Сесиль Пин

Блуждающие души

Cecile Pin

Wandering Souls

Copyright © Cecile Pin 2023

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Midоri / Shutterstock.com

© Qilli / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Рахманько А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Крайне гуманистическое, выходящее за рамки жанра произведение о любви и бескомпромиссной надежде».

Оушен Вуонг

* * *

Она родила сына, и Моисей нарек ему имя: Гирсам, потому что, говорил он, я стал пришельцем в чужой земле.

Исход, Глава 2, стих 22

Глядя на их маленькие тела, я гадала, где помещается скорбь в таких небольших сосудах[1].

Красные части. Мэгги Нельсон

Часть I

1

Ноябрь 1978 – Вунгтхэм, Вьетнам

Прощания и вылавливание трупов случились на самом деле, все остальное – лишь домыслы.

В последующие годы Тхи Ань позволяла страшным воспоминаниям о лодке и лагере сочиться из нее до тех пор, пока они не превратились в шепот. Но за последний вечер она держалась всеми силами: от запаха риса на кухне до ощущения кожи матери, когда она обняла ее в последний раз.

Она помнила, как мама готовила ее любимое блюдо – тушеную свинину в карамели и яйца, напевая Tous Les Garçons et Les Filles Франсуазы Арди. И хотя французы ушли из Вьетнама двадцать пять лет назад, их музыка осталась, мелодии йе-йе[2] звучали во всех домах деревни Вунгтхэм.

Ань собирала рюкзак в соседней комнате, обдумывая, что взять, а что оставить.

– Лучше езжай налегке, – посоветовал ей отец. – В лодке будет тесно.

Она прижала к груди школьную форму, плиссированную юбку и белую рубашку, из которой она в свои шестнадцать уже выросла, рукава были коротковаты, и сложила в рюкзак.

Ее братья Тхань и Минь занимались тем же самым в комнате напротив: по кафельному полу были разбросаны их вещи, и до нее доносились споры. У мальчиков был один рюкзак на двоих, и Тхань настаивал, что поскольку его одежда немного меньше в размере, ведь ему десять лет, а Миню – тринадцать, то старший брат должен взять меньше вещей.

– Твоя одежда занимает слишком много места. Будет честно, если я возьму больше, чем ты. – Мама отправилась в их комнату, чтобы выяснить причину шума, и запах карамелизированной свинины последовал за ней. Пока Тхань объяснял проблему, его голос становился все тише: раздраженный вид матери заглушил его пустяковое беспокойство. – Извини, – пробормотал он, и Минь бросил на него торжествующий взгляд. – Это совсем не важно.

Двери в комнату были приоткрыты, и Ань заметила младшего брата Дао, наблюдавшего за ссорой с края своей футоновой кровати. Он был в огромной футболке, доставшейся ему от Тханя, и беспокойно теребил в руках одеяло. Ань знала, как он не любит, когда братья ссорятся: боялся, что придется выбирать сторону и злить одного из них. Именно о Дао Ань беспокоилась больше всех. Она беспокоилась о его жизни в Америке, о том, что из-за застенчивости ему будет сложно найти друзей. Последние несколько месяцев она пыталась пробиться сквозь его броню, уговаривая поиграть в джан би или джан дáo[3] с деревенскими детьми у баньянового дерева. «Только не это, пожалуйста, – отвечал он, выглядывая из-за ее спины. – Я лучше побуду с тобой».

Мама стащила его с кровати, он протянул руки и ухватился за нее.

– Пойдем, Дао, – сказала она, подняв его. – Твоим братьям нужно закончить сборы. – Они вышли из спальни мальчиков, и, проходя мимо Ань, мама спросила: – Ты готова? Мне бы не помешала твоя помощь с ужином.

– Да, Ма, – ответила Ань и принялась набивать рюкзак оставшимися вещами, разложенными на кровати.

После чего она последовала за ними на кухню, и мама выпустила Дао из своих объятий.

– Можно я тоже помогу? – спросил он.

Мама аккуратно убрала ему волосы со лба:

– Нет, сегодня у нас нет заданий для маленьких мальчиков. Можешь посидеть с отцом в гостиной.

Дао разочарованно кивнул и, глянув на Ань своими огромными глазами, отправился в гостиную. Ань догадывалась, что мама хотела побыть с ней наедине, чтобы потом бережно хранить в памяти это мгновение со старшей дочерью перед ее отъездом.

Ее самый младший брат Хоанг спал в своей кроватке, убаюканный ритмичными звуками маминой возни на кухне, звоном сковородок и шипением масла. Ань помешивала свинину, пока мама дрожащими руками шинковала квашеную капусту. Они как будто разыгрывали сцену: обычный вечер в середине недели, кухня – подмостки, а кастрюли и сковородки – реквизит. Перемещаясь по небольшому пространству, они избегали взглядов друг друга, их привычный разговор свелся к редким наставлениям: «Проверь, чтобы на дне сковороды ничего не осталось» или «Добавь немного рыбного соуса ныэк чэм»[4]. Несколько раз Ань замечала, как мама разжимала губы, чтобы что-то сказать, словно пыталась выпустить наружу мысль, которая тяготила ее, но вырывались только вздохи.

Младшие сестры Май и Вэн накрывали на стол, осторожно стараясь удержать стопки пиал и тарелок в своих маленьких ручках, их длинные волосы развевались за спиной, шлепание босых ног было едва слышно. При этом девочки проверяли друг у друга школьные уроки.

– Четырежды четыре – шестнадцать; четырежды пять – двадцать; четырежды шесть – двадцать четыре, – повторяли они нараспев, и когда одна из них ошибалась, другая отчитывала ее за это. – Двадцать восемь, а не двадцать шесть, – поправила Вэн свою сестру по пути на кухню.

От сковороды поднимался пар, и Ань раскладывала свинину по тарелкам, вручая каждой из сестер по порции. Им нравилось подавать еду к столу, потому что удавалось урвать несколько кусочков, но их вечно выдавали крошки на их белых жилетах. Конечно, стоило им скрыться из виду, как до Ань донеслись слова Май:

– Слишком большой кусок, – на что Вэн лишь шикнула в ответ.

В глубине гостиной отец, сгорбившись, сидел у домашнего алтаря, пока Дао внимательно наблюдал за ним с потертого кожаного дивана. Алтарь был украшен фотографиями в рамках – бабушек и дедушек. Родители отца с суровым видом смотрели в объектив камеры, в руках – новорожденный Вэн, за спиной – их дом. На заднем плане по сухой и темной земле Вунгтхэма бродила соседская курица, на веревке между окном кухни и близлежащей пальмой сушилось белье. Ба ноай[5] позировала у вычурной лестницы на свадьбе своей дочери, в туфлях на небольшом каблуке, волосы собраны в пучок. Он ноай[6] на портрете крупным планом напоминал состарившуюся голливудскую звезду – с белоснежными зубами и легкой сединой. За последние три года, после падения Сайгона и отъезда последних солдат в Америку, все бабушки и дедушки умерли друг за другом – их унесло, как порыв ветра уносит увядающую листву. К тому времени они были старыми и изможденными, и их смерть никого не удивила. Но стремительность, с которой все произошло, заставило Ань задуматься, не повлияла ли на это война, может ли надежда быть источником жизни, а ее исчезновение – предвестником смерти?

Отец смахнул рукавом пыль с портрета своей матери и принялся осматривать рамку при свете свечи. Убедившись в ее чистоте, он аккуратно поставил ее рядом с другими и зажег благовония. Он молился с горящей палочкой в руках, и вскоре мама вышла из кухни, чтобы присоединиться к нему. Чиркнув спичкой, она зажгла благовония, и в их молитвах Ань могла разобрать свое имя вместе с именами Тханя и Миня и просьбу послать безопасное путешествие и спокойное море. Дао поднялся с дивана и, приблизившись к ним, потянул мать за рубашку.

– Можно мне тоже? – спросил он, и она отдала ему свою палочку с благовониями, для себя же зажгла новую.

Ань слышала, как его робкий голос слился с молитвой родителей, наблюдала, как они втроем стоят на коленях под пристальным взглядом предков. Через несколько минут отец поднялся и, всплеснув руками, произнес:

– Пора ужинать.

Ужин – его-то она запомнила. Лунный свет подсвечивал комнату мягким сиянием, пар от тушеной капусты сливался с благовониями. Из кроватки доносилось сопение малыша Хоанга, и мама иногда проверяла, не проснулся ли он. За столом вместо привычного бурного смеха и шума царила угнетающая тишина. Подслеповатыми глазами отец каждые несколько минут смотрел на часы. Мать резала на мелкие кусочки мясо для Дао, упрекая его, что он до сих пор не научился пользоваться палочками для еды.

– Ты уже не маленький, – сказала она, и Дао стыдливо опустил голову.

– Ничего страшного, – прошептал ему Тхань. – Иногда я тоже с трудом справляюсь с большими кусками мяса.

Май и Вэн, которые обычно наперебой щебетали о проведенном в школе дне, сегодня возили палочками по тарелкам, оставляя ужин недоеденным. Хотя они не совсем понимали, в чем дело, что-то в напряженных движениях родителей подсказывало им, что это необычный, мрачный вечер.

Чтобы нарушить тишину, Ань попросила отца напоследок повторить план, и Минь испустил стон:

– Опять? Мы уже знаем его наизусть. – И это было именно так. План простой, отец пересказывал его бесчисленное количество раз, и Ань твердила его каждый вечер перед сном, словно накануне экзамена. Сегодня вечером она, Тхань и Минь должны отправиться в Дананг, где их будет ждать лодка, чтобы отвезти в Гонконг.

– Там вам предстоит провести некоторое время в лагере для таких, как мы, – произнес отец, пока Дао пытался справиться со своими палочками для еды, но кусочки мяса выскальзывали на полпути между ртом и пиалой. Май и Вэн, поставив локти на стол, подперли головы ладонями: им уже приходилось слышать эту историю бесчисленное количество раз, и она им наскучила. Отец позаботился об оплате хозяину лодки: по двенадцать кусков золота за каждого. – Об этом вам не придется беспокоиться, – пояснил отец. – Мы присоединимся к вам в лагере через пару недель, и все вместе отправимся в Америку к дяде Наму, в Нью-Хейвен.

Ему всегда удавалось пересказать план без тени сомнения в голосе, и Ань терялась в догадках: скрывал ли он свое беспокойство или его уверенность в самом деле была настолько сильной? Она следила за тем, как он в очередной раз описывает путешествие в перерывах между редким жеванием свинины и риса, чертя пальцами карту на столе. Ей и в голову не приходило усомниться в авторитете отца или в том, насколько много он действительно знает. Ей не приходило в голову, что его брат и контрабандисты, вероятно, не упоминали о невероятном количестве возможных рисков, а может, и попросту врали. Еще до окончания войны ее дядя Нам совершил такое же путешествие со своей женой и двумя детьми, чем разжег в ее отце искру желания уехать из Вьетнама. Вскоре эта искра переросла в пламя, которое подпитывали письма от Нама, украшенные марками с американским флагом и подробно описывающие его роскошную новую жизнь с гигантскими супермаркетами, «Фордами» и «Шевроле». Эта идея превратилась в одержимость, сделав отца глухим к переживаниям матери и слепым к трудностям предстоящего путешествия.

Поскольку Ань, Минь и Тхань были старшими детьми, родители решили отправить их первыми, разделив семью на две части. Ань и в голову не приходило, что это разделение пополам было первым сигналом опасности, первой подсказкой – ее отец знал, что одна из половинок может не перенести испытаний.

* * *

Как только спустились сумерки, Ань поцеловала Хоанга в лоб и обняла на прощание Май, Вэн и Дао – они едва держались на ногах и сильно хотели спать. Ей же хотелось подольше не отпускать их, сжать так крепко, чтобы частичка их души проникла в ее сердце. Но она знала, что впереди длинная ночь и что лодка в Дананге не будет ждать, поэтому отпустила их и вернулась к матери.

– Присмотри за братьями, – сказала ей Ма, протягивая Ань три коробки с остатками ужина. В другую руку она незаметно вложила ей маленькую семейную фотографию, сделанную соседом на последний тет[7]. Ань принялась внимательно разглядывать фото. Тесно прижавшись друг к другу, со строгими лицами, они в своих лучших аозай[8] сидели на диване в гостиной: Май, Вэн и Ань – в одинаковых розовых, а мальчики – в бледно-голубых. Родители расположились по краям, мама была на позднем сроке беременности Хоангом. Май и Вэн сидели у родителей на коленях, а Дао – на коленях Ань, в центре фотографии, наклонив голову в сторону, чтобы не закрывать сестру. По обе стороны от них сидели Тхань и Минь, крепко обнимая младших сестер. Они изо всех сил старались выполнить просьбу отца не двигаться и не моргать: он не мог позволить себе второй снимок. Ань пристально вглядывалась в лица своих родных, боясь, что, если ее внимание ослабнет, она расплачется. – Увидимся через несколько недель, – сказала мать, когда Ань оторвалась от фотографии и положила ее в рюкзак.

Она обняла родителей напоследок и подождала, пока Тхань и Минь сделают то же самое. Братья держались стоически, но казалось, что, если кто-то проявит хоть какие-то эмоции, они не смогут отпустить друг друга.

– Всегда держитесь вместе, невзирая ни на что, – наказал отец, в его голосе слышалась требовательность: это было даже не наставление, а приказ. Он напоследок похлопал Миня по плечу и нежно потрепал Тханя по волосам, глядя на двух старших сыновей так, словно видит их впервые, впитывая их черты, запечатлевая их в памяти. – Берегите сестру.

Дао, посасывая большой палец одной руки, другой вцепился в мать, а Май слегка зевнула, робко помахав на прощание.

– Боишься? – спросила Вэн Ань, с опаской и недоверием думая о ночи, которая предстояла ее старшим братьям и сестре. Бледные звезды висели над их деревней, листья деревьев медленно танцевали на ветру в такт стрекоту сверчков. – На улице так темно.

Ань на мгновение заколебалась.

– Не боюсь, – ответила она. – Все будет хорошо, вот увидите. – И она никогда не перестанет сожалеть о том, что ее последнее обращение к семье было ложью, фальшивым и бесполезным утешением. Кивнув родителям, она взяла Тханя и Миня за руки, и они вместе покинули дом, отправившись по пыльной дороге на север. Семья смотрела вслед троим детям, пока темнота ночи не поглотила их полностью и остались только тени Вунгтхэма.

* * *

Три месяца спустя Ань стояла на пляже южного побережья Гонконга. Несмотря на утренний бриз, ее ноги обжигал песок, а на плече лежала назойливая, но вместе с тем успокаивающая рука офицера. Врач откидывала простыни с лежавших перед ними тел, одну за другой. Она внимательно вглядывалась в лица, одно за другим, пока не увидела своих родителей, братьев и сестер. Она подтвердила офицеру и врачу, что это ее родные. Вспоминая об этом позже, Ань жалела, что их вообще выловили; отсутствие тел означало безграничные возможности – жизни, воссоединения и безмятежности.

2

Дао

Лодка была переполнена, стоял неприятный запах. Я сидел на коленях у отца. Капли морской воды попадали в глаза, раздражая их, одежда промокла и прилипала к коже, мне было холодно. Сестры сидели по обе стороны от мамы, вцепившись в ее руки, она же прижимала к груди малыша Хоанга.

Мы уехали из Вунгтхэма четыре дня назад в кромешной тьме и начали долгий путь на север. На следующий вечер, когда мы достигли берега Дананга, наши ноги уже покрылись мозолями и кровоточили так, что стоило нам ступить в лодку, как мы окрасили ее в красный цвет.

Конечно, я слышал истории о духах, когда был жив.

Духу он ноай, дедушке,

Оставили мы мангостан

и сигареты

рядом с портретом и благовониями у домашнего алтаря.

Звуки мокрой одежды

духа Тхэн ланг[9] в деревне

Доносились до детей на берегу озера,

Что поглотило его

Столетие назад.

Но я всегда представлял себе духов старыми, мудрыми, веселыми существами с длинной бородой и морщинистой кожей. Мне не приходило в голову, что духом может быть семилетний,

и вот он я.

Я мало что помню о своей смерти. Накануне ночью был шторм; грохочущие волны раскачивали лодку и заглушали плач младенца. Помню, как на следующий день капитан сообщил, что мы отклонились от курса на юг и нужен дополнительный день, чтобы добраться до Хайнаня.

Помню рыбаков

с их незнакомой речью,

Лезвия их ножей сверкали

на закате.

А затем – чувство невесомости, когда я покинул свое тело, а гравитация – меня. Вокруг – сплошной белый океан, и я дрейфовал в нем, пока со мной не оказались рядом младший брат и отец, сестры и мама. Затем белизна растворилась, как туман с приближением дневного света,

и я смотрел на лодку сверху,

правда, она затонула под волнами,

окруженная телами на поверхности воды.

3

Декабрь 1978 – Южно-Китайское море

Ань, Тхань и Минь добрались до южного побережья Хайнаня через восемь дней после того, как покинули Вунгтхэм: их лица осунулись, глаза запали, промокшая после вчерашнего шторма одежда выглядела потрепанной. Рука Миня кровоточила после того, как его швыряло в водах бурного моря, и Ань смастерила для него повязку из футболки. Вместе с тридцатью другими пассажирами она сошла с лодки и сделала несколько неуверенных шагов, прежде чем лечь на теплый песок, чтобы унять дрожь в теле. Когда братья присоединились к ней и солнце коснулось ее лица, Ань заметила пальмы, их стройный ряд вдоль берега, спокойную голубую воду, которая чуть не проглотила их прошлой ночью. Белые скалы и зеленые от растений горы высились на горизонте, и стало ясно: они очутились в прекрасном месте.

– Даже представить себе не мог, что Китай так выглядит, – сказал Минь.

C материка прибыл десяток деревенских жителей, захвативших с собой емкости для жидкости и строительные инструменты. Они подбежали к капитану лодки, который дал им мешочек с чем-то, что Ань приняла за золотые монеты. После этого некоторые из местных поднялись на лодку, чтобы устранить повреждения, а другие принялись раздавать воду пассажирам. На пороге одного дома Ань заметила пожилую женщину, издали наблюдавшую за ними. Ее взгляд был доброжелательным, и Ань представила, какими она, должно быть, увидела их – съежившихся и дрожащих, в порванной одежде, с красными от морской воды глазами. Она приподнялась, чтобы выпрямить спину и сесть на песок в достойной позе, но, когда она снова посмотрела в сторону того дома, женщины там уже не было.

Ань погрузилась в дремоту, пока ее не разбудило легкое похлопывание по плечу. Пожилая женщина стояла над ней с миской рамбутанов, протягивая ее с выражением на лице все того же сочувствия. Она произнесла что-то непонятное для Ань, и до нее дошло, что она и ее братья выжили, что теперь они на чужой земле и как никогда далеки от дома. Пока мужчины и пассажиры чинили лодку, первые намеки на тоску по дому пробрались в нее, словно ядовитые змеи. Братья сидели на песке и ели фрукты, сок стекал у них по подбородкам. Ань осторожно достала из рюкзака семейную фотографию. Вода просочилась сквозь бумагу, и половина чернил смылась, а вместе с ними – ее лицо и лица ее братьев: вместо них по всему изображению шли желто-белые полоски. Родителей, Май и Вэн с трудом можно было рассмотреть под черными пятнами, усыпавшими то, что осталось. Ань в оцепенении смотрела на их обезображенные черты, как будто лица могли снова появиться, а затем положила промокший снимок в рюкзак, стараясь не загнуть ни одного края.

К тому времени, когда они закончили есть, ремонт был завершен, и капитан поторапливал всех вернуться на судно, пока погода не испортилась. Пассажиры, расположившиеся вокруг Ань, поднимались с песка, и в них снова затеплилась надежда, что худшее осталось позади. Она наблюдала, как отцы несли спящих детей на руках, как мать напевала колыбельную, кормя младенца остатками своего молока. Вместе с братьями Ань поднималась в лодку, тщетно отыскивая взглядом незнакомку, которая проявила к ним доброту. Но пришлось с сожалением осознать: та ушла, не попрощавшись.

* * *

Через два дня они достигли берегов Гонконга, их гниющая и треснувшая лодка грациозно обрушилась на южное побережье острова Лантау. К ним приближалось полицейское судно, с борта которого что-то кричали офицеры.

– Откуда вы? – офицеры обратились к капитану по-английски, который Ань немного понимала, потому что ее отец преподавал этот язык в Вунгтхэме. Обменявшись несколькими фразами, полицейские досмотрели пассажиров, не выпуская из рук аптечку первой помощи. Один из них размотал повязку Миня и, не проявив ни безразличия, ни доброжелательности, наложил мазь на порез, отчего мальчик скривился от боли. Полицейский заклеил рану пластырем и дал детям немного сухого печенья и пакет молока – все это было тут же съедено и выпито.

Их посадили в автобус и отвезли на крупную верфь: высокие балки поддерживали порванную серую брезентовую крышу, сквозь дыры в которой виднелось небо. Внутри Ань тут же окутала вонь пота, грязи и скопления множества людей в одном месте. Ее снова пробрала дрожь, сырость и холод пронизывали до костей. На самодельных матрасах, брошенных на пол, вповалку сидели и лежали мужчины и женщины всех возрастов. Одни спали, другие играли в карты, но при виде вновь прибывших подняли головы. По верфи бродили врачи, проверяя у всех легкие и рты. Между металлическими столбами по всему помещению были сооружены вешалки, с которых свисала промокшая насквозь одежда, капли воды ритмично ударялись об пол. Должно быть, здесь собралось больше сотни человек, но висела тяжелая тишина, шаги каждого из братьев и сестер отдавались эхом в пустоте. Полицейский крикнул им что-то на кантонском языке. Он тыкал пальцем в угол и что-то повторял, растягивая каждое из слов, как будто замедленное произношение делало их понятными. Но так как никто из детей не двигался с места, а просто с испугом таращился на полицейского, он закатил глаза и отвел их к стене в задней части здания.

Там их ожидал изношенный матрас, и Ань опустила на него свой рюкзак. Рядом расположилась семья из четырех человек: отец держал на руках младшего ребенка, мать рыдала, а дочь тихо гладила ее по волосам. С другой стороны сидел молодой мужчина лет тридцати. Он внимательно наблюдал за Ань и ее братьями, пока те устраивались на матрасе и озирались вокруг. Ань чувствовала, как сосед следит за их нервными движениями, за тем, как они медленно расправляют футон и усаживаются по его краям. Полицейский вернулся, выкрикивая слова, которых она не понимала.

– Он спрашивает, откуда вы приехали, – пояснил молодой человек, сидевший рядом.

Ань повернулась к нему. На лбу соседа красовался большой шрам, рассекая бровь надвое.

– Вунгтхэм, – ответила она. – Из южной части Центрального Вьетнама.

Мужчина перевел, офицер кивнул и ушел, черкнув что-то на листе бумаги.

– Вы говорите на кантонском? – спросил Минь, и мужчина рассмеялся.

– Конечно. Многие из нас говорят. Мы – народ хоа[10].

– Где мы? – спросила Ань, пытаясь скрыть свой страх.

– В карантине, – ответил он. – Вас продержат здесь две недели. А после этого – кто знает.

Все четверо замолчали, братья смотрели на Ань, словно солдаты в ожидании приказа. Но она тоже не знала, что делать с этой новой информацией. Родители не рассказывали ей об этой части – о верфях и следах фекалий на матрасах, о том, как оглушает коллективное молчание толпы. Она оглядела людей вокруг и поняла, что стала одной из них, бездомной, воняющей и слабой, стала разносчиком заразы, и теперь ее воспринимают как паразита. К ним подошла женщина и посыпала их волосы белым порошком, от которого все трое зашлись кашлем.

– От вшей, – только и сказала женщина, перейдя к следующей группе новоприбывших.

* * *

– Нет никаких причин так грустить, – сказал молодой человек при виде страдальческих лиц Ань, Тханя и Миня. – Считайте, что вам повезло, что вы вообще добрались. Иногда они даже не позволяют нашим лодкам причалить. – Он почесал голову, откуда посыпалась перхоть.

– А что случается, если не позволяют? – спросил Тхань своим писклявым голосом.

Мужчина пожал плечами и отвел взгляд:

– Приходится возвращаться обратно во Вьетнам.

Ань уставилась на желтое пятно в углу матраса. Мужчина снова посмотрел на детей, на этот раз с бóльшим сочувствием. На лице его появилась слабая улыбка.

– С вами все будет в порядке, – уверил он. – Главное – не кашлять в присутствии работников. И, если вам нездоровится, то при их приближении нужно сделать вот так.

Он ущипнул себя за щеки, и они налились здоровым розовым цветом. Ань не знала, поддакивать ей или смеяться, шутка это или вопрос жизни и смерти. Женщина слева от них издала громкий, пронзительный крик. Все уставились на нее. Дочь продолжала гладить ее по волосам, а муж нервно шикнул, его глаза настороженно бегали влево-вправо.

– Почему она плачет? – поинтересовался Тхань у мужчины, румяные щеки которого начали бледнеть.

Мужчина смутился:

– Прошлой ночью умер их младенец. – Он опустил взгляд, нервно перебирая пальцами. Потом повернулся на матрасе спиной к детям, и разговор прервался.

Минь придвинулся к Ань поближе и прошептал на ухо, чтобы Тхань не услышал:

– А вдруг они не позволят причалить лодке родителей?

Ань взяла его за руку, чтобы проверить, как заживает рана под пластырем.

– Позволят, – ответила она и после паузы снова повторила, скорее для себя, чем для брата: – Позволят.

Минь не стал с ней спорить, возможно, потому, что получил ответ, который хотел услышать; в дальнейших объяснениях он не нуждался. Они наблюдали за происходящим на верфи: мать все еще рыдала, полицейские патрулировали территорию, время от времени выкрикивая непонятные слова. К ним подошел другой полицейский, более любезный. Он принес с собой стопку одежды и протянул ее Ань:

– Вот. Чтобы вы не мерзли.

– Спасибо, – прошептала Ань, принимая одежду. Пиджак от костюма она накинула на плечи Миня, колючий свитер отдала Тханю.

– Нужно попробовать заснуть, – сказала она, надевая серый кардиган. – В лодке мы почти не спали.

Ань видела ужас в глазах братьев: они не понимали, почему им придется жить на этой верфи в течение следующих двух недель, дожидаясь родителей, братьев и сестер, – плачевное состояние помещения наводило на разные мысли. Тхань положил голову на урчащий живот Ань, а Минь крепко обхватил ее руку. Вскоре они погрузились в сон.

