говорит о предстоящей свадьбе. Она не чувствует того же, мне очень жаль.

Я пытался найти баланс между честностью и оказанием поддержки.

– Чувствует, – возразил Энди, повышая голос. – Я говорил с ней.

– Энди, она описала это как шутку. Между вами нет ничего романтического. Она сама сказала мне сегодня, что хочет положить этому конец.

Я решил говорить прямо, поскольку была почти половина девятого. Пациенты уже начали собираться в клинике, ожидая, что их скоро примут. Мне нужно было донести до него свою позицию.

– Если она действительно так сказала, то передай ей, что я больше ее не побеспокою, – сказал он напряженно.

– Энди, ты все равно должен поддерживать с ней профессиональные отношения. Думаю, будет лучше, если ты сведешь общение с ней к минимуму. Ты всегда можешь обратиться к другим медсестрам.

– Хорошо, я понял, – медленно проговорил Энди.

– Тогда закончим на этом. Я скажу Шарлотте, что мы поговорили.

Энди кивнул.

Я вышел из кабинета, гордясь собой. Мне удалось хорошо справиться с поставленной задачей. «Очень профессионально», – подумал я. Через час менеджер прислала мне сообщение, в котором говорилось, что Энди ушел домой с мигренью. Она спрашивала, что делать с его пациентами.

«Я их приму», – ответил я. Вероятно, справиться с задачей вышло не так хорошо, как мне показалось.

Энди не вернулся на работу до конца недели. Мигрень явно была сильной. Я чувствовал себя виноватым в том, что он не возвращался, поэтому я прислал ему СМС с вопросом, все ли с ним в порядке, но Энди не ответил. Это было на него не похоже. Энди был одним из тех людей, которые отвечают на СМС и электронные письма незамедлительно. Иногда мне казалось, что он специально сидит и ждет сообщений, чтобы сразу на них ответить.

Все вокруг знали, что я чуть не убил студента с помощью кошек, поэтому я не хотел стать еще и тем, кто разрушил карьеру своего подопечного.

В субботу утром я решил ему позвонить. Прошло некоторое время, прежде чем Энди взял трубку. Я ожидал, что включится голосовая почта, поэтому его «алло» застигло меня врасплох.

– Здравствуй, Энди, это Амир, – сказал я и сразу почувствовал себя глупо. Конечно, он знал, что это я, ведь мой номер был записан у него в телефоне. – Я просто хотел спросить, как твои дела.

– Гораздо лучше, спасибо, – ответил он коротко.

– Тебя не было на этой неделе, и я хотел узнать, вернешься ли ты на работу.

– В понедельник я оценю свое самочувствие и решу, смогу вернуться или нет, – сказал он холоднее, чем обычно.

Мне начало это надоедать. Я понимал, что сложившаяся ситуация была крайне неприятна для Энди и Шарлотты, но Энди – без пяти минут квалифицированный врач общей практики, и поведение обиженного подростка было неприемлемым. Хотя я сочувствую людям, которые не могут прийти на работу из-за болезни, уход врача на больничный – это всегда большая проблема. Пациенты записываются на прием заранее, и часто они планируют весь свой день вокруг предстоящей консультации. Энди пора было вернуться к своим обязанностям.

– Энди, я скоро буду проезжать мимо твоего дома, – солгал я. – Могу я зайти на чашку чая?

Теперь пришла очередь Энди оказаться застигнутым врасплох. Он не мог сказать мне, что собирается уходить, раз он слишком плохо себя чувствовал, чтобы ходить на работу.

– Эм, хорошо, если ты действительно будешь неподалеку.

– Отлично, увидимся через полчаса, – сказал я и повесил трубку до того, как он смог бы придумать отмазку.

Энди жил один. Он открыл дверь, когда я подъехал к его дому. Энди был одет в строгую рубашку и брюки, которые, на мой взгляд, выглядели странно в выходной день. Он провел меня по коридору в гостиную. Вскоре после прихода в клинику Энди сказал мне, что он единственный ребенок в семье. Его отец был бухгалтером, а мать учительницей. Отец скончался, когда Энди был на последнем курсе медицинской школы. Это случилось, когда он сдавал выпускные экзамены, и его мать, не желая его расстраивать, ничего ему не сказала. В результате Энди пропустил похороны отца. Когда большинство выпускников праздновали окончание пятилетней учебы, Энди скорбел по отцу. Тот разговор между нами был единственным, когда Энди проявлял какие-либо эмоции. К сожалению, через два года его мать тоже умерла.

В коридоре был небольшой комод, на котором стояли фотографии обоих родителей. Я остановился, чтобы рассмотреть их, а Энди пошел в гостиную.

– Мне повесить твою куртку? – спросил он.

– Нет, не нужно, я пока не буду ее снимать.

В доме было холодно, и я был не готов раздеваться. Энди прочел мои мысли.

– Прости, я живу один, поэтому редко включаю отопление. Ко мне нечасто приходят гости.

– Извини, что так неожиданно приехал, – сказал я, стараясь не показывать, что мне холодно. – Я просто хотел удостовериться, что с тобой все нормально после того, что случилось на прошлой неделе. Я знаю, что для тебя это было нелегко.

Я сдержался, чтобы не сказать, что это было нелегко и для меня тоже. Мне нужно было действовать осторожно.

– Все нормально, спасибо. У меня была мигрень. Она случается время от времени, и я решил, что мне следует побыть дома, пока она не пройдет.

– Конечно, я понимаю, – сказал я, осматривая комнату. – Это твой отец с Маргарет Тэтчер? – удивился я, указывая на фотографию над камином.

– Да, у нас были совершенно разные политические взгляды, – слегла улыбнулся он. – Мы постоянно спорили о политике.

Я кивнул.

– Ты будешь чай? – предложил Энди, поднимаясь.

– Да, чай с молоком, спасибо. Могу я воспользоваться туалетом?

Из-за холода мой мочевой пузырь сжался, и теперь мне срочно нужно было его опорожнить. Энди указал пальцем на второй этаж.

Уборная была безупречно чистой, но старомодной. Выйдя в коридор, я заметил дверь с табличкой «Комната Энди». Эту табличку с разноцветными буквами явно сделали много лет назад. Такие обычно вешают на дверь детской. Я замешкался на секунду, пока не услышал звон чашек внизу, а затем просунул голову в комнату.

Знаю, что мне не следовало этого делать, но мое любопытство взяло верх. Если бы это был фильм ужасов, со мной бы жестоко расправились, и, справедливо говоря, я этого заслуживал. Мне показалось, что я переместился в прошлое. Это была комната подростка Энди с моделью Солнечной системы, свисающей с потолка, и фотографиями животных на стенах. На углу письменного стола стоял тираннозавр рекс, а рядом с ним лежали стетоскоп и медицинские книги. Кровать не была заправлена, и из-за сетчатых занавесок в комнате было довольно темно.

Энди ждал меня внизу с очень слабым чаем и неоткрытой пачкой имбирного печенья.

– Я не знал, будешь ли ты печенье.

– Только чай, спасибо, – отказался я, делая большой глоток. – Энди, вы с отцом были близки?

Даже в выходные дни разговоры иногда превращаются в консультации, и у Энди явно были нерешенные проблемы с родителями. Мой вопрос застал его врасплох.

– Да, мы были очень близки, – ответил он тоном, который дал мне понять, что других вопросов на эту тему задавать не стоит. Я уловил намек.

Мы поговорили о сложном пациенте, и я спросил Энди, как бы он поступил в такой же ситуации. Мне было приятно снова оказаться с ним на знакомой территории. Мы больше не обсуждали его родителей, и я не стал признаваться, что позволил себе заглянуть в его комнату.

Я был рад, что пришел, поскольку теперь понимал, почему Энди более сдержанный, чем многие другие практиканты. Я поблагодарил его за чай.

– Знаешь, Энди, мы все будем рады, если ты вернешься на работу в понедельник, – попрощался я, стараясь сильно на него не давить.

– Да, думаю, к тому моменту мне станет лучше, – сказал он.

Энди не стал ждать, когда я сяду в машину, прежде чем закрыть дверь. Ему определенно следовало поработать над манерами, если он планировал найти девушку!

Когда Энди вернулся в клинику, между ними с Шарлоттой все уладилось. Насколько я знаю, позднее он стал очень успешным врачом общей практики в другой больнице. Иногда я задумываюсь над тем, удалось ли ему найти себе партнера и вырваться из клетки родительского дома. Он явно был оперившимся птенцом, которому нужно было вылететь из гнезда.

Ежегодно в августе старые практиканты покидают нашу клинику, и мы принимаем новых. Эти люди с воодушевленными лицами хотят поскорее взяться за дело и показать нам, на что они способны.

Все практиканты проходят двухнедельный вводный курс, во время которого они наблюдают за работой врачей общей практики. Этот курс дает нам возможность лучше узнать их.

В тот год моей практиканткой стала Анжела Монарх. Она приехала из Харрогита, красивого города в Норт-Йоркшире, славящегося своими старомодными магазинами, спа-центрами и чайными. Именно туда вы направитесь, если захотите показать кому-нибудь красивые места Йоркшира. В такое место вы повезете маму на День матери. Город, где я живу сейчас, совсем другой. Он очарователен в своем роде, но здесь никогда не будет толп матерей, которые приехали сюда на день полюбоваться красотами.

Анжела сидела со мной на приеме. Я был на дежурстве. Меня часто спрашивают, что это значит. Большинство людей представляют себе больничных врачей на дежурстве, поскольку их часто показывают по телевизору. С врачом связываются по телефону, и он драматично мчится к пациенту, которому требуется экстренная помощь. Как правило, нам показывают столкновение шести автомобилей, переломанные конечности и спасительную операцию в тусклой операционной. Когда на дежурстве врач общей практики, все не так драматично.

Находясь на дежурстве, утром я принимаю записанных пациентов, а затем разговариваю по телефону с незаписанными пациентами, которым, по их мнению, требуется срочная консультация, и решаю, экстренная у них ситуация или нет.

В тот день мне позвонили из дома престарелых. Одна из наших пожилых пациенток ночью заболела, и сотрудники, следившие за ней, утверждали, что у женщины затруднено дыхание. Я ответил, что приеду к ней.

– Идем, Анжела, – сказал я, надевая пальто и хватая сумку. – Нас ждет 79-летняя женщина с подозрением на пневмонию. Я поведу.

Анжела оделась и последовала за мной на парковку. Мы сели в машину и доехали до дома престарелых. Добравшись до места, мы позвонили в дверь, но никто не ответил. Еще одна попытка – безрезультатно.

– Я просто позвоню им, – сказал я чересчур радостно, чтобы не расстраивать Анжелу. Набрав номер, я стал ждать. Прошло несколько минут, прежде чем трубку сняли.

– Алло? – прозвучал на линии усталый голос.

– Здравствуйте, это доктор Хан. Я стою у двери, но никто не открывает.

– Простите, все заняты. Я сейчас открою.

Через несколько секунд дверь открыла медсестра. Она выглядела вымотанной. Ее волосы были собраны в пучок, но из него со всех сторон вылезли пряди, поэтому вид у нее был слегка дикий. На бейдже значилось имя Элспет Мур.

– Входите, доктор Хан. Извините, многие сотрудники заболели, поэтому у нас очень много работы.

– Ничего страшного, я все понимаю. Это Анжела, одна из наших практикантов.

– Здравствуйте, – поздоровалась Анжела.

Элспет ей улыбнулась.

– Пойду принесу карту миссис Хиггинс, – сказала медсестра, направляясь в свой кабинет.

Мы остались в коридоре. Атмосфера была немного угнетающей. В воздухе стоял запах мочи, и на стене висели фотографии постояльцев. Большинство снимков сделаны на вечеринках, поэтому на пожилых людях были бумажные колпаки. Они все смотрели в камеру, и их за руки держали улыбающиеся сотрудники.

Я отошел от стены с фотографиями и встал перед стендом с вариантами досуга. На нем висел большой список занятий, которые каждый день должны были предлагаться обитателям дома. Там, помимо всего прочего, перечислялись бальные танцы и настольные игры. Рядом со списком находилась маркерная доска, на которой было написано: «Сегодняшнее занятие». Ниже зеленым маркером указано: «Просмотр телепрограмм».

«Забавно, – подумал я. – Просмотра телепрограмм явно не было в списке возможных занятий». Я вспомнил о медсестре и нехватке персонала и отпустил эти мысли.

Пришла Элспет с большой папкой.

– Морин Хиггинс на третьем этаже, – сказала она, проходя мимо нас и жестом призывая следовать за собой. – Вчера с ней все было нормально, но ночная смена говорила, что она плохо поужинала. Ночью Морин кашляла и задыхалась. Ей дали ингалятор, от которого ей стало легче, но у нее все равно кружится голова и спутано сознание.

– Миссис Хиггинс поднялась с постели сегодня? – спросил я.

– Нет, она не захотела.

– Она сегодня что-нибудь пила?

– Совсем немного, буквально несколько глотков. Еще она сегодня не ходила в туалет. Это нас встревожило.

Элспет не зря волновалась: тот факт, что пожилой человек не пил и не мочился, свидетельствовал о серьезной инфекции. В старости инфекционные заболевания развиваются очень быстро и часто приводят к острой почечной недостаточности. Я объяснял все это Анжеле, пока мы поднимались по лестнице, и она понимающе кивнула.

Мы вошли в спальню миссис Хиггинс, комната оказалась очень скромной. На столике были разложены расчески; перед окном, выходившим на парковку, стояло кресло. На стене висела свадебная фотография Морин Хиггинс. Женщина сидела перед церковью рядом с мужем, обнявшим рукой ее талию. Хотя фотография черно-белая, погода в тот день явно была чудесной, потому что на небе ни облачка. Этот снимок окружало множество других фотографий со свадеб и выпускных родственников Морин. Все они были тщательно развешаны над постелью, в которой она теперь лежала.

Морин находилась в полусидячем положении. Ее волосы, судя по количеству расчесок на столе, когда-то служившие поводом для гордости, прилипли к голове. Глаза женщины были закрыты.

– Морин, к вам пришел врач, – позвала Элспет, аккуратно прикоснувшись к руке женщины. Морин открыла глаза и застонала.

– Здравствуйте, миссис Хиггинс, – сказал я. – Меня зовут доктор Хан, а это доктор Монарх. Мы пришли к вам, поскольку вы неважно себя чувствуете.

Морин снова застонала и закрыла глаза. Она попыталась сесть, поняла, что ей не хватит на это сил, и сдалась.

– Все нормально, миссис Хиггинс, я могу осмотреть вас и в таком положении, не поднимайтесь.

Она выглядела крошечной под одеялом. Поскольку ноги старушки были подогнуты, она выглядела еще меньше. Щеки Морин впали, и ее лицо избороздили сотни морщин. Миссис Хиггинс сложила руки под грудью. Кто-то накрасил ей ногти перламутровым розовым лаком, но этот цвет выглядел странно на фоне зеленых вен, которые шли вдоль ее рук. Ей не вставили зубные протезы, поэтому губы впали. Рот был приоткрыт, и виднелось бледно-розовое нёбо.

Я стал разбирать сумку. Дышала Морин тяжело, и я видел, с каким напряжением поднимается и опускается ее грудная клетка. Она стонала на каждом выдохе, что говорило о том, с каким трудом ей удается дышать.

Я измерил температуру, частоту дыхательных движений и артериальное давление миссис Хиггинс. После этого я прослушал ее легкие стетоскопом.

Во время прослушивания врач оценивает, как воздух наполняет легкие и выходит из них. Когда в легких скапливается жидкость в связи с инфекцией или из-за плохой работы сердца[12], врач слышит треск, который возникает при движении воздуха сквозь жидкость.

В правом легком миссис Хиггинс я не услышал ничего. Воздух не двигался. Я испугался, что из-за тяжелой инфекции поражено все легкое. Это объясняло ее симптомы.

– Я думаю, что у нее тяжелая пневмония. Анжела, послушай легкие и скажи, как ты считаешь.

Во-первых, это был бы хороший опыт для Анжелы, а во-вторых, я хотел услышать второе мнение. Девушка достала свой стетоскоп и стала внимательно слушать сначала правое легкое, потом левое, а потом опять правое.

– Я ничего не слышу с правой стороны, – сказала она робко.

– Я тоже, – ответил я и повернулся к Элспет. – Нужно вызвать скорую помощь. Пациентка в очень тяжелом состоянии, требуется госпитализация.

Элспет кивнула и выжидающе на меня посмотрела.

– Я вызову скорую, – я достал телефон из кармана.

Я набрал номер скорой помощи и объяснил серьезность ситуации. Мне сказали, что бригада уже выезжает.

Затем я вернулся к своей пациентке.

– Миссис Хиггинс, нас очень беспокоят ваши легкие. Боюсь, что у вас серьезная инфекция и вам нужно в больницу.

Старушка открыла глаза и застонала. Мне был знаком этот взгляд. Пожилые люди боятся, что они уедут в больницу и уже никогда не выйдут из нее. Она волновалась небезосновательно. Довольно часто любые проблемы, с которыми пожилые люди попадают в больницу, в итоге их убивают. Кроме того, такие пациенты нередко заражаются чем-то в больнице, чего никогда не случилось бы дома, и умирают.

– Я знаю, что вы обеспокоены, миссис Хиггинс, – сказал я, мягко поглаживая ее руку, – но такую инфекцию не вылечить таблетками. Вам нужны сильные антибиотики внутривенно.

Она застонала и снова закрыла глаза. Я воспринял это как согласие.

– Я позвоню ее близким, – сказала Элспет.

Скорая задерживалась, а мое дежурство в клинике продолжалось. Я представлял себе растущий список пациентов, которых нужно было принять в тот же день. Разумеется, я не мог оставить миссис Хиггинс до приезда скорой помощи.

– Если пациент в стабильном состоянии, можно вернуться в клинику, но, поскольку миссис Хиггинс тяжело больна, нам лучше остаться здесь, – сказал я Анжеле. – Нам также нужно написать письмо для больничных специалистов, в котором мы зафиксируем свои наблюдения.

Девушка кивнула.

Я сел за стол и начал писать. Затем, посмотрев в окно, я заметил вдалеке автомобиль скорой помощи.

– Парамедики едут, – сказал я Анжеле. – Давай спустимся и встретим их на парковке. Так мы быстрее вернемся в клинику.

Мы с Анжелой схватили сумки, попрощались с миссис Хиггинс и направились на парковку. Скорая помощь выехала на дорогу, которая вела к дому престарелых. Оказалось, это была не карета скорой помощи, а фургончик мороженщика. Ярко-желтый фургон с надписью «Мистер Нежность». Выехав на дорогу, водитель включил инструментальную версию «Макарены», сигнализируя всем детям на улице о своем приезде. Музыка играла до тех пор, пока водитель не припарковался в нескольких метрах от дома престарелых.

Я посмотрел на Анжелу, которая сразу поняла, что я принял фургончик мороженщика за автомобиль скорой помощи. Мне следовало смутиться и придумать причину, по которой я без необходимости вытащил ее на улицу, но в моих мыслях было лишь то, что я не успею пообедать и умру от голода.

Мой взгляд был прикован к фотографиям разных видов мороженого на фургоне.

– Хочешь рожок? – предложил я.

– Эм, я не голодна, благодарю, – вежливо отказалась Анжела.

– А я, пожалуй, куплю.

Я подошел к фургону и встал в уже успевшую скопиться очередь. Затем вернулся к Анжеле с двойным рожком, посыпанным хлопьями. Он был вкусным. Я решил, что если я жду скорую помощь снаружи, то вполне могу позволить себе съесть мороженое.

Мои размышления прервал нарастающий звук сирен. Приехала скорая. Я пытался успеть доесть мороженое до прибытия парамедиков, но мне это не удалось. Было слишком поздно: из припаркованного автомобиля вышли два врача.

Они достали чемоданы из задней части автомобиля и направились к главному входу.

– Анжела, у тебя есть салфетки? – спросил я, надеясь вытереть рот.

– Извини, нет, – ответила она. Девушка выглядела еще более смущенной, чем я.

«Прекрасно», – подумал я. Вытерев рот рукавом, я стал искать мусорный бак, чтобы выбросить остатки мороженого. Зачем я попросил двойную порцию? Урны нигде не было.

Парамедики прошли мимо нас к двери.

– Здравствуйте, я доктор Хан, – крикнул я. – Это я вызвал скорую помощь для пациентки.

Остановившись, они посмотрели сначала на меня, а затем на мороженое, которое начало таять и течь по моей руке. Я лизнул подтаявшую сторону.

– Вы врач? – уточнила темноволосая женщина-парамедик.

– Да, – ответил я и еще раз лизнул мороженое. – Простите, я не обедал и увидел фургон с мороженым.

Она не впечатлилась.

– Пациентка в здании? – спросила она, проигнорировав мои оправдания.

– Да, это 79-летняя женщина, состояние которой ухудшилось 24 часа назад, – сказал я и снова лизнул мороженое. – Я подозреваю у нее правостороннюю пневмонию. Возможно, у нее эмпиема[13], крайне затрудненное дыхание в правом легком.

Сказав это, я снова лизнул мороженое. Женщина-парамедик со светлыми волосами выглядела так, словно не верит своим глазам.

– Вот письмо, – сказал я, протягивая его им. К моему ужасу, клубничный джем с мороженого попал на лист бумаги, оставив липкий красный след. Я не стал это комментировать.

Темноволосая женщина-парамедик взглянула на письмо и достала из чемодана пару латексных перчаток. Она медленно натянула их и взяла листок. «Можно было обойтись и без этого», – подумал я.

– Спасибо, доктор, оно нам пригодится.

Развернувшись на каблуках, она вошла в здание.

Парамедик со светлыми волосами посмотрела на меня еще несколько секунд, слегка покачала головой и последовала за коллегой.

– Ладно, пора вернуться к работе, – сказал я Анжеле. – Могу себе представить, как много нам предстоит сделать.

Уже в автомобиле я засунул в рот остатки мороженого и оставил на руле липкие следы. Анжела, похоже, была шокирована моим поведением. Думаю, хорошие врачи Харрогита не измазываются клубничным джемом, когда их пациенты находятся в тяжелом состоянии.

Миссис Хиггинс провела в больнице одиннадцать дней, прежде чем инфекция взяла над ней верх. В свидетельстве о смерти было указано, что смерть вызвана сепсисом, развившимся в результате пневмонии. К сожалению, инфекция привела к почечной недостаточности, из-за которой женщина скончалась.

Иногда я задумываюсь, действительно ли стариков следует госпитализировать.

Я видел, как пожилые супруги со слезами на глазах прощаются друг с другом, когда одного из них кладут в больницу. Люди определенного возраста понимают, что больница перестала быть для них местом, где человек лечится и в итоге выздоравливает. Она становится для них опасной территорией, где нельзя носить свою одежду, находиться в привычной обстановке и видеть близких родственников не только по одному или парами. Они лежат в окружении людей, многие из которых отправились в такое же путешествие с билетом в один конец.

Врачу общей практики сложно принять правильное решение в такой ситуации. Стоит ли оставить пациента дома, понимая, что он вряд ли переживет выходные? Или его следует госпитализировать, чтобы использовать все шансы на выживание? Наши практиканты должны научиться отвечать на эти вопросы к тому моменту, как они станут полностью квалифицированными врачами, и моя задача заключается в том, чтобы научить их принимать подобные решения. Я надеюсь, что поездка к миссис Хиггинс чему-то научила Анжелу, даже если она просто усвоила, как произвести плохое впечатление на бригаду скорой помощи.

Глава 9

Я был весьма горд собой, потому что приехал на работу как никогда рано, чтобы разобраться с делами. Я просмотрел результаты анализов крови, написал письма больничным специалистам, закончил отчеты для страховых компаний, выписал несколько направлений и пролистал портфолио наших стажеров. А еще не было и восьми утра – разумеется, я был очень доволен.

Пока пил кофе, я думал, что можно успеть сделать за 15 минут до прихода пациентов. Целых 15 свободных минут, вот это роскошь! Я откинулся на спинку стула, решив, что просто отдохну.

Моему спокойствию резко пришел конец, когда раздался громкий стук в дверь. Наш охранник Джерард ворвался в кабинет.

– Амир, у пациентки в очереди начался припадок, – выпалил он. – Ты единственный врач в клинике.

Схватив неразобранную сумку, я помчался в зону ожидания. Там я увидел двух администраторов, согнувшихся над пациенткой, которая билась в конвульсиях. Это была молодая женщина не старше 25 лет. Ее глаза были закрыты, челюсти сжаты, а конечности вытянуты. Она издавала гортанные звуки.

– Привези тележку для экстренных случаев и посмотри, есть ли в клинике медсестры, – велел я Джерарду.

– Мы вызвали скорую помощь, – сказала администратор Бронвин. – Она стояла в очереди, чтобы записаться на прием, а затем издала странный звук и упала на пол. Припадок длится около двух минут.

Хотя врачей учат правильно действовать в большинстве экстренных ситуаций, сосредоточиться бывает трудно, когда нечто подобное происходит на глазах множества людей. Я видел, как другие пациенты таращатся на меня.

Джерард привез тележку для экстренных случаев. Я быстро положил пациентку на бок, измерил пульс и уровень сахара в ее крови. Припадок длился более трех минут, и нам нужно было его прекратить.

– Джерард, принеси ширму, пожалуйста, – попросил я.

Джерард снова убежал. Ширма – это занавеска на колесах. Хотя человек, потерявший сознание в зоне ожидания, не понимает, что происходит, он все равно имеет полное право на приватность. Джерард поставил ширму перед пациенткой, скрыв ее от посторонних взглядов.

Не было никаких признаков того, что припадок скоро закончится. Женщина вошла в состояние эпилептического статуса, при котором риск смерти составляет 20 %[14].

Пришла Рупал, одна из наших медсестер.

– Рупал, просмотри, пожалуйста, карту этой женщины и скажи, есть ли у нее эпилепсия, – сказал я торопливо.

– Да, я видела ее карту. Она приходила на прошлой неделе, и у нее точно эпилепсия.

Это было все, что мне требовалось знать. Я взял с тележки ампулу мидазолама и вылил ее содержимое в рот пациентки. Мидазолам – сильный препарат с седативным и расслабляющим действием. Он помог: пациентка начала расслабляться, звуки затихли и тело обмякло.

Я вздохнул с облегчением и надел женщине на лицо кислородную маску.

Я снова измерил ее пульс и артериальное давление, а потом мне пришлось встать, потому что у меня сильно затекли ноги. Пациентка начала приходить в сознание и стягивать маску. Я объяснил ей, что произошло, и она сказала, что ее зовут Донна.

Когда приехала скорая помощь, Донна смогла подняться и сесть в кресло-коляску. Ее должны были госпитализировать для дальнейшего обследования.

– Нет, подождите! – закричала Донна, когда ее повезли к выходу. – Моя сумка! Я пришла сюда с сумкой!

Мы все осмотрели пол в поисках сумки, но ничего не нашли.

– Вы уверены, что она была у вас с собой? – спросил я Донну. Довольно часто у людей после припадка спутано сознание.

– Да, это коричневая кожаная сумка. У меня там телефон и ключи от дома. Я точно брала ее с собой утром.

Мы снова все обыскали, и Джерард спросил присутствующих в зоне ожидания, видел ли кто-нибудь сумку. Никто не ответил.

– Я никуда без нее не поеду, – упорствовала Донна. Ее глаза наполнились слезами. К сожалению, для женщины день не задался с самого начала.

Джерард еще раз спросил других пациентов, видели ли они сумку.

– В помещении установлены камеры видеонаблюдения, поэтому если кто-то взял сумку этой женщины, то ему лучше признаться в этом сейчас же, – сказал он твердо. – Иначе я просмотрю видеозаписи и вызову полицию.

Присутствующие посмотрели друг на друга. Некоторые покачали головой или заглянули под сиденье, чтобы удостовериться, что сумки там нет.

– Мам, а это не она? – спросил ребенок. Он указал на коричневую сумку, которая лежала между ним и его матерью.

Мать посмотрела сначала на ребенка, а затем на нас с Джерардом.

– Да, вот она, – сказала женщина. – Я положила ее сюда, чтобы она не потерялась. Спасибо, что напомнил.

Она со смущенным видом протянула ее Джерарду. Он внимательно на нее посмотрел, взял сумку и положил Донне на колени.

– Ты не поверишь, что иногда творится в зоне ожидания, – произнес Джерард достаточно громко, чтобы женщина, взявшая сумку, это слышала. Мы вернули тележку для экстренных случаев на место. На часах не было и половины девятого.

Я вернулся в свой кабинет и поморщился, сделав глоток остывшего кофе. Отставив кружку, я пригласил первую пациентку по имени Ханна Ковач.

Просмотрев ее карту, я увидел, что она приехала из Венгрии и зарегистрировалась у нас только несколько месяцев назад. Женщина обращалась в клинику лишь один раз после выкидыша на раннем сроке. В пометке, сделанной администратором, говорилось, что она хочет поговорить о чем-то личном.

Когда пациент записывается на прием, администратор обычно просит кратко описать проблему. Дело вовсе не в том, что он слишком любопытен (большинство администраторов предпочли бы не спрашивать), просто в любой современной клинике есть не только врачи общей практики, но и физиотерапевты, фармацевты и специалисты по психическому здоровью. Это значит, что наши администраторы, используя продуманную систему навигации, направляют пациента к наиболее подходящему специалисту. Думаю, пройдет некоторое время, прежде чем люди с этим смирятся.

Большинство привыкли думать, что врач общей практики – это человек, который решает любые медицинские проблемы.

– Войдите! – пригласил я, когда Ханна постучала в дверь. – Здравствуйте, Ханна, я доктор Хан.

Она вошла в сопровождении пожилого индийца, который показался мне знакомым, но я не мог вспомнить, кто это.

– Чем я могу помочь?

Никто из них не ответил. Ханна опустила глаза, а индиец посмотрел на нее в надежде, что она что-нибудь скажет.

– Ханна, вам будет проще, если мы поговорим наедине?

Она нервно покачала головой.

– Все, что вы мне расскажете, останется тайной, поэтому вам не нужно беспокоиться, – сказал я мягко.

Она не подняла взгляд.

– Мне рассказать доктору Хану, что произошло? – спросил мужчина. Ханна пожала плечами.

Я предпочитал, чтобы пациенты говорили сами за себя, особенно в тех случаях, когда я не понимал, в каких отношениях состоят люди. Однако я понял, что в данном случае мне только так удастся получить хоть какую-то информацию.

– Я мистер Пател, сосед Ханны, – сказал мужчина.

Теперь я его узнал: мистер Притпал Пател был одним из наших пациентов. Мистер Пател посмотрел на Ханну, и та едва заметно кивнула.