4

22 ноября 1979 – Остров Ко Кра, Таиланд

ВЬЕТНАМСКИЕ БЕЖЕНЦЫ СПАСЕНЫ И ВЫВЕЗЕНЫ С ОСТРОВА В ТАИЛАНДЕ

Джек Барнс, старший репортер

Поступили сообщения о том, что семнадцать вьетнамских беженцев, включая детей, были убиты рыбаками на острове Ко Кра в Сиамском заливе. Предположительно около пятисот тайских рыбаков участвовали в изнасиловании тридцати семи женщин на острове Ко Кра на протяжении двадцати двух дней. Женщины были с четырех разных лодок, на остров Ко Кра их привезли рыбаки, которые протаранили своими суднами лодки беженцев, не позволив им скрыться. Они собрали с тонущих суден самых привлекательных, по их мнению, женщин и девушек и перетащили их к себе на борт. Остальные пассажиры были оставлены в море на верную смерть. Мужчины пытались спасти своих жен и дочерей, некоторые при этом тонули. Похищенные женщины были доставлены на Ко Кра, их лодку окружали мертвые мужчины, женщины и дети, чьи тела держались на поверхности воды у берега.

Некоторым женщинам удалось спрятаться в пещерах, где им пришлось стоять по пояс в воде, и их ноги объедали крабы. Одна выжившая утверждала, что была свидетелем того, как рыбак поджег куст, откуда с криками выбегали прятавшиеся там женщины, охваченные пламенем.

Наиболее привлекательных женщин рыбаки забирали с острова и затем продавали в публичные дома на юге Таиланда или заставляли ездить с ними и торговать собственным телом между лодками.

После двадцатидвухдневного пребывания на этом адском острове сто пятьдесят шесть выживших женщин, самой младшей из которых было двенадцать лет, были спасены судном Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Их доставили в лагерь беженцев в городе Сонгкхла на юге Таиланда. В качестве подозреваемых задержаны семь рыбаков. Отвечая на расспросы официальных лиц о событиях на Ко Кра, женщины вспоминали, что во время плена мужчины то приезжали, то уезжали с острова, пользуясь телами пленниц день и ночь.

Работник лагеря беженцев в Сонгкхле позже рассказал, что подавляющее большинство женщин в возрасте от десяти до пятидесяти лет стали жертвами сексуального насилия.

5

Декабрь 1978 – Гонконг

– Скажи «а-а-а», – попросил доктор, ковыряя палочкой глубоко во рту Миня.

Мальчик подчинился, но от рвотных позывов удержаться не мог. Доктор начеркал что-то на бланке и, не удостоив Миня ни словом, ни взглядом, перешел к следующей семье.

Они находились на верфи вот уже две недели. Четырнадцать дней болезней, сырости и грязи, допросов полицейских и ежедневных врачебных осмотров, словно они были каким-то скотом. Молодого человека и семью, сидевшую рядом, сменили молодая пара и мать с сыном, еще не привыкшие к новому окружению, их волосы и кожа все еще хранили следы морской соли.

– Когда нас заберут? – спросил Минь у Ань, вставая, чтобы размять спину.

Сегодня был их черед. Они прошли все медицинские тесты, сдерживали кашель и без промедления повиновались любым приказам рычащих полицейских, безропотно ели холодный недоваренный рис, который им накладывали в миски. Но когда наступил последний день карантина, Ань почувствовала, что если она еще хоть минуту подышит воздухом верфи, то ее разорвет на части.

– Кажется, обычно приходят после обеда. Нужно потерпеть, – сказала она Миню.

Тхань дремал на краю матраса. Он сильно похудел в сравнении с тем, каким был месяц назад, до начала путешествия. Ань разглядывала его слабое тело, живот, который то поднимался, то опускался вместе с дыханием, и гадала, сколько времени пройдет, прежде чем брат полностью исчезнет и останутся одни только кости.

Незнакомый голос прервал ее мрачные мысли:

– Ань, Тхань и Минь?

Ань увидела перед собой женщину и быстро встала, слегка подтолкнув Тханя, чтобы сделал то же самое.

– Да, – ответила она. – Это мы.

Женщина улыбнулась в ответ.

– Меня зовут Изабель, – представилась она. – Я отвезу вас в Кайтак, в лагерь, где вы будете жить. Соберите, пожалуйста, свои вещи.

– Да, – торопливо сказала Ань. – Да, мы сделаем это прямо сейчас.

Изабель снова улыбнулась.

– Хорошо. Я вернусь, – сказала она, направляясь к другой группе, которая прибыла одновременно с Ань и ее братьями.

– Мы уезжаем? – спросил Тхань. – На самом деле?

– Да, – сказал Минь, укладывая свою рваную одежду в рюкзак. – Побыстрее собирай свои вещи.

Дневной свет ослепил их, когда они вслед за Изабель вышли наружу вместе с десятком других беженцев. Ань сделала глубокий вдох: наполнила легкие воздухом, которым не дышала четырнадцать дней, воздухом, пахнущим бензином и морем.

– Пойдем, – позвала Изабель, легонько похлопав Ань по спине. – Наш автобус – слева от гавани.

* * *

Лагерь находился поблизости от международного аэропорта Гонконга, в часе езды от верфи.

Когда они вышли из автобуса, то увидели высокие металлические ворота, которые охраняли двое вооруженных людей. Охранники провожали взглядом всех новоприбывших, которые проходили в эти ворота. Ань понятия не имела, чего теперь ждать. План отца не включал в себя пребывание в лагере, только маршрут до него. Поэтому, когда она и ее братья вошли в ворота, Ань вздохнула с облегчением, обнаружив мир, который выглядел гораздо менее мрачно, чем верфь. Белые квадратные бараки с металлическими крышами выстроились в ряд на земле, по цвету напоминающей почву Вунгтхэма. Беженцы бродили между бараками и дорогой, несли детей или ведра с водой, и Ань услышала вьетнамский язык – южные и северные диалекты вперемешку.

– Лагерь огромный, – заметил Тхань.

Изабель привела их в один из белых бараков, и Ань поразил простор, который невозможно было представить, глядя на здание снаружи. Внутри тянулись ряды трехъярусных коек с занавесками – попытка создать видимость уединения. Верхние спальные места находились всего в нескольких сантиметрах от потолка. В бараке уже проживали около двадцати беженцев, и они с недоверием смотрели на Ань и ее братьев, пока те пробирались к своему новому месту. Здесь были как их ровесники, так и бабушки и дедушки, молодые мужчины и женщины, беременные и матери. Как и на верфи, здесь тоже стоял запах грязи и пота, может, и не такой мощный, но достаточно сильный для того, чтобы Ань слегка поморщилась, оказавшись внутри.

– Вот, – сказала Изабель. – Вы будете на верхней койке. Пока что вам придется спать всем вместе.

– Скоро к нам присоединится наша семья, – сказала Ань. – Они должны приехать в ближайшие две недели или около того. Изабель повернулась и посмотрела на Ань по-новому, как будто только сейчас осознав, что перед ней всего лишь ребенок.

– Это хорошо, – сказала она. – Как только они приедут, вы сможете жить все вместе в одном бараке. И мы пригласим вас на собеседование в Службу по переселению, чтобы узнать о вас побольше.

* * *

Ань и ее братьям не оставалось ничего другого, кроме как быстро адаптироваться к новой жизни в лагере на севере от Кайтака. Теперь вместо шума причаливающих к берегу лодок, к которому они привыкли на верфи, их дни сопровождал рев садящихся и взлетающих самолетов – они оставляли в небе белые полосы, и те постепенно сливались с облаками. Несколько недель спустя появился привычный распорядок дня. В восемь часов они просыпались в койке, которую приходилось делить друг с другом. Стараясь прикрыться, одевались рядом с соседями по бараку. На завтрак им давали апельсин, лонган или банан.

После этого они спешили на уроки с миссис Джонс, говорившей с сильным британским акцентом, который, как позже поняла Ань, был «аристократическим». Кабинет удивительно напоминал тот, что был у них в Вунгтхэме: белые стены, покрытые детскими рисунками, большая пыльная доска и маленькие деревянные парты. Их распределили в средний класс, где надо было учить такие фразы, как «у меня есть брат и сестра», «сегодня пасмурно» и «я иду на рынок за рыбой», фразы, которые они повторяли друг другу по ночам, хихикая над иностранными словами, слетающими с их губ. Из всех троих произношение лучше всего давалось Тханю: его язык был еще достаточно гибким, чтобы приспособиться к новой речи, в то время как Миню и Ань с трудом давались «р», «с» и «з».

Ровно в полдень они вставали в очередь на обед с красными пластиковыми мисками в руках. Зачастую это была безвкусная и еле теплая жидкая рисовая каша с небольшим количеством овощей: мягкая пища, пригодная как для зубов младенцев, так и для стариков.

– Нам придется это есть каждый день? – спросил Минь в первый же прием пищи, наблюдая, как слипшийся рис сползает с его ложки.

– Да, – шепотом ответила Ань. – Пожалуйста, перестань жаловаться, кто-нибудь может услышать.

За лагерем наблюдала Верховная комиссия ООН по делам беженцев, а такие работники, как Изабель – обычно из Красного Креста, Армии спасения или организации «Спасем детей», – дни напролет бродили по территории с аптечками первой помощи или контрольными списками в руках. Наблюдая за ними, Ань поняла, что лагерь – это лимб, чистилище между их старой и новой жизнью. Время от времени сотрудники ООН из Службы по переселению вызывали какую-нибудь семью или группу и сообщали, что та или иная страна согласилась принять их. Все обитатели лагеря следили, затаив дыхание, как их соседи шли от своего барака к офису чиновников, в руках которых – судьба. Выходя из офиса, некоторые впадали в состояние дикого восторга, вставали на колени в молитве, вскидывая и опуская руки, бормотали слова благодарности и имена умерших близких. Другие шли с бледными лицами, изо всех сил стараясь не разрыдаться, что означало: страна, которую им теперь придется называть своим домом, была либо неизвестной, либо нежеланной.

Переселение оказалось лотереей, в которой были как победители, так и проигравшие. Соединенные Штаты считались Святым Граалем, страной свободы, ковбоев и Элвиса, и большинство беженцев проводили свои дни в мечтах о жизни в США, где они станут бизнесменами и владельцами ресторанов, положат начало роду врачей и инженеров. Германия или Италия были утешительным призом, странами, которые казались чужими, ведь языков, на которых там говорили, беженцы не знали. Эти страны означали скорбь по той жизни, которую беженцы уже обрисовали себе в мечтах, о которой рассказывали детям сказки на ночь и которую видели в сновидениях. Ань не стала исключением: лишь только приехав в лагерь, она начала фантазировать о жизни с чистого листа в стране свободных людей или, как говорил их отец за обеденным столом в Вунгтхэме с блеском в глазах, – о воплощении своей американской мечты.

* * *

Когда Ань и ее братья постепенно привыкли к жизни в лагере, бóльшая часть их дней стала проходить в ожидании приезда семьи. При первом же звуке приближающегося автобуса Тхань и Минь мчались к воротам, Ань пыталась угомонить их, но братьям не терпелось уехать. Каждый раз они вглядывались в лица людей, выходящих из автобуса, и каждый раз разочаровывались, так как ни один из пассажиров не принадлежал к их семье, и расстроенные мальчики возвращались в свой барак. Прошло три недели, а родителей, братьев и сестер все еще не было.

– Когда они приедут? – постоянно спрашивал Тхань.

– Скоро, – отвечала Ань. – В любой момент. – Но с каждым новым часом внутри нее росло дурное предчувствие, что что-то не так. Одна ее часть не хотела ничего с этим делать, другая считала, что, пока они втроем продолжают заниматься своими делами, ничего плохого не случится и разговоры об отсутствии семьи только усугубят ситуацию. Спустя месяц сомнения Ань настолько выросли, что она больше не могла справляться с ними в одиночку, и после обеда, пока братья были в школе, отправилась в кабинет Изабель.

– Наша семья все еще не приехала, – сообщила она Изабель. – К этому моменту они уже должны были быть здесь. – Изабель подняла на нее взгляд, спокойный и сдержанный, как будто ей уже много раз доводилось слышать эти слова.

– Опиши их, пожалуйста, – попросила она, взяв лист бумаги.

Ань рассказала о высоком росте и крепком телосложении отца, о родинке мамы, которая, словно тень, покоилась над правым глазом. Она описала темные волнистые волосы Май и Вэн, доходившие им до груди, упомянула о крошечном фиолетовом родимом пятне на левом колене Дао и о хрупком сложении малыша Хоанга. Изабель делала пометки, ее ручка плавно скользила по странице.

– Не стоит переживать, – заверила Изабель, открывая дверь перед Ань, – уверена, что они скоро приедут.

* * *

В январе температура немного упала, и лагерь оживился. Ань стирала одежду братьев возле их барака, когда увидела бегущую в ее сторону Изабель.

– Ань, – сказала она. – Можешь пойти со мной, пожалуйста? Прямо сейчас.

По ее взволнованному голосу и торопливому шагу Ань поняла – что-то случилось, хотя и не догадывалась, что ее ожидало. Она зашла в кабинет Изабель, где в том же кресле, в котором она сидела всего неделю назад, в кресле, в котором она так точно и с любовью описывала своих родителей, братьев и сестер, теперь сидел мужчина. Он представился и пожал ей руку, пока Изабель переводила его кантонскую речь.

– Это морской офицер, – объяснила она. – Они нашли несколько… тел на пляже, некоторые из них соответствуют описанию твоей семьи и их вещей.

Дальше все было как в тумане. Изабель присела и держала Ань за руки, заглядывая ей в глаза. Ань казалось, что ее сейчас стошнит, утренняя каша стала комом в горле.

– Ты не обязана, – повторяла Изабель, – ты не обязана.

Но нет, она обязана, она была обязана опознать тела. Неизвестность хуже, понимала она, гораздо хуже, чем эта картина. Ее руки ослабли в ладонях Изабель. Она встряхнула головой: – Я обязана их увидеть.

Вместе с офицером и другими жителями лагеря, у которых пропал кто-нибудь из семьи, они отправились на пляж на южном побережье. Стояла знойная жара, палило солнце. Доктор откинул простыни: каждая из них скрывала тело, двое взрослых, трое детей и один младенец оказались перед Ань, их лица были такими близкими и в то же время такими чужими – в них больше не было жизни.

* * *

Их похоронили на кладбище недалеко от Кайтака вместе с другими вьетнамцами, которым не удалось добраться до берега живыми. Ань и ее братья наблюдали со стороны, как копают могилы и опускают в них гробы. Дети отказывались подойти ближе, даже когда Изабель пыталась подтолкнуть их.

– Вы точно не хотите попрощаться? – спросила она, но в ответ они лишь отрицательно покачали головами. Они хотели, чтобы этот момент остался в их памяти чем-то мутным, туманным, чтобы им никогда не удалось восстановить его в сознании, чтобы со временем он размылся, как тот семейный снимок в сумке Ань.

Имена их родителей, братьев и сестер были выгравированы на деревянной дощечке, висевшей в молельной комнате. Рядом – еще одна табличка, за ней – другая, ряды имен умерших вьетнамцев покрывали стены от пола до потолка. Ань задумалась: ее имя могло запросто оказаться на этой стене, на месте своих братьев и сестер могла быть она.

После похорон Изабель отвезла детей обратно в лагерь, нервно поглядывая на них в зеркало заднего вида. Братья Ань смотрели в окна по обе стороны, то и дело всхлипывая. Ань начала осознавать, что теперь она самая старшая в их маленькой семье из трех человек. Теперь ответственность за братьев лежала только на ней. Их жизни находились в ее хрупких пальцах.

– Когда вернемся, обязательно помойте руки, – сказала она мальчикам, думая, что именно это сказала бы мама.

6

Апрель 1979 – Лагерь беженцев в Кайтаке, Гонконг

Тхань и Минь играли в футбол с соседскими детьми, ловко проводя мяч между металлическими бараками и случайными зрителями. Каждый день после обеда их крики и возгласы разносились по лагерю, пока они перебрасывали мяч друг другу, обозначив импровизированные ворота пустыми бутылками из-под воды. Ань с беспокойством следила за братьями, опасаясь, что они могут ушибиться. Зачастую вместе с ней за этими играми наблюдали матери других детей, которые взяли на себя заботу об Ань. Они следили, чтобы девушка не уходила из квартала в более опасные районы Кайтака и не пользовалась душем в одиночку, они наказывали братьев Ань от ее имени в те моменты, когда голос девушки был недостаточно тверд.

Лагерь стал для Ань и ее братьев их собственным маленьким миром, миниатюрной версией Вьетнама. Хотя здесь и жили десять тысяч человек, лишь немногие уходили далеко от своих бараков, и вскоре выражения лиц окружающих стали казаться приветливыми, а имена – знакомыми, стали завязываться разговоры. Изабель разрешила Ань выходить за пределы лагеря в дневное время – три раза в неделю девушка работала на швейной фабрике, где получала пятьдесят гонконгских долларов за смену. Пока ее братья были в школе, где изучали математику, географию или ходили на уроки труда, Ань со своими коллегами ехала в полуразбитом автобусе на огромный холодный склад у южного побережья острова Лантау. Домой она возвращалась уже после окончания занятий братьев, и ей не нравилось оставлять их одних. Она представляла себе, как Тхань и Минь скитаются, как темные фигуры заманивают их во что-то опасное. Она боялась, что однажды вернется и у ворот ее будет ждать Изабель с опущенной головой, а рядом с ней – коронер, чей образ был еще так отчетлив в памяти.

Однако им нужны были деньги: еды, которую давали в лагере, не хватало растущим организмам. Часы работы были долгими, а зарплата низкой, но она позволяла Ань покупать дополнительные овощи и фрукты в магазине, а также роллы бань куон[11] у вьетнамки, что торговала с лотка рядом с бараком. Все это помогало хоть как-то приблизить их жизнь к тому, что они знали раньше. Лоточница была родом из деревни неподалеку от их дома, и ее стряпня напоминала блюда, которые когда-то готовила их мать. Один кусочек – и их накрывало воспоминаниями о Вунгтхэме: они возвращаются из школы, доносится постукивание маминого ножа, которым она мелко нарезает свинину и древесные грибы, дети целуют маму и собираются за обеденным столом, чтобы начать делать домашнее задание по математике, французскому или естественным наукам. Теперь Ань оставляла своих братьев одних, напоминая им после школы сразу отправляться в барак. Других матерей она попросила присматривать за ними, и те – с орлиным взором, радостно – выполняли ее просьбу.

Мать учила ее шить, по субботам Ань с утра сидела с ней и ба ноай за обеденным столом, корпя над маленькими лоскутками ткани из рваной одежды братьев и сестер. Пришивая пуговицы или чиня прорехи на рубашках, старшие обсуждали последние деревенские сплетни, которых маленькой Ань было тогда не понять, – блудливый глаз соседа или внебрачную беременность чьей-то дочери. Вспомнив о тех неторопливых занятиях, Ань решила, что легко справится с этой работой. Но в первый же день, увидев, в каком темпе работают остальные, она поняла, что ошибалась. Недели напролет ее руки кровоточили от уколов иголкой, которые она наносила себе, работая с непосильной для нее скоростью. Другие швеи едва замечали Ань, их равнодушие распространялось на все, обеденные перерывы проходили в тишине по углам большого помещения. Все отлично понимали, что их могут уволить в любой момент, заменив кем-то более эффективным; беспощадный нрав работодателя сказывался на их поведении.

Ань переживала, что никогда не будет достаточно хороша для этой работы и что если она недостаточно хороша для этой работы, то никогда не будет достаточно хороша для любой другой. Она приходила в ужас от одной только мысли, что никогда не научится справляться со всем сама, без помощи матери. Но она не была одна, у нее были братья, о которых нужно заботиться, ведь они зависели от нее. Если не для себя, то для них Ань должна была стараться, и она продолжала стараться, пока не приспособилась шить скатерти и занавески, футболки и брюки с той же скоростью, что и швеи, которые работали на фабрике годами.

* * *

К тому времени, когда Ань садилась в автобус до Кайтака, уже было темно. Ей нравилось вытирать рукавом окно и сквозь пелену тумана любоваться городом с его фонарями и мчащимися мотоциклами, пьяными прохожими и усталыми бизнесменами, спешащими домой. Это зрелище отличалось от Вунгтхэма, было таким живым и суетливым, что казалось, смотришь фильм через окно-экран. Город окружал ее и в то же время казался далеким и недосягаемым, целый мир, за которым удавалось лишь наблюдать, но ухватиться за него было невозможно. Лагерь и фабрика – единственные места, которые были доступны Ань. В конце дня она, падая от усталости, с судорогами в руках, возвращалась в барак, где ее ждали полусонные братья.

– Как прошел день? – спрашивала Ань.

Минь обычно просто пожимал плечами со словами: «Хорошо», – а Тхань восклицал: «Посмотри, что я сегодня сделал!» – и спешил показать ей очередную миску из папье-маше или раскрашенную карту мира, гордясь проделанным за день. Мальчикам и в голову не приходило спросить Ань, как прошел ее день. Она стала для них путеводной звездой, постоянно присутствуя в их жизни, и поэтому, конечно, у нее все должно было быть хорошо, да и ей самой хотелось, чтобы они так считали.

* * *

Тема смерти семьи была под запретом, ее обходили стороной всеми силами, как будто бы лишь одно слово об этом могло наслать на них проклятье. Но воспоминания постоянно висели тучей над Ань, вторгаясь в ее мысли и не давая покоя по ночам, мелькали перед ней опухшими мертвыми лицами близких. Она старалась не подавать виду и не терять самообладания, чтобы спокойно следить за бурным циклоном жизни своих братьев.

Она видела, с каким трудом мальчики справляются со скорбью, которая в силу их возраста приняла форму спорадических приступов и криков. Тхань впадал в ярость при малейшей же сложности: остывший ужин или поражение в футболе заставляли его кидаться на противников с кулаками и возгласами: «Это нечестно!» Тогда Ань приходилось утаскивать его с пыльного поля обратно в барак. Минь, наоборот, молчал часами напролет, нахмурив брови, сжав губы, наворачивал круги перед бараком. «Как отец мог быть таким идиотом? Любому ясно, что его план не имел шансов на успех», – говорил он, пиная ногами землю, засунув руки в карманы. Каждый раз Ань приходилось успокаивать Миня, чтобы он не привлек лишний раз внимание соседей или работников лагеря. Но ей это не удавалось, брат только сильнее злился. Тогда она пыталась отвлечь его, просила выполнить какое-нибудь задание, помочь постирать одежду – и так, пока его гнев не испарялся.

* * *

В первую очередь дети злились на своего дядю. Даже Ань, которая изо всех сил старалась проявлять сочувствие и быть справедливой в своих суждениях, не могла потушить огонек негодования внутри себя. В итоге родственник превратился и в ее сознании в злодея. Она винила его в их несчастьях, в том, что он вложил в голову отца идею уехать из Вунгтхэма, тем самым разрушив их семью.

Через несколько дней после того, как родители, братья и сестры были преданы земле и мысли о дяде начали насквозь пронизывать сознание Ань, к ней осторожно обратилась Изабель:

– Вас вызвали на первичное собеседование в Службу по переселению. – При этих словах она заметила волнение на лице Ань. – Не переживай. Вам всего лишь зададут несколько простых вопросов, это необходимо для заявления на переселение. – Она жестом пригласила Ань следовать за ней, и они вместе направились в кабинет Службы переселения. Ань старалась идти уверенным шагом, олицетворяя собой главу семьи, которой она теперь была, как когда-то – ее отец.

– Мы очень сожалеем о вашей утрате, Ань. Выражаем вам и вашим братьям глубочайшие соболезнования, – сказал служащий ООН, мистер Барнетт, жестом приглашая Ань присесть. – Мы хотим, чтобы у вас все сложилось наилучшим образом.

Ань молчала с опущенной головой, опасаясь рыданий, которые могли вырваться наружу, стоит ей открыть рот.

– Вы старшая в семье и выступаете опекуншей ваших братьев, поэтому, если вы не против, я задам вам несколько вопросов, – продолжил мистер Барнетт. – Вы сообщили Изабель, что собирались уехать в Америку, верно? Вы немного говорите по-английски, ведь так? Ваш отец был учителем во время войны?

Ань машинально кивнула, осмысляя слова сотрудника: старшая в семье, старшая из выживших.

– Отлично. Это плюс, если вы говорите по-английски. Есть ли у вас родственники за границей? Это может помочь вашему заявлению. Если американские власти узнают, что у вас там есть семья, они, возможно, легче примут вас. У вас будет спонсорство.

Ань не знала, что такое спонсорство. Не знала, чего хочет, кроме как чтобы ее семья была рядом с ней и чтобы на эти вопросы отвечал ее отец, а не она. Семья за границей. Она вспомнила слова отца: как только они приедут в Нью-Хейвен, ее тут же устроят в тетин маникюрный салон. Тогда эта идея шокировала Ань. Ей вовсе не хотелось становиться частью чужой жизни, наблюдать, как ее двоюродные братья возвращаются домой из школы, как мать встречает их с объятиями, как отец учит их кататься на велосипеде, – наблюдать и вспоминать о боли, которую дядя причинил им всем. Она ненавидела их семейную идиллию, которую вообразила себе и которую, как ей казалось, дядя отнял у нее. Она считала, что обойдется без них. Что Америка пустит их вне зависимости от того, укажут ли они в заявлении своего дядю или нет, а приехав, они смогут устроить свою жизнь самостоятельно. И после короткой паузы, во время которой мистер Барнетт не спускал с нее своего внимательного взгляда, держа ручку над бланком наготове, она ответила:

– У нас никого нет.

Офицер поставил галочку в документе без каких-либо дальнейших вопросов.

– Хорошо, спасибо. Мы найдем для вас новую безопасную страну, которую вы сможете назвать своим домом. – С этими словами он поднялся и пожал руку Ань, а затем проводил ее до выхода.

* * *

Месяц спустя, наблюдая за тем, как братья общаются с другими детьми на футбольном поле, Ань все еще испытывала ноющую тревогу из-за своего ответа «У нас никого нет»: а вдруг эта галочка в бланке может как-то повлиять на их переселение в Америку? Она осознала, что это было лишь минутным порывом, каким-то детским поступком. И теперь она переживала о последствиях, которые повлечет за собой этот порыв.

– Гол! – закричал Тхань.

Ань аплодировала успеху брата, и матери рядом с ней кинулись ее поздравлять.

Узнав о Ко Кра, я не спала три ночи, и снова и снова спрашивала себя: «Почему я хочу это сделать?»

Думаю, это скорее потребность, чем желание.

Я хочу знать все.

Я хочу оживить эту историю в моем сознании.

И чем больше я знаю и понимаю, тем сильнее чувствую себя ответственной за то, чтобы передать эту историю другим, словно она досталась мне по наследству и вместе с тем стала моим бременем и заботой.

Я не могу позволить ей раствориться; я не могу позволить ей умереть.

7

Август 2022 – Остров Ко Кра, Таиланд

Вода и небо лазурно-голубого цвета. К острову на большой скорости приближается моторная лодка с австралийцами – пара с тремя маленькими детьми. Вместе с ними – гид. Четыре-пять раз в день он привозит сюда туристов с дорогих курортов острова Ко Чанг, чтобы те могли понырять с маской и трубкой в рифах близлежащего острова Ко Кра.

Родители наблюдают, как дети радуются рыбам и кораллам, к ним присоединяются лодки с другими семьями. Завязываются разговоры, что-то вроде откуда-какой-отель-бывали-раньше-в-Таиланде? Один мальчик уговаривает родителей посмотреть вместе с ним на рыб, другой плачет, потому что ему показалось, кто-то укусил его за ногу. Девочка-подросток жалуется, что вода слишком холодная, но примерно через минуту ее нытье сменяется возгласами удивления: океан начинает раскрывать им свои тайны.

Из лодки отец замечает на западном побережье острова нечто похожее на обломки заброшенного маяка.

– Мы можем туда съездить? – интересуется он, но гид поспешно качает головой:

– Нет, ни в коем случае, это запрещено. Слишком опасно. Слишком старое.

Мужчина не настаивает и вместо этого делает фотографию, крупным планом – смеющиеся в воде дети. Вечером в гостинице он разместит снимок в социальных сетях – «Инстаграме», «Фейсбуке», «Твиттере»[12] – и подпишет «Первый раз на снорклинге!». Тут же посыплются лайки друзей и родственников. Детей немного смутит непрошеное внимание к их личной жизни, но их слабые протесты и надутый вид останутся незамеченными: отец не отрываясь будет пялиться в крошечный экран.

К полудню гид аккуратно предлагает семье вернуться на Ко Чанг. Прежде чем завести мотор, он интересуется у детей, хорошо ли они провели время, и в ответ слышит единогласное «да». Родители молча кивают и улыбаются. В отеле их ждет обильный и заслуженный обед: том-ям и пад-тай, куриные палочки и картофель фри. Родители загорают, пока их дети в нарукавниках плещутся рядом в бассейне, и от их плеска расходятся небольшие волны.

* * *

Внутри разрушенного маяка на острове Ко Кра от взглядов туристов и нежелательных посетителей тщательно укрыты деревянные балки, от одной стены к другой. Несмотря на гниль, вмятины и паутину, все еще можно разобрать несколько небрежно выцарапанных слов на вьетнамском языке.

Женщина, прячься немедленно.

Обрежь волосы и притворись мальчиком.

8

Май 1979 – Лагерь беженцев в Кайтаке, Гонконг

– Давай купим газировки, пожалуйста? – попросил Тхань во время их еженедельного похода в продуктовый магазин на территории лагеря – деревянное строение, которым заправляет один из престарелых жильцов. Ань заглянула в свой кошелек. Внутри лишь несколько долларов: ей все еще не заплатили за неделю.

– Только одну. На всех.

Минь положил банку кока-колы в корзину к рисовым лепешкам и манго.

– Она точь-в-точь такая же, как те, что пили американские солдаты, когда пришли в нашу деревню, – заметил Тхань.

Владелец магазина просканировал штрих-код кока-колы и передал ее Миню, после чего переключил свое внимание на остальные продукты.

– Как дела в школе? – поинтересовался он у детей.

– Хорошо, – ответил Тхань. – Я уже научился считать до ста по-английски.

Продавец поднял большой палец вверх.

По дороге домой солнце начало растворяться в тумане: Ань и Минь шли первыми, Тхань плелся за ними, пиная ногой камешки. Ань обернулась, чтобы поторопить его, как вдруг до них донесся крик, за которым последовала какая-то паника: люди ринулись на шум, женщины убирали с их дороги своих детей. Ожесточенные ссоры в лагере были обычным делом. Столкновения между северными, южными вьетнамцами и народом хоа происходили ежедневно – иногда из-за политических убеждений, иногда из-за мелочей, вроде враждебного взгляда и слишком долгого душа. Ань предупреждала братьев, что в таких случаях надо держаться подальше, бежать в другую сторону, если услышат, что начинается драка. Но на этот раз, возможно, потому что они были вместе или потому что в кричащем голосе было что-то знакомое, любопытство взяло над ней верх, и они вместе медленно приближались к месту происшествия в надежде понаблюдать за всем издалека.

Глаза, опухшие и с синяками, были плотно закрыты, нос и губы измазаны красным, но они сразу же узнали человека, который лежал на земле. Рядом с ним дети жили на верфи две недели – он первым поведал им о карантине и лагерях, он советовал щипать себя за щеки и подавлять кашель. Напавшие уже разбежались, и он лежал без сознания на грязной земле, пока две женщины склонялись над его ранами с влажными полотенцами. Тхань хотел было подойти ближе, но Ань схватила его за плечи. Они остановились в нескольких метрах, выглядывая из-за стены барака.

– Думаешь, он мертв? – прошептал Минь.

Обернувшись, Ань увидела, что брат напуган: хотя он пережил войну и потерю семьи, ему еще ни разу не приходилось видеть собственными глазами насильственную смерть. Ань молчала, не зная, что ответить. Появились два парамедика, погрузили мужчину на носилки и унесли – Ань чувствовала, что они видели его в последний раз, и образ, который останется от него, – это хрупкое безжизненное тело в грязи.

– Ладно, хватит, – сказала Ань, отводя взгляд в сторону. – Пойдемте отсюда.

Они продолжили свой путь к бараку, Тхань и Минь молча потягивали колу, передавали баночку друг другу после каждого глотка, пытаясь переварить увиденное.

– Ань! – Изабель подбежала к ним, когда девушка уже собиралась открыть дверь в барак. – Вы можете все втроем сейчас заглянуть в Службу переселенцев? Мистеру Барнетту нужно с вами поговорить.

Они занесли в барак продукты и поспешили в офис. Ань и не представляла, чего следует ожидать, ведь самое худшее с ними уже случилось. Она постучала, и мистер Барнетт открыл дверь, на его лице была широкая улыбка.

– Входите, – сказал он.

Все трое сели на деревянные стулья напротив него, Тхань был ненамного выше стола, Минь сидел на краешке своего стула.

– У меня есть плохие и хорошие новости, – начал мистер Барнетт. – Плохая новость заключается в том, что Соединенные Штаты отклонили ваше заявление. На данный момент они сокращают прием беженцев. – Он сделал паузу, ожидая реакции детей, но они по-прежнему с тревогой смотрели на него, и он продолжил: – Хорошая новость – через три недели вы отправитесь в Великобританию. Они приняли ваше заявление.

Вместо того чтобы улыбнуться в ответ, Ань вцепилась в сиденье и закусила губу; смятение и гнев нарастали в ней по мере того, как дышать становилось все труднее. Соединенное Королевство не входило в их планы. Не было частью той жизни, которую обрисовали для них родители. Мысли путались, а потом Ань вдруг вспомнила, что не рассказала работнику о своем дяде в Америке. «Нет. У нас никого нет», – раздался звук ручки, скользящей по графе в бланке. Мистер Барнетт продолжал говорить, но Ань уже не слушала. Она краем глаза заметила недоуменный взгляд братьев, обращенный к ней в ожидании, что она объяснит – это ошибка, их дорога ведет в Америку и только в Америку. Ань пробормотала едва различимое «спасибо», поднялась и ушла, братья последовали за ней.

9

Май 1979 – Лагерь беженцев в Кайтаке, Гонконг

Тхань сидел на земле перед бараком, подперев руками голову. Его брат и сестра собирали вещи, на это требовалось немного времени, учитывая, как мало у них осталось. Ань удалось накопить денег на небольшой чемодан из магазина Красного Креста. Соседи завидовали этому символу отъезда и новых начинаний, а некоторые с недовольным выражением лица наблюдали за тем, как Ань опустошает рюкзаки братьев и набивает чемодан. Тхань попытался помочь, но когда залез рукой в рюкзак сестры, то обнаружил на самом дне мятый листок. Это была семейная фотография с последнего тета: они прижимались друг к другу на диване в гостиной, цвета теперь были размыты, а выражения лиц неразличимы. Тхань внимательно всматривался, пытаясь разглядеть лица под разводами, но тщетно. Неожиданно он разорвал фотографию на мелкие кусочки, яростные слезы залили его лицо, пока соседи по общежитию смотрели на него в изумлении.

– Почему ты не сохранила ее? – закричал он на Ань; клочки снимка лежали у его ног.

– Вокруг нас был сплошной океан, – умоляюще ответила она, подбирая обрывки вместе с Минем. – Что я могла сделать?

– Ты могла ее сберечь, если бы постаралась, – с этими словами Тхань выбежал из барака, прежде чем Ань успела хоть как-то отреагировать на его слова.

* * *

В глубине души он понимал, что требовал от нее невозможного. Но все равно ему хотелось злиться. Ему нужен был кто-нибудь, чтобы обвинить в уничтожении последнего осязаемого воспоминания о его семье.

Завтра они снова вернутся на верфь, чтобы пройти карантин перед отъездом из страны, как будто у Кайтака был собственный микробиом, более опасный, чем остальной Гонконг. Тхань с ужасом представлял себе возвращение в огромное холодное пространство, где грязный воздух пропитан страданиями, где врачи каждый день проверяли его легкие и миндалины, ковыряли деревянной палочкой глубоко в горле, до рвоты. И в то же время он испытывал облегчение от того, что проведет немного времени в знакомом мире, прежде чем окунуться в неизвестность. Через две недели им предстоит отправиться в Борнмут на самолете. «Вы полетите в облаках», – объяснила миссис Джонс, и эта мысль наполнила его одновременно ужасом и предвкушением. Тем же утром мальчики попрощались со своим классом, дав слово поддерживать связь, хотя ни у кого из них не было ни адресов, ни телефонов, чтобы обменяться ими. Лишь только узнав, куда их переселяют, учительница принялась изо всех сил расхваливать свою страну.

– Там вы сможете говорить по-английски, – сказала она Тханю. – Найдете применение всем фразам, которым я вас научила.

– Например, сегодня пасмурно, – сказал он, желая показать, что хорошо запомнил урок.

– Да, – засмеялась она. – Это тебе очень пригодится.

Она добавила, что, возможно, если они будут хорошо себя вести, то смогут съездить в Лондон, чтобы посмотреть на королеву в Букингемском дворце и увидеть караульных, которые носят меховые шапки и красные костюмы и стоят неподвижно часами напролет. Сказав это, учительница вытерла слезы, и ее слова потеряли всякую убедительность.

* * *

Тханю еще никогда не приходилось видеть свою сестру такой подавленной, как после того рокового дня в Службе по переселению. Всю обратную дорогу до барака она молчала, молчала и за ужином, пока они с Минем забрасывали бесконечными вопросами пустотелую раковину, в которую она превратилась. Они вслух рассуждали о дяде и Нью-Хейвене и спрашивали: «Что такое Соупли?» и «Где находится это местечко Соупли?», пока она угрюмо склонялась над своей тарелкой с кашей. На следующий день Ань разбудила братьев раньше обычного и поспешила с ними вместе в Службу по переселению. Три стука в дверь, «входите», и вот они снова сидят на небольших деревянных стульях. Ань ожидала увидеть за столом мистера Барнетта, но вместо него там сидела другая сотрудница, которую раньше доводилось видеть лишь мельком. Ань пыталась убедить ее робким и умоляющим голосом, рассказывала этой невозмутимой женщине об их дяде в Америке, о жизни, которая ожидала их в Нью-Хейвене. Но та, взглянув на папку в своих руках, лишь покачала головой:

– Здесь значится, что у вас нет родственников за границей. – Она сделала паузу. – Послушайте, они сейчас просто не принимают беженцев из лагеря, а вам троим нужно уехать отсюда. – Она вздохнула и прошлась взглядом по каждому из них по очереди, пока они пристально смотрели на нее с надеждой. Тханю было очевидно, что женщина сожалела о своем прежнем грубом тоне и потому перешла на более мягкий: – Вам не стоит оставаться здесь слишком долго, без родителей… Понимаете? В Англии вы сможете начать все заново, продолжить жить. Вы не останетесь там одни. У вас есть мы, Красный Крест и Британский совет по оказанию помощи беженцам. Вам помогут встать на ноги и поддержат вас. – Ань слегка кивнула в знак согласия. Ее голова была низко опущена, и Тхань заметил, что она кусает губы. Он не видел ее слез с похорон родителей и не хотел их вновь увидеть. Ему лишь нужно было, чтобы Ань подтвердила, что все будет хорошо, что они найдут способ остаться вместе – в Великобритании, США или на Марсе. Ань пробормотала слова благодарности и вышла вместе с братьями в рассвет, разгорающийся над лагерем.

Тхань отлично понимал, что уехать из Кайтака было их целью, по сути – главной целью. Перед братом и сестрой он храбрился, и было очевидно, что они делают то же самое. Но ему хотелось знать, испытывают ли они втайне те же сомнения, хотят ли пусть даже частицей души остаться здесь. Здесь – где в школе преподает миссис Джонс, где Ань работает на фабрике, где они могут играть в футбол с другими детьми и покупать вьетнамскую еду у лоточницы рядом с бараком. Он думал о своих родителях и младших братьях и сестрах, покоящихся на соседнем участке земли, об океане, который окажется между ними, если они уедут. Тхань сидел на пыльной дороге, слышал, как Минь и Ань заталкивают в сумки свои футболки с носками и рассуждал: уехать – значит оставить семью, а «оставить» может привести к «забыть».

Уже больше семи месяцев он не видел своей семьи и с трудом мог вспомнить родные лица. По ночам он долго ворочался, стараясь представить их себе. Он слышал их голоса и пытался воскресить в памяти движения их тел по дому. Иногда они снились ему, это были простые сцены, которые начинали сливаться с воспоминаниями и превращаться в мираж, так что он не всегда мог сказать, происходило ли это на самом деле или нет. Игра с Дао у реки. Кормление цыплят с Май и Вэн. Помощь матери, когда она укладывает ребенка. Чтение сказки с отцом. Каждый раз такие сны внезапно обрывались, стоило ему резко пробудиться, чувствуя себя одновременно целым и разбитым, зажатым между теплыми телами Миня и Ань. Он прокручивал эти размытые сцены в голове, заполняя пробелы своим воображением, и снова пытался заснуть и оживить сны, но это никогда не удавалось.

* * *

Дверь барака отворилась, один из соседей вышел – и сел рядом с ним. Тхань узнал в нем одного из тех мужчин, перед которыми он разорвал семейную фотографию, и его щеки залились краской от стыда.

– Вы ведь завтра уезжаете? – спросил сосед. В руках он держал гитару – подарок, который, по его словам, сделал ему месяц назад один из родственников в Америке и который вызвал большой ажиотаж в квартале. Вечерами по субботам он исполнял весь свой репертуар, начиная от колыбельных и Tóc Mai Sợi Vắn Sợi Dài[13] до Aline и Love Me Tender. Люди выходили из бараков – послушать, как он играет, или просто оставляли двери открытыми, чтобы его мелодии проникали внутрь. Слушать эти песни вот так, в открытую, было чем-то захватывающим: в годы войны и сразу после их боялись петь, потому что западная музыка считалась запрещенной. Их разве что мурлыкали себе под нос за запертыми дверями собственного дома, в точности как это делала мать Тханя с ее мелодиями «йе-йе» – неразлучными спутниками приготовления пищи.

Тхань кивнул в ответ.

– Куда?

– В Англию, – ответил Тхань, не поднимая взгляда.

– О! Повезло же. – Он взял несколько аккордов на своем инструменте. Мелодия, совершенно незнакомая Тханю.

Мужчина затянул песню, слова которой Тхань мог разобрать лишь отчасти, что-то о появлении солнца.

– «Битлз». Слыхал о таких?

Название этой группы Тханю было знакомо, но он думал, что они американцы, потому что был уверен – вся лучшая музыка родом из Америки. Именно эту песню слышать не доводилось, и мелодия тут же захватила его: простая, наполненная мечтаниями о лучших днях. Его сосед знал только первые несколько строк, но вскоре он перешел к Yesterday и Hey Jude, а когда у него закончился репертуар «Битлз», он забежал внутрь барака, попросив Тханя подождать. Несколько минут спустя он вернулся с листком бумаги с какими-то английскими словами, некоторые из которых Тханю раньше не встречались: Pink Floyd, Led Zeppelin, Fleetwood Mac.

– Когда приедешь в Англию, обязательно найди их записи, – сказал мужчина.

Сестра позвала Тханя в дом, и тот поспешил поблагодарить соседа. Аккуратно сложив листок, он спрятал его в карман и на протяжении всего перелета неоднократно похлопывал по нему, чтобы убедиться, что тот не потерялся. Тхань не отправился навстречу американской мечте, которую так лелеял его отец, зато он окажется в стране «Битлз» и «Роллинг Стоунз», Боуи и королевы. Позже, в свои первые годы в Англии, когда Тхань уже разобрался со списком, составленным соседом, эта музыка стала для него тайным источником силы. Он слушал ее и видел Англию, недоступную его взгляду, видел место за пределами лагеря в Соупли и его юного возраста. Англию, которая однажды станет для него целым миром.

Осознаю, как много еще можно было рассказать.

Можно было рассказать об изнасилованиях и убийствах, о зачатках каннибализма.

Я читала воспоминания, книги, научные работы и энциклопедии – и все эти накопленные знания легли на меня тяжелым бременем. Но как много из этого нужно рассказывать?

Иногда меня тянет пойти иным путем – исправить прошлое, переписав его. Возможно, я могла бы написать что-нибудь вроде этого:

Они прибыли в Гонконг, и несколько недель спустя к ним присоединились их родители с младшими братьями и сестрами; малыш Хоанг только проснулся от долгого сна на руках у матери. Дао и его братья носились с футбольным мячом вместе с другими детьми из лагеря, со скамейки за ними наблюдали их матери. Май и Вэн, как всегда неразлучные, хихикали и перешептывались друг с другом о своих одноклассниках и миссис Джонс. Недолго побыв в лагере, они все вместе улетели в Америку, где их встретили с распростертыми объятиями.

Да, такой хеппи-энд звучит заманчиво.

Или же я могла бы зайти дальше. Добавить сюжетных поворотов, чтобы создать напряжение. Я могла бы придумать настоящие эмоциональные американские горки. Например, рассказать побольше о лодке. Да, возможно, так и следовало сделать.

Или же я могла бы тыкать в кого-нибудь пальцем. Я могла обвинить политиков. Могла обвинить войну, бедность, пиратов, море и шторм.

Но чем больше я рассуждаю, тем больше понимаю, что виновато все и ничего, вперемешку с причинами и следствиями, природой и историей.

Я пытаюсь выстроить историю между ужасом и сказкой, отыскать хоть какой-то проблеск истины.

10

Ноябрь 1978 – Море

Солнце палило в лицо. Съеденные несколько часов назад на Хайнане рамбутаны начали киснуть в желудке Ань, жара и убаюкивающие волны вызывали тошноту и слабость. С обеих сторон на ее плечи склонили головы братья. Взгляд Ань остановился на маленьком мальчике, спящем на коленях женщины напротив: с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами, он был непохож на окружающих и на свою мать, сходство можно было отыскать разве что в его смуглой коже и разрезе глаз. Шум с моря привлек внимание Ань, и, приглядевшись, она заметила лодку, идущую в их направлении. Сначала она не придала этому значения, и даже если бы заподозрила неладное, робость и страх не позволили бы ей попытаться привлечь чье-либо внимание. Но с приближением судна росло ощущение, что здесь что-то не так, к тому же другие пассажиры тоже заволновались – они шептались и переглядывались. Кто-то сказал:

– Может быть, это просто рыбаки или такие же беженцы, как и мы.

– Сохраняйте спокойствие! – приказал капитан, его голос дрожал. Он пытался изменить курс, но их лодка, нагруженная людьми, была гораздо медленнее, чем та, другая. Запах мочи резко ударил в нос Ань. Тхань и Минь проснулись и спросили ее, что происходит. Она ответила первое, что пришло на ум:

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Спите дальше.

Лодка была уже в нескольких метрах от них, когда Ань удалось разглядеть трех мужчин. Молодые, возможно, немногим старше ее, они, казалось, боятся пассажиров не меньше, чем пассажиры – их. Даже мужчина, который, судя по всему, был главарем и стоял за штурвалом, прятал под своим суровым обликом какое-то смятение, то и дело с насупленным видом оглядываясь на подельников, словно в поисках одобрения своих действий. Ань знала, что страх – не преграда для порочности, наоборот, он может стать ее хранилищем. Она видела их ножи и суровые выражения лиц, которые они принимали по мере приближения, пока не оказались достаточно близко, чтобы вскочить на борт. Страх почти парализовал Ань, но она все-таки прижала братьев к своей груди. По толпе пассажиров прокатилась волна молитв, сопровождаемая плеском неспокойного моря. Какая-то женщина достала нож и, поспешно обрезав волосы своей дочери, приказала той вести себя тихо. Отцы и их сыновья плакали, бабушки прикрывали глаза внукам. Ань очутилась лицом к лицу со смертью: главарь лез к ним в лодку с ножом, рукава его белой рубашки были порваны, брюки промокли насквозь. Но как раз в тот момент, когда он собирался запрыгнуть на борт, его внимание привлекло что-то рядом с капитаном судна. Свирепое выражение медленно сменилось испугом, а затем – чем-то похожим на стыд. В течение нескольких секунд, которые показались целой вечностью, он стоял, не двигаясь, направив нож на пассажиров. Наконец он перевел взгляд на корпус лодки и пробормотал своим озадаченным подельникам непонятные слова. Даже не глянув на своих потенциальных жертв, мужчины отступили и, усевшись в свое судно, уплыли прочь.

Никто из пассажиров не произнес и звука, пока до них доходило, что они живы и невредимы. Капитан лодки наклонился к тому месту, куда так пристально смотрел мужчина, и с улыбкой достал фотографию статуи Гаутамы Будды, взятую в рамку. Он залился смехом вперемешку со слезами, и вместе с ним плакала и смеялась вся лодка – смехом облегчения и потрясения. Мольбы возобновились – теперь это были благодарственные молитвы и ликующие прославления жизни.

– Я же говорила вам – ничего страшного, – сказала Ань братьям, но не выпускала их из своих объятий, пока они не ступили на берег Гонконга.

11

Дао

И я услышал, как мистер Барнетт сказал: «Соединенное Королевство»,

Но я не слышал об этом Королевстве никогда.

Мне было интересно, есть ли в нем рыцари, принцы, императоры, дворцы и замки.

Есть ли в нем рисовые поля, такие же, как на холмах возле Вунгтхэма,

на которых каждое утро восходит солнце.

Мне было интересно, что объединяет Королевство.

Скрепляет ли его веревка или цепь.

Или это Королевство, в котором люди были едины,

Не познавши разделения войной.

И я поднимался,

Выше

и все выше.

Я поднялся так высоко, что вокруг стало темно.

Меня окружали лишь тишина

и звезды.

Я поднялся

Настолько, что мог увидеть Землю целиком.

Пелена облаков не спеша окутывала планету.

Но я все еще мог различить

Ее воды и земли

Настолько, что мог увидеть

Королевство, что станет их домом.

Часть II

12

1967 – Операция «Блуждающая душа»: Часть I – Вьетнам

Рядовой Джексон вместе с рядовым первого класса[14] Миллером медленно продвигаются по незнакомым им джунглям, раздвигая ветки винтовками. Их еще юношеская кожа усыпана прыщами, и все из-за жары. Миллер держит палец на курке, готовый спустить его при малейшем необычном звуке, дуновении ветра или звуке чужого ботинка. Вспотевшие спины согнуты, напряжены, глаза мечутся, в животах урчит.

– Ты в порядке? – шепчет Джексон.

Миллер кивает в ответ, хотя и осознает, что его выдают тяжелое дыхание и капли пота на лбу. Обхватив обеими руками, он несет портативный громкоговоритель, по весу сопоставимый, как он себе представляет, с новорожденным слоненком.

Обоим это кажется полным идиотизмом.

* * *

Лейтенант Смит зашел посмотреть на сегодняшний завтрак: ломтики ветчины, яйца и сухое молоко.

– Парни, у меня для вас задание, – произнес он с ухмылкой, которая в его случае никогда не предвещала ничего хорошего.

Напротив стоял проигрыватель с громкоговорителем, лейтенант указал на него – и в направлении близлежащих джунглей:

– Вам нужно отправиться туда, оставить его вблизи от лагеря и нажать кнопку воспроизведения. – Он достал из кармана кассету с наклейкой «Запись привидений номер 10», вставил ее в проигрыватель и бросил взгляд на рядовых, посмеиваясь над их недоумением.

– Операция «Блуждающая душа», – объяснил он. – Чтобы эти узкоглазые от страха обосрались. – Было заметно, в какой восторг его приводит одна лишь эта идея.

Миллер и Джексон отлично знали, что вопросы задавать не положено, и повиновались приказу.

* * *

Наконец-то им удается отыскать место, достаточно плоское, чтобы разместить громкоговоритель так, чтобы он не упал.

– Готов? – спрашивает рядовой Миллер с дрожью в голосе.

Джексон прикрывает уши руками.

Миллер нажимает кнопку проигрывателя и тут же отшатывается от него, понятия не имея, чего ожидать. Странные, жуткие звуки, крики и вопли вырываются из динамика, пробирая до глубины души. Им не хватает знания вьетнамского языка, чтобы разобрать речь, но иногда сквозь крики удается расслышать отдельные слова: «мертвецы… ад… дом…».

Реакция не заставляет себя ждать. Выстрелы симфонией раздаются над джунглями. Рядовые перебрасываются испуганными взглядами и несутся что есть мочи к базе. Далекие крики вьетконговских солдат перемешиваются с записанными на кассету голосами, и уже не отличить настоящие от ненастоящих.