– Понимаете, Ханна не хотела обращаться к вам, и мне потребовалось много времени, чтобы убедить ее, – продолжил мужчина.

Я ничего не сказал, не желая нарушать ход разговора. Проблема явно была очень личная.

– Полгода назад Ханна и ее парень въехали в соседний дом, – сказал мистер Пател. – У них плохие отношения. Мы с женой все время слышим, как они ругаются. Это происходит каждый вечер, когда ее парень возвращается с работы.

Он сделал паузу и посмотрел сначала на меня, а затем на Ханну.

– Жена сказала не вмешиваться, потому что это личное дело двух людей, но я не мог и дальше мириться с криками и шумом из соседнего дома. Нельзя не обращать внимания на такое.

Я положил на стол ручку, которую обычно крутил во время разговора с пациентами, и нагнулся вперед.

– Ханна, вы хотите рассказать мне о ссорах со своим парнем?

Она пожала плечами.

– Он бывает агрессивным? – продолжил я.

Она кивнула.

– Ханна, с вами живут дети?

Она неистово покачала головой.

– Я дождался, когда ее парень уйдет на работу, и зашел к Ханне, – продолжил мистер Пател. – Прошлой ночью они дрались. Сначала Ханна не хотела мне ничего рассказывать. Он забрал у нее телефон, и у нее здесь нет ни родственников, ни друзей. И нет своих денег, только то, что он выдает ей.

– Это так, Ханна? – обратился я к женщине, и она снова кивнула.

– На прошлой неделе я купил ей телефон, чтобы она могла позвонить своим близким из Венгрии или мне, – сказал мистер Пател.

Я посмотрел на него. Ему, вероятно, было около восьмидесяти. Меня поразила его доброта. Мистер Пател прочитал мои мысли.

– Я прожил долгую жизнь, доктор Хан. Меня так просто не напугаешь.

– Мистер Пател, вы очень храбрый человек, и Ханне повезло, что вы ее сосед, – сказал я.

Затем я повернулся к Ханне.

– Ханна, я знаю, что это очень тяжело, и вам тоже нужно быть храброй. Ваш парень не должен так с вами обращаться, и вы заслуживаете лучшего отношения. Он бьет вас?

Она посмотрела на мистера Патела, и тот кивнул. Затем женщина подняла блузку. На ее правом боку был большой темно-фиолетовый синяк, а прямо над ним был второй, едва заметный. Я хотел потрогать гематому, но девушка сразу опустила блузку.

– Простите, Ханна, я просто хотел проверить, насколько он болезненный, – пояснил я, отодвигаясь на стуле, чтобы создать между нами комфортную дистанцию. – Ханна, то, как он поступает с вами, – это преступление. Я могу обратиться от вашего имени в организации, которые помогут вам найти безопасное жилье. Вы хотите, чтобы я позвонил? Вам не придется возвращаться домой сегодня.

Ханна подняла глаза и устремила на меня пустой взгляд.

– Я не могу уйти, – прошептала она с сильным венгерским акцентом. – Не могу.

– Я понимаю, что это будет тяжело, но это правильный выбор, Ханна, – настаивал я.

– У меня здесь нет ни семьи, ни друзей, ни денег, – сказала она испуганно.

– Там помогут тебе, – сказал мистер Пател. – Там ты будешь в безопасности. Это то, о чем мы с тобой говорили.

Ханна покачала головой.

– Простите, я не могу, – всхлипнула она. – Он найдет меня.

– Ханна, мы вызовем полицию. Полицейские проследят за тем, чтобы он вас не нашел, и вы даже сможете выдвинуть против него обвинения.

Случаи домашнего насилия над взрослыми всегда очень сложные. Передо мной сидела молодая женщина, на которой парень не оставил живого места, и она все равно твердила, что вернется к нему.

К сожалению, я ничего не мог сделать без ее согласия. В зоне риска не было детей и третьих лиц, поэтому мои руки были связаны. Я не мог пойти против ее воли.

– Ханна, вы понимаете, что лучше не станет? – спросил я, желая удостовериться, что она осознает риски. – Однажды он может нанести вам травму, от которой вы не оправитесь.

– Ханна, пожалуйста, позволь доктору Хану тебе помочь, – попросил мистер Пател.

Ханна посмотрела сначала на меня, а затем на мистера Патела.

– Знаете, отец бил мою мать. Он делал это на глазах у нас с сестрой, и нам приходилось прятаться на втором этаже. Я так боялась, что мочилась в штаны, – сказала она и ненадолго замолчала. – Однажды, когда мы обе прятались в детской, в дверь вошло чудище. У него было красное лицо и толстые губы, и оно знало, что мы там. Оно вошло и заперло за собой дверь. Оно было страшнее чудищ, которых я видела в кино или на картинках книг. Оно направилось в нашу сторону. Сестра молчала, а я громко закричала и зажмурилась. Я боялась, что чудище съест нас, но этого не произошло. Оно приложило палец к моим губам, чтобы я не кричала, – пока Ханна все это рассказывала, у нее по щекам струились слезы. – Чудище тоже было напугано и от кого-то пряталось. Когда я открыла глаза, оно было достаточно близко, чтобы я могла его рассмотреть. Это была моя мама. Отец избил ее. Ее лицо было красным от крови, а губы и глаза распухли. Мне было пять лет.

– Ханна, поэтому вы должны бежать от него, – взмолился я. – Вы видели, что может произойти, если вы останетесь.

Я надеялся, что она рассказала нам эту историю, поняв, что остаться с ним – это ошибка.

– Я не могу уйти, доктор, – сказала она. – Теперь это моя жизнь. Я такая же, как мама.

Я ее не понимал.

– Разве вы не осознаете, что если вы останетесь и родите от него детей, то ваши дети окажутся в такой же ситуации, как и вы?

– Возможно, он изменится после рождения детей, – ответила Ханна.

– Не изменится, – отрезал я.

Ханна вытерла слезы и встала.

– Мне жаль, что я зря потратила ваше время, доктор. И ваше, мистер Пател.

Мистер Пател тоже поднялся.

– Прошу, не возвращайся к нему! – умоляюще сказал он.

– Мне пора домой, – тихо произнесла Ханна.

– Ханна, если вы передумаете, вот карточка с номером, по которому вы можете позвонить, – я протянул ей визитку службы помощи жертвам домашнего насилия. – Эти люди вам помогут. Или вы всегда можете обратиться за помощью в нашу клинику.

Она взяла карточку и положила ее в карман. Мистер Пател виновато на меня посмотрел и слегка покачал головой, прежде чем выйти из кабинета вслед за Ханной.

Я сделал глубокий вдох. Мне было жаль Ханну, но одновременно с этим я испытывал злость. Я злился, что парню Ханны все сойдет с рук, что она отказывается уйти от него и что я ничем не могу ей помочь. В таких случаях конфиденциальность была на первом месте, и если Ханна не хотела, чтобы я обращался в полицию, то я ничего не мог сделать.

Я заполнил карту пациентки, подробно описав ее синяки. Никогда не знаешь, когда такая информация может понадобиться.

Прием задерживался на 20 минут. Пациенты следуют друг за другом каждые 10 минут, и у меня нет времени на подробное заполнение медицинских карт. Большинство пациентов мирилось с тем, что прием иногда задерживается. Они понимали, что врачу приходится работать со сложными пациентами и что в таких случаях отведенного по регламенту времени недостаточно. Они знали, что если на решение их проблемы потребуется больше времени, то они его получат. Отдельные люди возмущались, но большинство входили в положение.

Следующей пациенткой была Эмили Эшворт. Девочке сделали операцию, но, к сожалению, у нее возникли осложнения. Хирурги осмотрели ее сердце и заменили старый шунт новым. После операции интубированную Эмили, находящуюся под действием анестезии, перевезли в отделение интенсивной терапии. Уровень кислорода в ее крови опустился до тревожно низкого, поэтому врачи приняли решение оставить дыхательную трубку на более долгое время, чем планировалось. Через три для после операции врачи попытались разбудить девочку и извлечь трубку, но, к сожалению, ей было тяжело дышать самостоятельно. Когда уровень кислорода опустился до опасного, ее незамедлительно интубировали снова.

В то время я разговаривал с ее матерью Венди. Она была крайне обеспокоена. Женщина каждую ночь проводила в больнице, а другие ее дочери ночевали у дедушки.

Когда врачи попытались извлечь трубку во второй раз, оказалось, что голосовые связки Эмили парализованы. Скорее всего, это было связано с многочисленными интубациями, проведенными за последние годы.

Врачам ничего не оставалось, кроме как установить Эмили трахеостомическую трубку, чтобы она могла дышать самостоятельно. Они сделали разрез на горле под парализованными голосовыми связками и вставили в него маленькую пластиковую трубку, чтобы воздух входил в нее и выходил из нее.

Это тяжелая процедура для взрослых, но для пятилетней Эмили она была особенно травматичной.

Девочка не могла говорить, когда ее привели ко мне. В этот раз она не принесла с собой игрушку. Она не хотела сидеть на стуле одна, поэтому Венди держала ее на коленях.

– Мне кажется, что у нее воспалилось место, куда вставлена трубка, – сказала Венди. – Оттуда выходит много гноя.

Мать Эмили выглядела так, будто не спала несколько недель. Ее глаза были потухшими, а щеки впали.

Поскольку это была наша первая встреча после операции, я впервые увидел Эмили с трубкой в горле и бинтами на шее, которые удерживали трубку на месте. Бинты были мокрыми от слюны и гноя.

– Как Эмили справляется со всем этим? – спросил я.

– Плохо. Нам приходится периодически доставать трубку, промывать ее и снова вставлять. Меня научили это делать в больнице, но Эмили ненавидит эту процедуру. Она очень злится и синеет, а я паникую. Я просила медсестер помочь, но они не справляются с Эмили.

Я мог лишь представить, как трудно Венди и Эмили.

– Все хорошо, дорогая, я просто посмотрю, – сказал я, медленно приблизившись к девочке. Она задышала чаще и отвернулась от меня.

– Доктор Хан просто посмотрит, Эмили, – сказала Венди.

Кожа вокруг трубки была воспалена. Неудивительно, что Эмили не хотела, чтобы я ее трогал.

– У нее инфекция, – сказал я Венди. – Нужны антибиотики.

– Я так и думала!

– Врачи сказали вам, какие у них планы насчет трахеостомы?

– Они попробуют извлечь трубку в конце месяца. Все надеются, что голосовые связки заработают к тому времени, – Венди подняла взгляд к потолку в беззвучной молитве.

– Они сказали что-нибудь о восстановлении голоса?

– Они ничего не знают. Эмили больше всего боится, что у нее не восстановится голос, да, дорогая? Мы молимся каждый вечер и знаем, что все будет хорошо.

Венди прижала к себе Эмили еще крепче.

– Могу я еще чем-нибудь помочь? – спросил я, желая хоть чем-то быть полезным.

– Если все будет хорошо, больница свяжет нас с благотворительной организацией, которая помогает детям с серьезными заболеваниями. Нам сказали, что они могут устроить нам поездку в Лапландию на встречу с Сантой! – сказала Венди скорее Эмили, чем мне.

– Ого, звучит здорово! – воскликнул я.

– Да, Эмили надо еще разок побыть храброй. Ты сможешь, правда, милая?

Эмили кивнула.

Я дал им рецепт на антибиотики, и они ушли. Мы с Венди оба прекрасно понимали, что Эмили придется побыть храброй еще далеко не один раз.

Далее в кабинет зашла 22-летняя девушка по имени Кэти. Я извинился, что ей пришлось ждать.

– Все нормально, – сказала она, садясь.

– Чем я могу помочь? – спросил я. В карте говорилось, что она на первом триместре беременности.

– На прошлой неделе я ходила на УЗИ. Вы получили результаты?

Я удивился. Как правило, пациентки получают результаты УЗИ сразу в больнице, а нам просто направляют копию заключения. Я открыл заключение на компьютере.

– Да, получил, – ответил я, изучая заключение и снимок. – На момент прохождения УЗИ вы были на 11-й неделе и втором дне беременности. У вас все нормально.

Кэти посмотрела не на меня, а на снимок. Она достала свою копию снимка и заключения и положила ее на стол.

– Эти снимки цветные или черно-белые? – спросила она.

– Черно-белые, – ответил я, нахмурившись.

– Так черные или белые? – уточнила она.

– Я не понимаю ваш вопрос, Кэти.

– Ну, можете ли вы сказать, каким будет ребенок: черным или белым?

Теперь я понял, к чему она клонит.

– А, ясно. Нет, не можем, Кэти. Это будет известно только после его рождения.

Я выжидающе на нее посмотрел. Она медленно взяла свою копию, сложила ее и убрала в сумку.

– Я могу еще чем-нибудь помочь?

– Нет, это все, что я хотела узнать, – Кэти покачала головой. – Спасибо.

Она встала и вышла из кабинета.

Я смотрел на снимок ребенка на экране. Я не знал, какую запись сделать в карте пациентки, но консультация, к счастью, продлилась всего пять минут, и прием теперь задерживался всего на пятнадцать!

Когда я ночью положил голову на подушку, лица пациентов стали проплывать у меня перед глазами: Донна, у которой случился припадок в зоне ожидания, Ханна и мистер Пател, бедняжка Эмили Эшворт и даже Кэти с ее деликатным вопросом. У меня был типично нетипичный день. К Ханне мои мысли возвращались снова и снова. Я боялся, что вечером ее опять избили, и даже думал позвонить в полицию. Скорее всего, она стала бы все отрицать или даже обратилась бы в Генеральный медицинский совет с жалобой на то, что я нарушил ее конфиденциальность. Нет, я не мог так поступить. Она сама должна была принять решение и уйти от насильника. Ее не мог заставить это сделать человек, который, как Ханне казалось, не разбирался в ее ситуации. Я думал о мистере Пателе и о том, как он решил помочь Ханне, несмотря на слова жены. Я надеялся, что поступлю так же, если когда-нибудь окажусь в подобной ситуации.

Шли недели, и я все меньше думал о Ханне. Периодически проверял ее электронную медицинскую карту, чтобы посмотреть, не обращалась ли она к другим врачам, но последняя запись была сделана мной. В итоге я просто перестал проверять.

Прошло пять месяцев, прежде чем я увидел ее снова. У меня завершился утренний прием, и я собирал вещи, чтобы отправиться по вызовам на дом. Ко мне в кабинет зашла администратор Тамара.

– Амир, там пациентка спрашивает, может ли она поговорить с тобой? – сказала Тамара, явно нервничая.

– Она хочет, чтоб я ее принял?

– Она просто хочет поговорить. Говорит, что это срочно и что ты знаешь о ее проблеме. Она у нас наблюдается, ее зовут Ханна Ковач, – сказала Тамара, взглянув на клочок бумаги.

Я сразу узнал это имя.

– Пригласи ее, Тамара.

Тамара привела Ханну и ушла. Правый глаз Ханны распух, а верхняя губа была разбита. Я ее усадил.

– Ханна, хотите стакан воды? – спросил я. Она кивнула. Я оставил ее в кабинете, а сам пошел в кухню, чтобы налить ей воды. Мне следовало действовать осторожно: при хорошем раскладе она могла уйти от своего партнера сегодня же.

– Что случилось? – спросил я, протягивая ей стакан. Она сделала глоток.

– Он нашел телефон, – ответила Ханна. – Он нашел его вчера вечером и хотел знать, откуда он у меня. Он мне не поверил, когда я сказала, что купила его. Он начал бить меня и не мог остановиться. Обычно он бил меня только по телу, но вчера он бил и по лицу тоже.

Я видел, как больно ей говорить, потому что она морщилась при каждом слове.

– Ханна, я очень рад, что вы пришли. Что я могу для вас сделать?

– Я хочу уйти от него, доктор. Я хочу уйти. Я не стану звонить в полицию, но хочу уйти.

Я вздохнул с облегчением.

– Конечно.

Я позвонил в организацию помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия, и мне сказали, что за Ханной приедут. Она не взяла из дома никаких вещей, но это не имело значения: люди из организации сказали, что пошлют кого-нибудь за ними. Ее обещали разместить во временном жилье на день, а затем вывезти из города. В клинику приехала женщина по имени Саида и забрала Ханну. Ханна поблагодарила меня за помощь перед уходом.

Я чувствовал облегчение. Мысль о том, что много месяцев назад Ханна вернулась к своему обидчику, не отпускала меня, но теперь мне стало легче. Я знал, что для нее это начало очень сложного пути, но она хотя бы решилась ступить на него.

Почти через год ко мне пришел мистер Пател. Я спросил, слышал ли он что-нибудь о Ханне после ее переезда.

– Да, она часто мне звонит! – ответил он с улыбкой. – Она теперь живет в Лондоне и работает переводчицей в больницах.

– Ничего себе! – воскликнул я.

Я не знал, чего ожидать. С годами я настолько привык видеть людей, которые возвращаются к своим агрессивным партнерам, что я не надеялся в полной мере на счастливый конец и не знал, как реагировать.

– Мистер Пател, я знаю, что вы не нуждаетесь в этих словах, но вы большой молодец, что поддержали ее в такое трудное время.

– Я просто подумал, что эта бедная девочка могла бы быть моей дочерью, – сказал он. – Что, если бы никто не захотел ей помочь? Я рад, что она уехала.

Проводив его, я вернулся за компьютер. Я чуть не забыл, зачем он приходил. Ах да, измерить артериальное давление.

Я рассказал другим врачам, как мистер Пател помог Ханне. Мы решили отправить ему открытку с ваучером внутри и букет цветов в благодарность за его доброту. Он попытался вернуть ваучер администратору, утверждая, что он ему не нужен, но мы настояли, и мистеру Пателу пришлось его принять.

Глава 10

Люди умирают.

В медицинской школе ты понимаешь это довольно рано. Тебе говорят никогда не привязываться к пациентам, не порождать созависимых отношений и не вовлекаться эмоционально. Это основа основ в медицине. Однако люди – социальные животные. Мы живем сообществами и выстраиваем разветвленную сеть социальных связей. Иногда отключить эмоции просто невозможно.

Нет ничего сложнее отношений врача и пациента. Неотъемлемыми составляющими этого взаимодействия являются профессиональная этика и конфиденциальность, оно регулируется всевозможными правилами, однако в то же время необходимо, чтобы врач выражал эмпатию, понимание и мог установить доверительные отношения со своим пациентом. Об этом противоречии никто не говорит, и тебе нужно найти решение самостоятельно.

Помню, когда я был студентом и проходил практику в больнице, мне выдали «остановочный» пейджер. Их раздавали редко, и, если ты его получал, это было знаменательное событие. «Остановочные» ярко-красные пейджеры крепятся на пояс, чтобы все видели, что ты часть реанимационной бригады. Он пищал каждый раз, когда в больнице у кого-то останавливалось сердце, и обладание им означало, что ты теперь часть команды, которую специально отобрали для возвращения людей к жизни. Обычные пейджеры черные и старомодные, и они издают скучный раздражающий звук. Когда срабатывает обычный пейджер, человек слегка раздражается и идет к ближайшему телефону, чтобы позвонить в отделение. Как правило, ему сообщают, что его ждет очередное рутинное дело. Звук «остановочного» пейджера больше напоминает сирену, и, когда он раздается, вы должны бросать все и незамедлительно бежать в отделение.

Помню, как я мчался по коридорам, заполненным родственниками пациентов. Одной рукой я придерживал стетоскоп, гордо висевший у меня на шее, а второй размахивал, чтобы двигаться быстрее. Это было очень драматично.

Я понимал, что, как студент, я сыграю весьма незначительную роль в реанимации пациента, но мне нравились взгляды, которые бросали на меня люди, когда я пробегал мимо них под звук сирены.

Думаю, именно так чувствовала себя Памела Андерсон, когда она бежала в замедленной съемке в «Спасателях Малибу». Я чувствовал себя очень важным. Я вовсе таким не был.

Прибежав, я видел незнакомого пациента, как правило, пожилого и хрупкого. Рядом с ним уже находилась команда опытных специалистов, которые проводили сердечно-легочную реанимацию. Иногда мне предоставляли возможность делать компрессии грудной клетки, но большего студентам не позволяли. Если пациент умирал, я расстраивался, потому что смерть – это всегда грустно, и я понимал, что близкие этого человека будут убиты горем. Тем не менее я наблюдал за всем как бы со стороны.

Все меняется, когда ты начинаешь работать врачом общей практики. Ты помогаешь одним и тем же людям годами и хорошо их знаешь. Тебе известно не только об их болезнях, но и об их увлечениях, супруге, количестве детей и июльском отпуске в Испании. Обо всем этом нужно помнить, чтобы поддержать разговор при следующей встрече.

Смерть пациента становится для врача потрясением.

Сегодня пациентам сложно все время попадать к одному и тому же врачу общей практики. Конечно, им не нравится рассказывать новому врачу свою историю с самого начала. Пациентам близка идея о старомодном семейном враче, который знает все об их здоровье, а также их любимых местах летнего отдыха. Десятиминутной консультации обычно недостаточно, чтобы разгадать большинство медицинских тайн, с которыми ко мне обращается пациент. Часто я направляю его на анализы и обследование, а он приходит за результатами уже к другому врачу. Когда это возможно, я стараюсь единолично работать с пациентами, о которых особенно беспокоюсь, но если все мое свободное время занято людьми, пришедшими на повторный прием, то у меня совсем не остается возможности принять тех, кто обращается в клинику с острыми заболеваниями.

Система перегружена, и это чувствуют как врачи, так и пациенты. Врачи общей практики работают в поте лица, что становится невыносимым. Выгорание среди них достигло максимального уровня.

Сейчас все больше врачей общей практики уходят на пенсию, переходят на неполный рабочий день, работают только на замену или сокращают нагрузку, комбинируя прием пациентов в клинике с преподаванием. Честно говоря, только так врачи общей практики и могут выжить. Но мы делаем все возможное, чтобы принимать одних и тех же пациентов, поскольку в таком случае результаты лечения всегда лучше. И порой это означает, что мы помогаем человеку пройти его последний путь.

Неприятно думать, что пациенты умирают, но моя работа отчасти заключается в том, чтобы сделать смерть максимально комфортной для тех, кому уже не удастся ее отсрочить.

Когда я был студентом, специалист по паллиативной помощи сказал мне, чтобы я всегда использовал слово «умер» при разговоре с семьей скончавшегося пациента. «В этом слове есть значение конца, – сказал он. – Употребляя слово “ушел” в отношении умершего пациента, ты оставляешь место для сомнений. Не нужно давать людям надежду».

Слово «умер» кажется слишком тяжелым в настолько деликатных ситуациях, но, набравшись опыта, я понял, что оно правильное.

Когда я был младшим врачом в больнице, одна из моих задач заключалась в том, чтобы констатировать смерть пациентов. Часто одна из медсестер звонила мне или другим младшим врачам в середине ночи, чтобы подтвердили факт смерти. Медсестры знали, как понять, умер человек или нет, но по закону констатировать смерть должен именно врач. Когда я входил в палату, где лежал усопший, там всегда была включена одинокая лампа в углу, из-за чего все выглядело жутковато. Мне нужно было удостовериться, что зрачки не реагируют на свет фонарика, и тщательно прослушать грудную клетку, чтобы убедиться в отсутствии дыхания и сердцебиения. К тому моменту, как я заканчивал, в больницу успевали приехать родственники пациента, и мне нужно было сообщить им печальную новость, используя слово «умер».

Врачей общей практики часто вызывают к пациентам с неизлечимыми заболеваниями, которые приняли решение умереть дома.

Впервые я столкнулся с этим на стажировке в клинике. Моим пациентом был пожилой мистер Грейсон, за которым ухаживали две его сестры. Он был болен раком, но не хотел ложиться в хоспис. К мужчине приходили медсестры, следившие за тем, чтобы ему было комфортно. Пожилые родные сестры мистера Грейсона переехали к нему, чтобы полноценно ухаживать за братом.

Мэри и Этель, сестры мистера Грейсона, действовали из благих побуждений, но не знали, что именно нужно делать. К счастью, это быстро заметили специалисты из хосписа, которые организовали правильный уход за ним в дневное время. Таким образом, сестры ухаживали за мистером Грейсоном только ночами.

Администратор сказал мне, что Мэри Грейсон позвонила в клинику утром и попросила прислать врача, поскольку ее брат был сам на себя не похож. Этим врачом стал я. После утреннего приема я собрал вещи и поехал к ним.

Грейсоны жили в квартире на третьем этаже. Сестры располагались в одной комнате, а мистер Грейсон – в другой. В доме не было лифта и, когда Этель открыла мне дверь подъезда, я пешком поднялся по лестнице. Сестры встретили меня на лестничной площадке.

– Спасибо, что пришли, доктор Хан, – сказала Этель. – Джордж сам на себя не похож со вчерашнего вечера. Входите!

– Хотите чаю? – спросила Мэри, закрывая за мной дверь.

– Благодарю, но я только что пил чай, – ответил я.

В коридоре было темно, и я прошел за ними в гостиную. В воздухе пахло сыростью, и под отошедшими обоями виднелись очаги плесени. Солнечные лучи, попадавшие в маленькое окно, освещали стену с католическими сувенирами, которые варьировались от распятий до рисунков Богородицы. В центре висела большая фотография Папы Римского.

– Пожалуйста, садитесь, – Мэри указала на диван.

Я сдвинул старые газеты и сел.

– Расскажите, как себя чувствует мистер Грейсон, – попросил я.

– Мы обычно проверяем его ночью, – начала Этель. – Я подхожу к нему в 23:00, а Мэри – в 03:00.

– Да, – подтвердила Мэри. – После ухода медсестры мы зачитываем ему отрывки из Библии.

– Это его успокаивает, – добавила Этель.

– Да, успокаивает. Затем мы чистим Джорджу зубы, даем ему стакан воды и укладываем спать.

– Да, но мы даем ему теплую воду, потому что холодную он не любит, – пояснила Этель.

– Этель, врачу необязательно знать, какую воду он любит, – оборвала сестру Мэри. – Вчера вечером он отказался от воды и сказал, что не хочет пить.

– Может, она была слишком холодной? – предположила Этель.

– Этель, я проверяла, и она была теплой. Как раз такой, какая ему нравится.

После этого Мэри повернулась ко мне:

– Когда я пошла проверить его ночью и спросила, все ли у него хорошо, он мне не ответил.

– Когда мы обе пришли к нему утром, он еще спал, – обеспокоенно сказала Этель. – Он до сих пор спит, и это совсем на него не похоже. Он всегда просыпается к этому времени.

Они смотрели на меня, а я на них. Они явно надели свою лучшую одежду. Мне нравилось в людях старшего возраста то, что они всегда принаряжались перед встречей с врачом. Мужчины приходили в клинику в официальных костюмах, а женщины – в выходных платьях. На Мэри была голубая юбка и белая блуза. Она собрала волосы в аккуратный пучок, на шее у нее висел крестик. На Этель была надета длинная черная юбка с черными колготами и белая блуза. Сестры сидели, сложив руки на коленях.

– Может, я взгляну на него? – предложил я.

Окно в комнате мистера Грейсона все еще было зашторено, и единственным источником света была лампа, стоявшая на прикроватной тумбочке. Голова лежащего мистера Грейсона была слегка повернута к двери, а его рот был открыт. Рядом с постелью стояла инфузионная помпа, которая обеспечивала непрерывное поступление в организм препаратов через маленькую пластиковую трубку, уходящую под кожу. Когда пациенты испытывают сильную боль или нервное напряжение из-за своей болезни, препарат помогает облегчить симптомы.

У мистера Грейсона был рак кишечника. Когда болезнь распространилась по его телу и дала метастазы в кости, он стал испытывать сильную боль. Благодаря препаратам мужчина чувствовал себя комфортнее.

– Здравствуйте, мистер Грейсон, я доктор Хан, – представился я. Не знаю, зачем я это сделал, ведь я и так знал, что пациент мертв. Однако это показалось мне более уместным, чем молчание. – Ваши сестры обеспокоены тем, что вы до сих пор спите, и они попросили меня осмотреть вас. Я знаю, как сестры иногда себя ведут, ведь у меня их шесть.

Я странно себя чувствовал, находясь наедине с умершим человеком. Как врач я понимал, что он никак не мог меня слышать, но как обычный человек я хотел заполнить тишину в комнате разговором. Кто знает, вдруг он меня слышал? Я прослушал его грудную клетку и посветил в глаза фонариком, не заметив никаких признаков жизни.

Я никогда не считал себя религиозным, но каждый раз, когда я находился рядом с умершим, обрывки веры объединялись внутри меня и выходили на передний план моего разума. В конце концов, мистер Грейсон был очень религиозным человеком.

– Покойся с миром, – прошептал я, собирая вещи.

Этель и Мэри ждали меня за дверью.

– С ним все нормально? – спросила Мэри.

– Знаете, Мэри, я бы выпил чаю, – сказал я.

Во время разговора с сестрами я намеренно употребил слово «умер». Честно говоря, я произнес его трижды, чтобы они точно все правильно поняли. Этель несколько раз спросила, не хочу ли я остаться на обед, но я вежливо отказался. Мне было грустно оставлять их, но к ним вскоре должны были прийти медсестры из хосписа, чтобы со всем помочь. Я поехал в клинику.

На обратном пути я гадал, вернутся ли Мэри и Этель каждая в свой дом, ведь теперь им уже не нужно было ухаживать за мистером Грейсоном. Забота о брате подарила им чувство собственной значимости, и теперь им было бы трудно снова жить отдельно.

Удивительно, как смерть меняет жизнь и расставляет приоритеты. Я заехал в пекарню, чтобы купить сэндвич себе и выпечку для коллег из клиники.

Смерть делает вас более внимательным, пусть даже на день.

Наблюдение у одного врача имеет большое значение для умирающих пациентов. Это было важно как для Грейсонов, так и для мистера Бэрроумена.

Мистер Бэрроумен был пациентом нашей клиники много лет. Ему было уже под восемьдесят, но он флиртовал с администраторами каждый раз, когда появлялся у нас. Я всегда понимал, что он приходил, по огромному количеству оставленных им шоколадок. Он был всеобщим любимцем.

Я обожал мистера Бэрроумена, потому что он тоже увлекался садоводством. Он занимался им гораздо дольше меня и всегда приносил мне саженцы самых красивых растений, а также огромный запас луковиц. У него была привычка не обращать внимания на плохое самочувствие, из-за чего его рак мочевого пузыря обнаружили слишком поздно. Он объяснял частое мочеиспускание и кровь в моче старостью, но это было не так.

Мистер Бэрроумен родился в Ирландии и настаивал, чтобы все называли его просто Том. Он работал учителем начальных классов в городской школе, расположенной недалеко от клиники. В том районе жили в основном иммигранты.