Лейтенант Смит стоит перед палаткой и, увидев, как рядовые несутся в его направлении, заливается смехом, жестоким и грубым. Он вопросительно поднимает большой палец, и все еще перепуганные солдаты отвечают тем же жестом, пытаясь отдышаться.

– Молодцы, – произносит лейтенант. – Идите приведите себя в порядок. Вы оба паршиво выглядите.

* * *

Миллер и Джексон, набрав ведро воды, тщательно очищают грязь с ботинок, стрельба до сих пор звенит у них в ушах.

13

Май 1979 – Лагерь беженцев в местечке Соупли, Хэмпшир

В самолете Ань и Тханя тошнило. Миню удалось сдержать себя, но во время десятиминутной поездки до Соупли сосиски и яйца, которые им дали во время полета, оказались на брате, сестре и сиденье автомобиля. Софи, сотрудница, которая встречала их в аэропорту, попыталась успокоить Миня:

– Ничего страшного, честно. Вы бы видели семью, которая приехала на прошлой неделе. – Из ее слов они понимали далеко не все, хотя она и говорила медленно. К счастью, с ней был переводчик по имени Дуонг, в чьем вьетнамском проскальзывали английские интонации. Они встретили Ань и ее братьев с пледами, даже укутавшись в которые, дети все равно никак не могли согреться: не привыкли к холодному английскому климату. Пока Софи вела машину, Ань смотрела в окно: мимо проплывали зеленые поля, овцы и лошади, неподвижно стоящие в траве, – чужие пейзажи, которые теперь принадлежали ей. Сквозь вонь рвоты и машинного масла с полей до нее доносился запах удобрений, и при виде этих новых мест в ней зашевелилось какое-то теплое чувство.

По прибытии в лагерь им нужно было пройти через контрольно-пропускной пункт, который напомнил о войне. Из памяти не стерлось, как солдаты обеих сторон без всякого предупреждения маршировали через их деревню, чтобы соорудить подобные пункты досмотра. Планы военных оставались неизвестными, и напряжение нарастало в каждой семье. Сам городок Соупли выглядел жутко: ряды квадратных бараков жались друг к другу. Софи и Дуонг объяснили, что во время Второй мировой войны здесь располагалась база Королевских ВВС и только год назад правительство выделило это место для беженцев. Ань и братьев привели к их новому жилищу, бараку номер двадцать три, и он показался поразительно знакомым – те же трехъярусные койки и неровные белые стены. У Ань создалось впечатление, что все вернулось на круги своя.

– Я отвечаю за бараки с двадцатого по двадцать пятый, – объяснила Софи. – Если у вас возникнут какие-либо проблемы, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

Внутри стояли небольшой стол и четыре деревянных стула, имелись умывальник, тарелки, стаканы и столовые приборы. Через дорогу находилась общая кухня, которой они могли пользоваться.

– Барак можете украшать, как захочется. Я принесу бумагу и карандаши, и вы сможете повесить несколько рисунков, – сказала Софи, оглядывая пустые стены. Первую ночь комната в их полном распоряжении, но уже завтра самолет доставит новых соседей по общежитию.

– Всего вас будет двенадцать человек, – пояснила Софи. – В основном взрослые, и один мальчик примерно твоего возраста. – Она обращалась к Тханю. – Его зовут Дук. Он приедет со своей бабушкой.

– Откуда они? – поинтересовался Тхань.

Ань уловила взволнованность в его непринужденном тоне. Брат пытался понять, станет ли этот мальчик другом или врагом.

– Из Южно-Центрального Вьетнама, как и вы, – ответила Софи. – Дук всего на год старше тебя.

Это немного успокоило Тханя.

– О, хорошо, – сказал он. – Может быть, у нас есть общие знакомые.

– Может быть, – ответила Софи отчасти с усмешкой, отчасти с сочувствием. – Может быть, и есть.

Первая ночь, когда они предоставлены самим себе. Первая, с тех пор как они покинули Вунгтхэм, первая, когда не придется терпеть чужой храп или чужие ночные кошмары. Их пугала тишина, из-за смены часовых поясов они долго не могли уснуть, полные энергии и на взводе, не знали, чем себя занять. Ань отправилась на кухню, чтобы приготовить печеные бобы, которые им дала Софи. Она вылила на сковороду немного масла и слегка поджарила бобы – как сделала бы с рисовой лапшой. В шлепанцах Ань торопливо шла по подсвеченной луной дороге под незнакомые звуки ночи: сверчки, странные птицы и разговоры из соседних бараков. Запах горелого последовал за ней в комнату, куда она принесла почерневшую сковороду, и принялась раскладывать ее содержимое по маленьким тарелкам. У них был белый хлеб, но она не догадалась поджарить его, поэтому он был мягким и таял во рту. Еда казалась безвкусной и слишком сладкой, с горьковатым привкусом горелого в каждой ложке. Морщась, братья пытались жевать и глотать пищу, делая это медленно, с показательными усилиями и чавканьем.

– На вкус… это отличается, – отметил Минь, осторожно откусывая от хлеба.

Ань решила считать это жалкое подобие ужина собственным провалом, неудавшейся попыткой приготовить что-нибудь британское, ее первое испытание на ассимиляцию.

Они остались сиротами. Еще несколько недель назад Ань не знала этого слова на английском. Теперь оно лежало на них клеймом, значилось во всех идентификационных файлах, которые Софи всегда носила с собой, этим словом шепотом перекидывались взрослые, под чью опеку они попали. Ань вспомнила напутственные слова матери: «Присмотри за братьями», – но понятия не имела, как вести себя, застряв между ролями старшей сестры и строгой, но любящей матери. Прежде всего Ань и сама все еще ощущала себя ребенком. В моменты уединения, когда ее не засыпáли вопросами, она приходила в ужас от осознания колоссальности той роли, которую ей приходилось играть. Она словно тонула, заблудившись в океане неизвестности. Ей хотелось совета и поддержки, хотелось сбежать и начать новую жизнь, вдалеке от своих братьев, от своего прошлого, от обязанностей и ограничений.

Прежде чем доесть свою порцию, Ань спросила братьев, сыты ли они. Мальчики, как ей показалось, излучали доброту и невинность, поднося ко рту ложки с размякшей фасолью. Ей стало ясно, что она никогда не перестанет пытаться оберегать их.

Уже за полночь Ань велела Тханю и Миню готовиться ко сну, и они повиновались без возражений, их глаза уже слипались. Они вместе склонились над крошечной угловой раковиной, фарфор которой потрескался, а слив слегка засорился. Они почистили зубы и умылись холодной водой, после чего влезли в пижамы из коробки с пожертвованиями, которую им дала Софи, – штаны и футболки с нашитыми на них героями незнакомых мультфильмов, коричневой собакой и розовым леопардом, – и забрались под одеяла. Спальных мест хватало на каждого, но Тхань и Минь все равно ютились на одном, а Ань заняла койку повыше, поднявшись по лестнице и проскользнув туда после того, как выключила свет. Всю ночь до нее доносилось негромкое дыхание Тханя и Миня – доказательство того, что они живы и окутаны спокойствием.

14

Дао

Я потерял всякое представление о времени и пространстве. Поначалу мне было трудно, не получалось управлять своим новым телом, или, точнее, его отсутствием. Я прыгал слишком высоко и оказывался в совершенно другом месте. Я чихал, и наступала ночь.

Но теперь, думаю, у меня получается. Мама объяснила, что нужно сосредоточить свои мысли на месте и времени, потому что намерение важнее действия.

Сначала было весело. Вот я витаю в пустом пространстве вместе с другими призраками, но стоит сосредоточиться на Вунгтхэме – и я там, а еще через мгновение, стоило только пожелать, я в Англии со своими старшими братьями и сестрой.

Мне хочется их о многом расспросить. Хочется узнать, какая на вкус колбаса в самолете. Хочется узнать, чувствуют ли они, когда я парю рядом с ними. Хочется узнать, помнят ли они, как я поймал в реке рыбу, по размеру больше моей руки. И почему они не плачут о нас чаще.

Я думал, что духи могут читать чужие мысли, но в каждой голове их так много – сплошная путаница и беспорядок. Это напоминает просмотр телевизора с плохим сигналом, рябящим экраном и шипящими голосами, обрывки фильма.

Их смех колет мое сердце кинжалом, и мы все больше отдаляемся друг от друга. Вернувшись, я рассказал обо всем маме, и она рассердилась: «Неужели ты хочешь, чтобы твои братья и сестра были несчастливы?» Мне стало стыдно за свою ревность и эгоизм. Май и Вэн смеялись над тем, что меня отчитали, поэтому я вернулся в свою комнату в Вунгтхэм. Но я не мог сидеть на своем футоне, не мог прятаться в углу комнаты, прижав, как раньше, колени к груди.

Да, сначала это было весело. Но вскоре я понял, что быть духом одиноко и утомительно.

Меня никто не замечает и не слышит, я парю, пока какой-нибудь разговор не зацепит мой слух, и тогда, как шпион, подкрадываюсь, чтобы послушать. Я не могу оставаться на одном месте и не могу отдыхать, не могу присесть или прилечь.

– Как будто пялишься на витрину кондитерской, – говорит Май. – Войти нельзя. Но и уйти тоже не получается. Либо продолжать смотреть, либо закрыть глаза.

Я не сплю и в полном сознании

все время в движении,

плутаю и скитаюсь,

и нет этому конца.

15

Декабрь 1979 – Лагерь беженцев в Соупли, Хэмпшир

– Сегодня мы проходили Первую мировую войну, – принялся рассказывать Минь, на ходу поправляя лямки своего рюкзака. – А вы знаете, что более ста тысяч вьетнамских солдат сражались с французами?

– Конечно, – сказала Ань, желая показать, что все еще знает больше, чем ее младшие братья. – Он ноай целый год воевал на юге, помните? Он часто говорил нам об этом перед смертью, но его рассказы казались бессмысленными. Думаю, он уже бредил.

– А мы проходили умножение, – перебил Тхань, тыча пальцем на себя и на Дука. – Мне нужно было рассказать таблицу на девять, и за это миссис Ховард дала мне кое-что. – На странице его тетради блестела наклейка с золотой звездой, и он с довольным видом рассматривал ее.

– Это правда, – подтвердил Дук. – Она сказала, что ей еще ни разу не приходилось встречать кого-либо, кто делал бы это так быстро.

Тхань и Дук учились вместе в пятом-шестом классе, а Минь – в девятом-десятом: классы объединили из-за нехватки средств. Ань посещала занятия для взрослых в старшей школе неподалеку. Они учились до обеда, а вторую половину дня обычно ничего не делали, ожидая, когда закончится день. В лагере пытались организовать занятия – шитье, информатику или кинопоказы по вечерам, но этого было недостаточно, чтобы заполнить брешь в их днях, пропасть между беженцами и их новой жизнью, такой теперь близкой.

В лагере не было ни столовой, ни кафе. Вместо пиал с рисовой кашей, к которым они привыкли в Кайтаке, бабушка Дука, Ба, готовила им на завтрак яичницу-болтунью и подавала ее с кусочком колбасы. Все остальные жители барака были взрослыми – одинокие или пары, они в основном держались особняком в надежде, что Соупли – это скорее промежуточная остановка, чем дом. Ань и ее братья тесно сдружились с Дуком и Ба, став друг для друга опорой в месте, где люди постоянно приходили и уходили. Ба окутала их материнской заботой, которой им так не хватало. Она готовила для Ань и ее братьев, словно они были родными, а девушка взамен брала на себя более тяжелую работу – подметала пол и ходила за продуктами. Пока Ба мыла посуду после завтрака, они вчетвером отправлялись в другой конец лагеря, в заброшенные здания, которые служили им школой. Окна были заклеены детскими рисунками, а в кабинетах начальных классов висели бумажные гирлянды.

В первый день занятий, когда Ань, не привыкшая к отсутствию школьной формы, раздумывала, что надеть, она вспомнила о своем старом костюме из Вунгтхэма, лежавшем на дне сумки. С ностальгией она достала его: рубашка была помята, юбка оказалась короче, чем помнилось. Форма больше не подходила: плечи и руки Ань стали слишком большими, ноги слишком длинными, а бедра слишком широкими. Она сложила костюм обратно в чемодан и надела джинсы с высокой талией и красный свитер. Ань переживала из-за новой школы, из-за встречи с новыми одноклассниками и учителями и пыталась представить, как бы ее успокаивали родители. «Чего ты так боишься? – сказал бы папа. – Вы все в одной лодке».

Мама бы обняла ее и сказала, что беспокоиться не о чем, что она умная, красивая и добрая, что все захотят подружиться с ней. Именно с мыслями о поддержке родителей Ань вошла в класс, осмотрелась и села рядом с девочкой в джинсовой куртке не по размеру. Девочка была примерно одного с ней возраста, ее темные и слегка волнистые волосы были как у Вэн и Май.

– Меня зовут Биань, – представилась та, освобождая место на парте. – А тебя?

Они мало разговаривали, но за следующие несколько месяцев подружились, их объединила неприязнь к глаголам и букве «р», а также интерес Ань к рисункам Биань – портретам одноклассников и учителей, украшавшим все ее тетради. С момента их приезда лагерь стал многолюднее: каждые несколько недель прибывали новые вьетнамцы, и теперь в Соупли проживало более тысячи человек. Все они дожидались, пока им предоставят социальное жилье, а статус беженца обеспечивал им место в этой стране, место, в котором они скорее нуждались, чем хотели.

* * *

На обратном пути к бараку им повстречалась Софи.

– Добрый день! – окликнула она их, и Тхань поспешил показать ей свою золотую звезду. – Молодец. Таблица на девять – пока что самое трудное. – Она похлопала его по плечу, а затем с улыбкой обратилась к остальным: – Знаете, завтра обещают снег. – Софи было хорошо известно, что они давно этого ждут.

Они находились в Соупли вот уже семь месяцев, но все еще не могли привыкнуть к погоде. В сентябре дни стали короче и холоднее, и тонких хлопчатобумажных рубашек уже было недостаточно. Ань и ее братья получили коробку с теплой одеждой, собранной родителями, чьи дети выросли. Внутри были шапки и перчатки, ботинки, свитера и теплые куртки, настолько большие для Тханя, что он с трудом мог пошевелиться, пока Ань пыталась застегнуть ему молнию. Ей не нравились эти пожертвования: они напоминали о том, что у них нет своего имущества, что они зависят от благосклонности незнакомцев. Ань до последнего прятала коробку под кроватью, но в конце концов ее пришлось открыть. Братья периодически с любопытством поднимали крышку, чтобы посмотреть, что находится внутри, но сестра просила не делать этого, в то время как Дук и другие жители расхаживали по бараку в своих новых свитерах и шарфах. Но дрожь от холода усиливалась, и ей пришлось поддаться на уговоры. На смену ветреной осени пришла ледяная зима, которая окрашивала их выдох в белый цвет. Каждое новое утро было холоднее предыдущего, и дни влажной и теплой погоды, шлепанцев, шорт и пота казались теперь такими далекими. Но им до сих пор не доводилось увидеть снег, они только слышали о нем, в их воображении он был чем-то мифическим. Когда Софи сообщила, что на следующий день они наконец-то увидят снег, у мальчиков вырвались восторженные крики. Вернувшись домой, Дук поспешил рассказать об этом Ба, которая не знала ни слова по-английски.

В тот вечер они легли пораньше, переполненные восторгом от обещания снежного утра. Ба шикала на них, когда они скакали по маленькому тесному помещению, смущая своим внезапным возбуждением соседей, которые и не подозревали, что их ждет на следующий день. Детям удалось избавиться от напряжения, скопившегося за последний год. Они все еще хранили память об утрате, карантинах и лагерях, постоянное чувство ужаса и опасности жило где-то внутри тела, но где именно, они не знали. Все, что они знали, это то, что снег означал нечто захватывающее, был знáком того, что они добрались до новой и незнакомой земли, климат которой им еще предстоит изучить.

Проснувшись на рассвете, Минь вскочил с кровати и раздвинул шторы, которые обнажили за собой белизну. Соседи по бараку застонали, но вскоре любопытство одержало над ними верх, и они стали медленно пробуждаться. Снег покрыл крыши и машины, землю и фонари. Жители барака номер двадцать три натянули поверх пижам пальто и ботинки и бросились на улицу, не обращая внимания ни на холод, ни на ветер, ни на скупые протесты Ба, которая настороженно застыла у двери, одной ногой на улице, другой – в домашнем тепле. Замысловатые, почти невидимые хлопья таяли в руках и на языках, которые дети высовывали, чтобы поймать их. Они были озадачены: как такие крошечные хлопья могли образовать массу, которая полностью скрывает ботинки? Ань не сомневалась, что снег будет падать с неба комьями, а не этими крошечными частицами, похожими на пылинки. Она вытянула руку, чтобы поймать снежинки, и наблюдала, как они тают на ее пальцах.

У входа в лагерь Софи разговаривала с несколькими жителями соседней деревни и их детьми, которые несли дрова. Ань и раньше встречались эти люди во время случайных прогулок под чьим-либо присмотром. Чужие родители разглядывали ее и братьев с жалостливыми улыбками, напомнившими ей выражение лица той женщины на Хайнане, которая угостила их рамбутанами.

Софи обернулась, кивнула детям и тут же внезапно смутилась, что они все еще в пижамах.

– Семья Эванс любезно приглашает вас покататься с ними на санках в парке. Вам нужно переодеться, вы уходите через пять минут. – Она проводила их обратно в 23-й барак, прежде чем они успели выяснить, что значит «кататься на санках». И хотя за этот год их английский значительно улучшился и им больше не требовались услуги Дуонга, все еще существовали слова, которые ни разу им не встречались, и «санки» были как раз одним из них.

* * *

Они поднялись на невысокий холм в парке, семейство Эванс шло впереди, а Софи и Ба остались внизу.

– Роуз и Дэн поедут первыми, чтобы показать вам, как это делается.

Дети Эвансов, примерно одного возраста с Тханем и Минем, усевшись на деревянные дощечки, заскользили вниз по склону, скорость увеличивалась по мере движения. Ань наблюдала, с нетерпением дожидаясь своей очереди, представляла себе ощущение от полета на облаке. Ее удивила уверенность собственных движений, когда она выхватила санки у Дэна и уселась на них. За последний год она привыкла просить, а не просто брать. Ничто в ее новой жизни не было само собой разумеющимся. Все должно было быть предоставлено Организацией Объединенных Наций, Красным Крестом или Советом по делам беженцев. Ее сердце бешено колотилось, пока она плавно мчалась вниз по склону, вцепившись в деревянные санки: холодный ветер бил по лицу, а шарф развевался за спиной.

Она поспешила обратно и, улыбаясь, передала санки Миню, стараясь развеять его тревогу: «Не волнуйся. Это очень весело». Он взял их, полный решимости, вместе с Тханем скатился вниз и тут же поднялся обратно. Ань казалось, что Май, Вэн и Дао были в этот момент рядом, что вместе с ними они познают этот новый мир, мир белых скользких холмов, ледяного дыхания, игр в снежки. Она представила, как они мчатся вниз по склону и их радостные крики раздаются эхом по всему спуску. Стоило этой мысли появиться, как Ань тут же отмахнулась от нее. Сегодня ей не хотелось грустить, сегодня ей хотелось снова быть ребенком. И пока Минь не спеша поднимался по склону, она выхватила у него санки со словами «Моя очередь».

В полдень Софи сообщила, что пора обедать. Каждый из них поблагодарил Эвансов, женщина обняла Ань, и в этом объятии чувствовалась не жалость, а теплота. Роуз и Дэн позвали Миня и Тханя в гости. Загрузившись в машину Софи, дети отправились в сторону Соупли. По дороге они рассматривали побелевшие сады, где дети в толстых пальто катали по земле снежные шары и складывали их один на другой. Вернувшись, все трое сняли пальто, шарфы и ботинки и отправились на кухню, где мальчики уселись за обеденный стол в предвкушении еды. Ба несла вскипяченное молоко, стараясь не пролить, а Ань достала с верхней полки какао-порошок. Они пили горячий шоколад, как, по их представлениям, и все остальные английские дети, и говорили о том, что будут лепить снеговиков и делать снежных ангелов. Они пили, смеялись и болтали, Ба вязала шарф в углу, Дук и Тхань обсуждали какие-то свои планы, а Минь грел руки над паром от кружки. Соседи по бараку сновали туда-сюда, а они неподвижно и с довольным видом продолжали сидеть за столом. В этот момент Соупли казался домашним островком.

29 июля, 1979 – Даунинг-стрит

Письмо премьер-министра Маргарет Тэтчер семье Нгуен

Дорогая семья Нгуен,

спасибо, что рассказали мне о судьбе народа вашей страны и вашей собственной семьи. Я прекрасно понимаю ваше желание воссоединиться с родителями.

Мне известно, какие ужасные страдания выпали на долю беженцев из вашей страны. Именно поэтому я сразу обратилась к Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций с призывом созвать конференцию для разработки практических мер по оказанию им помощи. Мы активно поддерживаем это международное усилие, а пока решили принять у себя еще десять тысяч беженцев.

Мне известно, что в случае с вашими родителями Верховный комиссар ООН по делам беженцев делает все возможное, чтобы вывезти их из Вьетнама; мы, со своей стороны, уже предоставили разрешение на их въезд в нашу страну.

Как и вы, я надеюсь, что очень скоро вы воссоединитесь с вашей семьей.

Искренне ваша,

(Подпись) МТ

16

Январь 1980 – Лагерь беженцев в Соупли, Хэмпшир

Ань резала на кухне овощи – морковь, стручки гороха и баклажаны. На плите готовился клейкий рис, который им выдавали на еженедельной продуктовой раздаче, и комната наполнилась паром, его тепло было желанным противодействием зимнему холоду. В нескольких метрах Ба жарила лапшу, сковорода шипела от каждой капли масла.

За неделю до этого Дука и Ба вызвали в Службу по переселению: для них освободился дом в Лондоне, куда они могут переехать уже через неделю. Когда они поделились новостями, Ань одновременно и обрадовалась за них, и в то же время расстроилась. Скоро они лишатся того единственного, что напоминало им семью.

– Мы едем в место под названием Кэтфорд, – сказал Дук. – У нас будет своя кухня и ванная.

– Как здорово! – отреагировал Минь, и Ань услышала в его голосе душевную боль. Тхань спрятался за Ань и горько надулся. Часть ее желала сделать то же самое – если бы ей было за кем спрятаться.

Вечером за день до отъезда они устроили скромное застолье – так требовала традиция лагеря. Были приглашены все жильцы бараков с номера двадцать по двадцать пять, а также Софи и Дуонг, Биань и учительница Дука, миссис Ховард. Тхань и Минь повесили на кухне бумажную гирлянду с надписью «Поздравляем!», которую купили днем вместе с Софи, а Дук аккуратно расставил на столе бумажные тарелки и пластиковые стаканчики. С момента отъезда из Вьетнама никому из них еще не доводилось принимать гостей. Ань казалось странным принимать гостей в месте, которое им не принадлежит, в месте, где они сами были гостями. Она старалась сосредоточиться на тушении овощей и на предстоящем вечере, ей хотелось устроить для Ба и Дука лучшие проводы, какие только знал лагерь в Соупли.

Гости прибыли сразу после захода солнца, принесли домашнее рисовое вино, чипсы и сой ман[15]. На кухне быстро стало тесно, разговоры разносились эхом. Еда была расставлена в стиле шведского стола, гости сами накладывали, что пожелают, на свои бумажные тарелки, впитывающие соусы, и хвалили Ань и Ба за стряпню, похлопывая их по спине.

– Я пойду в настоящую английскую школу, – с набитым жареной лапшой ртом рассказывал каждому встречному Дук. – С английскими детьми. Слышал, у них даже есть собственная футбольная команда.

Минь кивал и улыбался, опустив мрачноватый взгляд в свою тарелку. Тхань накануне был немного удручен, и перед проводами Ань отвела его в сторону, попросив приложить усилия:

– Ты же не хочешь испортить с ними отношения? Веди себя как взрослый, пожалуйста.

Она видела, что Тхань с пластиковым стаканчиком в руках старается изо всех сил, широко улыбаясь и говоря «Ух ты» и «Повезло же» в ответ рассказам Дука. Софи стояла рядом с Ба, изо всех сил пытаясь говорить по-вьетнамски.

– Мы будем по вам скучать, – сказала она.

– Я тоже, – ответила Ба.

Ань провела весь вечер, расспрашивая Дука и Ба, одновременно следя за тем, чтобы у всех было достаточно еды на тарелках и напитков в стаканчиках и чтобы Софи и миссис Ховард не чувствовали себя чужими в рое вьетнамцев, в котором они оказались. Ань хотела выглядеть идеальной хозяйкой, но все же в глубине души ощущала постыдную нотку зависти. Почему они, а не я? Она так сильно хотела тоже начать жить. Она хотела собственную кухню и спальню, хотела, чтобы Тхань и Минь ходили в английскую школу и завели английских друзей. Она хотела место, которое можно назвать домом, а не барак, в котором постоянно менялись жильцы. Она хотела осесть, а не скитаться.

* * *

Последние гости разошлись за полночь. Ань убирала со стола и мыла посуду, пока кухня не приобрела безупречно чистый вид. На следующий день вместе с братьями, Дуком и Ба они проснулись на рассвете, стараясь не разбудить соседей, которые наверняка страдали от похмелья после ночной гулянки. Молча они вышли из барака и у входа в лагерь встретили Софи, дрожащую от холода и заспанную.

– Готовы? – спросила она Дука и Ба, укладывая их вещи в багажник своей машины.

Они кивнули, опасаясь неизвестности, которая ждала их за пределами лагеря. Ба взяла Ань за руки, посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Cảm ơn Cháu[16].

На холодной мостовой не было ни одного человека, который бы не плакал. Тхань, Минь и Дук по-братски обнялись, Софи сидела за рулем своей машины, чтобы не мешать прощанию.

– Мы будем поддерживать связь, – обещала Ань Дуку, обнимая его. – Как только мы приедем в Лондон, сразу же сообщим вам.

Наконец Софи опустила окно и позвала Ба и Дука в машину.

– Не хотелось бы попасть в пробку, – объяснила она, поглядывая на часы. Вокруг них начинали собираться другие жители Соупли, в бараках зажигался свет, кухни наполнялись. Ань вместе с братьями стояла у ворот и смотрела вслед машине, Дук открыл окно, чтобы помахать им рукой. Они шли за машиной, пока Софи не свернула налево и машина не исчезла из виду.