Когда мне наконец удалось направить Тома к урологу, оказалось, что уже слишком поздно и лечение не принесет пользы. Рак распространился за пределы мочевого пузыря и поразил кости. Независимому мистеру Бэрроумену было крайне сложно смириться с тем, что он больше не может сам приходить в клинику. Когда мы виделись с ним на последней консультации у меня в кабинете, он выглядел особенно бледным и худым.

– Том, если вам слишком тяжело приходить сюда, я буду рад сам посещать вас на дому, – сказал я.

– Черт возьми, я и не знал, что врачи еще ходят по вызовам! – сказал он, пытаясь отдышаться.

– Думаю, для вас можно сделать исключение, – ответил я.

У Тома было два сына, которые жили в Ирландии, но последние четыре недели по очереди ухаживали за ним. Один из сыновей позвонил в клинику и вызвал врача, поскольку у Тома было затруднено дыхание. Сын подозревал инфекцию дыхательных путей.

Том жил в Уинтерборне, одной из беднейших деревень Англии. Он оказался там еще до того, как это место пришло в столь плачевное состояние. На улицах деревеньки можно было видеть бесхозные старые диваны и валявшиеся на обочине промокшие матрасы. Вокруг города, где я работал, было много деревень, но ни одна из них не была такой запущенной, как Уинтерборн. Если один из наших врачей направлялся туда на вызов, он должен был предупредить об этом менеджеров, а по возвращении подтвердить, что с ним все в порядке. Если врач не давал о себе знать в течение часа, ему звонили из клиники.

Каждому молодому врачу рассказывали легенду о враче общей практики, которого в Уинтерборне пырнули ножом.

В некоторых версиях фигурировали угон автомобиля, ограбление и избиение, поэтому никто не знал, чему именно верить. Я предупредил менеджера Генри, что направляюсь в Уинтерборн, и пообещал связаться с ним по возвращении.

В деревне были ряды домов из красного кирпича. Мне было легко заметить дом Тома, поскольку только перед ним лужайка не была забетонирована или завалена хламом. Дом Тома выглядел симпатичным по сравнению с остальными. У него был идеально подстриженный газон с кустами роз. Два розовых куста у меня в саду выращены как раз из саженцев мистера Бэрроумена.

Имон, сын Тома, открыл мне дверь и проводил на второй этаж. Прошло всего две недели с нашей последней встречи с Томом, но меня поразило, как сильно он изменился за это время. Мужчина сильно похудел, и его щеки впали. Том лежал с полуприкрытыми глазами, и его дыхание было сбивчивым и шумным.

– Он стал так дышать вчера вечером, – сказал Имон. – Мы вызвали медсестру, которая добавила в инфузионную помпу какой-то препарат, но мы не заметили разницы.

Я поставил сумку и сел рядом с Томом. Я слышал такое шумное дыхание раньше и знал, что оно предвещает: так дышат неизлечимо больные люди незадолго до смерти. Когда воздух проходит через густую смесь слюны и слизи в верхних дыхательных путях, раздается характерный трескучий звук. Внутренние мышцы умирающего человека ослабевают настолько, что уже не могут продвигать слюну и слизь.

Я положил руку на руку Тома.

– Здравствуйте, Том, это Амир из клиники. Я только что любовался вашими розами. Мои не такие красивые, хотя я следовал всем вашим рекомендациям. Вы точно ничего от меня не утаили?

Не было никакого смысла задавать Имону вопросы о легких Тома, поскольку теперь уже было неважно, инфекция у него или нет.

– Имон, мы можем поговорить внизу?

Мы с Имоном направились в кухню и сели за обеденный стол.

– Ему нужны антибиотики? – спросил Имон, глядя на свои ногти и пытаясь достать из-под них невидимую грязь.

– Скажите, Имон, какой подход мы применяем к уходу за вашим отцом? – спросил я осторожно.

Он немного смутился.

– Врач из больницы сказал, что его рак невозможно вылечить, но я подумал, что с инфекцией можно что-то сделать.

– Да, мы назначаем антибиотики при инфекции, если считаем, что они помогут, – согласился я. Ситуация была деликатной. Мне нужно было донести до Имона, что в основе ухода за Томом должны лежать комфорт, обезболивание и уменьшение тревожности, связанной с неспособностью нормально дышать.

– Медсестры из хосписа объяснили, зачем ему инфузионная помпа, и я все понял. Я знаю, что главное – это его комфорт, но, если мы вылечим инфекцию дыхательных путей, у отца ведь появится шанс? Мы должны дать ему шанс.

Он плакал. Я позволил тишине на несколько секунд повиснуть в воздухе.

– Имон, звуки, которые издает ваш отец при дыхании, не связаны с инфекцией. Они обусловлены тем, что он больше не может сглатывать слюну и откашливать мокроту, – сказал я и ненадолго замолчал, чтобы у него было время переварить информацию. – Ему некомфортно так дышать, поэтому нужно повысить дозу морфина и препарата, уменьшающего образование мокроты.

Имон ничего не ответил и продолжил смотреть на руки.

– Имон, вашему отцу осталось недолго. Вы хотите позвонить брату? Думаю, будет лучше, если он тоже приедет.

– Спасибо, доктор Хан, я позвоню ему, – ответил он тихо.

– Я знаю, что вам тяжело, но могу я кое-что сказать?

Имон перестал ковырять ногти, поднял глаза и кивнул.

– Я много лет заботился о пациентах в последние дни их жизни и могу с уверенностью заявить, что вы с братом организовали образцовый уход за своим отцом. Каждый раз, когда я приходил к нему, он был вымыт и побрит, и я знаю, что он не мог сделать этого самостоятельно. Он гордится вами обоими.

– Спасибо, доктор Хан. Папа не хотел, чтобы кто-то видел его небритым. Он всегда брился каждый день, даже по выходным.

Имон стер слезы и слабо улыбнулся.

– Я сейчас выпишу рецепт и попрошу медсестер прийти и ввести препараты. Я могу еще что-нибудь для вас сделать?

Имон покачал головой.

– Нет. Спасибо, что вы все мне объяснили. Вы очень нравились моему отцу, и он рассказывал, как вы говорили о саде при каждой встрече.

– Что ж, как садовод он гораздо успешнее меня. Вы не против, если я еще раз взгляну на него перед уходом?

Имон кивнул, и я снова поднялся на второй этаж.

Том продолжал шумно дышать. Мне было нечего ему сказать, но я знал, что это наша последняя встреча. Я откинул прядь волос, упавшую ему на лицо. Странно, многие мои пациенты умирали, но с Томом все было иначе. Он был одним из тех пациентов, которых я всегда был счастлив видеть, потому что он относился к жизни позитивно. Когда-то Том признался, что я нравлюсь ему, потому что я, как и он, вышел из рабочего класса и поселился в городе. «Возможно, этот город не самое красивое место, Амир, но неизвестно, что стало бы со мной, если бы не возможности, которые открылись здесь передо мной», – говорил он.

– Прощай, Том, – прошептал я. – Большое спасибо за розы, я позабочусь о них.

Я вышел из дома и в последний раз посмотрел на идеальный сад. Я надеялся, что будущий владелец дома не забетонирует газон, как остальные жители улицы.

Вечером я вернулся домой пораньше, чтобы провести больше времени со своими близкими и покрепче обнять их перед сном.

Том умер через два дня. Его сыновья позвонили в клинику и поблагодарили за все, что мы сделали для их отца. Наш менеджер разослал сотрудникам клиники письмо с датой и временем похорон, поскольку сыновья Тома сказали, что прийти могут все желающие. Я взял выходной, чтобы посетить их.

Глава 11

Медицинские работники имеют дело с телесными жидкостями других людей каждый день. Нам приходится вводить пальцы в задний проход, а также проводить осмотр стоп и гениталий. Полагаю, это кажется странным людям, не занятым в сфере здравоохранения. Удивительно, но в нерабочее время при мысли о стопах, моче или гное меня начинает подташнивать, однако на работе меня это нисколько не смущает. Это всегда становится поводом для обсуждений на вечеринках: меня постоянно спрашивают, мутит ли меня во время неприятных манипуляций, и я честно отвечаю, что нет.

Врачи общей практики проводят осмотр ребенка на восьмой неделе жизни. Родители приносят своего двухмесячного малыша на полный осмотр с головы до пят, чтобы исключить врожденные дефекты. В это же время мы делаем ребенку первые прививки.

Врачи общей практики выполняют приятную работу: они осматривают ребенка и умиляются его очарованию, а затем передают младенца медсестре, которая играет роль «плохого полицейского» и вакцинирует его.

Во время осмотра мы, помимо прочего, проверяем гениталии ребенка. Есть золотое правило осмотра маленьких мальчиков: они всегда должны оставаться в подгузнике, иначе они описают вам брюки. Я внимательно осматривал Арчи, радостно ворковавшего на кушетке. Он пытался описать меня, но у него ничего не получилось, потому что я ловко маневрировал его подгузником. Я был вполне доволен собой. Осмотр завершился, и пришла пора одевать Арчи.

– Я сменю ему подгузник, пока он лежит, – сказала мама Арчи, доставая из сумки чистый подгузник.

– Давайте я это сделаю, – любезно предложил я. Мама Арчи выглядела очень уставшей, и она явно была рада посидеть на стуле. Я решил дать ей возможность отдохнуть подольше. Она поблагодарила и протянула мне подгузник.

Я вытащил из-под мальчика грязный подгузник и, потянув ребенка за ноги, приподнял его попу, чтобы просунуть чистый. В тот момент, когда его анус был направлен прямо на меня, Арчи решил опорожнить кишечник. Струя фекалий вылетела из его заднего прохода и приземлилась мне на рубашку.

Это было что-то новое. Никто меня о таком не предупреждал.

Мама Арчи была в ужасе:

– О, мне так жаль! У него жидкий стул и газы с того момента, как мы перешли на смесь другой фирмы. Медсестра сказала, что это пройдет через несколько дней.

Эта история отлично заходит на вечеринках.

Прошла пара недель с инцидента с испачканной рубашкой, и прием пациентов был в разгаре. Утром пациент подарил мне коробку конфет, и я честно планировал угостить коллег, но в течение приема я постепенно съел самые вкусные конфеты, оставив лишь рахат-лукум и кофейную помадку. Я успокаивал себя тем, что это топливо для мозга.

Клиффорд Баркер сел напротив меня. Это был 44-летний мужчина, который ранее практически не болел. На улице шел дождь, и его пальто насквозь промокло.

– Отвратительная погода, – пожаловался он.

– Сегодня один из тех дней, когда я рад сидеть за столом, – ответил я. – Чем могу помочь, мистер Баркер?

– Меня пару дней беспокоит ноющая боль в левом боку. Я просто хотел удостовериться, что это не что-то серьезное.

– Ясно, опишите свою боль.

– Ну, она здесь, в левом боку, – сказал он и положил руку на живот слева, прямо под ребрами. – Она усилилась.

– Боль присутствует постоянно или то появляется, то исчезает?

– Я чувствую ее все время, но иногда она усиливается.

– Вы замечали что-то, что ее облегчает или усугубляет? – спросил я.

Он недолго подумал, а затем покачал головой. Я попросил пациента лечь на кушетку, чтобы я мог пальпировать его живот. Мужчина слегка поморщился, когда я прощупывал живот слева, но живот был мягким, и меня ничего не насторожило. Учитывая симптомы, я предположил, что всему виной камень в почке.

– Мистер Баркер, вам нужно сдать мочу на анализ, чтобы исключить камень в почке. У вас получится сделать это прямо сейчас?

– Да, конечно, – ответил он.

Я протянул ему баночку:

– Когда вы закончите, я сразу сделаю анализ.

Мы постоянно делаем анализы мочи пациентов, или «жидкого золота», как говорил один из моих преподавателей. Большинство врачей используют то ценное время, пока пациент находится в уборной, чтобы заполнить медицинскую карту. Я сел за компьютер и стал делать записи в карте мистера Баркера.

Набирая текст, я понял, что мистер Баркер не выходил из кабинета. Он просто спустил брюки, прицелился и с поразительной точностью попал в баночку. Он остановился как раз вовремя, чтобы емкость не переполнилась.

Мистер Баркер протянул мне банку с еще теплой мочой.

– Знаете, мистер Баркер, большинство пациентов делает это в уборной, – как бы невзначай заметил я, окуная в мочу тест-полоску.

– Я служил в Королевской морской пехоте, доктор Хан. Когда врач говорил сдать мочу, мы просто спускали брюки и мочились в банку, – сказал он. – Старые привычки.

Я пожал плечами. Хорошо, что я не попросил его сдать кал. Честно говоря, он очень сэкономил время, а в нашей работе каждая секунда на счету. Тест-полоска показала кровь в моче, что в сочетании с болью указывало на камень. Я связался с урологом из больницы и записал мистера Баркера на обследование.

После его ухода я закончил заполнять его карту и посмотрел на то место, где он сидел. На полу была небольшая лужа. «О нет!» – подумал я. Возможно, мистер Баркер не так хорошо контролировал свой мочевой пузырь, как я сначала подумал. Я осмелился приблизиться лицом к жидкости, ожидая, что мне в нос ударит запах мочи. К счастью, мистер Баркер оставил после себя лишь лужу дождевой воды.

Вечером я вел прием пациентов, которые нуждались в небольших хирургических вмешательствах. Ко мне приходили люди, которым требовалось удалить вросшие ногти, воспаленные кисты (атеромы) и всяческие мелкие новообразования. Дождь прекратился, и, когда в кабинет вошел последний пациент, я уже представлял, как приеду домой и поужинаю. Это был долгий день, и я сильно проголодался.

Пациентом был 54-летний мужчина с большой воспаленной кистой сальной железы на спине. Один из моих коллег направил его ко мне, чтобы я удалил кисту. Мистер Джонс был доброжелательным, разговорчивым сантехником, с которым мы ранее виделись несколько раз. Мы мило болтали, пока тот снимал куртку и рубашку, чтобы я мог осмотреть атерому.

К нам часто обращаются по поводу атером, и удалять их одновременно противно и приятно. Они вызваны закупоркой сальной железы или ее протока скоплениями кожного сала или гноя. Кисты растут медленно и обычно не вызывают никаких проблем до тех по, пока не достигают больших размеров. Из-за увеличения давления под кожей пациент начинает испытывать боль. В таком случае киста воспаляется и причиняет еще больший дискомфорт. Мне нужно надрезать кисту, чтобы выпустить гной, а затем обработать воспаленный участок и зашить рану.

Сняв рубашку, мистер Джонс лег лицом вниз на операционный стол, чтобы я мог хорошенько рассмотреть кисту. Это была самая «сочная» киста из всех, что я когда-либо видел. Честно говоря, она была похожа на вулкан, готовый к извержению. Я понял, что будет весело.

Объяснив процедуру мистеру Джонсу и получив его согласие, я обработал область, ввел местный анестетик и подготовился к тому, чтобы сделать разрез. Как я и ожидал, в ту секунду, когда я прикоснулся к кисте скальпелем, она лопнула.

К сожалению, я был предельно сосредоточен и приоткрыл рот. Когда я сделал надрез, гной вылетел и с поразительной точностью приземлился мне на язык.

Я оказался в трудном положении. Разумеется, мне следовало сохранять профессионализм, и я не мог просто выбежать из кабинета. Я должен был завершить операцию и зашить рану, однако не мог сказать ни слова из-за гноя на языке. До того момента мы с мистером Джонсом непринужденно болтали, и я комментировал все свои действия. Вдруг я замолчал и перестал отвечать на его вопросы. Конечно, мое неожиданное молчание встревожило мужчину, и он решил, что я потерял дар речи, увидев что-то ужасное. Мистер Джонс попытался повернуть голову и посмотреть мне в глаза, но мне пришлось осторожно прижать его локтем, чтобы он не двигался.

Наверное, я впервые наложил швы так быстро. Сделав последний стежок, я ринулся в уборную и вымыл рот с мылом.

– Все готово, мистер Джонс, можете идти! – воскликнул я как-то чересчур радостно, выходя из уборной. Мистер Джонс сел и надел рубашку. Он все еще был встревожен. Чтобы компенсировать свое молчание, я стал без умолку болтать об ужасной погоде, что только усугубило ситуацию. Мистер Джонс вышел из кабинета спиной вперед, не сводя с меня глаз.

Я испытал облегчение, когда он ушел. Мне нужно было немного времени, чтобы прийти в себя. После случившегося я перестал с нетерпением ждать ужина.

Следующим утром, когда воспоминания о кисте мистера Джонса стали чуть менее яркими, я решил посмотреть, кто ко мне записан.

Эмили Эшворт снова заговорила! Трахеостомическую трубку извлекли, и ее голосовые связки восстановились. Она с улыбкой села напротив меня.

– Это вам, доктор Хан, – сказала она, протягивая мне игрушечного оленя. – Это от Санты.

– Ого! От Санты, правда? Наверное, я был хорошим мальчиком, – подмигнул я. Эмили засмеялась.

В прошлом месяце благотворительная организация отправила всю семью Эмили в Лапландию. Венди показала мне фотографии на телефоне. Они ездили вместе с семьями других больных детей, и Эмили завела новых друзей.

Закончив показывать фотографии, Венди сказала, что их направили в детский хоспис.

– Я всегда думала, что хоспис – это место, где люди умирают, но это не так, – сказала Венди. – Мы все можем поехать туда и провести там время, чтобы немного отдохнуть. Сотрудники организуют игры и развлечения для детей, а я могу поговорить с другими родителями.

Сегодня Венди выглядела гораздо лучше. Ее глаза снова сияли.

– Да, они хороши для таких целей, – ответил я.

– С Эмили все в порядке. Мы просто хотели зайти и подарить вам подарок. Мы предупредили администратора, что не хотим занимать целую консультацию, но она ответила, что вы не станете возражать.

– Разумеется, я не возражаю, – сказал я. – Вам не стоило ничего мне покупать, но мне очень приятно, спасибо.

Подарок от пациента – это всегда приятный сюрприз. Я никогда не жду подарков, но открытка или благодарственное письмо способны сделать даже плохой день гораздо лучше.

– Пойдем, Эмили, не будем тратить время доктора Хана, – сказала Венди, поднимая Эмили.

– Я очень рад, что вы зашли. Теперь мне нужно придумать оленю имя.

– Но у него уже есть имя! – воскликнула Эмили.

– Да?

– Да, Блитцен! Это мне Санта сказал, – добавила она шепотом.

– О, прости, – сказал я, глядя на оленя. – Конечно, это Блитцен!

Эмили подбежала и обняла меня. Венди засмеялась. Это стало для меня неожиданностью. Я часто обнимал пожилых пациентов, особенно если они переживали тяжелые времена, но это объятие было особенным. Оно подняло мне настроение на весь день. Благодаря ему я понял, что ежедневный контакт с фекалиями, мочой и другими телесными жидкостями стоит того.

Глава 12

На часах было всего лишь 10 утра, а я уже устал. У меня глаза слипались, когда я смотрел на экран компьютера. Три чашки кофе, которые я успел выпить, были просто каплей в океане сонливости.

В 03:00 меня разбудил звонок Роберта, пожилого друга нашей семьи. У его жены Кэтрин уже час было затруднено дыхание, и у нее появились боли в груди.

– Я не хотел вызывать скорую помощь без необходимости, – сказал он. – Мне не хочется тратить их время.

– Роберт, твоей жене действительно нужна скорая помощь, особенно если у нее появились боли в груди, – ответил я.

Последовала пауза. Я вздохнул.

– Ты хочешь, чтобы я приехал?

– Только если ты не возражаешь, – ответил Роберт с явным облегчением. – Я понимаю, что сейчас середина ночи, но я не знал, кому позвонить.

– Конечно, Роберт, я буду через полчаса, – сказал я.

Положив трубку, я стал одеваться. Честно говоря, я сам говорил Роберту и Кэтрин, что они всегда могут обратиться ко мне, если им что-нибудь понадобится. Однако я думал, что они обратятся ко мне по поводу ссадины на локте или пятна на ноге, причем в районе обеда.

Кэтрин было почти восемьдесят пять, и в прошлом она работала директрисой начальной школы в деревне, где мы когда-то жили. Она очень обрадовалась, когда я купил свой первый дом, и пришла в гости с сырно-луковым пирогом и открыткой. Мы ходили к ним в гости на Рождество, и она готовила один из лучших рождественских пирогов, что я когда-либо пробовал.

Накинув пальто поверх пижамы, я сел в машину и поехал к ним. Роберт открыл мне дверь. Он, казалось, постарел с нашей последней встречи, хотя у меня, только что вылезшего из кровати, наверное, тоже вид был странный.

Кэтрин выглядела ужасно. Она была гордой женщиной, которая никогда не появлялась перед гостями без макияжа, и если она предстала передо мной в таком виде, это значило, что ей действительно было очень плохо. Я понял, что нужно делать, еще до того, как достал свой стетоскоп. Они думали, что я сотворю чудо и сделаю так, чтобы Кэтрин не пришлось ложиться в больницу, но я, к сожалению, не был волшебником.

Скорая помощь отвезла Кэтрин в больницу. Я сказал Роберту, чтобы вечером он обязательно зашел ко мне на ужин. Когда я вернулся домой, была половина пятого – слишком поздно, чтобы ложиться в постель, но слишком рано, чтобы делать что-то еще. Я решил отправиться на пробежку, чтобы скоротать время. Стояло холодное темное декабрьское утро, я бежал по зловеще притихшим улицам, ощущая себя единственным бодрствующим человеком в мире.

Теперь, сидя за столом и просматривая список пациентов, я жалел, что не лег спать, когда у меня была такая возможность. Хуже всего было то, что после утреннего приема меня ждала фотосессия. Что ж, фотосессия – это громко сказано, но меня должны были сфотографировать в нескольких позах в разных местах клиники.

Это было частью нашей новой инициативы, направленной на то, чтобы люди, имеющие трудности с обучением, привыкли к сотрудникам больницы еще до встречи с ними. Таким людям трудно находиться в новой обстановке с незнакомыми людьми, поэтому, когда они регистрируются в нашей клинике, мы присылаем им фотографии их врача и медсестры.

Идея состоит в том, чтобы пациенты привыкли к нашему облику еще до консультации и знали, чего ожидать.

Все началось в прошлом месяце, когда родители привели в клинику девочку, испытывающую серьезные трудности в обучении и страдающую расстройством поведения. У ребенка была высокая температура и кашель. Температура поднялась ночью, и родители несколько раз давали дочери парацетамол, чтобы ее сбить. Они планировали привезти ребенка в клинику ранним утром.

Они приехали в клинику в полвосьмого, надеясь оказаться первыми в очереди. К сожалению, они не знали, что попасть на прием настолько сложно, что очередь часто начинает формироваться уже с половины седьмого. Ребенок находился на заднем сиденье, и, поскольку был декабрь, за окном еще не рассвело. Муж сказал супруге, чтобы она оставалась с их дочерью Эбигейл, а сам занял очередь.

Ровно в восемь утра открылась запись на прием, и администраторы стали распределять талоны между теми, кто стоял в очереди или обратился в клинику по телефону. Когда очередь дошла до отца Эбигейл, ему достался талон только на 10:40. Его дочь записали ко мне.

В то утро пациенты попались особенно сложные. Как всегда в занятой зимний сезон, всего через несколько минут после открытия клиники мой список пациентов заполнился. Менеджер Генри зашел ко мне и спросил, могу ли я дополнительно принять нескольких пациентов, которые не могут подождать до завтра. Разумеется, я ему не отказал.

Из-за дополнительных пациентов прием задерживался, и я пригласил Эбигейл на двадцать минут позже положенного времени. Мы ранее не встречались, поэтому я просмотрел ее медицинскую карту. Эбигейл было восемь лет, и она родилась с состоянием под названием «микроцефалия»[15]. Скорее всего, микроцефалия была вызвана вирусом, который ее мать перенесла во время беременности. Череп девочки был значительно меньше нормы, из-за чего ее мозг не развивался должным образом. Она также страдала частыми эпилептическими припадками, несмотря на регулярный прием препаратов. Эбигейл жила с родителями и старшей сестрой в небольшом доме неподалеку от клиники. Ее мать, Сара, не работала и ухаживала за дочерью, а отец, Майкл, был электриком.

Я вызвал их и ждал стука в дверь, но его не последовало. Я снова нажал кнопку на экране компьютера, чтобы пригласить пациента, но никто не вошел. Довольно часто пациенты выходили размять ноги или поговорить по телефону и пропускали свою очередь. Я вышел в зону ожидания.

– Эбигейл Льюис! – выкрикнул я. На меня выжидающе обратилось множество лиц, но никто не встал. Я осмотрел присутствующих и не заметил никого, чья внешность соответствовала бы медицинским проблемам Эбигейл.

– Аннабель, моя пациентка была здесь? – спросил я. – Я не могу ее найти.

Аннабель была одним из наших администраторов. Несколько месяцев назад она села на диету и сильно похудела к свадьбе, но, даже выйдя замуж, она продолжала придерживаться диеты и была очень стройной. Она сидела рядом с неоткрытой коробкой шоколадных конфет, подаренной пациентом. Я решил угоститься ими позднее, когда проголодаюсь.

– Они ждут в машине, – ответила Аннабель. – Отец сказал, что девочку пугают люди в зоне ожидания. Мне их позвать?

Я знал, что это риторический вопрос. Аннабель все еще работала с очередью из пациентов, и с моей стороны было бы странно просить ее идти на парковку, а самому просто остаться стоять там.

– Нет, спасибо, я сам позову, – ответил я и вышел на улицу. Было холодно, и я понятия не имел, кого ищу. Я увидел кого-то похожего на Эбигейл и ее родителей на парковке для инвалидов. Ребенок с мамой были на заднем сиденье, а Майкл сидел спереди. Я постучал в окно.

– Здравствуйте, я доктор Хан. Эбигейл записана ко мне. Простите, прием задержался.

Сара открыла дверь.

– Извините, доктор Хан, Эбигейл больше не могла находиться в зоне ожидания. Там очень шумно, и она нервничает при виде незнакомых лиц.

– Все нормально, – сказал я. – Давайте зайдем внутрь. Мы можем сразу пройти в мой кабинет.

Сара кивнула. Майкл вышел из машины и открыл боковую дверь, где сидела Эбигейл. Девочка была пристегнута к креслу, разработанному специально для нее.

– Дорогая, мы сейчас пойдем к доброму врачу, – тихо сказал Майкл на ухо Эбигейл.

Эбигейл сразу начала плакать.

– Все хорошо, Эбигейл, мы очень быстро. Доктор Хан хочет тебе помочь.

Эбигейл пнула его и начала бить себя в знак протеста. Сара схватила ее за руки, чтобы она не причинила себе вред.

Я принял решение.

– Может, нам всем будет проще, если я сбегаю за своими вещами и осмотрю Эбигейл в машине? – предложил я. – Я понимаю, что здесь меньше приватности, чем в кабинете, но, может быть, так ей будет комфортнее?

Сара явно испытала облегчение.

– Это было бы здорово, да, Эбигейл?

Эбигейл продолжила плакать и пинать отца.

Я взял вещи и вернулся к машине. Оказалось, что у Эбигейл инфекция дыхательных путей, и я назначил ей антибиотики.

К сожалению, в течение недели ее состояние ухудшилось, несмотря на препарат, и она оказалась в больнице с серьезной пневмонией. Из-за болезни у Эбигейл участились припадки, и ее пришлось поместить в детское отделение интенсивной терапии под седацией. Она провела в больнице две недели.

Я долгое время думал об этой ситуации.

Врачу, который последним видит пациента и назначает лечение, не приносящее облегчения, всегда приходится тяжело. Это особенно трудно, когда пациент – беззащитный ребенок.

Я плохо спал, пока Эбигейл находилась в больнице. Приходя на работу, я сразу открывал ее карту и смотрел, не выписали ли ее. Когда девочку наконец отпустили домой, я решил позвонить родителям и узнать, как у них дела. Признаться, я хотел позвонить им, чтобы восстановить профессиональную репутацию. Хотя во время осмотра у девочки не было никаких признаков пневмонии, я все равно чувствовал себя виноватым. В конце концов, эта ситуация очень напоминала ту, в которую попал мой друг Дэниел: его маленький пациент умер и на него подали официальную жалобу.

– Здравствуйте, это доктор Хан, – сказал я, когда Сара сняла трубку. – Я звоню, чтобы узнать, как у Эбигейл дела после больницы.

– Это было тяжело, доктор Хан. Мы по очереди дежурили в больнице, но сейчас она дома, и это главное.

Пока ваш собственный ребенок не окажется в больнице, сложно представить, что испытывают при этом родители. Теперь родителей просят находиться в больнице рядом с ребенком, хотя раньше такого не было. Это позволяет снизить тревожность и у ребенка, и у родителей. В больнице с Эбигейл находилась в основном Сара, но это означало, что Майклу пришлось ненадолго уйти с работы, чтобы присматривать за Эмили, второй дочерью. Сара говорила мне, что Майкл был электриком-фрилансером, поэтому во время двухнедельного простоя он попросту ничего не заработал. Семье приходилось выживать на пособие, которое выплачивали Эбигейл. Из-за болезни ребенка семья испытывала значительные финансовые трудности.

– Разумеется, здоровье Эбигейл для нас на первом месте, но нам пришлось нелегко, доктор Хан, – призналась Сара.

– Надеюсь, вы не против, если я задам вам один вопрос, миссис Льюис. Когда вы приехали в клинику с Эбигейл, мне показалось, что вы плакали. С вами все было в порядке?

Мысль об этом не давала мне покоя с того дня. За вопросом последовала пауза.

– То утро выдалось трудным, – тихо ответила Сара.

– Мне очень жаль. Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Мы устали, вот и все. Мы не спали из-за Эбигейл почти всю ночь и надеялись попасть на прием как можно раньше. Когда мы привели дочь в клинику, там было много людей, и она расплакалась. Все смотрели на нас, поэтому мы решили подождать в машине. Люди не понимают, как трудно может быть с Эбигейл. Она чудесный ребенок, но с ней бывает нелегко.

По голосу Сары мне было понятно, что она вот-вот заплачет. Я подумал о только что сказанных ею словах. Это была правда.

Хотя мы заявляем, что подстраиваемся под потребности особенных пациентов, на самом деле мы этого не делаем. Какие меры предприняла наша клиника, чтобы помочь Эбигейл и ее семье пробраться через систему? Честный ответ – никаких.

– Она становится крупнее, – продолжила Сара. – Раньше мы могли просто носить ее на руках, как любого другого ребенка. Так было проще, и никто не замечал, что она не такая, как все. Теперь, когда Эбигейл стала старше, нам сложно заставить ее делать то, что она не хочет. Люди таращатся на нас на улице, доктор Хан, особенно если она плачет или кричит. Я знаю, что в этом нет их вины, но они не вели бы себя так при виде обычного плачущего ребенка. Это были тяжелые дни, простите.

Сара плакала.

– Не извиняйтесь, – сказал я. – Мне очень жаль, что мы не помогли вам, когда вы приехали в клинику в тот день.

– Мы не могли ждать три часа. Это было тяжело.

– Миссис Льюис, скажите, что облегчило бы вам посещение клиники?

Этот вопрос привел меня к фотосессии, которую я теперь ждал с темными кругами под глазами. Сара Льюис помогла нам разработать новую систему помощи пациентам, имеющим трудности с обучением. Мы собирались сделать фотографии сотрудников, которые пациенты смогли бы просматривать на телефонах или планшетах, чтобы привыкнуть к нашим лицам. Так мы не были бы для них полными незнакомцами. Мы также организовали «тихую» область в зоне ожидания и сделали пометки на картах таких пациентов, чтобы врачи отдавали им предпочтение, когда им требовался прием в определенное время. Эта система впоследствии помогла Эбигейл, а также другим особенным пациентам нашей клиники.

Такие меры называются в Национальной системе здравоохранения «разумными корректировками». Они обеспечивают всем пациентам равный доступ к здравоохранению, независимо от их истории, и ставят в приоритет наиболее уязвимых.

В тот вечер я внес изменения в свой социальный календарь и, вернувшись домой, приготовил ужин для Роберта. Он сказал, что у Кэтрин диагностировали инфаркт и что она проведет в больнице не меньше недели. Они с женой переехали в свой дом более 40 лет назад, и Роберт впервые ночевал там один. Я пообещал регулярно звонить ему в течение недели, а он дал слово держать меня в курсе состояния Кэтрин.

Наступило 23 декабря, близился праздничный сезон. Войдя в систему утром, я получил сообщение от одной из наших медсестер. На днях она приходила к матери-одиночке, воспитывающей четырех детей, и узнала, что их семья не получит подарков в этом году, потому что у женщины просто нет денег. Это была не медицинская проблема, однако медсестра уходила в отпуск на время праздников и не хотела уносить эту информацию с собой. Так эта новость оказалась в моих входящих сообщениях.

Многие сотрудники клиники уходили в отпуск на Рождество, и работать оставались только те, у кого не было детей (или были, но взрослые), и те, кто отказался от отпуска в праздники. Я четко попадал во вторую категорию. Я никогда не понимал людей, которые тратили годовой отпуск уже в первые дни января. Честно говоря, я им немного завидовал.

Работать на рождественской неделе было не так уж плохо. В воздухе витал праздничный дух, можно было носить глупые рождественские свитера (я давно прекратил это делать, поняв, что смешной джемпер с оленем, у которого вместо носа огромный красный помпон, совершенно неуместен, когда мне нужно сообщить пациенту о подозрении на рак, например). По какой-то причине это была единственная неделя за всю зиму, когда пациентов в клинике было немного. Я сказал себе, что моим коллегам повезет гораздо меньше, когда они вернутся на работу в начале января и столкнутся с огромным наплывом людей. Я же в это время буду отдыхать на Тенерифе.

Я распечатал сообщение, присланное медсестрой, и отнес его администратору Николе. Мы стали вместе думать, что можно сделать. Сначала мы хотели обратиться за помощью к социальным работникам, но потом поняли, что это бессмысленно. Они были заняты организацией ухода за своими подопечными в период праздников, и наша просьба оказалась бы в самом низу их списка приоритетов. Социальным работникам было достаточно того, что у этих детей была крыша над головой. Никола предложила связаться с местной детской благотворительной организацией, но, когда мы туда позвонили, никто не снял трубку. В конце концов мы решили разослать коллегам электронное письмо с предложением скинуться на рождественские подарки четырем мальчикам. Мы с Николой хотели заглянуть в местный супермаркет, выбрать подарки и завезти их детям.

К тому моменту я уже стал врачом-партнером. Это значило, что я не просто был врачом общей практики в нашей клинике, а владел частью бизнеса и имел контракт с Национальной службой здравоохранения.

В Великобритании большинство клиник общей практики представляют собой маленькие организации, которыми владеет группа врачей общей практики, других медицинских работников и менеджеров.

Они заключают контракт с правительством и Национальной службой здравоохранения на оказание первичной медицинской помощи пациентам. Хотя мы работали на Национальную службу здравоохранения, как врач-партнер я был независимым работником и работодателем. Согласно условиям контракта, врачи-партнеры сами нанимают персонал. Я понимал, что в финансовом плане рождественский период – это сложное время для нашего немедицинского персонала. Этим людям и так мало платят, и, учитывая расходы семей на Рождество, я не ожидал, что они будут готовы пожертвовать деньги на подарки чужим детям.

Я ошибался. Всего за два часа медицинский и административный персонал нашей клиники собрал более 200 фунтов стерлингов[16]. Мы с Николой были вне себя от радости.

После утреннего приема мы разослали коллегам благодарственные письма и поехали в супермаркет за подарками. Было решено купить детям игрушки и одежду.

– Если у матери нет денег на подарки, то у нее нет денег и на нормальную одежду, – предположила Никола. Я был с ней согласен.

Мы записали адрес семьи и планировали заехать к детям на обратном пути в клинику. Я ввел данные в спутниковый навигатор, и мы отправились в путь. Дом располагался недалеко от клиники, поэтому я надеялся, что мы не опоздаем на работу.

Работая в бедном городке, ты думаешь, что привыкнешь к нищете, в которой живут некоторые люди. На самом деле к такому невозможно привыкнуть.

У меня сердце кровью обливается каждый раз, когда я оказываюсь в неблагополучных районах. Когда я рассказываю об этом своим коллегам из более богатых городов или деревень, они мне не верят.

По обе стороны улицы, шедшей по склону, были дома ленточной застройки. Многодетная семья, которую мы искали, жила в одном из центральных домов. Окно на втором этаже было разбито и заклеено черным мусорным пакетом. На пластиковой входной двери, стилизованной под дерево, виднелась заклеенная скотчем прорезь для писем и табличка «Осторожно, злая собака». На окне первого этажа не было занавесок, и мы могли видеть комнату целиком. Номер дома был написан на стене черной краской из баллончика.

Я постучал в дверь. Никто не открыл. Я постучал снова. Тишина.

Никола прижалась лицом к стеклу и посмотрела, есть ли кто-нибудь внутри.

– Там никого. ДЖОДИ! – закричала она, подняв голову к окну спальни. – Это доктор Хан и Никола из клиники!

Я заметил движение в окне второго этажа и снова громко постучал в дверь.

– Джоди, это доктор Хан, – сказал я громко. – Откройте дверь, пожалуйста!

Мы подождали еще несколько минут. Из соседнего дома вышла девушка в халате, хотя уже была вторая половина дня. Она курила. Я ее узнал: это была Шелли Иствуд, одна из наших пациенток.

– Все нормально, доктор Хан? – спросила она с сигаретой во рту. – Вы к Джоди?

Она затянулась и выпустила густое облако дыма.

– Здравствуйте, мисс Иствуд. Да, к Джоди. Она дома?

– До-о-ома, – протянула Шелли. – Она думает, что вы пришли с социальными работниками и не открывает.

– На самом деле мы просто привезли рождественские подарки ее детям, – объяснил я. – Вы знаете, как мы можем связаться с ней?

Шелли посмотрела на меня с подозрением, а затем кивнула и вошла в дом. Вероятно, она собиралась позвонить соседке. Мы с Николой остались ждать снаружи. Становилось прохладно. Я не планировал стоять на улице так долго, и мое хорошее настроение, связанное с исполнением роли Санты и вручением подарков, начало портиться.

– Она идет, – сказала Шелли, вернувшись на крыльцо, чтобы докурить сигарету.

Раздался звук поворачивающегося ключа. Дверь открылась, и из-за нее выглянул кусочек Джоди.

– Да?

– Джоди, я доктор Хан из клиники, а это Никола. Мы узнали, что вы не можете купить детям подарки на Рождество, поэтому мы кое-что им привезли, – сказал я доброжелательно. Джоди была похожа на робкого мышонка, подсматривающего из-за двери.

– Входите, – сказала она, открывая дверь.

Мы вошли в дом и оказались сразу в гостиной. Там стояли диван, белый пластиковый столик и стулья, которые выглядели как мебель для сада. Также можно было видеть потускневший от времени коричневый ковер, очевидно, когда-то в прошлом имевший кремовый оттенок. На полу спала собака. Она открыла один глаз, посмотрела на нас, перевернулась на другой бок и снова заснула. До злой собаки, о которой предупреждала табличка на двери, она явно не дотягивала.

– Утром мы получили сообщение от медсестры Сьюзи, – сказал я Джоди, которая выглядела напуганной. – По ее словам, у вас не получилось купить подарки мальчикам, поэтому мы с коллегами скинулись и купили им кое-что.

Не знаю, чего я ожидал. Возможно, я думал, что Джоди расплачется или хотя бы проявит какие-то эмоции. Наверное, человеческая доброта была для нее неисследованной территорией – женщина просто продолжала стоять с ошеломленным видом.

– Мальчики в школе, Джоди? – спросила Никола.

Она кивнула.

– Это хорошо. Вы можете спрятать подарки и вручить их детям рождественским утром.

Никола протянула Джоди два полных пакета. Джоди взяла их очень осторожно, словно они могут взорваться.

– Спасибо, – неуверенно произнесла женщина.

– Что ж, нам пора возвращаться в клинику. С Рождеством, Джоди. Надеюсь, мальчикам понравятся подарки.

Мы с Николой поехали на работу. Хотя Джоди не проявила никакого энтузиазма, мы все равно были рады, что передали детям подарки. Вернувшись в клинику с хорошим настроением, мы сообщили радостную новость коллегам.

Я представлял, как сыновья Джоди откроют свои рождественские подарки, и мне становилось тепло на душе. Я гордился, что мы с коллегами объединили усилия и совершили доброе дело.

Через две недели я прилетел с Тенерифе и вернулся на работу. Я хвастался свежим загаром, особенно перед теми, кто уходил в отпуск на Рождество и Новый год. В тот момент, когда ты возвращаешься в кабинет и включаешь компьютер, тебе кажется, что ты никуда не уезжал. Я сделал себе огромную кружку кофе, прежде чем приступить к чтению электронных писем. Одно из них было от медсестры Сьюзи. Сыновей Джоди изъяли из семьи. Предыдущий партнер Джоди был обвинен в сексуальном насилии, и ему запретили приближаться к детям. К сожалению, в праздники Джоди не устояла перед его очарованием и позволила мужчине остаться в доме. Социальные работники узнали об этом от Шелли, соседки Джоди. Дети теперь находились в приемной семье.

У меня сердце ушло в пятки, когда я читал это письмо. Мне легко было злиться на Джоди, но я понимал, что в неблагополучных семьях все не так просто, как кажется. Жизнь таких людей, как Джоди, может быть хаотичной, и выбор, который кажется простым одному человеку, является очень сложным для другого. В письме Сьюзи говорилось, что мальчиков изъяли из семьи сразу после Нового года. Я надеялся, что они хотя бы порадовались рождественским утром, играя с подаренными нами игрушками.

Мне было тяжело не сравнивать Джоди с Сарой и Майклом, которые шли на любые жертвы ради благополучия своей дочери, несмотря на ее особенные нужды. Однако я понимал, что нет никакого смысла сравнивать эти две семьи. Кто знает, через что прошла Джоди, раз она была готова вернуть бывшего парня в свою жизнь? Каждый старается в меру своих возможностей.

Я не знал, рассказывать ли коллегам о том, что произошло. Они были невероятно щедры, и мы очень гордились тем, что нам удалось сделать за столь короткое время. Я все же решил сообщить им о случившемся, поскольку не имел права утаивать эту информацию. Я разослал всем электронное письмо. Все огорчились, но, что самое страшное, никто не был удивлен.

Глава 13

Врач общей практики вынужден вести сложные разговоры. Редкие дни, когда мне не приходится объявлять плохие новости, или пытаться убедить пациента вести более здоровый образ жизни (обычно я сталкиваюсь с ожесточенным сопротивлением), или успокаивать пациента, пришедшего в ярость из-за необходимости сидеть в очереди.

Во время учебы мы годами постигаем загадки человеческого тела, но, начав работать, обнаруживаем, что умение правильно обращаться со словами не менее важно, чем умение пользоваться стетоскопом.

Слова имеют особое значение при работе с пациентами, страдающими хронической болью, которая может привести к множеству других проблем, например депрессии и зависимости от обезболивающих. С такими людьми нужно общаться особенно осторожно.

Одной из таких пациенток была 38-летняя Элли Уэлон, пришедшая однажды утром ко мне на прием. Я пригласил ее, в дверь постучали, и я прокричал: «Войдите!» Ручка повернулась, дверь приоткрылась и снова закрылась. Я оторвал взгляд от компьютера. Все повторилось. Я встал и открыл дверь сам.

– Спасибо, – сказала Элли, входя в кабинет. – Эти двери тяжелые, и мне сложно сохранять равновесие на костылях, когда я их открываю.

Она была права: двери действительно были массивными, мы установили их в соответствии с требованиями пожарной безопасности. Элли с трудом дошла до стула и села.

– Здравствуйте, миссис Уэлон, я доктор Хан. Чем могу помочь?

Мы с Элли ранее не встречались. Судя по ее карте, она регулярно посещала другого врача общей практики из нашей клиники, но тот сейчас был в отпуске, поэтому Элли направили ко мне.

– Полагаю, вы не смотрели мою карту? – спросила Элли, указывая на компьютер.

На самом деле я просмотрел ее. Ее беспокоила боль в спине, которая появилась шесть лет назад после падения с лестницы. Тогда ее госпитализировали с подозрением на перелом позвонка. Компьютерная томография показала, что перелома нет, но выявила несколько небольших протрузий межпозвоночных дисков. Проблема протрузии в том, что у некоторых людей она вызывает симптомы, а у некоторых – нет. В случае Элли боль не утихла со временем, как ожидалось. На самом деле она только усугубилась, и ее точная причина так и не была установлена.

– Смотрел, – ответил я. – Расскажите мне, как вы себя чувствуете.

Поскольку мы с Элли ранее не встречались, я хотел послушать ее, а не просто ознакомиться с картой. Элли попыталась повесить костыли на угол стола, чтобы они постоянно не падали на пол. После каждой попытки они соскальзывали, Элли ловила их и пробовала еще раз.

– Позвольте мне, – сказал я, забирая костыли и цепляя их за спинку пустого стула. – Теперь они никуда не денутся.

– Я пришла из-за боли в спине. Мне не стало легче от таблеток, которые мне выписали в прошлый раз. Я просто не знаю, что делать.

– Хорошо, расскажите подробнее, как ваша спина, – мягко попросил я.

– Она все время болит. Боль присутствует постоянно, и неважно, сижу я или двигаюсь. Если у меня напрягаются ноги, например при ходьбе, боль становится невыносимой, поэтому я стала ходить с ними, – сказала Элли, указывая на костыли. – Я не сплю. Из-за боли я даже не могу долго сидеть на диване.

Я видел, что Элли вот-вот расплачется. У каждого врача общей практики под рукой есть коробка салфеток, я протянул ее пациентке.

– Спасибо, – Элли промокнула слезы, еще не успевшие потечь по щекам.

В карте Элли говорилось, что за последние годы она обращалась к нескольким врачам по поводу боли в спине. Сначала она ходила к специалисту по лечению позвоночника, который порекомендовал ей укреплять мышцы поясницы с помощью физиотерапии, чтобы они снимали нагрузку с позвоночника. Физиотерапия не помогла, и Элли обратилась к анестезиологу, управлявшему специализированной клиникой по лечению боли. Он сделал ей инъекции в позвоночник, которые принесли облегчение, но лишь на короткое время. Анестезиолог отказался работать с Элли на основании того, что ее состояние не улучшалось. Затем она пришла к ревматологу, чтобы исключить заболевания, которые могли вызывать боль в спине, но это тоже ни к чему не привело. Многочисленные анализы и обследования ничего не выявили, и Элли оказалась в незавидном положении человека с необъяснимыми хроническими болями.

Я тщательно подбирал слова.

– Элли, я знаю, что вы обращались к нескольким специалистам, которые исключили определенные диагнозы, и понимаю, что мой вопрос покажется вам странным, но я хотел бы знать, что вас особенно беспокоит в отношении испытываемой вами боли?

Элли задумалась.

– Мне всего 38 лет, – ответила она. – Моей дочери девять, а сыну одиннадцать. Я не могу играть с ними. Я больше не могу провожать их в школу. Я не хочу чувствовать себя так до конца жизни.

Беспокойство Элли было оправданным. Я протянул ей еще одну салфетку.

– Что вы думаете о проведенном обследовании? – спросил я. – Боитесь ли вы, что врачи упустили диагноз?

Это был важный для меня вопрос, поскольку я хотел больше узнать о мыслительном процессе пациентки.

– Нет, я не думаю, что у меня что-то серьезное. Честно говоря, я уже и не надеюсь найти причину. Я просто хочу избавиться от боли и снова жить нормальной жизнью.

Элли перестала плакать. Теперь она была сосредоточенной.

– Влияет ли боль на ваше поведение? – уточнил я.

Элли кивнула.

– Насколько сильно?

Элли не ответила, и я попробовал другой подход.

– Элли, иногда люди с хронической болью чувствуют себя настолько плохо, что им больше не хочется жить. У вас бывают такие мысли?

Все это время я поддерживал с ней зрительный контакт. Она кивнула.

Врачи понимают, что любое хроническое заболевание, ухудшающее качество жизни пациента, пагубно влияет на настроение.

Нам приходится спрашивать пациентов о самоповреждающем поведении, которое требует незамедлительного медицинского вмешательства. Сейчас уже не считается, что вопросы о самоповреждениях могут побудить человека причинить себе вред.

– Элли, вы когда-нибудь хотели или планировали причинить себе вред?

Элли решительно закачала головой.

– Я никогда не поступлю так со своими детьми. Я хочу выздороветь ради них, – прозвучал категоричный ответ.

– Вы когда-нибудь принимали препараты, которые действительно снимали боль? – спросил я, удовлетворенный ее ответом на предыдущий вопрос.

– Мне делали инъекции, но эффект от них продлился всего две недели, после чего боль вернулась.

– Я рад, что вы пришли ко мне сегодня, Элли. Я сделаю все возможное, чтобы вам помочь. Позвольте спросить, чего именно вы от меня ждете?

– Может, вы назначите мне другие обезболивающие препараты? Таблетки, которые я сейчас принимаю, не помогают. Знаете, доктор Хан, я раньше занималась бегом и мне это по-настоящему нравилось. Я представляла на соревнованиях свою школу и даже графство. После рождения детей у меня уже не было времени на соревнования, но я состояла в клубе бегунов и участвовала в марафонах. Я не бегала уже шесть лет.

Элли уже не была во власти эмоций. Она просто пыталась объяснить мне, как сильно боль изменила ее жизнь.

– Я тоже бегаю, – ответил я. – Думаю, мне пришлось бы нелегко, если бы я не мог делать это регулярно.

– Должно же быть какое-то эффективное обезболивающее, которое я еще не пробовала!

Элли принимала три разных обезболивающих препарата. В ее карте было сказано, что ранее она пробовала и другие лекарства, но они оказались неэффективными.

Для врачей облегчение боли – это как игра, где ворота постоянно перемещают. Чтобы все получилось, нужно вести с пациентом откровенные и сложные разговоры. Когда я только начал работать врачом общей практики, у меня был выбор из нескольких обезболивающих, но со временем врачам стало больше известно о побочных эффектах нашего «излюбленного» препарата, и рекомендации изменились. Главная группа обезболивающих препаратов – это опиоиды, такие как кодеин, трамадол и морфин. Известно, что опиоидные препараты эффективно снимают боль при краткосрочном применении, однако при долгосрочном применении у пациентов возникает резистентность, из-за которой для достижения такого же эффекта приходится повышать дозу. Кроме того, они вызывают зависимость. Пугающая статистика показывает, что в США и Великобритании огромное количество людей годами принимают опиоиды, следуя рекомендациям врача. Сегодня врачи стараются назначать опиоидные анальгетики только на короткий срок и переводить тех, кто давно их принимает, на более низкую дозу.

Но в каком же положении оказываются пациенты? Большинство из них принимают эти препараты по рекомендации врачей и регулярно получают на них рецепты. Они доверяют своим врачам, но у них неожиданно выбивают почву из-под ног. Им звонят и говорят, что им нужно сократить количество таблеток, которые они принимают каждый день, а впоследствии и вовсе от них отказаться. Любые проблемы, возникающие в период отвыкания, списываются на абстинентный синдром, и пациентам советуют покрепче сжать зубы и терпеть, пока не станет легче. Безопасных альтернатив очень мало.

Большинство современных обезболивающих препаратов тоже вызывают привыкание или имеют тяжелые побочные эффекты.

Это тяжело для обеих сторон.

Я давно понял, что борьба с хронической болью – невероятно сложная задача, поэтому я посетил семинар на эту тему, проведенный врачом общей практики, которая специализировалась на работе с пациентами с хронической болью.

– Представьте, что боль как подушка, которую вы носите с собой, – сказала она. – Ее вес не такой уж большой. Когда боль вызывает депрессию, к этой подушке добавляется тяжелая книга. Бессонные ночи – это еще одна тяжелая книга. Разрыв отношений с друзьями из-за боли – еще одна книга. Когда к подушке добавляется целая стопка книг, боль становится невыносимой. Нам нужно сделать так, чтобы пациенты снова носили с собой только подушку.

Я не большой любитель философии, но я понял, какую мысль она пыталась до нас донести. Однако, если бы я сравнил боль Элли с подушкой и несколькими книгами, она наверняка дала бы мне пощечину.

– Элли, вы говорите, что боль мешает вам спать. Вас это тревожит?

– Да. Мне кажется, что ночью боль усиливается, или я просто чувствую себя более одинокой в это время. Мой муж спит, и я не хочу будить его, поэтому мне приходится лежать неподвижно. Когда я пытаюсь повернуться, чтобы устроиться поудобнее, через мой позвоночник будто бы проходит электрический разряд, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать. Ночи кажутся бесконечными.

Я сочувствовал Элли, но пришла пора поговорить с ней честно.

– Элли, назначение более сильных обезболивающих – это не всегда правильный подход, – я старался быть с ней откровенным. – Я верю, что ваша боль мучительна и что она значительно снижает качество вашей жизни. Из-за ее влияния на настроение, сон и семейную жизнь она становится еще более невыносимой, и нам нужно попытаться сделать так, чтобы боль не влияла на остальные аспекты вашей жизни.

Элли ответила не сразу.

– Но как этого добиться, если мы не устраним боль? – спросила она.

– Нужно, чтобы вы стали по-другому ее воспринимать. Мы знаем, что боль есть, но мы также знаем, что она не вызвана серьезными причинами. Нужно попытаться сделать так, чтобы она перестала быть самой важной вещью в вашей жизни, – объяснил я, наблюдая за реакцией пациентки.

– Вы хотите сказать, что я придумываю свою боль, доктор Хан? – медленно произнесла она.

– Разумеется, нет. Ваша боль абсолютно реальна, но управление ей должно быть направлено на устранение не самой боли, а ее психологических последствий.

– Но как этого добиться? – спросила Элли. Она, кажется, испытала облегчение, когда я подтвердил, что ее боль реальна.

– Вместо того чтобы назначать вам очередные обезболивающие таблетки, я бы хотел направить вас в команду «Жизнь с болью». Эти люди работают с пациентами, страдающими хронической болью, и помогают им управлять ей без препаратов.

– Они не решат, что моя боль выдуманная? – встревожилась Элли.

– Нет. Они все время работают с такими пациентами, как вы, и помогают им нормально жить со своей болью с помощью когнитивно-поведенческой терапии. Они помогут вам вернуться к тем занятиям, которые вам когда-то нравились. Вы хотите, чтобы я направил вас к ним?

– Сколько мне придется ждать консультации? – спросила женщина. Это был вопрос на миллион долларов. Национальная служба здравоохранения был перегружена по всем фронтам, но ожидание консультации специалистов «Жизни с болью» было особенно долгим.

– Надеюсь, что не слишком долго, – сказал я расплывчато. Это было лучшее, что я мог сделать. Можно обсуждать недостатки Национальной службы здравоохранения до бесконечности, но это ни к чему не приведет. Любая консультация сопряжена с неприятным периодом ожидания.

– А что мне делать, пока я жду? – спросила Элли. Это был еще один сложный вопрос.

– Из того, что вы сегодня мне рассказали, я могу прийти к выводу, что вы страдаете депрессией, вызванной болью. Вы думали об этом?

Элли кивнула.

– Да, я много об этом думаю, хотя никогда не говорила вслух.

– Возможно, вы хотите попробовать антидепрессанты или разговорную психотерапию, чтобы улучшить настроение? – предложил я. Честно говоря, ожидание сеанса разговорной терапии тоже было долгим, поэтому бедной Элли в любом случае предстояло запастись терпением.

– Разве антидепрессанты не вызывают привыкания, как и обезболивающие?

Я покачал головой.

– Антидепрессанты старого поколения вызывали, но новые препараты имеют меньше побочных эффектов, и пациенты легче от них отказываются.

Элли ничего не сказала.

– Может, я предоставлю вам о них всю необходимую информацию, а вы все обдумаете и потом снова придете на прием?

– Хорошо, если мне удастся записаться, – ответила она. Мне было нечего сказать на это.

Я дал Элли информационные буклеты об антидепрессантах и протянул ей костыли. Уходя, она поблагодарила меня, но я не был уверен, что она полностью согласна с философией «Жизни с болью».

Я сочувствовал Элли. Как и остальные мои пациенты с хронической болью, она застряла между проблемами, вызванными препаратами, и физическим дискомфортом.

Я понимал, почему некоторые пациенты считали, что риск резистентности и привыкания стоит передышки от боли. К сожалению, таблетки обладают лишь ограниченной эффективностью, и в будущем нам пришлось бы либо вернуться к этому сложному разговору, либо повысить дозу для достижения того же эффекта, что очень опасно. Эту проблему создали сами врачи, и теперь пациенты вынуждены за нее расплачиваться.

Подобные разговоры тяжелы для всех пациентов, особенно для родителей больных детей.

Следующим утром ко мне зашла администратор и сказала, что Венди и Эмили хотели бы попасть ко мне, но у меня не осталось свободного времени для записи. Они просили принять их в конце утреннего приема, и я согласился.

– Я думаю, что у нее паническая атака, – сказала Венди об Эмили, когда они вошли. – Она только что сказала, что хочет пойти домой, и заплакала. Затем она пожаловалась на боль в груди.

Несколькими часами ранее Венди и Эмили были на похоронах одного из друзей Эмили из хосписа. Это был семилетний мальчик Малик, у которого в прошлом году диагностировали лимфому. Я не был с ним знаком, но Эмили говорила о нем раньше. Поскольку они были ровесниками, в хосписе они все делали вместе. К сожалению, его состояние резко ухудшилось из-за инфекции, и, поскольку иммунная система ребенка была ослаблена, Малик скончался через три дня.

На похоронах Малика у Эмили случилась паническая атака. Я прослушал ее сердце и легкие – они были в порядке.

– Эмили, ты хочешь об этом поговорить? – спросил я девочку.

Эмили было уже семь, и теперь она больше понимала о своем заболевании сердца. Она ничего не ответила.

– Эмили, скажи доктору Хану то же, что и мне, – попросила Венди.

Тишина.

– Знаешь, Эмили, задавать вопросы совершенно нормально, особенно в такие дни, как сегодня. Думаю, у тебя накопилось много вопросов.

Она продолжала молчать.

– Ты скучаешь по Малику? – спросил я.

Она кивнула.

– Это несправедливо, да?

Она снова кивнула и что-то прошептала, но я не разобрал ее слов.

– Прости, Эмили, я не расслышал, – сказал я.

– Я тоже скоро умру? – спросила она громче.

Я посмотрел на Венди, которая мне кивнула.

Этот вопрос мне часто задавали взрослые пациенты, у которых только что обнаружили рак, но я впервые слышал его из уст ребенка. У меня сжалось сердце. Это сложный вопрос для любого врача.

– Никто не знает, когда он умрет, – начал я медленно, – но я обещаю, что всегда буду делать все возможное, чтобы ты чувствовала себя лучше. Все врачи из больницы тоже будут помогать тебе.

– Врачи и медсестры из больницы очень добры к тебе, да, Эмили? – спросила Венди.

Эмили кивнула.

– И у тебя есть замечательная мама, – добавил я. – Она тебя очень любит и никогда не оставит.

Эмили улыбнулась.

– Вы присмотрите за моей мамой, если я умру? – спросила Эмили, на этот раз еще громче. Венди удивленно посмотрела на нее. Наверное, Эмили никогда не говорила ей ничего подобного. Она закусила губу, чтобы не расплакаться.

– Конечно, мы с твоими сестрами присмотрим за ней, – пообещал я.

Мы еще немного поговорили, а затем они ушли. Я не сразу пригласил следующего пациента. Мне нужно было немного побыть одному.

Глава 14

Меня разбудило сообщение от Элисон Дэниелс. Она потеряла ключи от машины и попросила меня подхватить ее по пути на работу. Я ответил, что буду рад помочь, но заеду довольно рано, потому что планирую утром заняться бумажной работой.

Теперь я наблюдал за тем, как Элисон сушит и выпрямляет волосы в моем кабинете.

– Здесь свет лучше, – сказала она, проводя выпрямителем для волос по пряди. – Я пытаюсь отрастить волосы, чтобы можно было собирать их в хвост.

Элисон пыталась отрастить волосы, сколько я ее знал. Обычно она отращивала их до линии челюсти, а потом теряла терпение и делала короткую стрижку. Этот цикл повторялся каждые полгода.

– Я носила длинные волосы, когда была патронажной сестрой[17], – вспоминала она, глядя в зеркало.

Элисон, на тот момент уже опытная практикующая медсестра, в прошлом работала патронажной и педиатрической сестрой. Я обожал ее истории о том, как она посещала пациентов из Южной Азии. Когда она приходила домой к семьям, дети бежали наверх и кричали: «Мам, гаури пришла!» Элисон всегда над этим смеялась. «Гаури» переводится с панджаби как «белая женщина». После этого мать открывала дверь и приветствовала Элисон как члена семьи.

– Здравствуйте, Элисон! Рада вас видеть.

– Я вам не Элисон, – шутила она. – Я слышала, как вы зовете меня «гаури»!

– Нет, Элисон, дети говорят не о вас! Они имеют в виду других гаури.

– Давайте скорее посмотрим на вашего прелестного малыша, – говорила Элисон, закрывая глаза на бытовой расизм.