17

30 декабря 2009

ДОКУМЕНТЫ С ДАУНИНГ-СТРИТ РАСКРЫЛИ НЕЖЕЛАНИЕ ТЭТЧЕР ПРИНИМАТЬ БЕЖЕНЦЕВ ИЗ ВЬЕТНАМА

Роб Донне, главный репортер

Документы с Даунинг-стрит доказывают, что в июле 1979 года министр иностранных дел лорд Каррингтон и министр внутренних дел Вилли Уайтлоу принудили премьер-министра Маргарет Тэтчер организовать неофициальную встречу по поводу набирающего обороты кризиса беженцев из Вьетнама. В то время в лагерях для беженцев в Гонконге содержались более 60 000 человек, каждый месяц прибывало около 500 человек, и свыше 540 000 беженцев уже переселили в другие страны.

Официальные протоколы встречи были недавно опубликованы в соответствии с «правилом тридцати лет», которое предусматривает, что некоторые правительственные документы должны быть обнародованы через тридцать лет после их создания. Они раскрыли нежелание недавно избранного на тот момент премьер-министра принять 10 000 беженцев, которых ее и Великобританию призвал впустить в частном порядке Верховный комиссар ООН. Поток, как уверял ее Каррингтон, можно было растянуть на два года. Премьер-министр боялась, что это приведет к уличным беспорядкам. По ее мнению, «[это] совершенно неправильно, что иммигрантам предоставляется социальное жилье, в то время как белым гражданам его не предоставляют».

Протоколы также свидетельствуют о том, что нежелание Тэтчер принимать вьетнамских беженцев было обусловлено расовыми причинами. Она призналась, что предпочла бы принять белых беженцев, «таких как родезийцы, поляки и венгры, поскольку их легче ассимилировать в британском обществе».

Тэтчер предложила премьер-министру Австралии Малкому Фрейзеру совместно приобрести индонезийский или филиппинский остров, «не только как перевалочный пункт, но и как место поселения» для всех беженцев. Ли Куан Ю, премьер-министр Сингапура, заблокировал это предложение, опасаясь, что остров может стать «конкурирующим предпринимательским городом». В итоге Австралия приняла 200 000 человек из Юго-Восточной Азии.

Когда Уайтлоу сообщил Тэтчер, что, согласно полученным им письмам, общественное мнение поддерживает прием большего числа беженцев, она ответила, что «каждого, кто написал такое письмо, следует пригласить разместить одного из них у себя дома». Она также поинтересовалась, нельзя ли просто «переместить беженцев из одного помещения в Гонконге в другое в Великобритании».

Всего за несколько недель до этого, в июне, Тэтчер потребовала от Организации Объединенных Наций созвать конференцию для урегулирования сложившегося гуманитарного кризиса. «Я рад, что вы разделяете мою убежденность в том, что проблема назрела и мы крайне нуждаемся в дополнительных мерах, – обратился к ней в письме от 4 июня Курт Вальдхайм, генеральный секретарь ООН. – Однако я считаю, что для обеспечения положительных результатов такой конференции необходима тщательная подготовка».

8 июня лорд Каррингтон написал Тэтчер: «Пока что мы получили неудовлетворительный ответ на ваше срочное обращение к Генеральному секретарю ООН по поводу проведения специальной встречи по беженцам. Доктор Вальдхайм переадресовал этот вопрос Верховному комиссару ООН по делам беженцев, который не желает созывать встречу без конкретных заверений стран-участниц в том, что они будут готовы принять определенное количество беженцев».

По мере приближения конференции Тэтчер наконец сдалась, согласившись с тем, что Великобритания примет 10 000 беженцев на протяжении трех лет, отдавая предпочтение тем, кто говорит по-английски.

Все дело в том, что я не хочу писать о смерти. Я хочу, чтобы женщины оставались живыми. Я хочу, чтобы дети играли в полях и сидели на плечах своих отцов. Я хочу семейных застолий и воскресных прогулок, школьных хоров и послеобеденного сна.

Но вместо этого я тревожу раны, о которых даже не подозревала. Я копаюсь в остатках прошлого за компьютером: в национальных архивах, в интервью, газетах и фотографиях. Мне попадаются снимки войны: мертвые тела детей перед домами, охваченными пожаром, и их призрачные видения преследуют меня днем и ночью; женщины перед казнью возятся с пуговицами на рубашках.

Меня преследуют мысли о трех сотнях безоружных мирных жителей Южного Вьетнама, убитых во время резни в деревушке Сонгми своими же союзниками – американскими солдатами. Я узнала, что из двадцати шести солдат, обвиненных в этом военном преступлении, только лейтенант Уильям Калли-младший был осужден и приговорен к пожизненному заключению.

Я злюсь, меня переполняет отвращение, я до глубокой ночи сижу в одиночестве в своей квартире. На несколько недель бросаю все и постоянно таращусь в телевизор.

Но я всегда возвращаюсь к своему занятию, не потому, что меня тянет на ужасы, а потому, что я ощущаю внутреннюю потребность знать их. Знание позволит помнить, а память – это почитание. Я хочу, чтобы ко всем погибшим относились с уважением. Хочу памятников, статуй и стихов в их честь. Хочу подкасты и документальное телешоу в десяти сериях, хочу наш собственный «Апокалипсис сегодня»[17].

В 2009 году лейтенант Уильям Калли-младший впервые извинился за свое участие в резне в Сонгми. «Не проходит и дня, чтобы я не испытывал угрызений совести за то, что случилось в Сонгми. Я чувствую угрызения совести за всех тех вьетнамцев, которые были убиты, за их семьи, за причастных к этому американских солдат и их семьи. Мне очень жаль».

Я хочу компенсации и расплаты. Я хочу волшебной силы для безоружных и невинных. Я хочу отомстить их палачам в стиле Джона Уика[18].

Спустя несколько недель после вынесения приговора президент Никсон распорядился выпустить лейтенанта Калли на свободу и смягчить наказание. Он отбыл три с половиной года под домашним арестом и в настоящее время живет в Гейнсвилле, штате Флорида.

Я хочу справедливости и мира. Я хочу жизни и наслаждения.

18

Февраль 1980 – Лагерь беженцев в Соупли, Хэмпшир

– Могу ли я чем-то помочь? – обратился к Ань продавец.

Дело происходило в огромном супермаркете «Вулко» недалеко от Борнмута. Софи совершала свои покупки в нескончаемых рядах, складывая в корзину кукурузные хлопья и банки с супом. Раз в неделю им разрешалось ходить на рынок в соседней деревне, где на главной дороге стояли лавки с овощами и фруктами, мясом и рыбой. Поначалу продавцы относились к ним настороженно и отстраненно, но за год попривыкли, а некоторые даже стали выставлять цены на вьетнамском и кантонском языках. Им нравилась дерзкая улыбка и неровные зубы Тханя, нравился английский Миня, который становился все лучше, – и то, как он этим гордился. Иногда продавцы даже клали им в сумки лишнее яблоко или что-нибудь сладкое. Юность защищала их от худших форм вражды, но время от времени Ань замечала, как местные игнорируют пожилых жителей лагеря или оттесняют их в сторону в очередях. «Я вас не понимаю», – жаловались продавцы, даже если беженцы вполне прилично говорили по-английски.

Каждый раз, когда Ань приходилось такое наблюдать, она опускала взгляд, сгорая от стыда, и, не в силах что-либо предпринять, притворялась, будто не замечает того, что происходит прямо перед ней. После того как бакалейщики пожаловались начальству лагеря, Ань – и другим беженцам – пришлось отучиваться трогать фрукты и овощи, выложенные на прилавках, как они с матерью делали в Вунгтхэме. Если она забывалась и по привычке делала это, то продавцы и другие покупатели смотрели на нее так, словно она была бродячей собакой. Приходилось объяснять на пальцах, сколько помидоров или апельсинов ей нужно, чтобы ее руки, которые считали грязными или способными на воровство, находились в поле зрения.

Именно Софи предложила отправиться в супермаркет, а не в деревню. Ань искала лонган, любимый фрукт Май и Вэн. Здесь не было ни рамбутана, ни личи, и она уже не надеялась найти дуриан, старфрут, джекфрут или питайю. Правда, почему-то все еще надеялась, что отыщет лонганы, но когда она произнесла это слово, объяснив человеку за прилавком, что это такое, тот лишь пожал плечами:

– Мы здесь такое не продаем. Почему бы вам просто не купить английские фрукты?

Поблагодарив его, она взяла несколько апельсинов и бананов, стараясь выглядеть довольной. Она нашла ананас – поразилась его стоимости, но все равно положила в корзину, переживая, что в противном случае блюдо тхит кхо[19], которое она собиралась приготовить, будет слишком пресным.

– Ты все? – спросила Софи, выходя из отдела с консервами.

Ань, не желая, чтобы та заметила ее разочарование, ответила:

– Да, все, спасибо, – и по пути к кассе взяла букет цветов, самых дешевых – увядшие желтые розы.

* * *

За рулем Софи пыталась поддерживать беседу, чтобы подбодрить Ань. Прошла неделя с тех пор, как Дук и Ба уехали, и Ань изо всех сил старалась подавить в себе остатки зависти. Она слышала о Лондоне. Слышала, что там есть Чайна-таун, где можно есть суп фо и говорить по-вьетнамски, не опасаясь упреков, есть много китайских и вьетнамских ресторанов, есть районы социального жилья, где обитают такие же люди, как она. Софи краем глаза поглядывала на Ань:

– Я знаю, что здесь, наверное, стало немного пустовато после отъезда Дука и Ба. Всего через несколько месяцев тебе исполнится восемнадцать и ты сможешь получить социальное жилье в Лондоне. – Но тут же добавила, что нет никакой гарантии того, когда именно оно будет предоставлено, пробормотав что-то о Тэтчер и нехватке жилья – она обещала обеспечить жильем десять тысяч вьетнамских беженцев, но где взять эти дома – загадка. В голосе Софи звучало презрение. – Беженцев приходится размещать в гостиницах, можешь представить? Она сама себе роет яму, и эта яма с каждым днем все глубже и глубже.

Ань вспомнила, как год назад слушала радио Би-би-си. На ломаном английском диктор зачитывал письмо, которое Тэтчер отправила вьетнамскому мальчику и его семье, застрявшим в Гонконге, в точности как это случилось не так давно с ней и ее братьями. Они втроем вместе с Дуком, Ба и еще одной парой из их барака жались на кухне у радиоприемника и внимали каждому слову. Диктор читал вслух утешения – обещания принять десять тысяч человек. Тогда их очень обрадовало это дружелюбное, полное сочувствия послание, но вот прошло уже шесть месяцев – и лагерь был переполнен. Отсюда почти никого не переселяли. Ань стало казаться, что это было всего лишь пустым обещанием.

Пока что она и ее братья застряли в Соупли. Начали сказываться год жизни в лагере и его гнетущая атмосфера. В прошлом месяце, когда Ань ждала у школы начала урока английского, Биань показала пальцем на забор с колючей проволокой, окружавший лагерь: «Думаешь, это для того чтобы удержать нас внутри или чтобы не пускать чужих?» Раньше, сначала в Кайтаке, а потом здесь, Ань замечала забор лишь мимоходом, не задумываясь о его назначении. Теперь же она постоянно смотрела на это ограждение, сдерживающее их, словно им нельзя доверять. Всякая надежда на то, что Соупли может стать им домом, рассеялась. Ань чувствовала, как меняется ее настроение, с каждым днем она становилась все более раздражительной. Минь был уже почти подростком – пятнадцать лет – почти как ей на момент отъезда. Ань возмущало, насколько больше обязанностей лежало на ней по сравнению с братом: он мог вести себя как ребенок, в то время как ей пришлось в одночасье распрощаться с детством. Она сердилась на Миня, когда он бросал грязную одежду на пол, а на Тханя – за привычку жевать с открытым ртом. «Свиньи!» – ругала она братьев и обижалась на то, что они вынуждали ее так реагировать, что превратили ее в раздражительную и изможденную няньку, что украли часть ее молодости.

За окном проносились возделанные поля. Пока Ань блуждала в своих мыслях, из радиолы заиграла песня London Calling[20].

– Это точно знак! – сказала Софи, делая погромче.

Ань решила не объяснять, что это маловероятно, учитывая, что песню передают сто раз в день.

* * *

Когда она вернулась в лагерь, у Миня и Тханя закончился урок математики. Они выбежали из класса навстречу сестре, чтобы посмотреть, что она купила. Изучив содержимое сумок, Минь лишь переспросил: «И это все?» Ань снова рассердилась. Ей пришлось больше часа бродить по супермаркету в поисках креветочной пасты и устричного соуса для «Зо»[21], поминального обеда на годину их родителей, братьев и сестер, – и все безрезультатно. Как всегда, старания Ань остались незамеченными, а вот неудача была бельмом в глазу.

Остаток дня она провела в тишине за готовкой, пока мальчики делали уроки за общим столом. Она скучала по временам, когда можно было готовить рядом с Ба, пока Дук выполнял свои задания с ее братьями, давая Ань возможность передохнуть. Без них отношения между ней и братьями стали более напряженными, как будто они постоянно наступали друг другу на пятки. По мере взросления отсутствие личного пространства все больше тяготило: невозможно было скрыть друг от друга хоть что-то, кроме мыслей, и иногда даже они казались выставленными на общее обозрение.

Ань сварила рис, приготовила яйца и свинину под аккомпанемент шариковых ручек братьев. В тот вечер в лагере показывали кино – «Малыша» Чарли Чаплина, и поэтому кухня была в их полном распоряжении. Тхань нервно постукивал ногой под стулом, а ведь еще год назад он не доставал ногами до пола.

– Можешь прекратить этот шум? – резко спросил Минь. – Меня это отвлекает.

Братья наконец закончили свои задания и отправились помогать Ань, расставляя пиалы на маленьком алтаре, под который они приспособили один из кухонных шкафов. Семейной фотографии у них не было: единственную, которая отправилась с ними в путешествие, еще в Кайтаке разорвал Тхань. Вместо нее Ань поставила в центр вазу, купленную в магазине Армии спасения, расположенном напротив лагеря. Наполнив вазу водой, она поставила в нее цветы, предварительно убрав с них ценник. По обе стороны – ароматические палочки, доставшиеся им от Ба. Выставив вперед тушеную свинину в карамели и фрукты, они зажгли благовония, и знакомый запах и дым наполнили комнату, призывая семью из потустороннего мира. Они молились на коленях перед алтарем, и только после того, как палочки закончили тлеть и их семья успела поесть, они смогли сами притронуться к еде. Тушеная свинина была слабым подражанием маминому блюду: Ань не удалось достать необходимые ингредиенты, чтобы приготовить блюдо как следует. Но Тхань сказал: «Очень вкусно, почти как у Ма». Братья демонстративно попросили добавки, явно раскаиваясь в своем прежнем поведении. В свою очередь, Ань пожалела о своих мрачных мыслях и щедро наполнила тарелки братьев мясом. Она пообещала мальчикам, что, как только они приедут в Лондон, она будет учиться готовить до тех пор, пока ее блюда невозможно будет отличить от материнских.

Ань ни на минуту не переставала стараться быть сильной, быть опорой их семье из трех человек, отгоняя мысли о своих родителях, братьях и сестрах, похороненных в чужой земле. Она сосредоточилась на учебе и воспитании братьев, на совершенствовании своего английского и ассимиляции их семьи. В ту ночь до нее донеслось чье-то хныканье, за которым последовало шмыганье носом, – звуки становились все громче. Спустившись со своей койки по узкой лестнице, она обнаружила братьев с покрасневшими глазами, мокрыми носами и щеками. От их вида у нее самой задрожали губы. Внезапно поток чувств, которые она так долго сдерживала, хлынул из нее, как река, разливающаяся во время бури. Они плакали вместе в одной постели, а когда слезы кончились, застыв тонкой пленкой на глазах, они принялись рассказывать друг другу истории – вполголоса, чтобы никого не разбудить.

Они вспоминали, как Дао однажды поймал в реке огромную рыбу, и пока та била хвостом, на его лице сияла гордость, хотя ему с трудом удавалось удерживать добычу в своих ручонках. Вспоминали, как американские солдаты в темно-зеленой, цвета древесной листвы форме пришли к ним в класс и подарили шоколадные батончики, которые тут же наполовину растаяли. Вспоминали Вунгтхэм и детство, бабушку, которая курила опиум на диване в гостиной, пока ее старый кот сидел у нее на коленях и вдыхал дым, как пассивный курильщик. Вспоминали куриц, бродящих перед домом, и тонкий голос женщины, продававшей тао фэ[22] возле школы.

Чего они не вспоминали, так это постоянный гул самолетов, пролетающих над их домом, бомбы, взрывающиеся вдалеке, и пыль, вздымающуюся следом. Не вспоминали, как горела соседняя деревня Сонгми и о сказках американских солдат, оставлявших после себя реки крови. Не вспоминали растущую паранойю и увядание своих родителей после войны, их разговоры шепотом о лагерях перевоспитания и о том, как за соседями посреди ночи приходили солдаты. Когда Ань вернулась в свою кровать и закрыла глаза, то почувствовала: с ее плеч свалился груз. Она поняла, что на одну ночь им удалось представить прошлое идиллией, гаванью детского счастья. Им не нужно было слов, чтобы единогласно принять решение забыть о постоянном страхе и несчастьях, сосредоточившись лишь на счастливых моментах, которые были у них троих даже среди ужасов войны. Они пережили этот год, самый мучительный год, который только можно было себе представить. В ее голове промелькнула мысль: если им удалось пережить это, то, возможно, они смогут пережить все, что им уготовила жизнь.

19

Дао

Запах тушеной свинины с карамелью

Доносится и сюда.

И запах благовоний, и он тоже.

Иду на тусклый свет горящих палочек,

Со мной отец и мать,

Хоанг, Май и Вэн.

С зажженными благовониями все словно в радужных тонах, дым прокладывает путь в их мир.

Теперь-то я знаю, куда идти. Я не блуждаю, а следую

на ужин, где я гость.

А не шпион.

«Пожалуйста, помоги мне получить хорошие оценки на экзамене по математике», – молится Тхань. «Чтобы Ань была счастлива».

«Пожалуйста, помоги нам здесь хорошо устроиться», – произнес Минь, и сначала мне показалось это слишком расплывчатым для молитвы. Но он добавил: «И помоги мне найти таких друзей, как в Вунгтхэме».

Это кажется странным, когда тебе молятся – ощущаешь себя старым и мудрым.

«Пожалуйста, помоги нам получить социальное жилье в Лондоне, – говорила Ань в своей молитве. Чтобы мы наконец смогли начать ту жизнь, за которую ты так боролся, и чтобы ты мог нами гордиться».

Я обращаю взгляд к отцу, не зная, что делать. Конечно, я хочу помочь им получить жилье в Лондоне. Если бы я мог купить им дом, то купил бы, но отец говорит, все, что мы можем сделать, – это присматривать за ними, молиться за них и любить их из потустороннего мира, и в конце концов их молитвы будут услышаны.

В Вунгтхэме я тоже молился.

Я просил он ноай и ба ноай помочь найти друзей.

Мне нужны были силы, чтобы играть с другими детьми у баньяна.

Я подглядывал, как они катают

шарики по земле.

Пока я прятался за Ань,

Маленькие шарики блестели, перекатываясь.

Май и Вэн поедали ананас с жадностью,

А Ма просила их не спешить.

И я замечаю, что благовоние

Почти дотлело,

и скоро все снова станет размытым,

и я вернусь в мир мертвых.

Я вглядываюсь в них напоследок, смотрю на еду, приготовленную для нас с такой любовью, на желтые цветы и чью-то зеленую вазу,

И обещаю себе сделать все что в моих силах,

Лишь бы их молитвы сбылись.

20

Август 1980

Ань не могла припомнить более знойного дня в Англии. Жара была совсем не такая, как во Вьетнаме или Гонконге, – сухая, а не влажная, ей обжигало кожу. Машина раскалилась от зноя, и Тхань поморщился, усаживаясь на свое место. Минь помог Софи поставить сумки в багажник.

– Даже дышать трудно, – сказал Тхань, пока Ань поправляла его ремень безопасности.

Софи повернулась к ним с водительского сиденья.

– Ну что, поехали? – спросила она с улыбкой, и они дружно кивнули в ответ.

Тхань помахал лагерю на прощание, но Ань не тянуло сделать то же самое. Дук и Ба уже уехали, в начале лета уехала и Биань, и без них это место ничего не значило для нее. Вместе с друзьями исчезли все человеческие проявления, и их отсутствие вернуло лагерь к тому, чем он был, – квадратные бараки и ограждения из колючей проволоки. Через несколько минут Тхань и Минь уже крепко спали, положив головы ей на плечи. Ань перевела взгляд с одного на другого и подумала, как сильно братья выросли с тех пор, как они покинули Вунгтхэм. У Миня появились первые, едва заметные усы, обрисовался четкий контур подбородка, лоб покрылся прыщами. Тханю было двенадцать. Долговязый, он почти догнал сестру по росту, но его лицо все еще светилось юностью и невинностью, отчего она испытывала некое облегчение.

В таком положении они провели бóльшую часть двухчасовой поездки, изредка просыпаясь от громкого клаксона или резкого поворота, пока пейзажи за окном проносились мимо, оставаясь незамеченными.

* * *

– Подъезжаем к Лондону, – объявила Софи.

Сердце Ань заколотилось, и она взяла мальчиков за руки. Они прибывали в предпоследний пункт назначения этого путешествия длиною почти в два года, путешествия, которое разрушило их семью и перевернуло жизнь с ног на голову, беспощадно и неожиданно. Теперь, когда они оказались здесь, у Ань от страха и волнения кружилась голова, и одновременно тяготила непреходящая грусть от того, что до финиша добралась лишь треть их команды. «Мама и папа гордились бы нами, – повторяла она про себя. – Именно этого они хотели для нас».

– Красный автобус! – воскликнул Тхань, тыча в окно.

Они узнали автобус благодаря учебнику английского языка, по которому занимались с миссис Ховард, и только увидев его, осознали, что действительно находятся в Лондоне. За их маленькими окнами проносились оживленные улицы Уимблдона, Вондсворта и Стрэтема. Закусочные, где подают фиш-энд-чипс, деловые люди, пробивающиеся через многолюдные тротуары, велосипеды, полицейские и станции метро.

– Он кажется огромным, – сказал Минь, повернувшись к Ань.

Было заметно, что его, как и сестру, разрывает от противоречивых чувств, что он не понимает, как можно ходить и жить среди этой суеты. В лагерях, по крайней мере, хаос не выходил за пределы: там они жили рядом с другими вьетнамцами, которые разделяли с ними одну участь. Здесь же они затеряются в джунглях, им придется жить рядом с англичанами, выросшими на этих улицах, построившими и создавшими их; и Ань не была уверена, что они строили их с учетом ее нужд. Наконец Софи свернула налево:

– Приехали – Кэтфорд.

* * *

Они остановились перед длинным четырехэтажным зданием серо-коричневого цвета. Оно не было похоже на дома, мимо которых они проезжали в Уимблдоне и Стрэтеме – из красного кирпича, с дымоходами и остроконечными крышами, и при виде своего нового жилья Ань пришлось сглотнуть комок разочарования. Софи, остановившись перед белой дверью, стала рыться в сумке в поисках ключей.

– Вот же они, – наконец произнесла она.

Два лестничных пролета – и они в квартире 3Б. Через дверной проем прошли как можно тише, словно боясь выдать свое присутствие. Тхань и Минь шумно дышали, спертый воздух со слабым запахом плесени только подпитывал их беспокойство. Софи показала им квартиру, экскурсия получилась короткой, учитывая ее размеры: спальня, гостиная, крошечная кухонька и ванная комната, из которой доносился звук капающего крана.

– Собственная ванная? – с открытым от удивления ртом спросил Минь.

Вместо двухъярусной кровати у них теперь была двуспальная, достаточно просторная, чтобы в ней поместились все трое. В гостиной из мебели только и было, что коричневый диван, деревянный стол и три стула, подарок от Красного Креста.

– Нам можно обставить комнату? – уточнила Ань у Софи.

– Конечно, – ответила она, положив ей руку на плечо. – Теперь это ваш дом.

Софи вручила Ань ключи от входной двери:

– Удачи. Я очень горжусь всеми вами.

– Можно мы будем писать тебе? – спросил Тхань, выскользнув из ее объятий.

– Конечно, – сказала Софи. – Будем на связи.

Хотя за последние два года им пришлось пережить много прощаний, они по-прежнему давались им тяжело: каждое расставание напоминало о неустроенности их жизни. Как бы ни было грустно разлучаться с Софи, одновременно с этим Ань ощущала облегчение. Она искренне привязалась к Софи и будет скучать по ней, но ее присутствие напоминало о том, кем были Ань, Тхань и Минь: чужаками, которые требовали постоянного контроля и сопровождения. Обнимая Софи, Ань испытывала вину за эти смешанные эмоции и спрашивала саму себя, не ожесточилось ли ее сердце за последние два года; может, это расплата за выживание?

Вернувшись в квартиру, они первым делом улеглись на кровати, широко раскинув руки и ноги. Тхань и Минь, поднявшись, снова прыгнули на матрас. Ань сквозь смех попросила их не шуметь, братья же вытянули руки к потолку – это удалось сделать впервые с тех пор, как они покинули Вунгтхэм.

Международная классификация болезней, одобренная Всемирной организацией здравоохранения и используемая во всем мире в качестве стандартного инструмента диагностики заболеваний, была опубликована в 11-м издании (МКБ-11) в 2022 году. Эта редакция включила в себя новое расстройство «Пролонгированная реакция горя» (ПРГ). Чтобы поставить диагноз ПРГ, со дня смерти близкого человека должно пройти не менее шести месяцев, а тяжесть горя должна при этом оставаться достаточно сильной, значительно ухудшая жизнь человека, касается ли сказанное его работы или личной жизни. Некоторые из симптомов ПРГ – «непонимание своей роли в жизни или ухудшение самоощущения», «трудности с принятием утраты», «онемение» и «горечь или гнев, связанные с утратой».

Другими словами, ПРГ диагностируется, когда горе перестает считаться «нормальным». В обществе принято считать, что скорбь ослабевает со временем, речь идет о нескольких неделях или месяцах. За исключением редких моментов грусти, все, выходящее за эти временны́е рамки, свидетельствует о психическом заболевании, которое необходимо лечить и устранять.

В то же время есть люди, которые вовсе не скорбят, – и их принимают за чудовищ. В шестом классе я прочитала «Постороннего» Альбера Камю. В то время все крутые ребята читали эту книгу – шестнадцатилетние, внезапно окутанные экзистенциальным страхом, они дожидались школьного автобуса с сигаретой в одной руке и романом в другой. В книге идет речь о Мерсо, молодом человеке из Алжира, который получает телеграмму с известием о смерти матери. На похороны он приходит, не проронив ни слезинки, пьет кофе и курит перед ее гробом. Позже, в тот же день, он встречает Мари, старую знакомую, и они отправляются купаться, а затем в кино, на комедию. Когда позже Мерсо обвиняют в убийстве, в качестве доказательства его бездуховности прокурор приводит очевидную неспособность горевать. Это, как утверждает прокурор во время судебного заседания, является явным свидетельством того, что Мерсо – убийца: совершенно ясно, что человек, который не оплакивает свою мать, – монстр. И его приговаривают к смерти.

После первого прочтения книга мне не понравилась, хотя, конечно, пришлось сделать вид, что это не так. Меня огорчила пассивность Мерсо, граничащая с идиотизмом, и сосредоточенность прокурора на несущественной информации. «Переоценили», – заключила я, возвращая книгу на полку. Четыре года спустя, когда шестой класс и курение тайком остались позади, умерла моя двоюродная бабушка. Она долго болела, от ее памяти осталась лишь тень той, что была раньше, речь стала невнятной. Я ее плохо знала, и, хотя и расстроилась, наших отношений все же было недостаточно, чтобы ее уход вызвал у меня сильные эмоции.

Вместе с семьей я отправилась на похороны в Америку, где во время церемонии попыталась найти ее старшего сына, моего двоюродного дядю. «Он решил не приезжать», – объяснила мама, и это известие меня шокировало. В мыслях я тут же сделала ему выговор: «Как не стыдно!»

На следующий день мы встретились с ним за обедом недалеко от его адвокатской конторы. Дядя заказал стейк и вино, смеялся по поводу и без, показывал фотографии своей недавней поездки на Гавайи, и все это без какого-либо намека на страдания. «Как можно быть таким бесчувственным? – подумала я. – И еще родной сын».

В следующем году я путешествовала с университетскими друзьями по Америке, от восточного до западного побережья. В самом начале поездки я решила навестить своего двоюродного дядю. Он принял меня очень тепло, предложил кофе и лимонный пирог домашнего приготовления. В гостиной на алтаре, расположенном на каминной полке, стояла фотография его матери в рамке, вокруг мерцали свечи, курились недавно догоревшие благовония. Рядом стоял портрет бабушкиного мужа, дяди моей матери: он погиб около десяти лет назад, его ослепило солнцем, и старенький «Форд» врезался в красный клен. На стене висел акварельный портрет кисти моего двоюродного дяди, который он сделал со своей матери. С безмятежной улыбкой, тонкими морщинами, яркими глазами, безупречным маникюром – такой мы знали бабушку до того, как наступили ее последние дни. Затем дядя провел меня в сад через заднюю дверь, в саду цвели розы. Он сказал, что посадил их в день похорон, пока мы были на кладбище. И я почувствовала глубокое раскаяние за то, что прежде корила его, раскаяние за то, что взялась его судить.

Существует общепринятый образ того, как нужно горевать на виду у других: не слишком мало и не слишком много. Но часть скорби проходит за кулисами, та часть, которая предназначена только для нас самих и для умершего. И я подозреваю, что именно в этом уединении, вдали от толпы и осуждений, возможно найти утешение.

21

1981 – Лондон

Уровень безработицы рос; в Брикстоне, Ливерпуле, Бирмингеме и других городах страны происходили беспорядки. Йоркширский Потрошитель был пойман, Диана и Чарльз – помолвлены, а Джон Леннон – мертв.

Ань уже исполнилось девятнадцать лет, она повзрослела и за последний год приложила немало усилий, чтобы превратить квартиру 3Б в свой дом. Ей пришлось не один раз съездить в местную Армию спасения за парой подушек и пожелтевшей белой скатертью, а зеленая ваза, приобретенная еще в Соупли, занимала в доме почетное место.

Квартира дала Ань чувство свободы, которого так не хватало с тех пор, как она покинула Вьетнам. Вокруг больше не было забора с колючей проволокой, и можно было покидать территорию в любой момент, без надобности предупреждать каких-либо сотрудников о своем местонахождении. Это позволило ей снова почувствовать себя полноценной – гражданкой, чье пребывание в стране было легальным и не нуждалось в постоянном контроле. Ань начинала отстраняться от образа оборванной беженки, который нередко появлялся в газетах и на экране телевизора; завидев такое краем глаза, она тут же отворачивалась, не желая вспоминать, кем она была всего год назад; в ней поднималась смесь стыда и печали.

* * *

Она работала на швейной фабрике, куда устроилась благодаря знакомому Биани: тот услышал, что они набирают новых сотрудников. Фабрика находилась в Хакни, на другом конце города, и Ань вставала ни свет ни заря, стараясь не разбудить спящих братьев, добиралась на трех разных автобусах, после чего двадцать минут шла пешком. Темп работы был даже быстрее, чем на фабрике в Гонконге, часы – дольше, а помещение – холоднее. Но Ань нравилась монотонная работа, и теперь, освоившись, она могла позволить себе думать о разных посторонних вещах. На фабрике у нее появились друзья, вьетнамские рабочие, которые помогали советом – например, как починить засорившуюся раковину (залить ее кипятком), как подать заявление на получение статуса резидента (обязательно постричь братьев перед приемом в офисе) и как приготовить хороший суп кань кай чуа[23] (добавить немного сахара в бульон).

Там были и другие вьетнамцы, но они не казались особо дружелюбными – группа юношей сидела у входа, мимо которого Ань нужно было идти, чтобы попасть в свое здание, они курили и провожали ее взглядами. Дук и Ба жили в квартале неподалеку, и время от времени Ань оставляла братьев у них и отправлялась на встречу с Биань или друзьями с фабрики. Когда ей впервые пришлось объяснить братьям, куда она уходит, они были шокированы ее предательством, но на смену их гневу пришли печаль и страх.

– Мы еще ни разу не расставались с тех пор, как покинули Вунгтхэм, – объяснил Минь, пытаясь скрыть свое беспокойство насчет того, что ночью его могут оставить за старшего.

Отец говорил им: «Держитесь вместе, несмотря ни на что», – но не сообщил, когда истечет срок действия этой инструкции и когда наконец-то можно будет отделиться друг от друга. Несколько месяцев Ань не поддавалась уговорам своих друзей, всем этим «тебе нужно повеселиться», пока наконец не сдалась, хотя ее и переполняли чувство вины и мучения от мысли, что она бросила своих братьев. Ань спросила Ба, можно ли мальчикам остаться ночевать, и, конечно же, та согласилась со свойственной ей спокойной улыбкой, довольная перспективой оживленного вечера, который разбавит ее тихие дни. Когда Ань приводила братьев, на лестничной площадке вкусно пахло ужином – приготовленными на пару́ овощами или рыбой с имбирем и лемонграссом. Стоило Дуку отворить дверь, как мальчики ринулись в гостиную. Дук с гордостью показывал им свой кубик Рубика с одной завершенной стороной.

– Это я сам собрал, – сказал он, пока Тхань рассматривал кубик, а Минь сдерживал свою заинтересованность детской игрушкой. К этому времени они уже привыкли к ночному отсутствию сестры и даже начали получать удовольствие от смены обстановки и тем более от превосходной еды Ба. «Не то чтобы ты плохо готовишь, – объяснял Тхань сестре на следующее утро. – Просто она готовит очень хорошо».

Ань и Биань вместе с подругами собирались у кого-нибудь из них дома, по очереди принимая гостей, и проводили всю ночь за разговорами. Они обсуждали работу, братьев и сестер, принцессу Диану, парней из китайского ресторана рядом с фабрикой на Кингсленд-роуд, которые иногда приглашали их на свидания и угощали остатками лапши и риса. Соседи стучали в стены и просили их вести себя тише, и они, извинившись, понижали голос, пока снова не начинали говорить громко. Девушки красили друг другу ногти, выпивали бутылку вина, или две-три. И на следующее утро, когда Ань забирала своих братьев, ее голова гудела, и она пыталась заглушить это большим количеством кофе.

* * *

Чен, один из парней из ресторана, пригласил Ань сходить куда-нибудь в Ислингтоне, рядом с Хайбери Филдс. Она заказала джин с тоником, за который он заплатил, – впервые мужчина заплатил за нее. Весь вечер они болтали о том о сем: о его детстве в Кройдоне и подработке в ресторане отца, о бабушке и дедушке, иммигрировавших в Великобританию в 1960-х годах, чтобы стать сельхозрабочими. Когда Чен спросил:

– А что насчет твоей семьи? – сердце Ань сжалось, и она замолчала. Сделав глоток джина, она произнесла с улыбкой:

– Я перебралась сюда с братьями два года назад. Сначала мы были во Вьетнаме, потом немного пожили в Гонконге. – Не позволив ему хоть как-то отреагировать, она тут же закидала его вопросами: о Кройдоне, о ресторанах, о Китае – бывал ли он там и собирается ли поехать.

На следующее утро она проснулась с чувством вины. Ань не понимала, почему решила не упоминать о своей семье: из-за стыда за свое прошлое, из простого ханжества или из-за ящика Пандоры с эмоциями, который, как она была уверена, вскроется, стоит ей поделиться своей историей. Она боялась показаться безразличной, не хотела, чтобы ее страх приняли за равнодушие. Однако сегодня у Миня был день рождения, Ань нужно было испечь торт, и это должно было отвлечь ее от мечущихся мыслей.

* * *

Минь проснулся ближе к полудню, как раз когда Ань вернулась из магазина. Лицо – заспанное, волосы – неопрятные и жирные от остатков геля, который он наносил по утрам. Хотя и жидкие, усы его были хорошо заметны, он был выше отца, к чему Ань никак не могла привыкнуть: обращаясь к нему, ей каждый раз приходилось задирать голову. «С днем рождения», – с этими словами Ань обняла его. Пробормотав в ответ слова благодарности, еще толком не проснувшийся Минь небрежно насыпал кукурузные хлопья в миску; Ань тем временем принялась взбивать сахар, яйца, муку и масло.

– Мне уже шестнадцать лет, – сказал Минь с набитым ртом. – Понимаешь, что это значит?

Ань взбивала тесто, оно становилось гуще, комки исчезали.

– Нет, – ответила она, слушая вполуха. – Что это значит?

– Это значит, что мне больше не нужно ходить в школу, – ответил Минь. – Я принял решение не возвращаться туда.

Венчик с грохотом упал в миску, выскользнув из ее руки.

– Что? – громко переспросила она.

Из спальни появился Тхань, встревоженный гневом сестры, настолько непривычным для них.

– Я получил на экзамене «удовлетворительно», – спокойно продолжил Минь. Было ясно, что он заранее отрепетировал этот разговор в мыслях, что аргументы были подготовлены заранее. – Мне нет смысла туда ходить. Давай начистоту. Моих оценок не хватит для стипендии. Я лучше буду зарабатывать деньги, как ты.

Ань подняла венчик и начала бешено взбивать тесто слегка дрожащей рукой. Она молча сосредоточилась на будущем торте, при этом ощущая на себе взгляды Миня и Тханя.

– Это не то, чего хотели бы мама и папа, – наконец ответила она. – Ты ставишь на себе крест. – В ее тоне слышалась резкость, которая удивила ее саму. Намерение Миня было не таким уж нелепым: многие его одноклассники поступили бы так же, и на секунду она даже позволила себе подумать о том, что дополнительная зарплата им бы совсем не помешала. Но, как и ее родители, Ань не могла не мечтать о том, что ее братья поступят в университет и сделают блестящую карьеру в области науки или финансов. Она даже и думать не хотела, какое будущее ждет его сейчас: с низкой оценкой за единственный диплом и с плохим уровнем английского.

– Признай, что все с самого начала пошло не так, как это планировали родители, – сказал Минь, пожав плечами. – Я всего лишь пытаюсь быть реалистом.

Тхань метался по кухне, помогая Ань с тортом и одновременно примеряя на себя роль миротворца. Он переводил взгляд с брата на сестру и обратно, но, несмотря на свои переживания, продолжал молчать.

– Ты пожалеешь об этом, – сказала Ань. – Пожалеешь, когда твои друзья и Тхань добьются большего, чем ты.

Ее строгий голос, который так хорошо срабатывал в Кайтаке, утратил свое действие за последние три года. Вместо того чтобы слушать сестру, Минь только раздраженно вздыхал.

– У меня нет друзей, – поднимаясь, чтобы выйти из комнаты, бросил он, как только Ань открыла дверцу духовки и засунула туда торт. – К тому же ты не Ма. И я не обязан тебя слушаться.

В глубине души Ань отлично понимала его. Как бы она ни завидовала своим братьям, что у них есть возможность учиться, она испытывала еще и облегчение от того, что ей не нужно ходить в английскую школу. Она представляла, как бледные девочки с рыжими или светлыми волосами пялятся на ее поношенную форму, как учителя коверкают ее имя, а ее акцент становится посмешищем на детской площадке. Она видела, каким мрачным и уставшим Минь возвращался домой каждый день и запирался в своей комнате, и думала, что это могло быть и ее участью. Как-то прошлой осенью за ужином она заметила фиолетовый синяк у него под глазом и красную царапину на щеке. На вопрос, что случилось, Минь только и ответил:

– Ничего страшного, – и вышел из-за стола, оставив пиалу с еще теплым рисом.

Ань чувствовала, как он отдаляется от нее, как растет расстояние между ее вопросами и его молчанием, и не знала, как преодолеть этот разрыв.

* * *

Ань было ясно, что Тхань освоился в Англии лучше, чем Минь. Его голос стал на октаву ниже, пока он изо всех сил старался поскорей пережить этот неловкий переход от детства к юношеству. Его вьетнамский акцент был менее заметен, и своей жизнерадостностью он притягивал одноклассников, даже самых нетерпимых. За ужином, размахивая палочками для еды, Тхань рассказывал о Майки и Джейми, словно о старых друзьях, пытаясь пересказать шутки, понятные только им. По субботам он играл с ними в футбол на поле, покрытом травой, – куда более приятном, чем пыльные площадки в Кайтаке. Как-то в мае Тхань пригласил своих друзей на обед после тренировки; они впервые принимали англичан, и хотя это были всего лишь дети, Ань все равно переживала. Целую ночь перед этим она провела за уборкой дома, повторяя в голове рецепт блюда, которое собиралась приготовить. Увидев мальчиков – одежда и волосы испачканы землей и травой, – она поняла, что им нет никакого дела до чистоты.

Они с жадностью ели макароны, не обращая на Ань особого внимания, болтали о футболе и школе. Она была этому только рада, потому что понятия не имела, о чем с ними говорить. После обеда мальчики отправились в спальню слушать кассеты с The Clash и Pink Floyd, которые Тхань вымаливал у Ань за хорошие оценки или помощь по дому. Она держалась за брата изо всех сил. Тхань был ее последней надеждой на репутацию семьи, на дипломы и деловые костюмы. Она пыталась помогать ему с домашним заданием, но алгебра и геометрия в ее памяти были окутаны туманом, а английский Ань был хуже, чем у брата. Дук учился классом старше и иногда по ее просьбе занимался с Тханем. Взамен она платила за это несколько пенни, которые удавалось сэкономить, пропустив обед или ужин. Поначалу Дук возражал, но для Ань это был вопрос чести, она не могла принимать милостыню от ребенка.

* * *

Но были и более светлые моменты, когда Ань казалось, что она сливается с городом и его жителями. Как в тот раз, когда после нескольких месяцев уговоров она сдалась и повела своих братьев в «Одеон» на Лестер-сквер, чтобы посмотреть «Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега». Фильм показался ей скучным, она с трудом следила за сюжетом: английский язык героев был слишком быстрым и слишком американским. Она подозревала, что братья тоже не все понимали, но при этом они были в полном восторге, сопереживали Харрисону Форду, крутясь в своих красных бархатных креслах и рассыпая повсюду попкорн. После этого они отправились на автобусе номер 14 в центр Лондона, где пересели на метро, а затем снова запрыгнули в автобус, на этот раз номер 47. Сойдя на Дин-стрит, по извилистым улицам Сохо добрались до Уоррдор-стрит.

Там они купили булочки с красной фасолью в китайской пекарне и бань-бао у вьетнамки, которая привыкла к их ежемесячным визитам и встречала их приветствиями и радостной улыбкой.

В «Лун Мун» Ань и мальчики купили соевый, рыбный и устричный соусы, лонганы и благовония. С сумками, нагруженными покупками, они отправились домой. На следующий день тело ломило, когда пришлось подниматься вверх по двум лестничным пролетам на маленькую кухню. К вечеру даже у Миня поднялось настроение, пока он помогал Ань с ужином. Она готовила соус ныок чэм, а он нарезáл зеленый лук. Остановившись на мгновение, Минь сказал:

– Если честно, я действительно не знаю, что бы мы с Тханем делали без тебя. – И, покраснев, вернулся к прежнему занятию.

Ань почувствовала, как прорехи, которые появились из-за Миня в последние несколько месяцев, начинают зашиваться сами по себе, словно множество лоскутков, с которыми ей приходилось работать на фабрике. Она поцеловала Миня в затылок, а когда Тхань вошел на кухню узнать, когда будет готов ужин, ответила, что если бы он помогал готовить, то не спрашивал бы.

22

Дао

Тхань, Минь и Дук возвращались из парка.

Вывернув все карманы, они пересчитали монеты

и купили по мороженому.

Мятно-шоколадное – для Тханя, корнетто – для Миня и апельсиновое – для Дука.

Они громко уплетали мороженое, и Тхань признался, что от холода у него разболелись зубы, а у Миня на секунду заморозился мозг. Я изо всех сил старался не отставать от них, до меня доносились обрывки разговоров Дука и Тханя о школе, об оценках, девушках, футболе и о том, что ждет их в будущем.

Минь шел слегка позади. Он тоже слушал, как и я.

С низко опущенной головой он выглядел задумчивым, так мне казалось.

Мы прошли мимо биржи труда – очередь томилась на тротуаре,

в ней – даже женщины с колясками и младенцами на руках,

мужчины в костюмах, некоторые – в футболках,

Старые и молодые.

Немного погодя я устал прислушиваться,

И вникать,

И смотреть,

И тогда вернулся обратно в свою пустоту.

«Где ты был, – спросила Ма, уперев руки в бедра. – Прекрати преследовать этих несчастных мальчишек».

«Но, Ма, мне здесь скучно. Здесь ничего не меняется. Не меняюсь и я».

После чего я отправился к своим сестрам и рассказал им, сколько разных вкусов мороженого помещается в крошечный розовый фургончик.

23

Октябрь 1984 – Лондон

– Спасибо. Мы свяжемся с вами, если нас заинтересует ваша кандидатура.

Женщина пожала ему руку и проводила за дверь. Те же самые слова ему уже доводилось слышать и вчера, и позавчера, и днем раньше. В витрине бакалейной лавки висело объявление «Требуется помощник», крупные жирные буквы были заметны с противоположной стороны улицы, и он решил попытать счастья.

Из раза в раз повторялось одно и то же – некий обряд унижения, о котором он в итоге сожалел. Он заходил в строительный магазин, ресторан, супермаркет, всюду, где была вакансия. Подходил к служащему, который отводил его к менеджеру. Менеджер разглядывал его, иногда вздыхал, иногда улыбался, проводя собеседование прямо на месте. Начиналось со знакомства.

– Минь, – говорил он в ответ, пожимая им руку.

Его всегда переспрашивали:

– Как?

И он повторял свое имя, причем положение языка немного менялось, он лишь слегка касался нёба, а не опирался на него. Затем менеджер быстро переходил к делу и расспрашивал об опыте работы. Но рассказывать было особо нечего. За последние три года, из месяца в месяц, он лишь перебивался мелкими подработками, в разных сферах, без всякого постоянства.

После окончания школы у него был перерыв, но потом сестра начала давить на него, требовала найти работу: «Ты не можешь сидеть без дела целыми днями, пока я из кожи вон лезу, чтобы содержать тебя». Без лишних разговоров он принялся искать работу, и в конце концов Ань пристроила его в китайский ресторан рядом со своей фабрикой. Несколько месяцев он мыл посуду на тесной душной кухне, выскребая рис из пиал, жирный мясной соус прилипал к пальцам. Во время получасового перерыва на обед он курил с официантами в переулке, у черного входа. Было очевидно, что они больше интересуются его сестрой, чем им, и он использовал это в своих интересах. Минь подбрасывал им обрывки ее личной жизни – например, что в прошлую субботу она вернулась домой довольно поздно и долго висела на телефоне. Они, в свою очередь, делали вид, что им все равно, но внимательно слушали, а он наслаждался этим интересом, замечая, как они ловят каждое слово. Домой он возвращался уставший, пропитанный запахом жира и жареного масла, но довольный проделанной работой и гордящийся заработанными деньгами. Не прошло и года, как выросла безработица, клиентов стало меньше, началась Фолклендская война, и ресторан был вынужден сократить персонал, и его уволили первым.

По настоянию сестры Минь связался с Вьетнамской Ассоциацией, недавно основанной для помощи соотечественникам в поиске жилья и работы в Лондоне. Вместе с братом и сестрой он побывал как-то раз на одном из их мероприятий – барбекю в Восточном Лондоне, где можно было пообщаться с вьетнамцами. В основном это были семьи с маленькими детьми, мужчин его возраста было немного, и они либо еще учились, либо уже работали, и их никак не впечатляло то, что он бросил учебу и его сократили.

– Я не могу ни с кем здесь найти общий язык, – сказал он Ань, держа шпажку с куриным мясом в лемонграссе.

– Нужно приложить все усилия, – ответила она. – Ты же сам говоришь, что нам нужно чаще бывать на людях. Заводи разговоры с окружающими, никогда не знаешь, как они тебе могут пригодиться.

Они пробыли там пару часов, пока Минь не начал замечать, что даже сестра устала от разговоров, от этих «Сколько лет вашему ребенку?» и «Мы родом из Вунгтхэма, потом поехали в Кайтак, а затем в Соупли», о чем они обычно старались сильно не распространяться.

* * *

В конце концов Ассоциация помогла ему устроиться на работу в маникюрный салон, принадлежащий вьетнамке по имени Лоан. Она неустанно следила за каждым его движением, ходила за ним по пятам, докучая, чтобы он стирал полотенца, переставлял баночки с лаком и отвечал на телефонные звонки с бóльшим энтузиазмом, с еще бóльшим энтузиазмом, и так постоянно. Однако после восьми недель работы он так и не овладел основными необходимыми навыками – утонченностью, умением подпиливать ногти и аккуратно красить их, – и его снова уволили. После этого был «Макдоналдс», но из-за недостаточно хорошего английского языка он не поспевал за темпом. Нередко ему приходилось просить клиентов повторить заказ или они переспрашивали у него сумму счета, иногда ругаясь на него: в лучшем случае – «говори по-английски», в худшем – «гребаный узкоглазый» и плевок в его сторону. Поэтому и отсюда его уволили, менеджер похлопал Миня по спине со словами: «Тебе стоит немного подтянуть английский, и тогда можешь возвращаться».

По дороге из магазина он размышлял о том, что в Америке все было бы иначе. В Америке у них была работа, в Америке таких, как они, было больше – настоящая община вьетнамцев и азиатов, а не просто несколько групп, разбросанных по всему Лондону. Он слышал, что двоюродные братья друзей открывают собственные рестораны и зарабатывают хорошие деньги, что китайские кварталы разрастаются на целые районы, а не на пару улиц. Он слышал, что в Америке можно быть вьетнамцем и добиться успеха, что эту страну построили такие же люди, как он, беженцы и чужестранцы.

У Миня были весьма смутные воспоминания о дяде, к которому они должны были приехать, если бы сработал дурацкий план отца. Еще в Соупли он пытался расспросить Ань об этом родственнике, но она быстро меняла тему разговора, заявляя, что понятия не имеет, где он живет и чем занимается, что она вроде бы даже не знает его полного имени. Минь понимал, что для сестры это щекотливая тема, поэтому она не хочет ничего объяснять. По правде говоря, он испытывал то же самое. В конце концов, именно дядя подбросил отцу эту обреченную на провал идею. Минь перестал об этом думать, и с годами дядя стал для него тусклым, далеким мифом, слабой тенью той жизни, которая могла бы у них сложиться.

Вместо того чтобы жить в Америке, он в одиночестве бродил по улицам Лондона, без работы и без родителей. Он таил в себе обиду – на кого или на что, он точно не знал, но это чувство росло с каждым днем по мере того, как он терял юношескую наивность. Он ощущал, как его кожа становится толще и жестче от каждого «узкоглазого», каждого «ни хао[24]» и каждого косого взгляда в его сторону. Он был подавлен унынием своей жизни, нагромождающимися трудностями, которые преграждали ему путь, предрассудками, растущим уровнем безработицы, неуверенным английским – и задавался вопросом, какой во всем этом смысл. Если бы его семья осталась во Вьетнаме, они бы и сейчас были вместе и, возможно, им удалось бы устроить свою жизнь, убежать от войны. Возможно, они даже переехали бы в большой город, Ханой или Хошимин. Если бы они остались, то были бы вместе, и это все, чего он так желал.

Увидев у подъезда соседей – трех других вьетнамцев, прислонившихся к кирпичной стене, – он подошел к ним, чтобы поздороваться. Они были постарше лет на десять, но ему нравилось проводить с ними время, он ощущал себя взрослым, когда они вместе курили перед невысокими зданиями. Миня особенно интересовали разговоры о политике, он горячо кивал в ответ на мудрые высказывания соседей: «Вот сука. Как можно ожидать, что они дадут нам работу, если у них даже для себя ее нет? Нам достаются только объедки, уж поверьте мне». Он запоминал их слова и повторял в разговорах с Ань, хотя она не воспринимала его всерьез: «Ты должен быть благодарен за то, что у нас есть».

Парни приветствовали его кивками. Ланг, их неофициальный главарь, передал ему косяк, который они делили между собой. Сделав одну затяжку, Минь попытался подавить кашель.

– Почему такое лицо? – спросил Ланг, забирая косяк.