– Знаешь, Амир, если я когда-нибудь напишу книгу, то я назову ее «Гаури идет», – смеялась она.

Удовлетворившись видом своих волос, Элисон принялась подкрашивать глаза, в то время как я просматривал список задач. «Задачи» – это просьбы ко мне из сообщений, которые я получаю в нашей корпоративной компьютерной системе. Как правило, это запросы на обновление рецепта или вопросы от других врачей о том, как я поступил бы с пациентом на их месте. Иногда мне приходят сообщения от медсестер, приходящих домой к пациентам.

Специалисты по паллиативной помощи обратились ко мне в связи с пациенткой Рози Прайс.

История Рози была трагической. Это была 27-летняя женщина, у которой два года назад диагностировали рак шейки матки. Мы с коллегами думали, что распознали его вовремя, и направили пациентку в больницу к гинекологу-онкологу. После тяжелой операции она перенесла несколько курсов химиотерапии, из-за которой ее иммунная система сильно пострадала. Рози дважды экстренно госпитализировали в больницу с нейтропеническим сепсисом. Это означало, что уровень нейтрофилов, белых клеток крови, являющихся частью иммунной системы, был настолько низок, что организм женщины не мог противостоять инфекции. Кроме того, из-за химиотерапии сердце Рози сильно пострадало, и теперь она принимала множество препаратов.

Несмотря на все это, год назад нам стало казаться, что Рози постепенно побеждает болезнь. Специалисты из больницы считали, что она переступила рубеж и рак вошел в ремиссию. К сожалению, радость была недолгой: последующее обследование выявило, что опухоль метастазировала в мочевой пузырь, печень и легкие. Женщине предложили химиотерапию, однако она могла лишь немного продлить жизнь, а не вылечить рак. Рози была не готова снова пройти через это, поэтому она решила провести остаток жизни дома.

Меня назначили ведущим врачом Рози. У каждого нашего пациента со смертельным диагнозом есть ведущий врач общей практики. Это необходимо для того, чтобы с пациентом работал человек, который действительно хорошо его знает.

Я посещал Рози каждые две недели.

Чтобы врач имел право заполнить свидетельство о смерти пациента, необходимо, чтобы они виделись максимум за две недели до нее. В противном случае возникнут проблемы: нужно будет вовлекать коронера и объяснять, почему вскрытие не требуется.

До постановки диагноза Рози жила со своим парнем, но, когда ее состояние ухудшилось, она переехала в дом к матери и двоюродному брату. Она рассталась с бойфрендом за несколько недель до переезда. Рози утверждала, что это произошло по обоюдному согласию, но я подозревал, что она, зная о серьезности своей болезни, не хотела его держать.

В сообщении говорилось, что медсестры, специализирующиеся на оказании паллиативной помощи, хотели созвониться со мной утром. Для звонка было слишком рано, поскольку они еще не начали работать. Я решил связаться с ними позже.

Элисон закончила собираться и убрала в сумку фен и косметику.

– Амир, ты отвезешь меня домой вечером? – спросила она, смотрясь в зеркало.

– Конечно, – ответил я. Элисон ушла.

Наступило восемь часов, и пациенты стали записываться ко мне на прием. Некоторые имена были мне знакомы, а некоторые я видел впервые.

В дверь постучала администратор Никола.

– Здравствуй, Никола! Все в порядке? – поинтересовался я.

Администраторы практически никогда не заходят к врачам так рано. Они не могут уйти с рабочего места, поскольку звонки от пациентов поступают непрерывно один за другим.

– У нас небольшая проблема, и я не знаю, что делать, – садясь, призналась Никола. Она принюхалась: – Ты что, подушился?

– Это Элисон. Она собиралась здесь, потому что в моем кабинете свет лучше. Что случилось?

– Я не хочу тебя пугать, но взгляни на имя своего первого пациента в списке, – медленно сказала Никола.

Я посмотрел на экран. Моим первым пациентом значился мужчина по имени Уильям Батлер. Я не смог вспомнить, кто это, поэтому ввел его имя в поисковую строку и понял, что мы никогда не виделись.

– Он у нас относительно недавно, – объяснила Никола. – Сегодня утром он ждал в очереди вместе с остальными, и один из пациентов сообщил нам, что у него в рукаве спрятан молоток.

– Молоток? – переспросил я в изумлении.

– Так сказал пациент. Неизвестно, правда это или нет, поэтому мы не знаем, что делать.

– Я хочу просмотреть его карту, – сказал я.

Просмотрев записи его прошлого врача общей практики и письма специалистов из больницы, я не увидел ничего, что указывало бы на психические расстройства или склонность к насилию.

– Здесь все обычно, – сказал я Николе.

– Да, я тоже смотрела его карту, – ответила она. – Может, стоит вызвать полицию?

Да, работа с вооруженным пациентом сопряжена с риском, но мы ничего не знали о намерениях мистера Батлера, и все, что у нас было, это слова другого пациента. Я решил, что звонить в полицию пока не стоит.

– Пока не нужно, – ответил я.

– Хочешь, я побуду в твоем кабинете, пока ты его консультируешь? – спросила Никола.

Я задумался. Никола была очень добра, но я понимал, что это неправильно. Я знал, как заняты администраторы ранним утром. Кроме того, шовинист внутри меня не хотел, чтобы меня защищала женщина, если на меня вдруг набросятся с молотком.

– Почему бы мне не спросить его о молотке напрямую? – предложил я. – Я могу держать одну руку на тревожной кнопке.

– Ты уверен? Можно позвать Джерарда, если хочешь.

Никола, похоже, прочитала мои мысли.

– Нет, все будет нормально, я уверен, – ответил я, вовсе не будучи уверенным в этом.

– Ладно, но я буду стоять у кабинета на всякий случай, – предупредила меня Никола, уходя.

Я был втайне ей благодарен.

Уильям Батлер сказал администратору, что пришел из-за головной боли. По крайней мере, так было написано рядом с его именем. Я нажал на кнопку и пригласил его. Пациенту было 32 года, но он выглядел старше. У мужчины были светлые волосы, явно нуждавшиеся в мытье, и он был одет в толстую зеленую куртку, в рукаве которой могло быть что угодно. Его руки были испачканы землей, словно он только что работал в саду. Но страннее всего выглядела повязка у него на глазу, как у пирата. Пытаться угадать его намерения, глядя только в один глаз, было еще сложнее. Уильям Батлер сел напротив меня.

Я не знал, стоит ли мне спрашивать о молотке напрямую. Возможно, мне следовало сначала познакомиться с ним и завоевать некоторое доверие, а уже затем спросить. Если бы я с ходу огорошил мужчину вопросом, а он действительно оказался опасным человеком, то я мог разозлить его и спровоцировать нападение. Я решил подождать.

– Здравствуйте, мистер Батлер, я доктор Хан, – сказал я максимально дружелюбно. – Чем могу помочь?

Я решил, что нельзя шарахнуть молотком по голове человека, который разговаривает с тобой столь доброжелательно.

– Я пришел из-за головных болей, – сказал Уильям. – Мой прошлый врач назначил мне препарат, и мне нужен повторный рецепт.

Уильям Батлер разговаривал абсолютно нормально.

– Хорошо. Расскажите мне о своих болях.

– Они мучают меня годами. Мой прошлый врач сказал, что это мигрень, и назначил таблетки, которые я каждый день принимал для профилактики.

Уильям говорил как абсолютно адекватный человек. Его слова соответствовали написанному в карте.

– Таблетки вам помогают?

– Да, если я принимаю их непрерывно, – сказал Уильям. – Если я перестаю их пить, боли возвращаются.

– Бывают ли у вас проблемы с настроением из-за болей? – осторожно уточнил я. Возможно, у Уильяма был психоз, который ранее не проявлялся.

– Нет.

– Бывает ли, что вы слышите голоса, указывающие вам, что делать? – спросил я.

Уильям явно смутился.

– Это совершенно обычный вопрос, который мы задаем всем, – добавил я (всем, у кого в рукаве спрятан молоток).

– Нет, конечно, – ответил он, нахмурившись.

– Из-за головной боли у вас возникает желание причинить вред себе или другим людям? – продолжил я.

– Доктор Хан, я не хочу показаться грубым, но мой прошлый врач не задавал таких вопросов, когда я рассказывал ему о головной боли, – сказал Уильям. Он начал терять терпение.

Мне вовсе не хотелось злить вооруженного человека, поэтому я решил сменить тактику.

– Простите, мистер Батлер, я задаю эти вопросы, потому что вы мой новый пациент. Я вижу, что вам назначали пропранолол. Прежде чем выписать на него новый рецепт, мне нужно измерить ваше артериальное давление[18].

Я его перехитрил. Теперь мужчине нужно было снять куртку, чтобы я мог измерить его давление.

– Мне нужно ваше плечо, – сказал я, разворачивая манжету тонометра и надевая на шею стетоскоп.

Уильям Батлер кивнул, расстегнул куртку и повесил ее на спинку стула. На нем был поношенный серый свитер, и он весьма странно держал левую руку. Я присмотрелся и решил, что у него явно что-то спрятано в левом рукаве.

Он неловко придерживал свитер левой рукой, доставая из рукава правую.

– Будет удобнее, если вы достанете левую руку, поскольку манжета не достанет до правой, – сказал я.

Это была правда. Тонометр крепился к стене, и левая рука мистера Батлера была ближе к нему. Он посмотрел на тонометр и кивнул.

После этого он правой рукой вытащил из рукава большой молоток и осторожно положил его на стол. Я посмотрел сначала на молоток, а затем на мистера Батлера, невозмутимо ожидавшего, когда ему измерят давление.

– Мистер Батлер, это молоток, – произнес я медленно.

– Ну да.

– Такие вещи нельзя приносить в клинику, поскольку они считаются оружием, – сказал я, держа одну руку над тревожной кнопкой.

– Оружием? Это молоток, а не оружие, – удивился пациент. – Вы будете измерять давление или нет? Это самая странная консультация в моей жизни.

Прежде чем я успел ответить, в дверь постучали. В кабинет вошли Никола и охранник Джерард.

– Мы услышали шум и хотели узнать, все ли в порядке, – сказала Никола, глядя на меня.

– Шум? Никакого шума не было, – в недоумении возразил мистер Батлер.

Честно говоря, он был прав, и никакого шума не было.

– Спасибо, Никола. Мистер Батлер как раз собирался объяснить, зачем он принес молоток на прием к врачу, – я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Теперь, когда прибыла помощь, я почувствовал себя увереннее.

– Он нужен для моей лошади! – сказал мистер Батлер, не понимая, зачем в кабинете собрались все эти люди.

– Для лошади? – теперь настала моя очередь удивляться.

– Да, для лошади, на которой я приехал, – ответил Уильям. – Она ждет на заднем дворе клиники.

– Но зачем вам молоток для лошади? – спросила Никола.

– Я вбиваю в землю колышек, чтобы привязать ее, – сказал Уильям. Мы продолжили непонимающе смотреть на него. – Так она не убежит! – пришлось добавить ему.

Мистер Батлер, казалось, был в отчаянии.

– Ясно, это все объясняет, – сказал я после короткой паузы. – Спасибо, Никола и Джерард, все в порядке.

Никола смутилась, а Джерард, казалось, был потрясен.

– Что ж, произошло небольшое недоразумение, мистер Батлер. Один из пациентов сообщил, что у вас молоток в рукаве, и мы не знали, какие у вас намерения.

– Это объясняет странные вопросы, которые вы мне задавали, – сказал он.

– Да, – ответил я. – К нам нечасто приезжают пациенты на лошадях.

– Я езжу не в седле, а в телеге, – пояснил Уильям.

– Это неважно, вы все равно первый такой пациент. Простите, что так вышло. Измерим давление? – спросил я, желая поскорее сменить тему разговора.

Уильям спокойно отреагировал на инцидент и ушел с рецептом на пропранолол.

Со своей следующей пациенткой я был хорошо знаком. Это была Венди Эшворт, которая хотела поговорить об Эмили.

Эмили теперь было десять, и у нее все складывалось не очень хорошо. Девочка переросла шунт, который ей установили в пятилетнем возрасте. Сердцу Эмили приходилось усиленно работать, чтобы перемещать насыщенную кислородом кровь по телу, и из-за чрезмерного напряжения оно ослабло и стало работать менее эффективно. Легкие тоже перенапрягались, из-за чего артериальное давление в них повысилось до опасных показателей.

Жидкая часть крови, которая должна была циркулировать по телу в сосудах и не выходить оттуда, стала скапливаться в межклеточном пространстве. Стопы и лодыжки девочки начали отекать. Из-за скопления жидкости в легких ей стало еще труднее дышать. Она неделями не ходила в школу и отстала от одноклассников. Венди возила ее в больницу и оставалась там рядом с ней, если ее дочь была слишком слаба, чтобы поехать домой. Это негативно сказывалось на них обеих.

– Врачи говорят, что ей требуется пересадка сердца, – сказала Венди, пришедшая на прием одна. – Ее внесли в список кандидатов, и теперь мы ждем, когда появится донорское сердце.

Мы оба понимали, что это значит.

Эмили требовалось сердце ребенка приблизительно одного с ней возраста. Какие-то храбрые родители должны были принять самое сложное в мире решение в самое тяжелое время в своей жизни.

Я видел бригаду трансплантологов в больнице и даже представить себе не мог, насколько трудно им было разговаривать со скорбящими семьями о донорстве органов. Я понимал, насколько это важно и как не хватает органов тем, кто отчаянно в них нуждается. Дети и взрослые умирали, вовремя не получив донорский орган. Сложные разговоры, которые вели трансплантологи, каждый день спасали жизни.

– Если в ближайшее время ей не пересадят сердце, мы можем ее потерять, – сказала она. Венди позволила себе поплакать, но потом вытерла слезы и извинилась.

– Думаю, если кому-то и позволено плакать, так это вам, – ответил я.

К сожалению, у нас не осталось вариантов лечения.

– Она задыхается, даже когда идет из одной комнаты в другую. Нужно, чтобы она двигалась, иначе лодыжки отекут еще сильнее. Мне так трудно понять, что правильно, а что нет. Мы все очень устали.

Эмили просыпалась ночью из-за проблем с дыханием. Она принимала препараты, которые препятствовали скоплению жидкости и контролировали работу сердца, но ей все равно было тяжело.

Венди всегда была против антидепрессантов, но сегодня она была настроена иначе.

– Я думаю, что у меня депрессия, доктор Хан, – призналась она. – Я делаю все, что в моих силах. Я вожу Эмили по больницам. Мы были в Ньюкасле, Шеффилде, Лондоне, Бристоле – везде. Я молюсь каждый вечер, и я даже стала снова ходить в церковь, но все бесполезно. Я боюсь, что лучше не станет.

Я ничего не ответил.

– У меня опускаются руки, – сказала Венди и посмотрела на меня. – Я думаю, что она умрет.

– Нет, Венди, этого никто не знает. Депрессия лишает вас надежды, – возразил я. – Любой человек впал бы в депрессию, если бы пережил то же, что и вы.

Она опустила глаза и молчала.

– Я знаю, что в прошлом вы отказывались от антидепрессантов, но я действительно считаю, что вам следует задуматься об их приеме.

– Я тоже, – кивнула Венди.

Она обещала вернуться через две недели и сказать, помогают ли ей препараты. Я попросил ее сразу сообщить мне, если им вдруг позвонят трансплантологи, и она обещала это сделать.

Пока я заполнял карту Венди, на экране моего компьютера всплыло мгновенное сообщение от медсестры Филиппы. Из-за ситуации с мистером Батлером я совсем забыл ей позвонить.

У нас были хорошие рабочие отношения с медсестрами, которые занимались оказанием паллиативной помощи. Честно говоря, они брали на себя большую часть забот по уходу за умирающими пациентами. Они обращались к нам только в крайних случаях, поскольку практически все могли сделать самостоятельно.

– Здравствуй, Филиппа, это Амир. Прости, что я не перезвонил, утро выдалось очень занятым.

– Ничего страшного, я привыкла преследовать врачей, – пошутила Филиппа. – Я звоню насчет Рози Прайс. Администратор сказала, что ты ее ведущий врач.

– Да, все верно.

– У нас возникли проблемы с ее препаратами, особенно с морфином, – продолжила Филиппа. – Одной упаковки не хватает.

– Не хватает? Что ты имеешь в виду?

Бывает, рецепты на препараты теряются по пути от клиники до аптеки или пациент говорит, что ему вообще не приносили препарат. Мы можем довольно легко проверить, был ли препарат отпущен аптекарем и передан пациенту, после чего мы спрашиваем пациента, что он сделал с препаратом. Переход от зеленых бумажек к электронным рецептам упростил врачам задачу, поскольку теперь мы можем отследить любой рецепт.

Некоторые лекарства, например от гипертонии или астмы, мы можем легко заменить, но другие, например обезболивающие и снотворные, вызывающие привыкание, заменить не так просто. Бесчисленное количество раз я слышал истории про забытый в автобусе диазепам[19] и габапентин[20] или про «друга», по ошибке забравшего их зопиклон[21]. Я довольно рано узнал, как ценятся на улице вызывающие зависимость медикаменты, и очень серьезно относился к подобным рассказам.

– Два дня назад из аптеки доставили упаковку из десяти ампул, – сказала Филиппа. – Ее должно было хватить на неделю. Мы, как всегда, убрали ее в сейф для препаратов в доме Рози. Когда ночью нам позвонила ее мама с просьбой ввести Рози морфин, мы приехали и увидели, что его нет. Недоставало только морфина, циклизин[22] и галоперидол[23] были на месте.

Рози была прикована к постели. Поскольку она не всегда находилась в сознании, медсестры могли понять, больно ей или нет, только когда переодевали ее или меняли постельное белье. Если лицо женщины искажала гримаса или она начинала стонать, это означало, что мы неадекватно контролируем боль пациентки.

К сожалению, рак может вызывать страшные боли. Распространяясь и разрастаясь, он давит на органы, нервы и болевые рецепторы, вызывая боль, которую здоровый человек не может себе даже представить.

Большинство препаратов Рози получала через инфузионную помпу, которая постоянно вводила лекарства ей под кожу. В ее организм непрерывно поступали болеутоляющие средства, а также лекарства, устраняющие тошноту и расслабляющие мышцы.

Ампулы, о которых говорила Филиппа, использовались дополнительно, если у Рози начинались сильные боли, с которыми не справлялись препараты, поступающие из инфузионной помпы. Некоторые из них, в том числе морфин, должны были храниться в сейфе, ключи от которого были только у медсестер, оказывавших Рози паллиативную помощь.

– Ты хочешь сказать, что кто-то достал их из сейфа? – спросил я неуверенно. – Как это возможно?

– Когда мы приехали ночью, замок был взломан и морфин пропал, – сказала Филиппа.

– Взломан? Но ведь Рози живет только с матерью и двоюродным братом?

– Да, все верно.

Мне потребовалось время. Я должен был переварить услышанное.

– Кто-нибудь приходил к ним за последние сутки? – спросил я. – Друзья? Родственники?

– Утром я говорила с миссис Прайс, и она сказала, что вечером к ним заходил Мейсон, друг Джека, двоюродного брата Рози.

Филиппа резко замолчала.

– Филиппа?

– Миссис Прайс и Джек не зарегистрированы в нашей клинике, да, Амир?

– Нет, – ответил я. – Почему ты спрашиваешь?

Вообще, дом матери Рози находился за пределами территории, которую обслуживала наша клиника. Когда Рози жила со своим парнем, ее дом располагался недалеко от клиники, поэтому она была у нас зарегистрирована. Когда состояние Рози ухудшилось и ей пришлось переехать к матери, мы сказали ей, что она может оставаться нашей пациенткой, что ее вполне устраивало. Ее мать и двоюродный брат были зарегистрированы в клинике по месту жительства.

– В основном за Рози ухаживает миссис Прайс, – продолжила Филиппа. – Она ее моет, переодевает и даже берет на себя часть наших обязанностей. Обычно миссис Прайс сразу звонит нам, если ее что-то беспокоит, и это странно, что она не заметила взломанного замка на сейфе. На такое она бы точно обратила внимание.

Мне казалось, что Филиппа бросает за собой хлебные крошки, чтобы я за ней следовал, но я все равно до конца не понимал, к чему она клонит.

– Филиппа, неужели ты думаешь, что препарат взяла миссис Прайс? – воскликнул я. Это меня шокировало. Мы с миссис Прайс виделись несколько раз, и я бы никогда не подумал, что она способна украсть лекарства дочери.

– Нет, Амир, не думаю, но у меня есть сомнения по поводу Джека. Мы знаем, что он курит марихуану дома. Мы чувствуем ее запах, когда приходим, и в прошлом он употреблял наркотики. Вполне возможно, что это он взял морфин.

– Ничего себе, – выдохнул я.

Мне нужно было немного времени, чтобы переварить услышанное. Я еще ни разу не сталкивался с тем, чтобы родственник пациента украл его лекарства, пока тот умирал этажом выше.

– Ты уже говорила об этом с миссис Прайс или Джеком?

– Еще нет, – сказала Филиппа, – но, если это правда, нам придется обратиться в полицию. Я собираюсь пойти к ним сегодня и поговорить с ними обоими, и я надеюсь, что ты сможешь пойти со мной.

У меня, похоже, не было выбора. В любом случае мне нужно посещать Рози каждые две недели, поэтому я мог сделать два дела за один раз.

– Может, встретимся после утреннего приема? – предложил я.

– Хорошо, тогда встречаемся у дома Рози, а войдем уже вместе, – ответила Филиппа и повесила трубку.

Рози жила в коттедже с тремя спальнями. Она прожила с матерью последние три месяца, два из которых оставалась прикованной к постели. В ее крошечную комнату поместились лишь двуспальная кровать и комод. В углу стоял маленький телевизор, который был постоянно включен. Миссис Прайс говорила мне, что голоса из телевизора успокаивают Рози.

Войдя в дом, мы сразу оказались в гостиной. Джек впустил нас, пробормотал «здравствуйте» и ушел в заднюю часть дома. Филиппа была права: в доме действительно пахло марихуаной. Миссис Прайс спустилась на первый этаж.

– Здравствуйте, доктор Хан и Филиппа! Садитесь, – сказала она, указывая на диван.

– Как у вас дела, миссис Прайс? – спросил я.

– Знаете, доктор Хан… – начала было она и замолчала. Правда в том, что я не знал. Ты никогда этого не узнаешь, если тебе не доведется ухаживать за своим умирающим ребенком.

– Рози комфортно? – спросил я.

Миссис Прайс прикусила нижнюю губу и кивнула.

– Хотите чаю? – предложила она. Мы оба отказались.

– Миссис Прайс, мы пришли поговорить с вами о пропавшем препарате, – сказала Филиппа. Миссис Прайс снова кивнула. Она играла с обручальным кольцом, снова и снова проворачивая его на пальце. Вероятно, когда-то в ее жизни был мистер Прайс, но я никогда о нем не спрашивал. Теперь он точно с ней не жил.

– Миссис Прайс, для нас самое важное, чтобы Рози было максимально комфортно, – объяснил я. – Медсестры должны быть уверены, что у вас дома есть необходимые лекарства на случай, если у Рози резко усилится боль. Если препаратов не будет, она не сможет получить обезболивание.

Миссис Прайс снова кивнула.

– Вы знаете, кто мог взломать замок и забрать препарат? – спросила Филиппа. Наш разговор уже походил скорее на допрос в участке, чем на врачебную консультацию. Филиппа, вероятно, подумала о том же, поскольку она добавила, что мы просто желаем Рози добра.

В ответ тишина. Миссис Прайс подняла глаза к потолку.

– Этого больше не повторится, – сказала она тихо. – Я прослежу.

– Спасибо, миссис Прайс, но нам все равно нужно знать, кто взял препарат, – настаивала Филиппа.

Миссис Прайс покачала головой, и ее глаза наполнились слезами.

– Вам лишь нужно знать, что этого больше не повторится. Вы можете хранить препарат здесь. Он никуда не денется.

Филиппа посмотрела на меня, желая, чтобы я что-то сказал.

– Миссис Прайс, вы проводите меня к Рози? – спросил я. Она явно испытала облегчение, что я сменил тему, и дала знак следовать за ней.

Рози была без сознания. Миссис Прайс села на край кровати и взяла дочь за руку.

– В последний раз Рози открывала глаза два дня назад. Интересно, голодна ли она? Она ничего не ела почти две недели. В последний раз она пила три дня назад. Может, ее мучает жажда?

– Благодаря препаратам она не испытывает неприятных ощущений, – сказал я.

Волосы Рози были идеально расчесаны и заплетены в косу. Миссис Прайс заметила, что я смотрю на них.

– В детстве она любила, когда я их так заплетала. Она выглядит такой молодой, даже сейчас.

– Она действительно очень молода, миссис Прайс, – сказал я честно. Рози была младше меня, и все это казалось жутко несправедливым. Миссис Прайс кивнула.

– Что вы будете делать с пропавшим препаратом?

– Согласно протоколу, мы должны сообщать в полицию о пропаже любых контролируемых веществ, – ответил я. – Однако полицейские обычно спрашивают нас, насколько мы хотим продвинуть дело.

– И как далеко оно продвинется? – спросила она, явно встревожившись при упоминании о полиции.

– Я точно не знаю, миссис Прайс. Мне нужно посоветоваться с другими врачами и медсестрами из нашей клиники. Мы все знаем, как хорошо вы ухаживаете за Рози, и даже представить себе не можем, через что вам пришлось пройти.

Я посмотрел на миссис Прайс. От нее слегка пахло сигаретами и парфюмом. Хотя она была очень занята уходом за Рози, ее волосы были собраны в безупречный пучок, а губы накрашены светло-розовой помадой. На ногтях был маникюр.

– Я могу пообещать, что этого больше не повторится, – повторила она.

– Вполне возможно, что вашего обещания будет достаточно. Я, правда, не знаю.

Филиппа сказала, что она обсудит этот случай со своим консультантом, а я пообещал миссис Прайс позвонить ей после того, как я поговорю с коллегами.

Я искренне верил, что миссис Прайс проследит, чтобы морфин больше не пропадал из сейфа. Рози должна была умереть в течение нескольких дней, поэтому я не хотел травмировать миссис Прайс заявлением в полицию и арестом племянника. У нас не имелось доказательств, что это сделал именно он, хотя все и так это прекрасно понимали.

Когда я вернулся в клинику, мне удалось обсудить случившееся с двумя коллегами. Никто из них ранее с таким не сталкивался. Мы решили, что полицию следует поставить в известность, но не хотим давать ход этому делу. Я позволил Филиппе, и она сказала, что они с коллегами пришли к такому же выводу. Она должна была позвонить в полицию и сообщить мне, что еще я должен сделать. Я почувствовал облегчение: мне совсем не хотелось говорить миссис Прайс, что мы будем выдвигать обвинения. Теперь мне предстояло выполнить гору бумажной работы.

В 18:30 в мою дверь постучали. Это была Элисон.

– Карета готова? – спросила она. Я тупо посмотрел на нее. – Ты везешь меня домой, забыл?

– Ах да, сейчас я закончу с бумажной работой, и мы поедем, – сказал я. Элисон села.

– Что у тебя сегодня на ужин? – поинтересовалась Элисон. Она вечно сидела на диете и была одержима тем, что едят другие люди.

– Я еще не решил. У меня осталась овощная лазанья, может, доем ее, – ответил я, радуясь нормальному вопросу.

– Я буду салат, но мне нужно приготовить что-то более сытное для Маркуса, – сказала Элисон. – Еще мне нужно выгулять собак, когда я вернусь. Не хочешь составить мне компанию?

Я дописал последнее направление и выключил компьютер. Мне бы очень хотелось прогуляться по лесу после настолько тяжелого дня, но я уже договорился встретиться с Дэниелом.

– Я бы с удовольствием, Элисон, но я сегодня встречаюсь с Дэниелом.

– Твоим другом из Йорка? Как у него дела?

– Думаю, что нормально. Я с нетерпением жду встречи с ним.

Честно говоря, я не знал, как у него дела на самом деле, поскольку мы довольно давно не общались. Мне было интересно узнать, как он.

В тот вечер мы с Дэниелом встретились в кофейне. Я старался не встречаться с ним там, где продавали алкоголь, поскольку он стал значительно больше пить после того ужасного инцидента, произошедшего пять лет назад. После смерти маленького мальчика началось коронерское расследование, в котором семья ребенка принимала активное участие. По словам Дэниела, коронер не нашел доказательств того, что у мальчика были признаки пневмонии уже при первом обращении к врачу. В результате профсоюз заключил с родителями мальчика мировое соглашение.

Хотя я поддерживал Дэниела на протяжении всего расследования, я не мог забыть о том, что в центре всего этого стояли убитые горем родители. Они потеряли своего маленького сына, а теперь были вынуждены вновь переживать случившееся в коронерском суде. Это было ужасно.

Когда расследование завершилось, Дэниел вернулся на работу. Ему было трудно. Коллеги старались даже не упоминать о его длительном отсутствии, из-за чего он чувствовал себя неловко. Естественно, он стал сомневаться в своей компетентности. Мы периодически затрагивали эту тему, но он неохотно ее обсуждал. Казалось, Дэниел просто храбрился. Когда мы сели и заказали кофе и пирог, я спросил, как у него дела.

– Ну, ты сам знаешь… – начал он, не глядя мне в глаза.

– Нет, расскажи мне, – мне хотелось, чтобы на этот раз он высказался.

Он тяжело вздохнул.

– Этот инцидент и расследование…

– Я слушаю.

– Я даже не знаю. Я на пороге серьезного решения, Амир.

– Какого?

– Я не думаю, что смогу и дальше работать врачом. Я никого не виню в том, что произошло, но я каждый день испытываю стресс во время приема и боюсь допустить другую ошибку.

– Да, так иногда кажется. Я рад, что теперь ты хотя бы моешь волосы.

– Раньше мне было не до них, – улыбнулся он.

Мне было приятно видеть, как он улыбается, но напряжение с лица Дэниела никуда не ушло. Мы поговорили, и я попытался убедить друга, что его чувства нормальны и что он подходит для своей работы. Я не был уверен, что у меня это получилось. Наевшись лимонного пирога, мы договорились поскорее увидеться в следующий раз. Мы всегда обещали это друг другу, но не держали слово.

После нашей встречи я задумался о том, что сказал Дэниел.

Работа врача сложна и сопряжена с грузом ответственности, но ведь мы знали об этом, когда поступали в медицинскую школу. Проблема в том, что обязанности врача общей практики расширяются каждый день, что приводит к нездоровой рабочей нагрузке.