Минь рассказал о неудачном собеседовании, об увольнениях с работ, которые ему совсем не нравились, о бесконечных «мы свяжемся с вами, если нас заинтересует ваша кандидатура» и о следующей за этим тишине. Они пристально смотрели на него, пока Минь говорил, а когда он закончил, украдкой покосились на Ланга, словно ожидая его реакции. Ланг сфокусировал взгляд на косяке, зажатом между пальцами, глубоко задумался, а затем спросил:

– Сколько тебе лет? Знаешь этот район? Можешь выходить из дома по ночам?

Когда Минь ответил «двадцать» – и положительно на все остальные вопросы, – Ланг снова уставился на косяк. Он поднес его к губам и глубоко затянулся, запах и дым вокруг него становились все гуще.

– Возможно, у меня есть для тебя работа, – наконец произнес он, передавая самокрутку обратно Миню.

24

1984 – Операция «Блуждающая душа»: Часть II – Бостон, США

Вместе с пятью другими воинами почетного караула сержант Джексон взял в руки флаг, которым был задрапирован гроб сержанта Миллера, и принялся аккуратно складывать его, тринадцать раз, звездами наверх.

Их обоих повысили в звании под конец службы, за два месяца до падения Сайгона. В Штаты они прилетели одним рейсом, и когда настал момент расходиться в разные стороны, по-братски обнялись. Когда проходишь через кровавую бойню, все остальное кажется безликим: пустые разговоры и бутылки в обшарпанных барах слишком резко контрастируют с густыми джунглями и оглушительными разрывами пуль, с товарищами, истекающими кровью у тебя на руках. Но они отдалились друг от друга, встречаясь раз в два года, чтобы выпить пива и предаться воспоминаниям. Юношескую, усыпанную прыщами кожу сменили морщины. Во время последней встречи обоим бросилось в глаза: их волосы поседели и стали тоньше, а животы и лица округлились.

Джексон очень осторожно складывал флаг, разглаживая хлопковую ткань кончиками пальцев, – полотнище скользило в его руках. Он задумался: Миллеру удалось пройти всю войну – пожары и обстрелы, бомбежки, болезни и бесчисленные ранения. Но не удалось избежать встречи с движущимся фургоном, так банально, 50 километров в час, даже не быстро несущийся, ничего такого. Его сбило насмерть как раз в тот момент, когда ранние лучи солнца забрезжили над горизонтом, в нескольких километрах от дома, где крепко спали его жена и ребенок. Конечно, до Джексона доходили сплетни, подрывавшие официальную версию. Уровень алкоголя и количество ксанакса, обнаруженное в теле его друга во время вскрытия, трезвость человека за рулем и его репутация осторожного водителя… Соседи рассказывали о криках Миллера по ночам, о том, как свет в спальне то включался, то выключался до самого рассвета, о пустых бутылках из-под виски, переполнявших мусорный бак.

Когда флаг уменьшился до размера маленького треугольника с синими и белыми звездами, Джексон вручил его Марте, вдове Миллера, и она приняла его с благодарностью.

– Спасибо, – сказала она. – Знаете, он всегда с любовью отзывался о вас. О тех днях, когда вы скитались по джунглям. – Она взяла за руки своего младшего сына, не отрывая от Джексона своего пристального взгляда. Сержант опустился перед ребенком на колени, чтобы погладить его по голове и пожать ему руку. Краем глаза он заметил старика в инвалидном кресле, и его сердце сжалось. Он перевел взгляд на мужчину, и стало ясно: они узнали друг друга.

На приеме лейтенант Смит рассказал Джексону, что незадолго до падения Сайгона его ноги парализовало от глубокой пули, угодившей в позвоночник.

– Сволочь, – сказал он. – Какой-то сантиметр в сторону, и я бы стоял на своих двоих, как молодой.

После привычных вопросов, историй о женах и детях, о жизни после войны, они поняли, что им больше нечего друг другу сказать. Разговор подошел к естественному финалу, и мужчины воспользовались паузой, чтобы опустошить свои бокалы. Джексон рассматривал дно своего стакана, в котором звенели кубики льда. Последние двадцать лет его мучил один вопрос, который они с Миллером часто допоздна обсуждали в баре, выдвигая различные теории, казавшиеся в конечном итоге нелепыми.

«Нам нужно написать лейтенанту Смиту и спросить у него, – предложил Миллер на их последней встрече. – Что мы от этого потеряем?» Джексон помнил, как тот, усмехаясь, откинулся на спинку стула и обратился к бармену: «Еще по одной, дружище!»

– Лейтенант Смит, – начал Джексон дрожащим голосом. В мгновение он превратился в молодого себя, двадцати одного года от роду, каким был тогда, испытывая страх перед начальником, страх сделать или сказать что-то не то. – В чем суть операции «Блуждающая душа»?

И лейтенант Смит оскалился той же улыбкой, что и двадцать лет назад.

– Во Вьетнаме есть одна традиция, – начал он. – Они верят, что мертвых нужно хоронить в их родном городе. Если этого не сделать, то души умерших будут прокляты и обречены на бесцельное блуждание по земле в виде призраков. – Он уставился на дно своего пустого стакана, и улыбка сменилась хмурой гримасой. – Их солдаты умирали. С каждым днем мертвых становилось все больше, и население не могло с этим справиться. Так же как и у нас. Они не могли позволить себе соблюдать предписанные погребальные обряды. И мы решили воспользоваться этим. Нам очень хотелось напугать узкоглазых, именно вьетконговцев, я должен отметить. Мы думали, что если проигрывать кассеты с записями, напоминающими голоса их мертвых товарищей, то это нагонит на них страх и деморализует.

Лейтенант Смит испустил долгий вздох, и Джексон понял, что перед ним старик, с согнутой спиной и давними воспоминаниями, и в этот момент он почувствовал, что и его годы берут свое. Самоуверенность молодости исчезла, черно-белое видение войны сменилось серой неразберихой. Джексон молчал, переваривая информацию и ситуацию, и его мысли уносились далеко.

– Понятно, – сказал он. – Я подозревал что-то вроде этого. Что-то вроде психологической тактики.

Джексон оглядел комнату. Во всей этой ситуации, похоронах товарища и его поминках, было нечто такое, что делало жестокость операции еще более вопиющей. Другие скорбящие перемещались по гостиной Миллера, в которой он еще неделю назад выпивал перед телевизором, что не ускользало от внимания ни одного из них. Сложенный флаг, почетный караул и оружейный салют. Разве они не верят в то, что мертвых нужно хоронить должным образом? Джексон осознал, что, будучи чужаком на их земле, он провел кощунственную операцию. Он потешался над ними и их убеждениями, которые не так уж сильно отличались от его собственных.

Он продолжал стоять неподвижно: на подставке в углу комнаты разместили портрет Миллера, слышались рыдания его вдовы, вокруг бродил их ребенок, и неожиданно Джексон снова вспомнил о кассете. Мучительные вопли погибших вдали от дома, в одиночку бесцельно слоняющихся по земле. Вспомнил о пьянстве Миллера, о его ночных кошмарах и задумался, можно ли быть одновременно живым и призраком, можно ли быть одновременно пробудившейся и потерянной душой.

– Мы действительно перепробовали все возможные способы, – добавил лейтенант Смит. Развернув инвалидное кресло, он отправился в бар за новой порцией.

25

Февраль 1985 – Лондон

Была уже почти полночь, а Тхань сидел рядом с ней, сцепив пальцы на затылке, и готовился к вступительным экзаменам. Ань принесла одеяло из комнаты и укутала плечи брата. Заголовок в газете, которую она взяла на вокзале, гласил: ШАХТЕРЫ ПРЕКРАЩАЮТ БАСТОВАТЬ.

За окном в свете уличного фонаря летели снежинки. Ань заглянула в учебник брата: треугольники, круги, цифры. Тхань бросил на нее взгляд «не мешай», и она снова уселась на свой стул, отхлебывая горячий чай из кружки. Брат не был в ряду лучших учеников, но и не относился к худшим, получал «хорошо», «удовлетворительно» и иногда даже «отлично», чаще всего по математике и физике.

– Может, мне удастся найти работу в сфере астрономии, – сказал он неделю назад. Собственные амбиции смутили его, как будто он только что поделился вычурной и нелепой фантазией, далеко за пределами его возможностей. – Там хорошо платят, – сказал Тхань, пожав плечами, – но слишком большая конкуренция.

Она гордилась его силой воли, тем, что он не сдался, как его брат.

Ань слышала, как он водит ручкой по бумаге и постукивает ногой, и ей хотелось помочь ему претворить мечты в жизнь. Но она понимала, что для этого ей не хватает знаний, и ее тайная, необузданная надежда на то, что братья станут всемирно известными учеными или бизнесменами, начинала угасать. Ей хотелось не столько денег или престижа, сколько чтобы их успех оправдал ее жертвы, придал ценность всей той работе, что ей пришлось проделать, чтобы кормить их на протяжении многих лет, чтобы ее больная спина и исколотые пальцы оказались всего лишь небольшими препятствиями на пути к большой цели. Если они трое не добьются здесь успеха, то гибель их семьи не имела никакого смысла.

* * *

Минь гулял с друзьями, и Ань не ложилась спать – во-первых, дожидалась его возвращения, во-вторых, попросту не могла уснуть. За последние несколько лет она превратилась в полуночницу, и покой темноты приносил ей утешение. Братья давно обогнали ее в росте, и она донашивала свитер Миня с дырками под мышками и на локтях. Она начинала чувствовать себя все более бесполезной, даже обузой, больше непригодной как умственно, так и физически. Она разглядывала снежинки за окном, и они напомнили ей о катании на санках в Соупли. Опасения Миня и звонкие всплески радости Тханя, добрые подбадривания Эвансов и Софи. С тех пор они больше не садились в санки. Снег шел каждый год, но их восторг по этому поводу уменьшался, а холод скорее обременял, чем радовал.

Ань не знала ни друзей Миня, ни чем они зарабатывают на жизнь, а он отказывался с ней этим делиться. Но она отлично знала запах, окутывавший его, когда он возвращался поздно вечером, – не настолько глупая. Днем брат работал на полставки в супермаркете «Теско» на соседней улице и получал достаточно, чтобы не просить у Ань. Он спал на диване в гостиной: их кровать стала слишком тесной для трех повзрослевших тел, а потребность в уединении выросла. Ань ему не мать, и она мало что могла сделать; она не могла пилить его так, как это делала бы родительница. Ей не хватало авторитета, и она не пыталась заменить мать, боясь почувствовать себя ее жалкой копией. В основном Ань молчала, если не считать отдельных замечаний или вопросов. Она пыталась убедить саму себя, что жизни ее братьев ей не подвластны, что это уже не ее ноша, что они взрослые и следует их отпустить.

Тхань уже зевал, когда Ань отвлек от размышлений щелчок замка и скрип двери. На пороге стоял Минь, с покрасневшими пустыми глазами. Может быть, все из-за ее пространных мыслей, или пронизывающего холода, или усердия Тханя, которое он вкладывал в учебу, или ее голода, но этой ночью она решила, что не станет молчать.

– Где ты был?

Минь не ответил, молча открыл холодильник, пробежавшись взглядом по полкам.

– Молока нет, – констатировал он.

– Я же утром просила тебя купить. Серьезно. Это единственная просьба за всю неделю. И ты работаешь в продуктовом магазине.

Минь пробормотал извинения и налил себе стакан воды. Он стоял у раковины и пил, пока брат и сестра не спускали с него взгляда: Ань кипела от злости, а Тхань был на пределе сил. Поставив стакан в раковину, Минь взял банан из стоявшей рядом миски. Ань отправила Тханя спать, и тот после слабых протестов ушел, прихватив с собой ручки и книги. Она позволила Миню откусить от фрукта, пока собиралась с мыслями.

– Тебе нельзя допоздна шататься по городу в таком виде, – объявила она. – Это опасно. И тебе нельзя принимать наркотики, Минь. У нас еще нет гражданства. Ты знаешь, что будет, если тебя поймают? Нас могут выгнать!

Он долго жевал банан, прислонившись сутулой спиной к холодильнику. За окном просигналила машина, растревожив ночь, чей холод просачивался сквозь тонкие стены их квартиры.

– Ты эгоист. Ты хоть понимаешь, что будет, если мы вернемся во Вьетнам? У нас там ничего нет. Ты этого хочешь для Тханя? Для себя?

Его безразличие еще сильнее раздражало. Ань хотелось встряхнуть его, добиться хоть какой-то реакции. Но он продолжал стоять перед сестрой, не сводя с нее взгляда, его мысли невозможно было угадать, и когда он закончил есть, то спокойно сказал:

– Вместо того чтобы так беспокоиться обо мне и Тхане, может, пора начать беспокоиться о самой себе?

Таких слов Ань не ожидала и не поняла, что он имеет в виду. Ей не нужно было беспокоиться о себе. У нее была работа, друзья, иногда она даже ходила на свидания – вела совершенно нормальную жизнь. Хотя она и не могла отрицать, что после переезда в Лондон где-то в голове у нее поселился тоненький голосок, который оживился от слов Миня, – он твердил ей, что она делает недостаточно, что ее – недостаточно.

– Ты собираешься работать на этом заводе всю жизнь? – продолжал он. – Ты действительно веришь, что родители хотели для тебя именно этого?

– Почему-то ты не возражал, что я там работаю, когда нужно было платить за твою еду и одежду, – ответила она, ошеломленная его неожиданным обвинением и злобным тоном.

– Ты все время указываешь мне и Тханю, что нужно больше работать, но посмотри на себя, – сказал он, не обращая внимания на ее реакцию. – Ты даже не пыталась ничего сделать с собственной жизнью. Ты продолжаешь заниматься тем же, чем в Гонконге.

Его слова ранили Ань сильнее, чем все, что он говорил раньше. Она понимала, что это правда, что он облек в слова то, что она пыталась скрыть от себя на протяжении долгого времени. Работа на фабрике не приносила ей ни удовлетворения, ни счастья, она могла бы добиться в своей жизни большего, фабрика – ее выбор, а не судьба. Даже Биань открыла свой собственный бизнес по пошиву одежды, и теперь у нее были подчиненные и небольшая мастерская в Далстоне, где шили детские футболки. Ань знала, что Совет по делам беженцев может помочь ей найти другую работу или даже вернуться к учебе, Софи много раз повторяла ей это еще в Соупли. Но на фабрике она ощущала себя в безопасности, там она могла говорить по-вьетнамски, прятаться под высокой грязной крышей и представлять себе, что она на время очутилась во Вьетнаме. Ань не хотела искать работу в реальном мире, не хотела готовиться к тестам и сталкиваться с неудачей. Не хотела переживать отказ – ей уже отказали в собственной стране и в Америке. Все, чего она хотела, – это принятия, и фабрика приняла ее.

– Ты такая же неудачница, как и я.

Услышав эти слова, Ань оправилась от шока и рассердилась, пришла в ярость от того, что он посмел заявить подобное. Семь лет подряд она таскала его и Тханя повсюду, заботилась о них, мыла, кормила. Ей приходилось вытирать им слезы и подбадривать в школе, подталкивать к поиску друзей и помогать ассимилироваться. Пришлось отодвинуть собственные потребности на задний план, стать для братьев примером для подражания и опекуном, а теперь он швырял ей все это в лицо, словно комки грязи. Кружка дрожала в ее руках, тело было напряжено, а внутри кипела злоба.

– Я отдала тебе все. Мне пришлось это сделать, я о таком не просила. Я могла бы добиться гораздо большего, если бы ты не сдерживал меня. Ты отнял семь лет моей жизни.

Несмотря на пустой взгляд Миня, было ясно, что сказанное задело его, он сжал недоеденный банан в кулаке. Лишь только слова слетели с губ Ань, она тут же пожалела об этом и почувствовала, как на глазах наворачиваются слезы. Она вскочила со своего места, все так же держа в руках кружку. Скрип стула раздался в тишине комнаты, газета упала на пол. Ань пронеслась мимо брата в спальню, не глядя на него, и захлопнула дверь.

В своей работе «Эмоции как ценностные суждения» американский философ Марта Нуссбаум объясняет, что процесс горевания отличается в разных культурах. Среди ифаликов, жителей Каролинских островов, считается, что если не плакать громко в случае чьей-то смерти, то обязательно заболеешь. Поминки ифаликов наполнены плачем, «от низких стонов до громких надрывных криков и причитаний, исполняемых нараспев в стихах». На другом конце спектра находится культура балийцев, которые считают, что печаль вредит здоровью. Вместо того чтобы погрязнуть в отчаянии, они стараются поскорее забыть об уходе близкого, радуются жизни и отвлекаются на путешествия и прогулки.

В англосаксонских культурах с их христианским влиянием, где принято сохранять внешнее спокойствие, известие о чьей-то кончине часто встречается теми, кого она не коснулась, с умиротворяющими, завуалированными заверениями: «Он в лучшем месте», «Она теперь воссоединится [с другим умершим любимым человеком]» и «Смерть – это только начало». Фразы, хоть как-то намекающие на потусторонний мир, все еще звучат таинственно. «Хотя люди, твердо убежденные в существовании загробной жизни, тоже скорбят о смерти близких, обычно они делают это по-другому – их скорбь связана с надеждой», – объясняет Нуссбаум.

В индонезийском регионе Южный Сулавеси тораджанский народ хранит тела умерших близких, чтобы они могли жить с ними дома, иногда в течение десятилетий после их смерти. Для сохранения трупов в кожу вводят формалин, который оставляет сильный запах. За мертвецами ухаживают: их моют, дают еду и сигареты, а дети играют и общаются с ними в течение дня. Наконец, спустя месяцы, а иногда и годы, когда семье удается накопить достаточно денег, устраиваются пышные похороны. Родственники съезжаются со всего мира, в жертву приносят буйволов и свиней, а тела укладывают в семейные гробницы с деньгами и вещами, необходимыми для загробной жизни, в которую они вот-вот вступят. Каждые несколько лет тела вынимают из гробниц, чтобы снова привести их в порядок, сфотографировать, покормить и умыть, после чего празднование закончится и мертвые вернутся в свое место покоя.

За все свое детство я бывала только на похоронах вьетнамских родственников. Официально Вьетнам – атеистическое государство, как это принято в коммунистических странах. Возможно, поэтому церемонии не отличаются пышностью. Похороны проходят на кладбищах и часто возглавляются священником. Никаких длинных торжественных речей, процессии или носильщиков. Скорбящие одеваются в черное или темно-серое, но других ограничений в одежде нет, предпочтение отдается не пышности, а удобству. Помню, на похоронах Ба я подошла попрощаться к открытому гробу. Мама держала меня за руку и плакала, мамины братья обнимали ее за плечи. Другие гости фотографировали спокойное лицо Ба, ее гроб и красивое белое платье. Ее внук Дук осторожно положил ей на живот небольшой нож. «Чтобы защитить душу от злых духов», – прошептал мне на ухо отец, предчувствуя мой вопрос. Дук поцеловал бабушку в лоб на прощание, и мы двинулись в сторону кладбища. Пока Ба спускали вниз под щелчки камер айфонов и андроидов, я заметила гостя в черной толстовке (не помню, кто именно это был) с изображением лица Джека Скеллингтона из «Кошмара перед Рождеством», «тыквенного короля» города Хэллоуина, – большой, аляповатый череп и символ смерти красовался на виду у всего кладбища.

В двадцать один год я впервые присутствовала на христианских похоронах, где провожали мать моей лучшей подруги. На мне были черная водолазка и темно-серые джинсы, волосы собраны в пучок. Черных туфель не нашлось, поэтому я надела черные кроссовки, решив, что они подойдут по цвету. В церкви все женщины были в черных платьях, на шее и в ушах красовался жемчуг, на ногах – изящные туфли-лодочки. Мужчины были одеты в черные или серые костюмы с запонками, перед входом в церковь стоял черный «Кадиллак», а внутри красовались роскошные букеты. Оглядевшись вокруг, я заметила, что гости с недоумением осматривают меня, и на меня накатила волна смущения. Было очевидно, что я недостаточно нарядно одета, а на похоронах такого рода это свидетельствует о недостатке уважения: я оказалась ничем не лучше того гостя в костюме Джека Скеллингтона, который так поразил меня много лет назад.

На поминках я извинилась перед подругой, признавшись в своем промахе.

«Я понятия не имела, что на похороны принято наряжаться», – объяснила я, сделав большой глоток белого вина.

Она рассмеялась и сказала, что не возражает, что ей даже нравится, что я сделала все по-своему – по-вьетнамски.

Я не знала, что моя культура сформировала мою скорбь; не знала, что скорбь может быть неподобающей.

26

Ноябрь 1985 – Лондон

– Ну, как тебе эта? – Ань держала в руках серую блузку с огромным бантом из материала, похожего на шелк.

– Слишком мрачная, – ответила Биань. – Синяя мне нравится больше. Она выглядит профессиональнее.

Ань слушала подругу без возражений, так как та лучше разбиралась в моде, – поэтому вернула серую блузку обратно на вешалку. Они дошли до кассы C&A, где Ань передала продавщице синюю блузку на пуговицах и черную юбку-карандаш.

– Я уже больше двух лет не покупала себе ничего нового из одежды, – прошептала Ань подруге на ухо, чтобы больше никто не услышал. – В основном мне приходится донашивать старую одежду Миня.

У них с Биань был одинаковый размер обуви, и они договорились, что подруга одолжит ей пару бежевых туфель на каблуке: наряд и без того стал непозволительной тратой.

Они прошли по Льюишем-Хай-стрит до самого Кэтфорда. В городе уже начали украшать магазины к Рождеству, и мерцающие огни, елки и изображения снеговиков и Санта-Клаусов придавали их прогулке праздничное настроение.

– Сколько людей! – заметила Биань. – Все уже закупаются на Рождество.

Пока они шли и разговаривали, Ань успокоилась и на время забыла о предстоящем в понедельник собеседовании. После ссоры с Минем прошлой зимой она постепенно начала обдумывать разные варианты и решать, чем можно было бы заняться, помимо шитья блузок в сыром и холодном помещении. На самом деле она не исключительно по своей воле начала поиски новой деятельности. Медленно, но верно спрос на швей в Лондоне уменьшался. Все чаще и чаще компании переводили свой бизнес за границу – в Индию, Китай и даже во Вьетнам.

– Какая ирония! – сказала она Биань, когда они проходили мимо супермаркета «Сейнсберис». – Возможно, если бы мы остались во Вьетнаме, они бы взяли меня на работу.

Число ее коллег стремительно сокращалось, на фабрике с каждым днем становилось все тише. Первыми увольняли наименее эффективных, и Ань решила действовать, пока не настала ее очередь.

Начиная с лета почти все свое свободное время она тратила на программу подготовки для трудоустройства, которую предоставлял Совет по делам беженцев. Раз в месяц Ань ездила в их офис в Стратфорде, что всегда напоминало ей посещение кабинетов в Кайтаке и Соупли, откуда она выходила либо с безутешными, либо с отличными новостями. В Стратфорде ею занимался консультант по имени Джулиан, добрый человек с лысиной и длинной, неухоженной бородой.

– У меня хорошо получается выполнять чужие указания. И быть организованной, – сказала она ему во время их первой встречи. А потом нерешительно, со смущением в голосе добавила: – Раньше в школе у меня были хорошие оценки по математике, но я давно не занималась.

– Вот и отлично, – ответил он. – Гораздо легче обучить кого-то математике, чем научить следовать указаниям и быть организованным. – Джулиан с улыбкой откинулся на спинку стула. Именно он устроил для нее собеседование на должность секретаря в бухгалтерской фирме рядом с собором Святого Павла. Он был примерно одного возраста с ее отцом, каким она его видела в последний раз, и Ань задумалась, вела бы она похожие разговоры с отцом, если бы он остался жив, каким бы отцом он стал для этой взрослой женщины, в которую она превратилась.

– Мы можем обучить тебя навыкам, нужным для того, чтобы стать высоко востребованной на рынке труда, – улыбнулся Джулиан.

* * *

По вечерам Ань подсаживалась к Тханю за обеденный стол, где он усердно готовился к вступительным экзаменам – мешки под глазами становились все больше, но ничто не могло отвлечь его. Миня же либо не было дома, либо он спал. Домашние задания Ань состояли из упражнений по математике и английскому языку, которые могли пригодиться на работе. Теперь вместо фраз о погоде она учила такие слова, как «активы», «валовая прибыль» и «отчет о доходах и расходах», целый словарный запас, от которого можно было почувствовать себя невероятно серьезной, будущей бизнес-леди. Иногда Тхань помогал ей. «Как сказать “Tỷ lệ bách phân”?» – спрашивала она робким шепотом. «Процентное содержание», – отвечал он, не отрываясь от учебника.

Каждые вторые выходные Ань отправлялась на занятия в Совете по делам беженцев, где училась пользоваться факсом, вести бухгалтерский учет и правильно отвечать на телефонные звонки, стараясь говорить с английским акцентом и не делать ошибок. Она знала, что братья не возражают против ее частого отсутствия. Сначала Ань беспокоилась, что они не смогут позаботиться о себе или подумают, что сестра их бросает, как тогда, когда она оставила их у Ба в первый раз. «У вас есть номер Совета, если вдруг понадобится связаться со мной, ведь так? – переспрашивала она их снова и снова. – Без глупостей, пожалуйста». Но со временем Ань поняла, что братья уже достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе, и что они рады возможности свободно вздохнуть, ведь и она тоже рада этому. К ее возвращению стол был накрыт, ужин готов, часто это были остатки обеда, но все равно Ань находила что-то роскошное в том, чтобы приходить домой к тарелке с едой, разогретой для тебя кем-то другим.

– Как прошли занятия? – интересовался Минь. Ань заметила, что он радуется ее сосредоточенности на собственных делах, а не на его, и эти любезные вопросы были способом перенаправить внимание. Они так и не залечили раны от той ссоры в начале года, между ними сохранялась пропасть, а любезности были притворством, чтобы избежать новых ссор и шрамов.

– Хорошо, – отвечала Ань и рассказывала о том, чему научилась за этот день.