Мой день начался с абсурдного недоразумения мистера Батлера и закончился трагедией Рози Прайс. Существует не так много профессий, в которых ты сталкиваешься со столькими сторонами человеческой жизни за один день. Это значит, что врачи общей практики работают на пределе своих возможностей и пытаются принимать судьбоносные решения под огромным давлением. Мы никогда точно не знаем, чем вызваны симптомы пациента: обычным вирусом или опасным для жизни заболеванием. Молоток тоже может быть как инструментом, чтобы привязать лошадь, так и смертельным оружием.

Глава 15

У людей есть множество причин избегать госпитализации. Кто-то не хочет находиться в незнакомой обстановке или боится подхватить инфекцию в переполненном отделении. Некоторых пугает запах антисептика, писк аппаратов и близость к страданиям других людей. Давайте начистоту: никто из нас не захотел бы ложиться в больницу, если бы этого можно было избежать. Однако страх некоторых людей настолько силен, что он создает серьезные проблемы в тех случаях, когда госпитализация неизбежна. Я вспомнил об этом, когда ко мне в один день обратились два совершенно разных пациента, по личным причинам оказывавших ожесточенное сопротивление госпитализации.

Существуют негласные законы, регулирующие каждый визит врача на дом к пациенту. Никто о них не говорит, но они есть. Спросите любого медицинского работника, который приходит домой к лежачим больным. В тот день сработал первый закон: «Если вы ищете дом 23 на улице Сент-Хелен-Корт, то вы найдете дома 21 и 25, но не увидите дом 23 до тех пор, пока не проедете по улице туда и обратно несколько раз под бдительным взором местных жителей».

У меня было плохое настроение. С предыдущим пациентом сработал второй закон: «Вам придется ждать не менее 15 минут на пороге дома престарелых, прежде чем кто-то из сотрудников посчитает вас достойным войти». Точнее, я прождал 17 минут, и в итоге мне пришлось позвонить администратору и сказать, что я много раз звонил в звонок, на улице льет дождь и мне очень нужно попасть внутрь, чтобы осмотреть пациента. Вежливая женщина-администратор извинилась и сказала, что все сотрудники были на собрании.

Я снова проехал мимо 21-го дома на улице Сент-Хелен-Корт. Вдруг 23-й дом скрывается в переулке, который я пока не заметил? Нет, никакого переулка не было. Я попытался позвонить пациентке, чтобы узнать, как добраться до ее дома, но никто не снял трубку. Спутниковый навигатор продолжал повторять, что я уже прибыл на место назначения. Я его выключил.

Я посмотрел на дома 21 и 25. Я точно не замечал чего-то очевидного. Может, здесь все было как в книгах о Гарри Поттере, и мне нужно было произнести заклинание, чтобы два дома расступились и я увидел между ними дом 23? «Было бы круто», – подумал я.

Мне необходимо было попасть к пациентке, а затем успеть в клинику к началу вечернего приема. Дом 23 должен был срочно появиться. Неподходящее время для праздных мыслей о волшебстве.

В нескольких метрах от меня, на автобусной остановке, я увидел пожилую женщину. Я подъехал к ней и опустил стекло:

– Извините, вы не знаете, где дом 23?

Шел дождь, и на женщине был надет плащ и пластиковый капор, из-за чего она напоминала мне британскую королеву. Женщина незамедлительно открыла пассажирскую дверь и залезла в машину.

– Спасибо, я простояла на остановке почти полчаса, вы святой человек! – сказала она, пристегиваясь.

Я просто уставился на нее, слишком шокированный, чтобы что-то сказать.

– Вы в порядке? – спросила она, словно это я вел себя странно.

– Чем я могу помочь? – ответил я, максимально отдалившись от нее.

– Если вы подбросите меня в город, будет замечательно. Я, должно быть, опоздала на свой автобус, и мне нужно вернуться домой, пока не стемнело, – сказала женщина. Теперь ей было вполне комфортно. – Здесь есть подогрев сидений? В машине моего сына есть. Нужная вещь в холодное время года.

Я кивнул и включил подогрев сидений.

Я начал думать, что Сент-Хелен-Корт – это действительно волшебная улица, где дома появляются из ниоткуда и пожилые женщины сами садятся в машины к незнакомцам.

Я провел быстрый анализ рисков: этой женщине было не менее 70 лет и вероятность того, что она меня убьет или изнасилует, была очень низкой. Теперь, когда я включил подогрев сидений, мне было уже неловко выставлять ее на улицу под проливной дождь.

– В город? – спросил я. – Куда именно?

– Если вы подбросите меня до универмага «Дебенхэмс», будет просто отлично.

Я завел двигатель, и мы поехали.

– Я искал дом 23, но так и не смог его найти, – сказал я женщине.

– У всех с ним проблемы. Нужно зайти во двор перед домом 25 и спуститься по лестнице.

– Спасибо, – ответил я.

– Вы врач?

Она, наверное, заметила, как я вздрогнул от неожиданности.

– Из вашей сумки торчит стетоскоп, – пояснила она, указывая на заднее сиденье.

– Да, я врач общей практики.

– Мне никогда не удается записаться к своему врачу. Думаю, я умру до того, как попаду на прием. Какое счастье, что я здорова, как двадцатипятилетняя.

– Поверьте, мы очень заняты. Если вы не можете попасть на прием, это значит, что врач занят другими пациентами.

– О, я знаю! Я представляю, как вы заняты. Остановите здесь, пожалуйста! – попросила она, когда мы подъехали к универмагу, и вышла из машины. – Не забудьте: заходите во двор перед домом 25 и спускаетесь по лестнице.

Она закрыла дверь и побрела по своим делам.

Таинственная незнакомка оказалась права: дом 23 располагался в подвале дома 25. Я постучал в дверь.

Одри Гулер было 42 года, и она жила одна. Когда я увидел ее возраст, я удивился, что ей позволили вызвать врача на дом. Как правило, визиты на дом одобряли только пожилым или умирающим пациентам. Просмотрев ее карту, я увидел, что у Одри рассеянный склероз и что она прикована к креслу-коляске. Рассеянный склероз – это одно из тех жестоких заболеваний, что поражают совершенно здоровых людей. После периода сильной усталости, боли и слабости человека парализует, и он становится подвержен всевозможным инфекциям.

Одри вызвала меня, потому что у нее было затруднено дыхание. Я последовал за ней в гостиную. Весь дом был адаптирован для человека в инвалидном кресле.

– Хотите чашечку чая? – спросила Одри. Из-за рассеянного склероза она могла только шептать, и мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать ее слова.

– Нет, благодарю, – ответил я. – Я и так пью слишком много кофе и чая в клинике. Расскажите мне о своем дыхании.

– Вчера мне стало тяжело дышать. У меня не было ни кашля, ни жара. Обычно я сразу понимаю, что у меня инфекция дыхательных путей и что мне нужны антибиотики.

Оперевшись на руки, Одри переместилась из кресла-коляски в обычное кресло.

– Вы курите? – спросил я.

– Нет, никогда не курила.

– У вас бывают боли в груди?

– Иногда, когда я делаю глубокий вдох, – сказала женщина. Чтобы это доказать, она сделала глубокий вдох и указала на правую нижнюю часть грудной клетки. – Болит вот здесь.

Я кивнул.

– Вы позволите прослушать ваши легкие? – спросил я.

Теперь была очередь Одри кивать.

В легких Одри было чисто, но ее дыхание было затруднено. Я нажал на грудную клетку, чтобы проверить, будет ли Одри больно, но она ничего не почувствовала. Я достал пульсоксиметр и надел его на указательный палец пациентки. Он быстро замигал, а затем на экране появился результат: 88 %. Плохо.

У большинства людей со здоровыми легкими содержание кислорода в крови превышает 95 %. Даже у тех, кто испортил легкие курением, результат обычно около 92 %.

С легкими Одри произошло что-то, из-за чего они не могли насыщать кровь кислородом должным образом.

– Могу я взглянуть на ваши ноги, Одри? – спросил я. У меня появилась догадка.

– Вам придется снять с меня пижамные штаны. Я сама не могу.

Я посмотрел на лодыжки Одри и заметил, что из-за отека левая выглядела гораздо толще правой. Я спросил, заметила ли она это.

– Честно говоря, я уже много лет практически не чувствую ног. Я бы никогда не заметила, что одна толще другой.

«Вполне логично», – подумал я.

– Одри, я думаю, что у вас тромб в ноге, то есть тромбоз глубоких вен. Скорее всего, кусок этого тромба оторвался и попал в легкие.

Я сделал паузу, давая Одри время осмыслить сказанное. Врачи предоставляют пациентам информацию маленькими кусочками, позволяя им переварить первый кусок, прежде чем перейти ко второму.

– Это называется тромбоэмболией легочной артерии, – продолжил я, – при которой могут возникать боль в груди и трудности с дыханием.

– Это как-то связано с рассеянным склерозом? – уточнила Одри.

– Возможно. Менее мобильные люди больше склонны к тромбозу глубоких вен, поэтому рассеянный склероз мог этому способствовать.

– Как он лечится?

– Сначала нужно подтвердить диагноз. Поскольку тромбоз глубоких вен потенциально опасен для жизни, вы поедете в больницу, где вам сделают томографию и дадут разжижающие кровь препараты.

Одри ничего не сказала.

– Одри?

– Я не поеду в больницу, – ответила она равнодушно.

– Одри, я понимаю, что больница – неприятное место для людей с физическими особенностями. Я обязательно предупрежу врачей, и вам не придется ждать в отделении неотложной помощи. Вас отвезут туда сразу.

– Доктор Хан, спасибо за беспокойство, но я не поеду в больницу.

Наш разговор развивался не очень хорошо. Одри имела полное право отказаться от госпитализации, но тромбоэмболия легочной артерии могла ее убить. Теоретически я мог бы назначить ей разжижающие кровь препараты, но диагноз могла подтвердить только компьютерная томография грудной клетки.

– Одри, почему вы не хотите поехать в больницу? – спросил я.

– Я не могу оставить кота, – призналась женщина. – Знаю, вы скажете, что это глупая причина, но мой кот очень важен для меня, и я не могу оставить его одного.

Одри указала на угол комнаты, где на подушке спал весьма упитанный кот. Как я не заметил его раньше?

– Я не считаю это глупой причиной, – сказал я. Это был не первый раз, когда пациент отказывался оставлять своего питомца без присмотра. – Есть ли у вас человек, который сможет заходить раз в день и кормить его, пока вы находитесь в больнице?

– Нет, я не оставлю его одного так надолго. Ему будет одиноко. Ему нужно с кем-то жить.

– Может ли его взять кто-то из ваших родственников?

– Мама живет в Бирмингеме. У меня больше нет родственников.

– А из друзей?

Она покачала головой.

Я усиленно думал. Мы должны были найти решение этой проблемы.

– Если хотите, я могу посмотреть местные кошачьи гостиницы. Его можно оставить там на несколько дней.

– Я не оставлю его в гостинице. Он боится других котов.

– Что насчет ваших соседей из дома 25? Вы в хороших отношениях?

Одри открыла рот, чтобы что-то сказать, а затем снова его закрыла.

– Одри, послушайте меня. Если у вас действительно тромбоэмболия легочной артерии, она может оказаться смертельной. Кто в таком случае будет присматривать за…

– Джейкобом, – сказала Одри.

– Джейкобом. Пусть лучше он проведет пару дней с соседями сверху, чем остаток жизни в приюте для кошек.

Одри вздохнула.

– Думаю, я могу попросить Катрину, соседку сверху, присмотреть за ним. Это ведь только на пару дней, да?

– Скорее всего, – ответил я расплывчато.

Я написал письмо, которое Одри должна была передать врачам отделения. Она отказалась ехать в больницу прямо сейчас, поэтому мы договорились, что скорая помощь приедет за ней через пару часов, после того как она договорится с соседкой о кормлении кота. Я вернулся в клинику.

Я понимал, насколько важны питомцы для моих пациентов. В мире, где хроническое заболевание, как правило, изолирует вас от семьи и друзей, животные могут составить вам компанию и подарить любовь.

К тому моменту, как я вернулся в клинику, дождь прекратился. Я поспешил к администраторам.

– Тамара, я только что был у Одри Гулер, – сказал я. – Нужно, чтобы скорая помощь отвезла ее в больницу, но она сама позвонит нам, когда будет готова поехать. Ей сначала нужно пристроить Джейкоба.

Тамара записывала все, что я говорю, на листе бумаги.

– Джейкоб – это ее ребенок?

– Нет, кот.

Тамара написала слово «кот» и дважды его подчеркнула.

– Поняла.

Моим первым вечерним пациентом стал мистер Босток, 78-летний завсегдатай нашей клиники. Он вкатил в кабинет тележку для покупок и осторожно оставил ее в стороне. Первые три минуты нашей десятиминутной консультации он медленно снимал несколько слоев одежды, а затем складывал каждую вещь и вешал ее на пустой стул.

– На улице холодно, – сказал он. – Нужно одеваться многослойно.

– Вы так и делаете, мистер Босток. Чем могу помочь?

– Вам прислали письмо из больницы. Мне нужно будет лечь туда на обследование. Все есть у вас на компьютере.

Многие люди считают, что врач общей практики внимательно изучает всю их медицинскую карту, прежде чем пригласить их в кабинет. Правда в том, что у нас нет перерыва между консультациями, поэтому мы обычно успеваем только просмотреть последнюю запись в карте и надеемся, что пациент сам нам обо всем расскажет.

– Расскажите о предстоящем обследовании, – сказал я, не признаваясь, что у меня не было времени просмотреть его карту.

– Ну, на прошлой неделе я ходил к доктору Тауэрс и сказал ей, что у меня идет кровь из заднего прохода. Она сказала, что мне нужно обратиться к специалисту, чтобы исключить рак. Что ж, в моем возрасте его всегда подозревают.

Он был настроен позитивно, но я еще ни разу не встречал пациента, который совсем не беспокоился бы о кровотечении и риске рака.

– У вас все еще идет кровь из заднего прохода?

– Нет, это прекратилось.

– У вас есть предположения о том, что могло вызвать кровотечение?

– Сначала я думал, что это геморрой, ведь в моем возрасте это тоже частое явление. Доктор Тауэрс сказала, что без обследования никак. В письме говорится, что мне в зад засунут камеру.

Он достал письмо из кармана и положил его на стол.

– Да, так обычно делают при подобных симптомах, – сказал я, делая вид, что читаю письмо, хотя в нем не было никакой полезной информации.

– Меня оставят в больнице на ночь. Говорят, это как-то связано с препаратами, которые я принимаю.

Мистер Босток принимал множество препаратов, включая препараты для разжижения крови. У него был повышен риск кровотечения во время процедуры, поэтому врачи хотели оставить его в больнице, чтобы подстраховаться.

Неожиданно мистер Босток расплакался.

– Мистер Босток, все в порядке? – спросил я. Его слезы застали меня врасплох.

– Я не хочу оставаться там на ночь, – тихо произнес он. Я протянул ему салфетку, и мужчина вытер слезы. Суставы его пальцев были увеличены из-за артрита, а руки покрывали пигментные пятна. Внезапно он показался мне очень старым и хрупким.

– Скажите почему? – спросил я, накрыв его руку своей.

– В той палате, куда меня хотят положить, умер мой друг Уолтер, – сказал он и стал разглаживать ткань на брюках. – Я не хочу туда. Я готов оплатить частную палату, лишь бы мне не пришлось оказаться там снова.

Я посмотрел на мистера Бостока. Мы встречались несколько раз за последние годы, и я знал, что Уолтер был ему больше, чем другом. Можно сказать, что они жили вместе. У Уолтера был рак кишечника, который распространился на кости и легкие. Мистер Босток хотел, чтобы он умер дома, но в итоге его госпитализировали. Мистер Босток вызвал незнакомого врача общей практики в середине ночи, а тот диагностировал у Уолтера пневмонию и вызвал скорую помощь. Через два дня он умер в больнице, в незнакомом месте среди незнакомых людей. Всем нам следовало приложить больше усилий. Я решил, что в этот раз все будет по-другому.

– Не беспокойтесь, мистер Босток, вам не придется платить. Если хотите, я могу позвонить в больницу и попросить, чтобы вас определили в другую палату.

– Я не против обследования, но я не хочу оставаться в больнице на ночь, – повторил мистер Босток, продолжая плакать. – Когда я лежал там в последний раз, мужские палаты были заняты и мне пришлось провести ночь в смешанной. С одной стороны от меня мужчина принимал наркотики, а с другой пара занималась сексом.

Я такого не ожидал. В больницах действительно наблюдалась нехватка финансирования и персонала, и иногда мне было сложно найти свободную койку для своих пациентов в тяжелом состоянии, однако опыт мистера Бостока был особенно травматичным.

– Давайте я позвоню секретарю консультанта и спрошу, можно ли провести вам колоноскопию без госпитализации, – предложил я. Других вариантов не было.

– Вы думаете, это возможно? – с надеждой спросил мистер Босток.

– Что ж, нужно узнать, – ответил я. Это не было чем-то невозможным, мне просто следовало поговорить с нужными людьми.

– Я не против заплатить, если в этом будет необходимость, – повторил он.

– Оставьте это мне, мистер Босток. Я позвоню в больницу и узнаю, что можно сделать. Давайте я позвоню вам вечером и сообщу, удалось ли мне обо всем договориться?

– Доктор Хан, я был бы очень вам благодарен. Я не хочу тратить ваше время, но я действительно боюсь ночевать в больнице.

– Я все сделаю.

Я наблюдал за тем, как он застегивает каждую пуговицу на двух кардиганах и пальто. Я пообещал позвонить ему до того, как уйду домой.

Приняв еще двух пациентов, я позвонил в больницу. Разговор оказался приятным, и врач-консультант, с которой я говорил, пошла мне навстречу. Она сказала, что проведет колоноскопию мистеру Бостоку ранним утром и будет наблюдать за ним до вечера. Если все будет в порядке, он сможет пойти домой.

Я собирался позвонить мистеру Бостоку и сообщить ему хорошую новость, как вдруг в дверь постучала Тамара.

– Амир, у нас возникли проблемы с Одри Гулер, – сказала она, сжимая в руках блокнот.

– Какие проблемы?

Тамара посмотрела в блокнот, как будто она собиралась прочитать следующую часть.

– Оказалось, что у внучки соседки аллергия на кошек, поэтому она не может оставить Джейкоба у себя, – сказала Тамара и снова подняла глаза. – Одри говорит, что она не поедет в больницу.

Вот черт!

Я уставился на Тамару, а она на меня.

– Есть ли еще кто-нибудь, кто может присмотреть за котом? – спросил я.

Тамара посмотрела сначала в блокнот, затем на меня и пожала плечами.

– Одри твердо сказала, что не поедет в больницу.

– Спасибо, Тамара, я позвоню ей, – ответил я. Тамара ушла, явно испытав облегчение.

Я полностью поддерживаю автономию каждого пациента, и мне не раз доводилось обсуждать с людьми предпочитаемый ими метод лечения.

Я прекрасно понимаю, что пациенты имеют полное право принимать решения о своем здоровье, и я обязан уважать их, независимо от того, согласен с ними или нет. Как правило, такие проблемы возникают с пожилыми пациентами вроде мистера Бостока, у которых есть веские причины отказаться от госпитализации, или с пациентами в очень тяжелом состоянии, для которых больница попросту не вариант. У меня даже были пациенты с высоким качеством жизни, которые отказывались от госпитализации и хотели лечиться дома, несмотря на риск, и я уважал их решение. Это был их выбор. Однако я не мог позволить молодой женщине умереть из-за того, что ей не с кем было оставить кота.

Я позвонил Одри. Никто не ответил. Я позвонил снова. Затем я пошел к Тамаре и попросил ее звонить пациентке, пока я продолжаю прием пациентов.

В 18:00 я забеспокоился, что нам так и не удалось связаться с Одри. Она либо умерла из-за тромбоэмболии легочной артерии и лежала на полу своей квартиры под пристальным взглядом Джейкоба, либо знала, что это звоним мы, и не хотела слушать уговоры поехать в больницу.

– Мне еще что-нибудь сделать? – спросила Тамара.

– Нет, я заеду к ней по пути домой и постараюсь ее переубедить, – сказал я. – Спасибо, что попыталась, Тамара.

«Или позвоню коронеру, чтобы сообщить о смерти», – подумал я.

На улице уже стемнело, но теперь я, к счастью, точно знал, где находится дом 23.

Я постучал. В гостиной был включен свет, но я не видел в окне никакого движения. Я снова постучал, но никто не ответил.

Большинство врачей общей практики оказывались в сложной ситуации, когда они подозревали, что пациент, к которому они пришли, уже мертв. Всегда есть вероятность, что пациент с инвалидностью или травмой не может открыть дверь. Бывает, человек только что поднялся с унитаза и просто не успевает подойти к двери. Если пациент не прикован к дому, он может выйти в парикмахерскую, например. Однако во многих случаях интуиция нас не подводит. Я надеялся, что это не один из тех случаев.

– Одри, это доктор Хан! – прокричал я в прорезь для писем. – Вы здесь?

Ответа не было.

В таких ситуациях следует звонить в полицию, чтобы сотрудники проверили, все ли в порядке с человеком. Если человек не открывает, полицейские выбивают дверь. Это очень драматично. Можно оказаться в очень неловкой ситуации, если целый и невредимый пациент вдруг выйдет из соседней комнаты, не понимая, что происходит. Что еще хуже, расходы по замене двери ложатся на пациента, что, разумеется, его не обрадует.

Я оказался в такой ситуации, когда был стажером и пришел к пациенту, которого просто не было дома. Когда он вернулся, вид выбитой двери его не обрадовал. Полиция оставила мне решать эту проблему, и в итоге я был вынужден менять ему дверь за свой счет.

Я собирался взять телефон и позвонить, как вдруг я заметил движение за матовым стеклом входной двери. Я вздохнул с облегчением, когда Одри открыла дверь.

– Доктор Хан, мне требуется время, чтобы забраться в кресло-коляску и доехать до двери, – сказала она. Дыхание Одри было сильно затруднено.

– Простите, Одри, – извинился я, чувствуя себя глупо. – Я думал, что с вами что-то случилось.

Она развернула кресло, и я последовал за ней.

– Я сказала администратору, что не поеду в больницу, и если вы пришли меня уговаривать, то вы зря теряете время.

Одри задыхалась сильнее, чем раньше, и показалась мне бледной, хотя, возможно, дело было в освещении.

– Я пришел проверить, в порядке ли вы. Вы не отвечали на звонки.

Я начал испытывать раздражение. Мой рабочий день давно закончился, но Одри, казалось, об этом не задумывалась. Она ничего не ответила.

– Я пришел удостовериться, что единственная причина вашего отказала от госпитализации – это Джейкоб, – добавил я.

– Я знаю, что для вас это глупая причина, но для меня Джейкоб – это член семьи.

– Я вовсе не думаю, что это глупая причина, Одри, но кот не стоит вашей смерти.

Одри ничего не сказала. Мы зашли в тупик.

Я знал, что нужно делать. Мне не хотелось говорить это, но я боялся, что если Одри не получит лечение, то она не доживет до утра.

– Одри, если вы согласитесь лечь в больницу, я присмотрю за Джейкобом, – наконец сказал я.

– Правда? – Одри выглядела не менее удивленной, чем я. – Он приучен к лотку.

– Да, – вздохнул я. – В детстве у меня был кот, так что я справлюсь.

– Он домашний, и его нельзя выпускать на улицу. Его могут похитить.

– Я о нем позабочусь, не беспокойтесь. А теперь я вызову скорую помощь.

Одри дала мне инструкцию, как ухаживать за котом, двухдневный запас корма и угощений, лоток и когтеточку. Она обняла и поцеловала Джейкоба так, как умеют только хозяева питомцев, и осторожно поместила его в переноску. Я дождался приезда скорой помощи, а затем положил переноску с котом в машину и поехал домой.

Я обратился к маме, эксперту по котам, за советом. Я рассказал ей о Джейкобе.

– Я бы с удовольствием взяла его, но ты знаешь, что Джесс не терпит других кошек в доме, – сказала мама.

Джесс была маминой кошкой, точнее говоря, принцессой. Однажды мама попыталась подселить к ней другую кошку, Руби, но за этим последовало три дня шипения и драк. Словно в «Кладбище домашних животных». Через некоторое время мама решила, что Джесс – одиночка. Бедняжку Руби забрала моя сестра.

– Мам, я знаю, что справлюсь. Можно сказать, что коты сами ухаживают за собой, правда?

– Так говорят все, у кого нет кота, – ответила мама. – Его недостаточно просто кормить. Коты любят, когда с ними разговаривают и играют.

Джейкоб мяукал на заднем сиденье. Ему явно не нравился временный хозяин.

– Чуть не забыла: тетя Зара сегодня упала в саду, – продолжила мама. – Она утверждает, что с ней все нормально, но я сказала ей, что ты к ней заедешь по пути домой.

У мамы была привычка предлагать мои услуги другим людям. Тетя Зара вовсе не была моей тетей. На самом деле мы вообще не были родственниками. Она была подругой моей матери, но мы называем всех ровесников родителей тетями и дядями.

Признаться, я сам иногда называю своих южноазиатских пациентов «тетя» или «дядя» вместо «мистер» или «миссис». Это более уместно с культурной точки зрения, и пациенты так чувствуют себя комфортнее.

Однажды студент, сидевший со мной на приеме, спросил, действительно ли все эти пациенты – мои родственники. Я рассмеялся, представив, как это выглядит для людей, незнакомых с нашей культурой.

– Мам, у меня был долгий день, и я везу домой кота, – сказал я.

– Это займет у тебя несколько минут, – ответила она.

Смысла спорить не было, поскольку за меня уже все решили. Тетя Зара ждала врача, который заедет к ней по пути домой.

– Ладно, – сказал я и положил трубку.

Я оставил Джейкоба в машине и пошел к тете Заре. Мама была права: у нее была лишь небольшая ссадина на пояснице. В знак благодарности она дала мне целый пакет с пакорой и самосой[24], и я с радостью его принял, поскольку мне не хотелось готовить в тот вечер.

Когда мы приехали домой, Джейкоб сразу спрятался под диван. Я попытался выманить его оттуда угощениями, но он не обращал на них внимания. Я насыпал наполнитель в лоток, налил воду в миску и пошел на второй этаж.

Уже в душе я понял, что не позвонил мистеру Бостоку по поводу его колоноскопии. Сначала я хотел отложить это до завтра, но потом вспомнил, как сильно он волновался. Я вошел в корпоративную компьютерную систему из дома и набрал его номер. Он обрадовался новости и сказал, что решил, что я о нем забыл.

– У меня был очень трудный день, мистер Босток, – сказал я. Он поблагодарил меня и повесил трубку.

Снизу шел странный запах. Я пошел посмотреть, в чем дело.

Джейкоб нагадил рядом с лотком на мой новый деревянный пол. Он закидал кучу наполнителем из лотка в попытке зарыть ее, и теперь весь пол в коридоре был усыпан частицами наполнителя. Джейкоб сидел в углу коридора и с вызовом на меня смотрел.

«Прекрасно», – подумал я. Меня ждали два долгих дня.

У Одри подтвердили тромбоэмболию легочной артерии, которую успешно устранили инъекциями препаратов, разжижающих кровь, и таблетками. Через четыре долгих дня я вернул ей Джейкоба. Хотел бы я сказать, что он испачкал мой пол только один раз, но это было бы ложью. У Джейкоба, похоже, была привычка опорожнять кишечник рядом с лотком. Я вполне уверен, что он делал это специально, чтобы меня разозлить и заставить поскорее вернуть его хозяйке.

На протяжении четырех недель после отъезда Джейкоба я, словно леди Макбет, постоянно тер одно и то же место, но, как бы сильно я ни старался, мне не удавалось избавиться от легкого аромата кошачьего дерьма. Возможно, этот запах стоял в носу только у меня и больше никто его не замечал.

Через две недели я получил открытку от мистера Бостока, в которой он поблагодарил меня за приложенные усилия. Он сообщил, что врач обнаружил у него только внутренний геморрой и что ему следовало увеличить потребление клетчатки. У меня есть папка, в которой я храню все благодарственные открытки. Шоколад и маленькие подарки – это приятная часть моей работы, но ничто не сравнится с благодарственной открыткой, подписанной от руки. Однажды, когда у меня выдастся особенно плохой день, я сяду и перечитаю их.

Глава 16

В марте 2020 года все изменилось.

Ранее в том году до нас доходили дурные слухи о новом вирусе, появившемся в китайском городе Ухань. Этот вирус убивал большой процент зараженных. Появились фотографии пациентов в тяжелом состоянии в отделениях интенсивной терапии и людей, заточенных у себя дома. Фотографии были пугающими, но нам казалось, что все это происходило на другом конце света. Просматривая их, я чувствовал то же, что я чувствую всегда при виде катастрофы, развернувшейся на другом континенте: «Бедные люди, это так ужасно! Какое счастье, что у нас все в порядке».

Это было печально и страшно, но вирус, казалось, был очень далек от Великобритании.

Шли недели, и вирус, известный сегодня как COVID-19, подбирался все ближе к Европе. Италия стала первой. Такие же ужасающие фотографии. Переполненные больницы, рост смертности среди зараженных. Сюжеты о COVID-19 заполнили новостной эфир. Все только о нем и говорили. Это заболевание теперь было не на другом конце света, а в соседней стране.

Однажды в начале марта я вернулся домой после работы. Я дежурил, поэтому у меня был очень занятой день. Когда я собирался уходить, мне позвонил пациент с сильной болью в животе и сказал, что он поедет в отделение неотложной помощи, если не попадет ко мне в тот же вечер. Оказалось, что у него просто был запор, но из-за него мы с бедным администратором задержались на работе на час. По пути домой мне позвонила мама и сказала, что она готовит мое любимое блюдо под названием «алу парата». Это мягкие лепешки, начиненные картофелем со специями, обмазанные маслом и обжаренные на сковороде. По сути, сердечно-сосудистые заболевания на тарелке, но я люблю это блюдо, и в конце тяжелого дня алу парата было как раз то, что нужно (да и я не хотел обижать маму отказом). Я заехал к ней, чтобы забрать свою порцию. Взглянув на гору лепешек, которую она для меня приготовила, я понял, что завтра запор будет у меня. Риск стоил того.

Наскоро приняв душ, я сунул лепешки в микроволновку и сел перед телевизором. В новостях продолжали говорить о росте заболеваемости коронавирусом в Италии, но один из репортажей отличался от остальных: в нем рассказывали об итальянских медицинских работниках, которые заразились коронавирусом и умерли. Коллеги врачей и медсестер, сами оказавшиеся в отделении реанимации, говорили в интервью о том, как их товарищи теряли сознание на рабочем месте после того, как у них появлялись кашель и температура. Медсестра рассказала, как врач отделения неотложной помощи умер от COVID-19 неделю назад. Я прибавил звук, оставив жирные отпечатки на пульте от телевизора.

Все это было для меня новым.

Я имел дело с инфекционными заболеваниями во время работы в больнице и клиниках общей практики, но я никогда не подвергал себя реальной опасности заразиться. Даже работая с детьми, больными корью, я не боялся, зная, что мама полностью привила меня в детстве.

Благодаря вакцине у меня был иммунитет, и мне ничего не угрожало. Время от времени я подхватывал простуду или кишечный грипп от пациента, которого я принимал несколько дней назад, но я всегда быстро восстанавливался. Во время работы в больнице мы с другими членами бригады даже заходили в палату к пациенту с проказой. Врач-консультант обсудил с пациентом лечение, и, после того как мы ушли, мне даже в голову не пришло, что у меня самого может развиться это заболевание. Я просто знал, что этого не должно случиться.

Разумеется, я слышал об африканских медицинских работниках, заразившихся лихорадкой Эбола во время вспышки, но, опять же, все это было на другом конце света.

Посмотрев репортажи об итальянских врачах и медсестрах, я почувствовал нечто странное. Внутри меня зрела паника. Совершенно новое чувство. Я понял, что если я заражусь коронавирусом от одного из своих пациентов, то могу умереть. Я лег в кровать, но не мог заснуть. Я думал о врачах и медсестрах из отделения интенсивной терапии, за которыми ухаживали их коллеги. Я попытался рационализировать ситуацию: в Великобритании были зафиксированы отдельные случаи заболевания, но здесь все было совсем не так, как в Италии. У нас все будет хорошо. У меня все будет хорошо. Через некоторое время мне удалось заснуть.

Вскоре после этого нас стали заваливать электронными письмами. COVID-19 пришел. Нам сказали соблюдать особую осторожность с пациентами, приехавшими из Юго-Восточной Азии и Италии. Нам пришлось спрашивать всех пациентов, есть ли у них кашель и повышенная температура, прежде чем впустить их в здание. Однако мы продолжали работать, и, хотя в воздухе чувствовалось напряжение, жизнь шла своим чередом.

Ощущение неопределенности оставалось с нами некоторое время. Число случаев COVID-19 в Великобритании росло, и персонал нашей клиники стал беспокоиться о своей безопасности на работе. Когда первый случай был зафиксирован в Йоркшире, беспокойство переросло в полноценный страх, и партнеры клиники провели экстренное совещание. Оглядывая кабинет с десятком других врачей-партнеров, я подумал, что приблизительно так выглядят заседания в Кабинете министров. Мы должны были справиться с кризисом, который мог затронуть более 100 наших сотрудников, но у нас было слишком мало информации.

На раннем этапе пандемии мы не знали, какие решения будут правильными, что делало нашу встречу еще более похожей на заседание Кабинета министров.

– Персонал обеспокоен растущим числом случаев коронавируса в графстве, – сказала Дженнифер, наш бизнес-менеджер. – До настоящего момента мы работали в обычном режиме, но теперь нам нужно решить, приемлемо ли это.

Было известно, что вирус в основном распространяется воздушно-капельным путем, то есть преимущественно при кашле и чихании и в некоторой степени – при дыхании и разговоре. Кроме того, люди могли быть бессимптомными носителями коронавируса в течение двух недель. Некоторые респираторные процедуры, проводимые нами для диагностики заболеваний легких, были признаны рискованными, поскольку они могли способствовать распространению вируса. Мы решили, что пришло время прекратить любые личные контакты, за исключением экстренных случаев. Со следующего дня консультирование пациентов должно было стать в основном удаленным.

Я всегда немного завидовал людям, у которых была возможность работать из дома. Мне казалось, что это вообще не похоже на настоящую работу: можно было включить компьютер, а затем запустить стиральную машину, прогуляться по саду или почистить ванну. Мне казалось, что удаленная работа совсем не похожа на работу в офисе. Еще я считал, что врач общей практики не может работать из дома, ведь нам нужно было принимать пациентов, осматривать их и измерять их жизненные показатели. Все это нельзя было совместить с сортировкой белья и разгрузкой посудомоечной машины. Теперь, однако, у нас появилась такая возможность.

Мы повесили на дверь объявление: «Мы больше не принимаем пациентов без предварительной записи. Пожалуйста, идите домой и сначала позвоните в клинику». Мы никогда раньше так не делали, и наши двери всегда оставались открытыми, по крайней мере, с 07:00 до 20:00.

Оказалось, что пациенты еще больше боялись коронавируса, чем мы. На следующий день правительство ввело меры по соблюдению социальной дистанции и самоизоляции. В обычный день талоны на прием расходились к 10:00, и если проблема не была срочной, то всех пациентов, звонивших после этого времени, просили перезвонить следующим утром. Теперь даже к 16:00 у нас оставалось свободное время для записи. Не обращались даже наши постоянные пациенты.

Неужели им вовсе не было плохо раньше? Или, может быть, они сидели дома со своими болезнями, боясь выйти и подхватить вирус? Мы не знали, в чем было дело, но это нас беспокоило. Те, кто нам звонил, были недовольны консультациями по телефону или видеосвязи, однако они также не хотели подвергать себя риску и приходить в клинику.

На следующей неделе произошли изменения. Все клиники общей практики нашего города разделили на зоны. Пациенты, имевшие симптомы COVID-19, но чувствовавшие себя относительно нормально, чтобы поехать в больницу, должны были проходить осмотр в красной зоне. Те, кто не имел симптомов коронавируса, но жаловался на другие проблемы, такие как боль в животе, сыпь или отек ног, могли обратиться в зеленую зону. Вся наша клиника была признана зеленой зоной, но все мы были обязаны дежурить в красных зонах.

До нас дошли новости о том, что в местную больницу обращается все больше пациентов с симптомами COVID-19. Мы пытались таким образом помочь коллегам из стационаров и не допустить попадания в больницу тех, кто в этом не нуждался.

Не буду скрывать: мне было страшно.

В Великобритании умер первый врач, работавший с пациентами с COVID-19. Сообщения о смерти медицинских работников в Италии и Испании продолжали поступать.

– Как ты себя чувствуешь, Амир? – спросил меня Оливер. Он тоже был одним из врачей-партнеров нашей клиники. Мы сидели в моем кабинете, одетые в медицинские костюмы. Он принес мне кофе, а затем быстро отошел в дальний конец кабинета, чтобы соблюдать социальную дистанцию.

Я уставился на него. На следующий день мне предстояла работа в красной зоне. Меня только что оповестили об этом в электронном письме, и теперь меня тошнило от страха.

– Я ужасно боюсь, Оли, – честно признался я.

Это было странное чувство. Я корил себя за свой страх. Мои коллеги из больницы постоянно принимали пациентов с симптомами коронавируса. Неужели они боялись так же, как я?

Вся страна начала называть медицинских работников ангелами и героями. Я точно не чувствовал себя ни тем, ни другим, сидя в кабинете и паникуя по поводу предстоящей работы в красной зоне.

– Да, я бы на твоем месте тоже боялся, – ответил Оливер, читая присланное мне письмо у меня из-за спины. – Мне еще не назначили дату дежурства.

Оли было около пятидесяти пяти, и он всегда был в курсе последних новостей и рекомендаций. Еще он всегда рассматривал худший вариант развития событий в любой ситуации.

– По статистике, у нас повышен риск смерти от COVID-19: ты южноазиатского происхождения, а мне уже за пятьдесят, – он глотнул кофе. – Если мы заболеем, мы обречены.

– Теперь я боюсь еще больше, – засмеялся я. – Спасибо, Оли. Я уверен, что все будет в порядке, просто нужно соблюдать осторожность.

Честно говоря, я вовсе не чувствовал себя так уверенно, но кому-то нужно было уравновесить пессимизм Оливера.

– Будем надеяться, что нам предоставят качественные средства индивидуальной защиты, – сказал он. – Очков на всех не хватает.

Это была правда. Нашему персоналу тоже не хватало защитных очков, но местное похоронное бюро предоставило нам 12 пар, которые теперь хранились в одном из шкафов у администраторов. Даже я не знал, у кого ключ.

– Кроме того, если ты принимаешь много пациентов с коронавирусом за короткое время, ты подвергаешься большой вирусной нагрузке, что повышает риск осложнений.

– Честное слово, Оли, ты мне совсем не помогаешь. Я стараюсь фокусироваться на хорошем, – возмутился я, делая первый глоток кофе. Кофе был недостаточно крепким, но я все равно продолжил его пить.

– А что здесь хорошего? – спросил он.

– Ну, во-первых, из-за мешковатого медицинского костюма не видно лишнего жира, который я набрал с момента закрытия тренажерных залов. Я хочу начать кампанию за то, чтобы после пандемии это была наша постоянная униформа.

Мы помолчали пару минут.

– Ты написал завещание? – в итоге спросил Оли.

– Все, хватит. Мне нужно звонить пациентам, – я встал и открыл дверь. Оли пожал плечами и вышел.

По пути домой с работы я заметил радуги, которые появились в окнах людей в благодарность работникам Национальной службы здравоохранения. Мой страх стал превращаться в чувство вины. Все говорили о «войне» с коронавирусом. Сотрудники Национальной службы здравоохранения были солдатами, которым нужно было быть храбрыми. Солдаты никогда не боятся, даже перед лицом смерти.

Я всегда знал, что из меня получился бы ужасный солдат. Я читал о несчастных штатских мужчинах, которых призывали в армию во время мировых войн, и знал, что я точно оказался бы одним из тех, чья каска слишком велика и чей автомат не стреляет. Я был не приспособлен для войны, но у меня, как и у тех штатских, не было выбора. В нас вселили чувство долга.

Честно говоря, мне было стыдно говорить о своем страхе. Я знал, что это неправильно, но все вокруг так старательно изображали нас героями, что я не мог никому рассказать о своих чувствах.

По пути домой я заехал в супермаркет, чтобы купить что-нибудь поесть на смену в красной зоне. На полках ничего не осталось. Взяв пачку чипсов и диетическую колу, я ушел, чувствуя себя еще более несчастным.

Красная зона находилась не в той клинике, где я обычно работал. Когда я ехал на первую смену, я включил на телефоне чириканье птиц, которое всегда меня успокаивало. Оливер звонил мне, пока я был в дороге, но я не стал брать трубку.

Персонал красной зоны состоял из двух администраторов и еще одного врача общей практики. Ранее я с ними не работал, и все они показались мне вполне расслабленными.

– Мы просим пациентов ждать на парковке, – сказала администратор.

Она представилась, когда я вошел, но я не расслышал ее имя, а переспрашивать было уже слишком поздно. Ее искусственные ногти сильно отросли, хотя раньше она наверняка делала маникюр каждую неделю. «Еще один минус локдауна», – подумал я.

– Я в полном комплекте средств индивидуальной защиты иду к пациенту и надеваю на него плотно прилегающую маску, – продолжила она. – После этого я веду его в ваш кабинет. Хотите чай или кофе?

– Что, простите? – переспросил я.

– Хотите чай или кофе?

– Да, спасибо, – ответил я.

– Что именно вы хотите? – женщина смотрела на меня так, словно сомневалась, что я действительно врач.

– Мне, пожалуйста, чай с молоком, – сказал я.

– Раздевалка там, защитные костюмы в комоде. Оставьте свои вещи здесь: вам нельзя брать их в кабинет, поскольку там чистая зона.

Я нахмурился, увидев угол, в котором я должен был оставить пальто и сумку. Он был прямо у переполненных мусорных ведер.

– Не беспокойтесь, никто их не украдет! – рассмеялась администратор.

К тому моменту, как я вошел в компьютерную систему, первый пациент уже приехал и ждал на парковке. Я решил просмотреть его карту. Клавиатура и мышь были обернуты пластиковой пленкой, чтобы их можно было обрабатывать после каждого пациента. Из-за этого набирать текст было практически невозможно. Это напомнило мне, как в нашем детстве отец хранил пульт от телевизора в пакете. Нужно было прилагать двойные усилия, чтобы кнопка сработала. «Это чтобы защитить его от ваших пальцев», – утверждал он.

«Какой смысл в кнопках, если их нужно защищать от пальцев?» – недоумевал я.

Джеку было 63 года. В карте говорилось, что у него высокая температура и трудности с дыханием из-за обострения астмы. Он жил с женой, и у нее тоже был жар, но ей было не так плохо, как ему. Я надел комплект средств индивидуальной защиты, который состоял из очков (к счастью, они у меня были), хирургической маски, пары перчаток и пластикового фартука. Очки плохо на мне сидели, а маска не прилегала к лицу. Хлипкий пластиковый фартук был еще хуже: первый порвался, когда я его завязывал, поэтому мне пришлось его выбросить и взять другой. Честно говоря, пакет, покрывающий клавиатуру, выглядел гораздо прочнее фартука. Мои руки, уши, а также большие участки лица и шеи оставались оголенными. Если бы вирус захотел меня поразить, он бы с легкостью пробрался через средства индивидуальной защиты. Нам говорили, что они соответствуют национальным и научным рекомендациям, но я не понимал, какую защиту мне может обеспечить пластиковый фартучек.

Однако солдаты не обсуждают приказы генералов, поэтому мы просто пошли в бой, зная, что командующие сделали все, чтобы свести риск нашей гибели к минимуму.

Честно говоря, я совершенно не был в этом уверен.

Безымянная женщина-администратор привела Джека ко мне в кабинет. На ней тоже был комплект средств индивидуальной защиты, а на пациенте – маска.

– Это Джек Монро, – сказала она. – Джек, это доктор Хан.

Женщина уже собиралась выйти из кабинета, но резко развернулась.

– О, а это я заберу! – она захватила мою пустую чашку и ушла.

Даже через маску я заметил, что Джеку тяжело дышать. При своей нормальной частоте дыхательных движений я чувствовал, как конденсат скапливается на обратной стороне маски. При одышке Джека у него под маской была настоящая сауна.

Врачебные консультации выстраиваются вокруг взаимопонимания с пациентом. Средства индивидуальной защиты создавали барьер между мной и пациентом, и я не задумывался об этом ранее.

Пациент должен проникнуться к вам доверием, прежде чем рассказать о своих проблемах со здоровьем. Для этого обычно требуются зрительный контакт, теплые улыбки и ненавязчивые вопросы в начале каждого приема.

Джек видел только части моего лица, и из-за этого ему было сложно испытать ко мне расположение, особенно при первой встрече. Кроме того, моей целью было провести с пациентом минимальное количество времени, чтобы сократить риск заражения, поэтому о непринужденных разговорах можно было забыть.

– Здравствуйте, мистер Монро, я доктор Хан, – поздоровался я, стараясь передать доброжелательность взглядом. – Расскажите мне, как вы себя чувствуете.

– Мне тяжело дышать, док, – сказал он. – У меня астма, и она усугубилась. Еще у меня поднялась температура.

Мистер Монро положил руку на лоб, нарушив запрет на прикосновение к лицу.

– Как часто вы пользуетесь своим синим ингалятором? – спросил я.

Синий ингалятор содержит препарат сальбутамол, который можно применять только при обострении астмы или одышке.

– Около шести раз в день, – ответил мужчина. – Обычно я использую его раз или два в неделю.

– Ясно, давайте вас осмотрим, – сказал я и замолчал на некоторое время.

Нам дали инструкции о том, какие манипуляции безопасны, а какие связаны с высоким риском. Также рекомендовали по возможности находиться в метре от пациента. Что ж, это было невыполнимо. Нам также советовали не заглядывать пациентам в рот, поскольку среди заболевших врачей было особенно много отоларингологов. Считалось, что они заболели, потому что часто осматривали горло.

Что самое странное, нам рекомендовали просить пациентов отворачиваться во время осмотра, чтобы они не дышали на нас в течение долгого времени. Все это казалось противоестественным.

У меня сложилось впечатление, что люди, которые писали о «науке», не понимали особенностей работы с живыми пациентами.

– Мистер Монро, я попрошу вас отвернуться во время осмотра, – сказал я через маску.

– Что? – переспросил он, нагнув ко мне голову, чтобы лучше слышать.

– Пожалуйста, отвернитесь во время осмотра, – повторил я уже громче.

– Но зачем? – удивился мистер Монро, подходя ближе ко мне.

– Чтобы вы на меня не дышали, – сказал я в отчаянии.

– Но мне не приходилось этого делать раньше, – он обиженно отвернулся. Я чувствовал, как между нами не остается и намека на доверительные отношения. В его легких я услышал хрипы.

– Мистер Монро, мне нужно надеть пульсоксиметр вам на палец, – сказал я, доставая аппарат.

– Что вы сказали? – переспросил он, снова поворачиваясь ко мне. Я почувствовал запах сигарет.

– Мне нужен ваш палец, чтобы измерить содержание кислорода в вашей крови, – объяснил я.

Я перестал просить его отвернуться, понимая, что это не сработает. Кроме того, если я чувствовал исходящий от него запах сигарет, это значило, что я уже вдохнул вирусные частицы.

Содержание кислорода в крови мистера Монро было низким, но недостаточно, чтобы его госпитализировать.

– Вы не будете осматривать горло? – спросил он. – Оно болит уже два дня.

– Простите, мистер Монро, я не могу, – ответил я смущенно. – Осмотр горла запрещен из-за повышенного риска передачи вируса.

– Это какой-то бред собачий, – сощурился мистер Монро.

Я выписал ему рецепт на антибиотики и стероиды, которые должны были помочь ему дышать.

– Вот, пожалуйста, – сказал я, положив рецепт на стол. – Это препараты для ваших легких.

– А что насчет теста? – спросил он, глядя на рецепт. – Вы не сделаете мне тест?

– Какой тест? – удивился я.

– Тест на тот китайский вирус. Я думаю, что это он. У меня все симптомы.

– Полагаю, вы имеете в виду коронавирус. Простите, но у нас здесь нет возможности проводить тестирование.

– Ну, тогда это пустая трата времени, – сказал он, забирая рецепт и поднимаясь, чтобы уйти.

– Вы не можете уйти, мистер Монро. Я должен попросить администратора, чтобы она вывела вас из здания, – сказал я, набирая сообщение на компьютере.

Мы сидели в неловкой тишине, пока в дверь не постучали.

– Готовы? – спросила таинственная администратор, открывая дверь.

Уходя, мистер Монро ничего не сказал. Он явно был разочарован качеством оказанных ему услуг. Когда дверь закрылась, я встал, чтобы снять средства индивидуальной защиты. После этого я пошел к раковине, и, пока намыливал руки, дважды пропел «С днем рождения тебя».

– У вас сегодня день рождения, дорогой? – спросила таинственная администратор, просунув голову в дверь. Я подпрыгнул от неожиданности.

– Эм, нет, – смутился я. – Я просто пою ее, чтобы мыть руки не менее 20 секунд.

– О, это замечательно. Хотите еще чашку чая? У меня есть печенье и шоколад, – гордо предложила она.

– Звучит заманчиво, – ответил я. Она улыбнулась и ушла.

Джек Монро был прав. Было бы вполне логично тестировать на коронавирус всех пациентов, оказавшихся в красной зоне, но в тот момент тесты были доступны только в специализированных центрах и больницах.

У всех пациентов, которых я принял в тот день, была повышенная температура или кашель. Все они нашли способ подышать на меня. В итоге я просто сдался. Несмотря на это, когда я уходил из красной зоны, мое настроение было лучше, чем утром. Она перестала быть неизведанной территорией, и работать с пациентами там было легче, чем в моей клинике. Да, пациенты могли заразить меня опасным вирусом, но я был молод и, по статистике, у людей молодого возраста возникали лишь нетяжелые симптомы. Как мы знаем, статистика никогда не врет.

Когда я ехал домой, мне позвонила мама. Она была расстроена. Одна из моих сестер работала врачом-консультантом в отделении неотложной помощи местной больницы. Она оказывала помощь пациентам с коронавирусом в тяжелом состоянии и боялась принести вирус домой к семье. Мама сказала, что сестра уехала жить в пустой дом подруги, чтобы не заразить своих близких.

– Очень многие люди болеют, – сказала мама. – Она берет дополнительные смены, а затем возвращается в пустой дом. Это так грустно.

– Это действительно грустно, мам, – ответил я, – но она правильно поступает.

Я представлял, как тяжело ей весь день работать с пациентами и не иметь возможности вечером вернуться к семье. Я понимал, что сотрудники Национальной службы здравоохранения по всей стране делали то же самое, но внезапно все это показалось мне еще более реальным.

– Я приготовила для нее самосу. Ты можешь забрать ее и отвезти сестре? Я сама не могу: мой врач говорит, что мне нужно оставаться дома.

– Конечно, мама, – ответил я. Развернув автомобиль, я поехал к дому своей матери.

Работа в зеленой зоне вовсе не гарантировала, что мы не вступим в контакт с пациентом, больным коронавирусом.

Теперь нам приходилось обращаться с каждым человеком как с потенциальным разносчиком инфекции. Даже если он жаловался на острую боль в животе, мы все равно надевали комплект средств индивидуальной защиты и просили пациента отвернуться во время осмотра.

Мы продолжали посещать на дому пациентов, не имевших возможности попасть в клинику, независимо от их симптомов. Через некоторое время мы получили электронное письмо от властей, в котором говорилось, что мы должны посещать дома престарелых только в экстренных случаях, но до этого я успел навестить мистера Торнтона.

Мистеру Торнтону было 83 года. Он жил в одном из домов престарелых, относившихся к зоне обслуживания нашей клиники. Мы были знакомы три года, с тех пор как он поселился там. Мистер Торнтон страдал деменцией, из-за которой у него случались эпизоды спутанного сознания, и артритом, из-за которого ему приходилось перемещаться с ходунками. Сотрудникам дома приходилось разрезать ему пищу на мелкие кусочки, но он пока еще мог питаться самостоятельно. Мистер Торнтон оказался в доме престарелых после госпитализации с инфекцией мочевыводящих путей. До этого он жил дома с миссис Торнтон, своей женой. Во время его пребывания в больнице стало очевидно, что миссис Торнтон не сможет продолжать ухаживать за ним, поэтому было принято решение поместить его в дом престарелых.

Миссис Торнтон навещала его каждый день. Она говорила мне, что едет к мужу с двумя пересадками, но, если она выезжала из дома после 09:30, ей не нужно было оплачивать проезд.

– Пожилые люди могут ездить бесплатно после 09:30, доктор Хан, – объяснила она. – У старости мало плюсов, но это один из них. Как бы то ни было, я бы никому не пожелала стареть.

Она проводила с супругом целый день и, убедившись, что он пообедал и поужинал, уезжала домой. К сожалению, из-за пандемии миссис Торнтон больше не могла навещать своего мужа. В отличие от других родственников обитателей дома престарелых, у нее не было устройства, которое позволяло бы ей говорить с мужем по видеосвязи. Кроме того, сознание мистера Торнтона было слишком спутанным, чтобы он мог полноценно общаться с ней по телефону. Если раньше она целыми днями была занята и находилась рядом с мужем, то теперь она оказалась в заточении дома. Мистер Торнтон, которого всегда успокаивало знакомое лицо жены, был вынужден постоянно находиться в своей комнате, как и другие жители дома престарелых. Ему приносили еду, и у него даже не было необходимости выходить в уборную, поскольку она была прямо в комнате. Он не покидал комнату почти три недели. Пациентам с деменцией необходима стимуляция, особенно теми вещами, которые напоминают им о прошлом. Без этого деменция стремительно прогрессирует.

В то утро мне позвонили из дома престарелых и сказали, что прошлым вечером у мистера Торнтона поднялась температура. Ночью его состояние ухудшилось и дыхание стало сбивчивым. В доме были и другие пожилые люди с похожими симптомами, и на прошлой неделе другой врач общей практики направил в больницу одного из них. Больница была переполнена пациентами с коронавирусом в тяжелом состоянии, поэтому пожилого человека направили обратно с условием, что его изолируют от остальных. Постояльцы были заточены в своих комнатах с начала вспышки, и персонал дома престарелых уделял особое внимание гигиене, чтобы не разносить вирус.

Теперь профилактические меры были усилены, но, как бы сотрудники ни старались, они имели дело с поразительно заразным заболеванием, которое неизбежно распространялось.

Сотрудники дома престарелых хотели, чтобы врач осмотрел мистера Торнтона, поскольку у него, вероятно, был тот же диагноз, что и у многих других постояльцев.

Честно говоря, я мог диагностировать коронавирус у мистера Торнтона и по телефону. У него были серьезные хронические заболевания, из-за которых он не был кандидатом на подключение к аппарату искусственной вентиляции легких в том случае, если бы его состояние ухудшилось. Его шансы на выздоровление стремились к нулю.

Больница не была подходящим для мистера Торнтона местом, и, хотя никто не говорил об этом открыто, все понимали, что жителям дома престарелых, страдающим многими заболеваниями, лучше всего там и оставаться.

Я мог бы просто сказать сотрудникам дома, что у мистера Торнтона, по всей вероятности, коронавирус и его необходимо изолировать, но при этом обеспечить ему комфорт.

Я не мог так поступить. Я знал мистера Торнтона и его жену. Если он приблизился к концу своей жизни, то наименьшее, что я мог для него сделать, это навестить его. Кроме того, если мистера Торнтона не собирались госпитализировать, то мне нужно было осмотреть его, чтобы удостовериться, что у него нет других излечимых заболеваний. Единственной причиной, по которой я мог бы отказаться от личного посещения, могло быть мое стремление защитить себя от вируса, но я не мог сказать об этом сотрудникам дома престарелых, которые находились рядом с мистером Торнтоном, несмотря на риск. Нет, я должен был поехать. Это было наименьшее, что я мог для него сделать.

Я подъехал к дому престарелых в медицинском костюме. Выйдя из машины, я надел комплект средств индивидуальной защиты. Одна из сотрудниц проводила меня до комнаты мистера Торнтона и осталась ждать снаружи, в то время как я вошел внутрь.

Обычно мистер Торнтон сидел в кресле и даже здоровался со мной, прежде чем снова погрузиться в собственный мир. В тот день он лежал в постели. Когда я вошел, его глаза были закрыты, а дыхание – поверхностным.

– Здравствуйте, мистер Торнтон, – сказал я тихо. Он открыл глаза и, кажется, испугался. Я совсем забыл, что на мне были средства индивидуальной защиты, которые не могли не напугать человека с деменцией. – Все в порядке, мистер Торнтон, это доктор Хан, – представился я. Ему явно не хватило энергии на какую-либо реакцию, поэтому мужчина снова закрыл глаза и отвернулся. Что ж, он хотя бы действовал по инструкции.

Содержание кислорода в крови мистера Торнтона опасно снизилось, и его дыхание было затруднено. Ни хрипов, ни признаков инфекции дыхательных путей я не обнаружил. Все это могло указывать на COVID-19. Я внимательно осмотрел пациента. Кожа на тыльной стороне его ладоней была тонкой, как бумага, а вены напоминали синих червей, ползущих по рукам. Верхняя пуговица его пижамного топа была расстегнута, и я мог видеть его грудину и ребра. При обычных обстоятельствах я бы взял его за руку, но теперь не мог этого сделать из-за риска заразиться.

Я вышел из комнаты, чтобы поговорить с сотрудницей дома престарелых.

– Скорее всего, у мистера Торнтона коронавирус, – сказал я. – Он в настолько тяжелом состоянии, что мы не можем его госпитализировать. Давайте постараемся сделать так, чтобы ему было максимально комфортно. Я договорюсь о доставке необходимых препаратов и поговорю с патронажными медсестрами. Полагаю, ему осталось недолго.

Сотрудница не спросила, буду ли я делать мистеру Торнтону тест на коронавирус. Мы оба знали, что у меня нет такой возможности. Вместо этого она кивнула и спросила:

– Вы поговорите с его женой?

– Да, я позвоню ей по возвращении в клинику, – ответил я.

Подойдя к машине, я сорвал с себя пластиковый фартук. Ситуация была непростой. Мистер Торнтон стал третьим заболевшим коронавирусом в том доме престарелых, и я был уверен, что далеко не последним. Зная, насколько заразно это заболевание и сколько жизней оно может унести, я ужасно себя чувствовал, покидая дом престарелых, где он бушевал. Я думал о женщине, с которой я только что разговаривал, и понял, что даже не спросил ее имя. Я всегда узнавал имя своего собеседника. Неужели я так стремился поскорее уйти, что часть меня осталась за дверью? Та женщина, вероятно, боялась вируса не меньше меня, но была на своем рабочем месте, чтобы ухаживать за беззащитными стариками.

Птица, севшая на капот моей машины, отвлекла меня от тяжелых мыслей. Это была малиновка, и ее красная грудка отражалась в металлическом кузове автомобиля. Она держала что-то в клюве, наверное, кусочек шерсти. Птичка посмотрела на меня через стекло, а затем упорхнула в сторону живой изгороди. Она вернулась практически сразу, но теперь в ее клюве ничего не было. Я хотел рассмотреть пташку ближе, но мои движения спугнули ее, и она улетела. Внутри живой изгороди я заметил гнездо, аккуратно свитое из материалов, собранных малиновкой. В природе все шло своим чередом. В некотором смысле это успокаивало.

Я завел двигатель и направился в клинику.

Вернувшись, я набрал номер миссис Торнтон. При других обстоятельствах я бы договорился встретиться с ней в доме престарелых или клинике, чтобы сообщить печальные новости. В таких ситуациях разговор лицом к лицу считался золотым стандартом. Вы можете следить за языком тела собеседника, протянуть ему салфетку или взять за руку. К сожалению, все изменилось.

– Алло? – ответила миссис Торнтон.

– Миссис Торнтон, это доктор Хан, – сказал я.

– О, здравствуйте, доктор Хан. Сотрудники дома предупредили меня, что вы позвоните. Они сказали, что Сирилу плохо.

– Ему действительно плохо, миссис Торнтон. Они сказали вам, насколько?

Прежде чем двигаться дальше, всегда было полезно узнать, как много известно родственникам.

– Нет, они только сказали, что вы позвоните. Он в очень тяжелом состоянии, да? – голос женщины дрогнул.

Такие новости тяжело объявлять и при личном разговоре, но делать это по телефону еще сложнее.

– Миссис Торнтон, к сожалению, состояние вашего мужа значительно ухудшилось ночью. У него поднялась температура и появились трудности с дыханием. Я не думаю, что это обычная инфекция дыхательных путей.

– Это коронавирус, да? – спросила она тихо.

– Я думаю, что это наиболее вероятный диагноз, – мягко ответил я.

– Ранее на этой неделе мне позвонили и сказали, что у одного из жителей дома обнаружили коронавирус. Я знала, что Сирил тоже заболеет, – сказала она, не сдерживая слез. – Такие люди, как мы, не выздоравливают, да, доктор Хан? Я имею в виду пожилых.

– Я думаю, что пожилой возраст в сочетании с хроническими заболеваниями повышает риск, – сказал я.

– Его направят в больницу? – спросила она с неожиданной надеждой в голосе.

– Больница сейчас не лучшее место для вашего мужа. Он слишком слаб для лечения. Я обещаю сделать все возможное, чтобы ему было максимально комфортно.

– Слова «максимально комфортно» означают, что он умрет, – довольно резко сказала она, но тут же извинилась: – Простите, я не хотела этого говорить.

– Все нормально, миссис Торнтон, – отозвался я. Она имела право говорить что угодно.

– Хуже всего то, что я не могу увидеть его, – сказала она. – В доме престарелых сказали, что если ему станет совсем плохо, то меня к нему пустят, поскольку это будут исключительные обстоятельства, но из-за своих проблем со здоровьем я не могу выйти из дома.

Миссис Торнтон перестала плакать, и теперь ее голос звучал безучастно.

– Я только что видел его, миссис Торнтон. Из-за инфекции его сознание стало еще более спутанным. Он бы не понял, что вы приходили. Вы правильно делаете, что не идете на риск.

– Вы так думаете?

– Да, – ответил я.

– Он умрет в одиночестве? – тихо спросила она. – Вы сказали, что он не понимает, кто рядом с ним, но мне бы не хотелось, чтобы он умер один.

– Я уверен, что, если его состояние ухудшится, кто-то из сотрудников дома престарелых будет рядом с ним, – солгал я. Многие работники были на больничном с симптомами COVID-19. Те немногие, что остались, в силу возросшей занятости вряд ли смогли бы сидеть рядом с мистером Торнтоном.

– Это хорошо, – прошептала миссис Торнтон.

– Миссис Торнтон, я могу еще чем-нибудь быть вам полезен? – спросил я, чувствуя себя совершенно беспомощным.

– Вы знаете, сколько мы женаты, доктор Хан? – спросила она. – Шестьдесят два года. Сейчас люди столько не живут вместе, правда?

Я ничего не ответил.

– Он сделал мне предложение в супермаркете. Мне было всего девятнадцать. Вы знаете еще кого-нибудь, кому сделали предложение в супермаркете? – рассмеялась она. – Он говорил, что хотел сделать это в парке чуть раньше, но не решился. Он был моим первым парнем. Мы встречались только три месяца, в то время это было нормально. Все мои подруги выходили замуж, поэтому я согласилась.

– Думаю, это был очень серьезный шаг, учитывая, что прошло всего три месяца, – ответил я, не зная, что сказать.

– Это было лучшее решение в моей жизни, – сказала миссис Торнтон. – Мне нужно позвонить нашему сыну, он должен знать. Он живет в Кардиффе. У него не было возможности приехать к нам с введения режима самоизоляции, и я сомневаюсь, что он сможет приехать сейчас.

– Я думаю, что эту причину сочтут уважительной для поездки, миссис Торнтон, – сказал я. Честно говоря, я не был в этом уверен, но я знал людей, которые выходили из дома по гораздо менее значимым поводам.

– Хорошо, – ответила она.

Мы попрощались.

Дом престарелых, по сути, был чашкой Петри для вируса. Это было идеальное место, где вирус мог найти хозяина, размножиться и перекинуться на следующую жертву.

Большинство жителей дома престарелых не могли поехать в больницу, и те, кто заболевал, умирали. Эти люди, которые все свои активные годы пытались сделать общество лучше, теперь были предоставлены сами себе, в то время как вирус зверствовал в их доме. Они проводили последние дни своей жизни в закрытой комнате вдали от своих близких. Это была ужасная ситуация.

Мистер Торнтон умер через два дня. Кто-то из сотрудников дома престарелых позвонил в клинику и попросил меня заполнить свидетельство о смерти.

Это был первый из многих звонков, которые мне пришлось сделать родственникам жителей домов престарелых. Каждый из них разбивал мне сердце и раскалывал семьи на миллионы кусочков. Я привык к таким разговорам, однако ранее мне не приходилось вести их так часто.

Между этими звонками я беседовал с пациентами, на жизнь которых коронавирус повлиял иначе. Их записи к узким специалистам аннулировали, а лечение было отложено на месяцы.

Миссис Хокьярд больше года ждала замены правого тазобедренного сустава. На последней консультации хирург сказал ей, что хрящ истончился, и теперь при каждом движении одна оголенная кость терлась о другую оголенную кость, что причиняло пациентке мучительную боль. Она сказала, что боль не дает ей спать.

За два дня до операции больница отменила все плановые хирургические вмешательства. Миссис Хокьярд плакала, рассказывая мне о письме ее врача. Я выслушал ее и предложил повысить дозу обезболивающих препаратов.

– В последний раз вы говорили, что этого делать нельзя, поскольку обезболивающие вызывают зависимость, – сказала она.

Она была права, но у меня не осталось других вариантов. Операцию отменили, а возможностей физиотерапии не было.

– Я знаю, но я надеюсь, что это ненадолго, – сказал я. – Думаю, вам скоро назначат новую дату операции.

Я звучал гораздо более оптимистично, чем себя чувствовал. Миссис Хокьярд согласилась, но мы оба понимали, что это неэффективная мера.

Это был один из худших периодов моей карьеры, но, как ни странно, ранее я никогда не чувствовал себя настолько нужным.

Возможно, то как раз было чувство долга, о котором все твердили. Я не чувствовал себя солдатом на войне, но в конце каждого дня я уставал еще сильнее, чем раньше.

Шли недели, и моя тревога, связанная с коронавирусом, красными зонами и домами престарелых, ослабла. Прием пациентов с высокой температурой и кашлем стал частью моей рутины. Я привык извиняться перед пациентами за отмененные консультации и использование полного комплекта средств индивидуальной защиты.

Как бы комфортно я ни ощущал себя в новой реальности, каждый вечер перед сном мне казалось, что у меня повышается температура и першит в горле. Я убеждал себя, что подхватил вирус. Утром я просыпался совершенно здоровым и снова ехал на работу.

Глава 17

Когда я утром приехал на работу, на моем столе уже лежала записка. В ней говорилось об Эмили Эшворт.

В начале пандемии мне позвонила Венди и сказала, что Эмили пришло письмо от Национальной службы здравоохранения с рекомендацией соблюдать полный режим самоизоляции. Это значило, что Эмили следовало находиться дома до тех пор, пока пребывание за его пределами снова не станет безопасным. Отец Венди привозил семье продукты. В записке говорилось: «Венди Эшворт просит позвонить. Это срочно».

Я испугался, что с Эмили что-то произошло. Не так давно она попала в больницу с пневмонией. Сначала врачи подозревали у нее коронавирус, но, к счастью, тест оказался отрицательным. Поскольку ее легкие и так были ослаблены, она оказалась в отделении интенсивной терапии. Врачи планировали установить ей дыхательную трубку, но в итоге отказались от этой идеи в связи с тем, что произошло в последний раз. Она провела в больнице три недели на антибиотиках и кислороде. Венди звонила мне, чтобы я оставался в курсе. Матери не разрешали все время находиться с Эмили. Из-за риска коронавируса она могла проводить с дочерью только ограниченное время, и для Венди это было особенно тяжело.

Она этого не говорила, но, как мне кажется, врачи думали, что Эмили не выживет. Я звонил в больницу, чтобы спросить, могу ли я навестить девочку, но мне отказали. Затем туда позвонила Венди, и меня согласились пустить на несколько минут. Обычно я этого не делаю, но я лечил Эмили почти девять лет и обещал ей, что всегда буду рядом.

Эмили, практически неузнаваемая, лежала в постели. Ее крошечное тело отекло от скопившейся жидкости и стероидов, которые ей вводили для облегчения дыхания. Ей была поставлена капельница с двумя антибиотиками широкого спектра. Из носа девочки выходила тонкая трубка, соединенная с кислородным краном на стене. Когда я вошел, Эмили спала, поскольку был поздний вечер.

Венди была в комнате для родителей в конце коридора.

– Как она? – спросил я.

– Немного лучше, – ответила Венди. – Она до сих пор не ест, но сегодня нам хотя бы удалось вызвать у нее улыбку.

Эмили излечилась от пневмонии, но из-за болезни ее сердце и легкие еще больше ослабли. Она отчаянно нуждалась в трансплантации сердца. Мы все понимали, что времени остается все меньше.

Эмили не могла посещать школу еще до того, как ее закрыли из-за пандемии. Ей разрешили перейти на домашнее обучение. Каждый день к ней на два часа приходил учитель и занимался с ней по основным предметам. Венди призналась, что, когда она помогала дочери с домашним заданием, у нее ненадолго возникало ощущение, что они обычная семья, которая занята обычными делами. Но затем Эмили заходилась кашлем и начинала задыхаться, и Венди вспоминала, что ее дочь не такая, как все.

Прошло почти два года с того момента, как Эмили внесли в список кандидатов на трансплантацию. Мы все понимали, что найти донорское сердце будет трудно, но время шло, Эмили становилось хуже, и надежда таяла на глазах. Специалисты из больницы боялись, что, если донорское сердце не появится в ближайшее время, легкие Эмили пострадают настолько, что ей потребуется пересадка и их тоже.

Теперь, спустя несколько недель после нашей встречи в больнице, я позвонил Венди. Она не ответила, поэтому я оставил ей голосовое сообщение. Проконсультировав несколько пациентов, я перезвонил ей, но сразу попал на автоответчик. Я настроился на худшее. Состояние Эмили было настолько тяжелым, что ее могла убить даже простая инфекция.

После утреннего приема я снова позвонил Венди. Она долго не снимала трубку. Когда я уже был готов оставить второе голосовое сообщение, она ответила.

– Алло?

Когда мы звонили с телефона клиники, на мобильных телефонах высвечивалось, что номер скрыт. Венди не знала, что это я.

– Венди, это доктор Хан, – сказал я, собравшись с силами. – Я получил записку и теперь перезваниваю.

– О, доктор Хан! Рано утром нам позвонили и сказали, что для Эмили есть сердце! Мы сейчас в больнице на Грейт-Ормонд-стрит. Эмили готовят к операции.

Венди говорила шепотом, и я предположил, что она в палате.

– Это просто прекрасно! – ответил я шепотом. – Вам сказали, сколько продлится операция?

Я не знал, зачем я шептал. Наверное, это была реакция на ее шепот.

– До семи часов, – сказала она. – Мне нужно идти, с нами хотят поговорить врачи.

– Хорошо, я попробую позвонить вам позднее, – попрощался я и повесил трубку.

Это была отличная новость. У Эмили появился шанс.

Я знал, что процедура трансплантации сопряжена с огромным риском и что не все пациенты живут после пересадки сердца так долго, как хотелось бы, но без операции Эмили не протянула бы дольше нескольких месяцев.

Я выдохнул. Все мое тело было напряжено. Мне нужно было продолжать прием, и я вызвал следующего пациента.

Я попытался позвонить Венди вечером, но снова услышал автоответчик. Я понимал, что она занята, поэтому решил отложить звонок до завтра.

Кроме того, у меня была запланирована встреча с Дэниелом. Он сказал, что у него для меня есть важная новость, и я был заинтригован. Я был рад отвлечься от мыслей об Эмили, поскольку очень беспокоился о ней. Мы с Дэниелом собирались прогуляться вдоль канала.

Мы довольно долго не виделись. Из-за суматохи у меня даже не было времени позвонить ему. Думаю, врачи общей практики всегда могут сослаться на свою занятость, но это просто отговорки. Я знал, что с того момента, как на него поступила жалоба, Дэниела обуревали смешанные чувства. Тем не менее с того инцидента прошло уже шесть или семь лет, и, насколько я знал, его жизнь вошла в привычную колею. Ничто не могло подготовить меня к тому, что он мне сказал.

– Я увольняюсь из клиники! – объявил Дэниел.

– Что? – переспросил я ошеломленно.

– Я написал заявление. Я больше не хочу быть врачом общей практики.

– Дэниел, о чем ты говоришь? – я был уверен, что неправильно его понял. – Ты увольняешься?

– Я долго об этом думал. После того ужасного инцидента я ни разу не приходил на работу с радостью. Я пытался работать как раньше, но у меня не получается, поэтому я увольняюсь.

Дэниел явно не шутил. Он, похоже, хорошо обдумал это решение и теперь поставил меня перед фактом.

– Ничего себе. Чем ты теперь займешься?

Я часто размышлял о том, чем бы я занялся, если бы уволился.

– Я пока не знаю, но у меня есть накопления, поэтому я не тороплюсь. Кроме того, по договору я должен отработать еще шесть месяцев, так что у меня есть достаточно времени, чтобы подумать. Может быть, я стану адвокатом. Мне всегда хотелось кричать в зале суда: «Протестую, Ваша честь!»

– Если это твоя основная мотивация стать адвокатом, то, боюсь, ты разочаруешься.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Я не знал, как относиться к решению Дэниела. Все это меня встревожило.

– А что насчет тебя? – спросил он.

– Меня?

– Ты думаешь, что сможешь работать врачом до пенсии?

– Мне бы этого хотелось, – сказал я.

Раньше я никогда об этом не задумывался и просто надеялся, что всю жизнь буду работать врачом общей практики. Мне казалось, что у меня нет выбора. Кроме того, я получал удовольствие от своей работы и надеялся, что приношу пользу своим пациентам.

– Не позволяй этой работе сломать себя, Амир, – загадочно произнес Дэниел.

Я рассмеялся.

– Дэниел, ты говоришь как старик. У меня все будет хорошо.

На улице похолодало. Я все же рассказал Дэниелу об операции Эмили, от которой я никак не мог отвлечься. Она до сих пор лежала на операционном столе. Пока мы наблюдали, как лебедята плавают за своей матерью, я думал о Венди и о том, что она переживает в данный момент. Вся ее семья была очень храброй. Им многое довелось пережить.

Я понял, что держало меня в профессии: такие люди, как Эмили и ее мама.

Утром я позвонил Венди, как только приехал на работу. Операция продлилась чуть дольше шести часов, но прошла успешно. Эмили находилась в отделении интенсивной терапии, и специальный аппарат помогал ее сердцу и легким работать, но хирурги были настроены оптимистично. Ей предстояло провести в отделении интенсивной терапии неделю, прежде чем ее переведут в палату.

Эмили перевели в местную больницу только через две недели. Ее новое сердце билось самостоятельно, и, хотя она испытывала боль после пересадки, препараты ее облегчали. Девочке назначили множество новых лекарств, которые должны были помочь ее новому сердцу и предотвратить его отторжение. Отторжение трансплантата и инфекции представляли для Эмили большую опасность.

Венди сказала, что отец Эмили регулярно навещал дочь. Он тоже приехал в Лондон, и они с Венди по очереди проводили время с девочкой. При больнице была гостиница, в которой Венди могла немного отдохнуть, пока с Эмили находился отец.

Только через два месяца Эмили стала достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы прийти в клинику.

Она пришла не из-за болезни, а чтобы занести благодарственную открытку и шоколадные конфеты персоналу нашей клиники. Все соблюдали дистанцию, но все равно смогли пообщаться с ней. Практически всем сотрудникам довелось работать с Эмили за последние двенадцать лет. К девочке вышли все медсестры, включая Элисон, и многие врачи общей практики. Девочка была ошеломлена, но продолжала улыбаться.

Венди тихо всех поблагодарила, а Эмили протянула коробку конфет администратору Аннабель. Я подошел к ним.

– Как твое новое сердце? – спросил я.

– Хорошо, – ответила Эмили. – Как Блитцен?

– Готовится к Рождеству.

Она рассмеялась.

Я понимал, что до счастливого конца еще далеко. Эмили все еще ходила к физиотерапевту, чтобы выполнять упражнения для укрепления нового сердца. Она часто ездила в больницу, проходила обследования и сдавала кровь на анализ. Риск сепсиса все еще был высок, и нам нужно было пристально за ней наблюдать. Как бы то ни было, теперь она стояла в нашей клинике со своим новым сердцем.

Несмотря на многочисленные проблемы со здоровьем, она жила. Она получила новое сердце и готовилась начать новую жизнь.

Я часто вспоминаю Эмили, когда люди ругают Национальную службу здравоохранения или жалуются, что к врачу сложно попасть. Я думаю о слаженной работе многочисленных организаций, благодаря которым эта девочка до сих пор жива. Опытные врачи-консультанты посещают региональные больницы, чтобы поделиться своими знаниями, которые при ином раскладе были бы недоступны местным специалистам. Семьи детей с неизлечимыми заболеваниями получают поддержку, необходимую, чтобы справиться с травмой. Великодушные люди жертвуют органы своего умершего близкого человека. Все сотрудники Национальной службы здравоохранения вносят свой вклад в спасение каждого пациента.

Это невероятно, что Эмили дали второй шанс, но при этом ее семье не пришлось оплачивать огромные счета за медицинские услуги. Во многих других странах это было бы невозможно.

Когда я думаю о бедном мистере Торнтоне и бесчисленном количестве других жертв коронавируса, а также своих храбрых коллегах, которые умерли, оказывая помощь пациентам с этим заболеванием, я думаю об Эмили и ее новом сердце.

Сегодня работать в Национальной службе здравоохранения непросто, но, когда мне становится совсем тяжело, я вспоминаю Эмили и ее новое сердце. Мысль о них побуждает меня двигаться вперед.

Эпилог

Моя профессия переживает кризис. Каждый раз, когда я беру газету, включаю новости или разговариваю с коллегами, всплывает одна и та же тема: нехватка врачей общей практики. Политики обещают, что через некоторое время их количество возрастет на несколько тысяч, но пока другие медицинские специалисты вынуждены компенсировать их нехватку (я не утверждаю, что это плохо). Да, нашей профессии требуются новые люди, но что насчет тех, кто работает врачом сейчас? Как сказываются на нас все эти статьи, истории и пустые обещания? Мы каждый день выходим на работу и извиняемся перед пациентами, когда они жалуются, как трудно записаться на прием. Постоянное напряжение негативно влияет на нашу способность включаться, улыбаться и делать все возможное для пациентов.

Но ведь мы именно этого и хотим: делать для пациентов все, что в наших силах.

Врач общей практики, или семейный врач, на протяжении веков занимал важнейшее место в жизни людей. Именно к нему обращались в случае любых недугов.

Еще 100 лет назад врачи общей практики были частными специалистами, которые консультировали пациентов в клинике или у себя дома. Они принимали роды и делали операции за деньги. В 1948 году была создана Национальная служба здравоохранения, и люди получили право обращаться к врачам общей практики совершенно бесплатно. Считалось, что со временем спрос на услуги врачей общей практики снизится и стабилизируется, но этого не произошло.

Наша рабочая нагрузка продолжает расти. Пациенты теперь живут дольше, и с возрастом их потребности становятся все более сложными. Другие врачи и социальные работники тоже перегружены, из-за чего пациенты дольше ждут лечения в больнице и не получают достаточной поддержки дома. В результате единственным местом, где они могут быстро получить помощь, остается клиника общей практики. Пациентам приходится нелегко, и абсолютно все врачи с этим согласны.

Несмотря на возросшую нагрузку, модель нашей работы не изменилась. Врачам общей практики до сих пор приходится оказывать помощь сложным пациентам за 10 минут. Если увеличить продолжительность консультаций до 15 минут, прием придется продлить, чтобы принимать прежнее число пациентов. Если мы сократим число консультаций в день, спрос вырастет еще сильнее. По итогам каждой консультации нам приходится делать подробные записи, и бумажная работа занимает время, не предусмотренное в нашем рабочем дне.

Ситуация только усугубляется. Все больше врачей общей практики увольняются или уходят на пенсию. Молодые врачи не хотят работать полный день, ссылаясь на чрезмерную нагрузку. То же самое касается медсестер.

Врач общей практики учится 10 лет: пять лет в медицинской школе и еще пять лет на программе последипломного образования. Я бы сказал, что нужно еще пять лет, чтобы набраться опыта и стать уверенным врачом. Это долгое время.

Пандемия многое изменила. Тем из нас, кто ранее не хотел использовать технологии при консультировании пациентов, не оставили выбора. Коронавирус ограничил нашу возможность общаться лицом к лицу, поэтому на смену традиционному приему пациентов пришли телефонные звонки и видеоконсультации. Даже самые ярые критики признали, что это вполне удобно как для врачей, так и для пациентов.

Возможно, работа врачей общей практики навсегда изменится, и те из нас, кому было сложно найти баланс между профессиональной и семейной жизнью, смогут консультировать пациентов из дома.

Смерть от коронавируса множества пожилых и уязвимых пациентов, о которых мы заботились годами, разбила мне сердце и привлекла внимание к неравенству, которое существует в здравоохранении даже самых развитых стран.

Несмотря на все сложности, поддержка, которую медицинские работники получили в это тяжелейшее время, была невероятной. Когда я возвращался домой после трудных разговоров со скорбящими родственниками пациентов и видел в окнах домов радуги, у меня поднималось настроение.

Почему я до сих пор остаюсь в этой профессии? Иногда я задаю себе тот же вопрос. Я работаю в большой клинике, и у меня серьезная рабочая нагрузка. Хотя я работаю полный день, мне часто приходится заходить в корпоративную систему из дома по вечерам и выходным. Жалею ли я, что стал врачом общей практики?

Абсолютно не жалею.

Говорят, что работа врача общей практики проста, если выполнять ее плохо, и тяжела, если делать ее хорошо.

Если врач старается, общая практика может быть чем-то прекрасным. Один элемент не изменился с момента появления профессии: взаимодействие врача и пациента. Когда мы с пациентом наедине обсуждаем его проблемы со здоровьем и я хорошо выполняю свою работу, все получается.

Не буду лгать, бывают дни, когда я смотрю на список пациентов, записанных на прием, и чувствую, как у меня сердце уходит в пятки. Я просматриваю имена пациентов и краткое описание их проблем со здоровьем и вздрагиваю. Однако когда я начинаю вызывать их по одному, чувство страха отступает. Каждый раз, когда пациент благодарит, спрашивает, как у меня дела, или вспоминает, что я рассказал ему о себе в прошлый раз, у меня теплеет на душе. Удовлетворение от постановки правильного диагноза или радость от того, что пациенту стало лучше в результате моих действий, перевешивают большую нагрузку. Даже тяжелые моменты, такие как сообщение плохих новостей, поддержка скорбящего пациента или разговор о диагностированном раке, приносят свои плоды. В такие моменты я вспоминаю, почему я выбрал общую практику. Именно тогда отношения врача и пациента становятся лучом света в густом тумане.

Я работаю врачом общей практики более 10 лет, и, хотя мне еще многому предстоит научиться, я считаю, что у меня уже сформировалось мнение о своей профессии.

Пациентам я бы сказал, что нужно ценить своего врача общей практики. Не принимайте нас как должное. Проблемы с записью на прием есть не только в вашей клинике, и в этом не виноват ваш лечащий врач, который старается изо всех сил. Если вам приходится долго ждать консультации, это значит, что люди до вас очень плохо себя чувствовали. Когда врач вас примет, он сделает все, чтобы вам помочь. Будьте вежливы с администраторами, ведь они просто выполняют свою работу. В том, что запись на прием ограниченна, нет их вины. Возможно, со временем вы обратитесь со своей проблемой к узкому специалисту, и я уверен, что он тоже приложит все усилия, чтобы помочь вам.

Политикам я бы сказал, что теперь мы больше, чем когда-либо, хотим вам доверять. Вы люди, от которых зависит наша рабочая нагрузка и качество медицинской помощи, которую мы предоставляем пациентам. Будьте реалистами и не давайте пустых обещаний. Обещая, что через некоторое время к работе приступят тысячи новых врачей общей практики, вы зря завышаете ожидания пациентов. Система в ее текущем состоянии не работает, и тратить на нее деньги – все равно что заклеивать пластырем сломанную ногу. Пандемия научила нас тому, что мы можем работать по-другому и при этом продолжать помогать пациентам. Да, система нуждается в изменениях, но вы должны посоветоваться с нами, врачами общей практики, которые трудятся на передовой каждый день. Мы лучше, чем кто-либо, понимаем, что нужно изменить. Сотрудничайте с нами. Общественность, как правило, на нашей стороне, поэтому не пытайтесь нас демонизировать.

Своим коллегам я бы посоветовал всегда помнить о том, зачем вы изначально пришли в профессию. Постарайтесь не забывать об этом. Каждый день приносит не только новые трудности, но и новые награды. Если из-за усталости вы перестали получать удовольствие от работы и чувствуете, что ваше здоровье страдает, пожалуйста, обратитесь за помощью. Смотрите на свою работу реалистично, но при этом рассказывайте о ее плюсах студентам и широкой публике. Их нужно подбодрить.

Честное слово, я до сих пор радуюсь, приходя на работу. Я люблю обучать студентов и вносить свой вклад в формирование нашей будущей рабочей силы. Я не могу передать словами, как много значит для меня дружба с коллегами. Мои коллеги – это моя профессиональная семья. Ни один врач общей практики не может работать без команды. Каждый человек вносит свой вклад в большое общее дело.

Мне нравится все это, но больше всего мне нравится помогать пациентам.

Благодарности

Работа над книгой стала для меня своего рода катарсисом, и у меня ничего бы не вышло без Альфреда и Луизы, в любое время дня и ночи готовых сидеть и слушать написанные мной главы. Спасибо Дебби и Крису за поддержку, которую они оказывали мне всегда, а не только во время написания книги. Спасибо замечательным людям, с которыми я работаю, и, конечно, моей маме!

Примечания

1

В Великобритании врач общей практики (GP) – это врач, который лечит острые и хронические заболевания и оказывает профилактическую помощь пациентам всех возрастов. Врач общей практики лечит виды заболеваний, проявляющиеся недифференцированным образом на ранней стадии развития, что может потребовать срочного вмешательства. В отличие от терапевта в России, врач общей практики может, к примеру, провести гинекологический или педиатрический осмотр. (Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.)

2

Паралич Белла – это внезапная слабость или паралич мышц с одной стороны лица в связи с поражением лицевого нерва. Этот нерв управляет мимическими мышцами, слюнными и слезными железами, передает в мозг информацию о вкусе, воспринятую передними 2/3 языка, и управляет мышцей среднего уха. При параличе Белла этиологические факторы, как правило, неизвестны. Он носит сезонный характер и может возникать после переохлаждений и простудных заболеваний. Патогенез заболевания неизвестен.

3

Гистероскопия – метод малоинвазивного обследования полости матки при помощи гистероскопа, оптического инструмента, с последующим проведением (при необходимости) диагностических и оперативных манипуляций.

4

Отоскоп – медицинский инструмент, используемый для обследования ушной полости и диагностики различных заболеваний органов слуха. С помощью отоскопа исследуются барабанные перепонки, определяются посторонние тела, серные пробки, диагностируются отиты.

5

При транспозиции магистральных сосудов наблюдается аномальное отхождение аорты от правого желудочка, а легочного ствола от левого желудочка. Нормальное их расположение обратное.

6

Речь идет о менопаузе.

7

Графство на севере Англии.

8

Патология – раздел медицинской науки, изучающий болезненные процессы и состояния в живом организме. Состоит из патологической анатомии, изучающей изменения в строении органов и тканей, вызванные болезненными процессами, и патологической физиологии, изучающей нарушение функций органов и организма в целом при его заболеваниях.

9

В кровоток из костного мозга должны поступать только созревшие, функциональные клетки.

10

«Хватай и беги» (англ. scoop and run) – одна из моделей организации срочной медицинской помощи, при которой время транспортировки пострадавшего составляет менее 15 минут. На вызов направляются парамедики (техники медицинской помощи). Задача – поддержать жизнь до приемного отделения, где в основном проводится диагностика и лечение. Другая модель «стой и лечи» (англ. stay and treat) применима, когда время транспортировки более 15 минут. На вызов направляется высококвалифицированный специалист – врач, фельдшер. Диагностика и лечение в значительной мере на догоспитальном этапе. В стационар доставляется 20–25 % обратившихся.

11

Loose women – британское ток-шоу, транслируемое по будням. Четыре женщины-ведущих интервьюируют приглашенных знаменитостей и ведут обсуждения с гостями на широкий круг тем.

12

Частой причиной скопления жидкости в легких служит сердечная недостаточность и повышенное давление (гипертензия), которое «выдавливает» жидкость через сосудистую стенку в полость альвеолы.

13

Эмпиема – значительное скопление гноя внутри полого органа или полости тела вследствие затруднения оттока. Термин «эмпиема» применяют с указанием пораженного органа или полости тела.

14

Эпилептический статус (эпистатус) – это состояние, при котором эпилептические припадки следуют один за другим (обычно более 30 минут), и в промежутках между припадками больной не приходит в сознание. Статус может возникать как осложнение эпилепсии или быть ее манифестным проявлением.

15

Микроцефалия – редкая неонатальная мальформация, значительное уменьшение размеров черепа ребенка и, соответственно, головного мозга при нормальных размерах других частей тела. Многие дети с микроцефалией страдают от эпилепсии, церебрального паралича, нарушений обучаемости, потери слуха и проблем со зрением. Некоторые дети с микроцефалией развиваются совершенно нормально.

16

Приблизительно 18 000 рублей.

17

В Великобритании патронажная сестра (англ. health visitor) – квалифицированная медицинская сестра, знающая акушерство и профилактическую медицину. Сведения о всех родившихся в районе детях поступают патронажной сестре, в ее обязанности входит наблюдение дошкольников (и детей с хроническими заболеваниями более старшего возраста), детей-инвалидов. Как правило, патронажные сестры не осуществляют непосредственно практического ухода за детьми, а учат родителей или родственников, как грамотно ухаживать за ними.

18

Пропранолол является бета-адреноблокатором, препарат используется для лечения высокого кровяного давления, ряда видов нерегулярных сердечных сокращений, тиреотоксикоза, капиллярных гемангиом, тревожности при работе и эссенциальных треморов.

19

Запатентованное имя – валиум. Седативный, снотворный, противосудорожный и противотревожный препарат.

20

Габапентин используется для лечения эпилепсии, а также при нейропатической боли. Также способен вызывать привыкание.

21

Снотворный препарат.

22

Лекарство, используемое для лечения и предотвращения тошноты, рвоты и головокружения из-за укачивания.

23

Антипсихотический и седативный препарат, применяемый при шизофрении, маниакальных состояниях, бредовых расстройствах, при олигофренических, инволюционных, эпилептиформных, алкогольных психозах и других заболеваниях, сопровождающихся галлюцинациями, психомоторным возбуждением.

24

Блюда индийской кухни. Пакора – пряные овощные оладьи, приготовленные во фритюре и подаваемые с острым соусом. Самоса – жареные пирожки с овощной начинкой, также подаются с острым соусом.

Content

Амир Хан
В приемной доктора. Закулисные драмы отделения терапии

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Благодарности

Примечания