Два раза в неделю по вечерам занятия проходили в Академии Харриса в Стретеме. Там она садилась за маленькую деревянную парту, как будто снова очутившись в школе. Но вместо тетрадей и карандашей перед ней гордо возвышалась пишущая машинка, и на протяжении следующего часа Ань вместе с двадцатью другими женщинами упражнялась в печатании, и этот гул весь вечер звенел у нее в ушах. Как и с шитьем, поначалу ее беспокоила собственная медлительность. Долгие секунды уходили на поиск каждой клавиши, указательные пальцы зависали над машинкой, и печатание не совпадало с ритмом ее одногруппниц. Им выдавали текст, который предстояло набрать, – иногда отрывок из романа, иногда инструкцию к электроприбору, – и зачастую Ань не удавалось понять его смысл. Учительница, миссис Вулс, ходила между партами со строгим видом и смотрела не на лица учеников, а на их пальцы, и молча поправляла их, если это было нужно. К концу лета Ань могла печатать в одном темпе с другими людьми в комнате, звук ее печатания сливался с общим, пальцы больше не сводило судорогой. Несколько раз она даже замечала, как миссис Вулс одобрительно кивает в такт ее темпу, намек на улыбку скрывался в накрашенных красной помадой губах.

* * *

Ань поднялась в квартиру Биань, которую та делила с двумя женщинами с их предыдущего места работы на фабрике одежды в Хакни. Она пришла, чтобы одолжить бежевые туфли на каблуках и попрактиковаться в ходьбе под смех подруги над ее неуклюжестью. «Нужно всего лишь держать голову высоко! – наставляла Биань. – И ты научишься в два счета». Они обнялись на прощание, Биань пожелала Ань удачи на собеседовании: «Ты отлично справишься. Они будут полными дураками, если не возьмут тебя на работу». Домой Ань шла в одиночестве, кутаясь в пальто, так как дрожала то ли от холода, то ли от нервозности, то ли от того и другого одновременно.

Темнело, и пабы начали заполняться, пиво текло рекой по улицам Кэтфорда. Ань проходила мимо уличного торговца елками, и, следуя внезапному порыву, купила самое дешевое и маленькое, но тем не менее рождественское дерево. Пока она несла его домой, иголки кололи кожу и она спотыкалась на лестнице. Братья охнули, когда увидели ее на пороге квартиры 3Б.

– Настоящая? – спросил Тхань, забирая деревце у сестры. Запах хвои наполнил квартиру, и после долгого обсуждения было решено поставить елку у окна, слева от обеденного стола. Минь и Тхань отправились в ближайший магазин Армии спасения, откуда вернулись с елочными украшениями, и весь вечер наряжали дерево шарами и звездами, гирляндами и мишурой.

27

Дао

Ань начинает походить на Ма: такой же прямой нос и волнистые волосы. Тхань и Минь – настоящие взрослые, интересно, на кого из них я был бы больше похож: был бы я, как Тхань, выше отца и с прыщами по всему лицу?

Интересно, каким студентом я бы стал.

Серьезным и прилежным, как Дук,

или смешливым и болтливым, как Тхань,

Или никаким, как Минь.

Я кружу повсюду, как пчела, играя в свою любимую игру – представляю себя на их месте.

Представляю, что и я – настоящий лондонец, что я тоже жив.

Но иногда меня переполняют чувства от осознания, что этому нет конца.

Я всего лишь фантомная конечность

того, чем могла бы стать наша семья.

Ма потребовала, чтобы я прекратил эту игру и лучше возился вместо этого с Май и Вэн. Она сказала, что нам нужно дать Ань, Тханю и Миню немного пространства; что теперь, когда они повзрослели, нам нужно перестать так сильно заботиться о них.

И добавила, что я хмурый и безумный, а в ответ я отправился бродить в одиночку.

Отправился плавать в самых глубоких уголках Кораллового моря,

где киты и медузы,

морские звезды и дельфины

окружали меня.

Я задумался: одна и та же вода держала меня

и мою семью

на последнем вздохе.

И мне захотелось уйти.

Поэтому я вернулся в пустоту, к родителям, к Май, Вэн и Хоангу. Мы обнялись, и на секунду, клянусь, я почувствовал их кожу на своей, парфюм Ма ударил в ноздри, волосы Вэн кололи кожу.

На секунду я готов был поклясться, что я жив.

28

Март 1987 – Лондон

Цветы на вишневых деревьях готовились к торжественному появлению на улицах и парках Лондона, словно танцоры, ожидающие за кулисами, когда же поднимут занавес. Птицы – вяхири, воробьи, малиновки и сороки – пели и трепетали крыльями. Том предложил сходить на прогулку, после того как Ань призналась, что никогда не видела Букингемский дворец. «Можем встретиться у станции “Грин-парк” и пройти через сквер до самых ворот дворца, – объяснил он накануне по телефону. – Заодно посмотрим на смену караула».

С Томом Ань познакомилась в январе в бухгалтерской фирме, в которую устроилась. Со швейной фабрики она ушла больше года назад, но все еще скучала по своим друзьям, по вьетнамскому языку, по парням из китайского ресторана на Кингсленд-роуд. Ее новый офис находился на пятом этаже высокого белого здания в переулке рядом с Кэннон-стрит. Яркое освещение слепило, потолки были низкими, а маленькие рабочие столы теснились в крохотной комнате, где стоял запах сигарет и несвежего кофе. Будни проходили под непрекращающийся гул клавиш и факсов, хруст листов бумаги и трезвон телефонов. Но зато это была приличная работа, с пенсией, с фиксированными часами и хорошей зарплатой, – работа, где Ань была единственной азиаткой на всем этаже, если не считать бухгалтера-индийца, сидевшего в другом конце комнаты.

Том пришел к ним как аудитор – темный костюм и портфель подчеркивали его волосы и глаза, а долговязая фигура неловко смотрелась в тесной комнате – все обернулись к нему, а затем к ней. Взгляды коллег метались между ними, как бы говоря: «Еще один!» – хотя Ань видела, что он не вьетнамец, его кожа была намного бледнее, чем у нее. Ее начальник провел Тома в свой кабинет, а через десять минут вышел обратно, чтобы пригласить Ань присоединиться к ним. Он представил их друг другу и сказал, подмигнув:

– Ань покажет вам офис. Может, вы вместе пообедаете. – Оба сидели напротив него, уставившись на свои колени и стараясь не смотреть друг на друга.

В течение следующих нескольких дней Ань показывала Тому район вокруг собора Святого Павла, водила на обед в кафетерий и в местечко с сэндвичами на соседней улице. Она узнала, что он родом из Гонконга, но родился в Лондоне. Родители дали ему английское имя, чтобы закрепить «принадлежность» к Англии: об этом приходится вспоминать каждый раз, когда он с кем-то знакомится. Его отец был врачом в больнице Гая, и родители надеялись, что Том пойдет по его стопам, но он совсем не интересовался этой сферой.

– Я не переношу вида крови, – признался он, поморщившись. – Меня от нее передергивает. – Однако Тому с легкостью давалась математика, он слышал, что аудиторская деятельность хорошо оплачивается и обещает стабильность в нестабильной экономике, поэтому не раздумывая начал строить эту карьеру.

Все в офисе вдруг стали пытаться сосватать их, искали любые предлоги, чтобы они работали вместе, просили Ань показать Тому, как пользоваться принтером, или объяснить, где находится ближайшее почтовое отделение. Она понимала, что коллеги хотели как лучше, но устала от того, что они лезут не в свое дело, полагая, что раз Ань и Том азиаты, то им суждено быть вместе. Удивительное отсутствие воображения! На самом деле Ань была уверена, что, если бы не постоянное вмешательство коллег, они с Томом начали бы встречаться гораздо раньше. А так, лишь в свой последний день работы в фирме, когда аудиторская проверка была закончена, Том попросил Ань порекомендовать лучший вьетнамский ресторан в Лондоне. Услышав ответ – «Cây Xoài, в Пекхэме», – он тут же заявил: «Мы просто обязаны сходить туда вместе, в следующую субботу».

В тот день она вернулась в квартиру 3Б сияющей. Братья сразу же заметили в ней что-то странное, какую-то легкость, которой раньше не было.

– Чему это ты так улыбаешься? – поинтересовался Минь. Ему было уже двадцать два года, он работал на полную ставку в магазине «Теско» на соседней улице. С годами Минь немного отдалился от своих друзей, но все равно частенько возвращался домой поздно, бог знает откуда и от него разило бог знает чем, но Ань больше не пыталась узнать про эту сторону жизни брата, которую он держал в строгом секрете.

Тхань недавно начал встречаться с девушкой по имени Тху, которая, как выяснилось, выросла недалеко от Вунгтхэма. Они познакомились на одном из общественных мероприятий Вьетнамской Ассоциации и сразу же сблизились, вспоминая свои деревни, скучая по жаре и даже по тропическим ливням, по рисовым полям и мерцающему небу, на котором можно разглядеть все звезды и планеты, не затуманенные смогом. «Как будто наши души нашли друг друга», – сказал он в тот вечер, и Ань не могла не фыркнуть от такой банальной фразы, от того, что ее брат, к своему же собственному раздражению, влюбился.

Теперь Тхань мог отплатить сестре за то фырканье и, догадываясь, что дело здесь не обошлось без мужчины, спросил с усмешкой:

– Да, Ань, а чему это ты так радуешься?

* * *

Два месяца спустя Ань и Том прогуливались по центру Лондона, буквально в нескольких метрах от королевы. Ань делилась последними новостями из офиса – рассказывала о нелепых галстуках начальника и о горячих обедах новой соседки по столу, которые она ела, не отходя от рабочего места, и запах которых сохранялся в течение всего дня. В последние несколько лет Ань редко ходила на свидания: все свое внимание она сосредоточила на братьях и карьере, но ей хватало опыта общения, чтобы понять, что они с Томом достигли той вершины, когда простых разговоров уже недостаточно и ей нужно начать открывать душу. Этот этап всегда давался ей с трудом, потому что нужно было выставлять напоказ то, что хранилось глубоко внутри. Она рассказала Тому о своей семье, о Кайтаке и Соупли, но только вскользь, как будто это были давние события, о которых она не часто вспоминает. Она чувствовала, что Тому требуется больше, что он хочет проникнуть внутрь и узнать правду, найти недостающие кусочки головоломки, которые она раскрывала ему по чуть-чуть на протяжении последних двух месяцев.

– Как так получилось, что ты живешь в Лондоне уже семь лет и ни разу не видела Букингемский дворец? – спросил он, прерывая ее офисные истории. Ань не нашлась что ответить, как объяснить, что его Лондон отличается от ее Лондона, что она здесь гостья, которую с неохотой принимают правительство и граждане. Ей не место ни в Грин-парке, ни в Букингемском дворце. Она считала, что в таких местах ее должен сопровождать кто-то вроде него, живая виза, штамп в паспорте, оправдывающий ее присутствие. Но вместо этого она ответила:

– Время пролетело незаметно. Мы давно собирались сходить, но никак не подворачивался подходящий момент. – Они продолжили прогулку в полной тишине; Ань почувствовала на себе взгляд Тома и поняла, что такого ответа ему недостаточно.

– В Гонконге наша учительница английского языка сказала, что, как только мы доберемся до Англии, нам обязательно нужно посетить Букингемский дворец. Но иногда мне кажется, что мы все еще сюда не добрались. – Ань нарочно говорила двусмысленно, сама не понимая, о чем думает, чем хочет поделиться, а что скрыть. Хотя она свободно разговаривала по-английски, но все равно чувствовала, что между мыслями и словами существует пропасть, сломанный мост перевода.

– Что ты имеешь в виду? – его тон был не резким, а пытливым, в нем звучало искреннее любопытство.

Ань не торопилась с ответом, потирая большие пальцы и кусая губы. Она думала о Мине, старшем сыне в семье, – от надежд, которые она и ее родители возлагали на него, не осталось и следа. Она думала о Тхане, который получил аттестат зрелости с отличием, но не стал поступать в университет, потому что для стипендии ему не хватило баллов. Вместо этого он устроился на работу в почтовое отделение страховой компании, неподалеку от ее офиса. В первый же рабочий день они вместе поехали на метро. Ехали молча, Тхань крепко держался за металлический поручень, ему пришлось узнать, что такое час пик. «По крайней мере, я сразу начну зарабатывать деньги, – объяснил он накануне за ужином, передвигая брокколи в тарелке. – Может, это и к лучшему. Глупо было надеяться, что я смогу стать астрономом». Он был разочарован и раздавлен, и Ань было больно видеть, как его невинность и наивность улетучиваются, пока он учится прагматизму и компромиссам.

– Мне кажется, что мы не достигли здесь того, чего хотели или о чем для нас мечтали родители, – принялась объяснять Ань. – Кажется, что… мы не можем делать все эти вещи, развлекаться как туристы, пока не достигнем этого.

Она снова подумала о том, во что они трое превратились, живя в квартире с одной спальней, где Миню приходилось ночевать на диване, свесив с него ноги. Их ужины, которые раньше были наполнены рассказами Тханя о школе и друзьях, теперь проходили в полном молчании: Тхань и Ань уставали после рабочего дня, Минь либо был под кайфом, либо отсутствовал. Их ежемесячные походы в китайский квартал случались все реже и реже, напоминая теперь скорее рутину, чем радостную прогулку. Временами их можно было принять скорее за соседей по квартире, чем за семью, – трое взрослых людей, живущих под одной крышей скорее по нужде, чем по желанию. Чтобы избежать взгляда Тома, Ань уставилась на пешеходную дорожку, по которой они шли через парк: от цветочной пыльцы у нее зачесались нос и глаза.

– Кажется, что эти вещи должны быть нашей наградой, а не обычным занятием, – продолжала она. – Эта сторона Лондона станет доступна нам, только если мы по-настоящему доберемся сюда. Не раньше чем мы съедем с муниципальной квартиры, найдем достойную работу и тому подобное.

Она почувствовала, что Том прощупывает почву, тщательно подбирает слова, как матадор перед быком, пытаясь понять, какая она на самом деле, чего следует избегать и что говорить. Она не привыкла, чтобы мужчины продолжали расспрашивать ее. Обычно они отступали именно в этот момент, так как чувствовали ее сомнения и дистанцию, которую она прокладывала между ними. Они махали белым флагом и шли своей дорогой. Но в этот раз Ань обнаружила, что в ней тлеет надежда: Том будет бороться и не сдастся.

– Я уверен, что твои родители просто хотели, чтобы вы все были счастливы и держались вместе, ведь так? Посмотри на себя: ты работаешь в крупной компании, прилично зарабатываешь. Ты добилась большего успеха, чем многие люди, которые родом отсюда и у которых был хороший старт.

– Наверное, ты прав, – сказала она. Перед ней пробежал мальчик, бросился на руки матери, которая радостно подняла его высоко в воздух. Ань продолжила: – Но они не добрались сюда. И иногда я просто… не чувствую, что я, Тхань или Минь имеем право бродить по Лондону, делая все эти приятные вещи, которых они не смогли сделать.

– Конечно, имеете. Вы настрадались на всю жизнь вперед. Вы можете делать здесь все, что захотите. У вас такие же права, как и у всех остальных, – сказал Том.

Они продолжали прогулку. Птицы все еще щебетали в деревьях, пчелы кружились, собирая нектар с цветов, растущих по краям тропинки, жужжание было едва различимо: оно смешивалось с гулом детей, игравших на лужайке неподалеку.

– Но они мертвы. Почти вся моя семья мертва. – Ань была взволнована, истинность этого факта – ранее не озвученная – зашевелилась и вырвалась наружу. – Мне кажется неправильным наслаждаться жизнью, когда они похоронены в каком-то неизвестном месте в Гонконге.

Том нахмурился. Ее охватило беспокойство, что она сказала слишком много, что правда чересчур тяжела и отпугнет его. Несколько секунд он не двигался, и у нее промелькнула мысль: «Вот и все. Сейчас он скажет, что ему пора». Но Том сказал другое:

– Ты ведь знаешь, что не виновата в этом?

Ань откинула волосы с лица. В этот момент она почувствовала, что он видит ее насквозь; что понимает ее страхи, горе и вину, что он видит Май и Вэн, Дао и Хоанга, засевших в каждом уголке ее головы – превратившихся в вечную утрату, которая одновременно окутывала и управляла ею.

Ань вцепилась в его руку и пошла дальше, молча, не глядя на него, а только двигаясь вперед.

Часть III

29

23 октября 2019 – Грейс, Эссекс

Почти час ночи, и Морис Робинсон едет за рулем своего грузовика на умеренной скорости, чувствуя, как сильно он устал. Когда он полчаса назад забрался на водительское сиденье, до его ноздрей донесся резкий запах, но он не придал этому особого значения. День и так был долгим: пришлось шесть часов добираться из Холихеда в Пурфлит, чтобы забрать грузовик, оставив свою подругу, беременную двойней, одну дома в Уэльсе.

Его телефон издает звук: сообщение в снэпчате от Ронана, его начальника:

RHUGUES301: Проветри их немного, но не выпускай.

Морис отвечает стикером «большой палец вверх». Он продолжает ехать еще несколько минут, пока не доезжает до промышленной зоны – пустого и тихого места. Припарковавшись, Морис подходит к задней части прицепа и открывает двери. Перед ним лежат безжизненные тела в нижнем белье, наваленные друг на друга. Из закрытого пространства вырывается тепло, запах смерти и фекалий, несчастья и обреченности.

Он захлопывает двери, пошатываясь, возвращается в кабину. Набирает Ронана, который снова просит его дать беженцам подышать. «Не могу, они все мертвы, черт побери». Через двадцать три минуты после обнаружения тел он возвращается на прежнее место и звонит в службу 999. «В кузове иммигранты. Они лежат на земле. Кузов заклинило. Примерно двадцать пять человек. Никто из них не дышит».

Прибывают полицейские и парамедики. Многие из них молоды, и им раньше никогда не приходилось видеть такой ужасающей сцены: груды обнаженных тел и исходящее от них зловоние, – позже этим работникам потребуется психотерапия. Сначала полиция сообщает, что жертвы являются гражданами Китая – конечно, ведь любой человек азиатской внешности должен быть китайцем, – из-за чего посольству Китая в Лондоне приходится выступить с заявлением: «Мы с тяжелым сердцем читаем сообщения о гибели тридцати девяти человек в английском Эссексе. Мы тесно взаимодействуем с британской полицией, чтобы прояснить и подтвердить данные сведения». Второго ноября полиция уточняет, что все жертвы на самом деле являются гражданами Вьетнама.

Проводятся вскрытия. Смерть от удушья и гипертермии. Камеры скрытого видеонаблюдения по всей Европе показывают, что грузовик проехал через Францию и в середине дня добрался до бельгийского порта Зебрюгге, погрузился на паром до Эссекса, после чего был подобран Морисом в Пурфлите. Во время пересечения моря датчик зафиксировал повышение температуры грузовика внутри контейнера до 40 °C. Облако пара, вырывающееся из прицепа, можно увидеть на камере видеонаблюдения в тот момент, когда Морис открывает дверцы. К тому времени, когда они достигли земли обетованной – Англии, все пассажиры уже были мертвы.

Внутри прицепа мигранты умирали мучительной смертью, некоторые пытались пробить крышу металлическим шестом, но им не хватало сил. Большинство были раздеты до нижнего белья. Тран Хай Лок и Нгуен Тхи Вэн, супружеская пара, оставившая своих двоих детей во Вьетнаме, держались за руки и были найдены парамедиками через несколько часов на полу все в той же позе. Некоторые пытались отправить СМС и голосовые сообщения своим семьям, но так как внутри прицепа не было сигнала, сообщения остались неотправленными.

«Может быть, умру в контейнере, больше нечем дышать, дорогая», – напечатал Фам Тхи Нгок Оань.

В 7:37 вечера Нгуен Тхо Туань записал следующее сообщение для своих родителей: «Это Туань. Мне очень жаль. Я не могу о вас позаботиться. Мне очень жаль. Мне очень жаль. Мне нечем дышать. Я хочу вернуться к своей семье. Пусть у вас все будет хорошо». На заднем плане слышно, как мужчины и женщины кашляют и задыхаются, кто-то призывает: «Давайте все вместе. Откройте, откройте».

Чуть больше года назад восемнадцатилетний Хоанг Ван Тьеп получил разрешение родителей отправиться в Великобританию со своим двоюродным братом Нгуен Ван Хунгом. Они благополучно добрались до Франции, но до них донеслись слухи о прибыльной работе в Великобритании – на конопляных фермах, в маникюрных салонах или ресторанах. Хоанг заверил своих родителей, что они приобретут VIP-пакет для путешествия и отправятся в Англию на частном автомобиле, а не в грузовом контейнере. Все, что ему было нужно, – это 10 500 фунтов стерлингов, чтобы заплатить контрабандистам, для чего родителям пришлось бы взять деньги в долг или заложить свой дом. Наконец родители Ван Тьепа поддались на уговоры.

Его отец, Хоанг Ван Лан, позже рассказывал Би-би-си: «Я не знаю, что произошло, но, должно быть, что-то изменилось в их планах или его обманули». Фам Тхи Лан, его жена, соглашается с ним: «Никто бы не решился на такое опасное путешествие».

Вначале Морис Робинсон заявил полиции, будто бы не знал, что в грузовике находились люди. «Он точно невиновен, – объясняет телеведущему близкий друг водителя. – Я вас уверяю, он не мог знать, что в прицепе были люди». Вскоре после этого Морис признался в своей осведомленности и в том, что ему пообещали 60 000 фунтов стерлингов за контрабанду людей. Его приговорили к тринадцати годам и четырем месяцам лишения свободы. Его босс, Ронан Хьюз, получил двадцать лет по тридцати девяти пунктам обвинения в непреднамеренном убийстве и сговоре с целью незаконного ввоза людей в страну.

В течение нескольких месяцев после происшествия спрос на услуги контрабандистов сохранялся, и в ответ они повышали цены, утверждая, что им приходится платить больше, чтобы гарантировать безопасный провоз.

30

Февраль 2016 – Пекхэм

Ее младшая дочь Джейн приехала из Лидса на похороны. Ба мирно скончалась во сне в доме Дука, незадолго до своего сотого дня рождения. Ум ее был острым, в памяти все еще хранились воспоминания о Вьетнаме. Она была самым близким человеком, которого Ань потеряла после своих родителей, сестер и братьев, близким не по крови, а по привязанности и пережитому опыту. На этот раз ее горе было другим, оно было глубокой скорбью, но в то же время празднованием прожитой по полной жизни. В нем не было жестокости и грубости утраты, которую она ощущала, когда потеряла свою семью. Это не была прерванная жизнь, это не была жестокая смерть.

* * *

Ань надеялась, что после церемонии они с Джейн смогут провести немного времени вместе. Но ее двадцатидвухлетняя дочь предпочитала просиживать дни напролет в своей комнате за толстыми книгами с причудливыми словами на обложках: «Метафизика», «Эстетика», «Прикладная этика». Джейн хотела изучать философию. Какая бесполезная наука! Куда можно устроиться с таким дипломом? Стать философом?

– Мы же не в Древней Греции, – заявила дочери Ань.

Ее старшие дети тоже приехали – Лили и Уилл, двадцати трех и двадцати пяти лет. Имена у всех были английские, такие, чтобы легко давались учителям, но чтобы их можно было произнести по-вьетнамски, не спотыкаясь на звуке «р». Ань провела два десятилетия в заботах о них: кормила и мыла, утешала и ругала. После рождения Лили она оставила свою карьеру и стала матерью на полную ставку.

Ань по-прежнему переживала, что недостаточно сделала для своих братьев, особенно для Миня. Она была замужем уже двадцать семь лет и отдалилась от брата после того, как уехала из Кэтфорда. После этого Минь стал более угрюмым, возможно потому, что обиделся на нее за отъезд, хотя теперь он остался за старшего в семье и мог спать на кровати вместо дивана, а Тхань перебрался на диван в гостиной. Ань мучали угрызения совести за то, что она оставляет их одних, но она осознавала, что время пришло: их квартира не рассчитана на трех взрослых людей. И еще она думала, хотя и стесняясь этой мысли, что заслуживает счастья. С самого детства она упорно трудилась в самых разных сферах; ей пришлось повзрослеть в одну ночь, пережив столько боли, сколько основной массе людей не выпадет за всю жизнь. Да, она заслуживала большой дом и мужчину, которого любила.

Ань скучала по братьям и, чтобы загладить свою вину, звонила им каждую неделю, приглашая в гости в новый дом, расположенный недалеко от них на севере города. «У нас есть свободная комната для вас, – заверяла она по телефону. – Можете остаться ночевать». Тхань приходил и делился забавными историями о своем рабочем дне или спрашивал совета по поводу отношений, но у Миня часто находились отговорки – поздняя смена, вечеринка или «слишком устал». С годами пропасть между ними только увеличилась: Ань позволила Миню ускользнуть, переместив внимание на свою собственную растущую семью. Казалось бы, в мгновение ока у нее появилось трое маленьких детей, все с разными прихотями в еде и разным режимом сна, и она только и успевала забирать детей из яслей и кормить ужином, лишь изредка работая как волонтер во Вьетнамской Ассоциации. Вскоре она стала видеть Миня только два-три раза в год: на лунный новый год тет или в день памяти умерших зо. Он не женился и по-прежнему жил в Кэтфорде, даже не пытаясь прятать пустые бутылки за мусорные баки в те несколько раз, когда она приезжала в гости. «Вчера вечером заходили друзья», – говорил он, замечая ее взгляд. Но Ань ни разу не слышала подробностей об этих загадочных друзьях и подозревала, что они могут быть выдумкой. Минь работал управляющим в магазине «Теско» на соседней улице, но за исключением этого факта жизнь его, в частности то, как он проводит вечера и выходные, оставалась для сестры загадкой.

Тхань со своей женой Тху и двумя детьми, десяти и тринадцати лет, обитал в социальном жилье в Льюишеме. Это была жизнь с нудной офисной работой все в той же страховой компании, где он начинал свою профессиональную деятельность, но благодаря ей можно было оплачивать счета. Тхань давно отказался от амбиций стать астрономом, хотя и оклеил спальню своих детей обоями с изображением космоса, планет и ракет, комет и звезд, заполнивших их стены и мечты как во сне, так и, надеялся Тхань, наяву.

Ань желала для своих братьев иной судьбы и переживала, считая, что, если бы она была более строгой и лучше мотивировала их, они могли бы достичь большего, намного большего. Из Миня мог бы получиться бизнесмен, предприниматель, кто угодно, если бы она не боялась услышать от него: «Ты не Ма». Он мог бы лучше зарабатывать, иметь работу, которая ему нравилась бы, если бы только она помогала ему с домашними заданиями или тратила больше денег на его образование. Мучаясь угрызениями совести, Ань отдавала время собственным детям, а иногда, оглядываясь назад, думала, что вся ее жизнь действительно была посвящена семье. Сначала братьям, а теперь – детям. Сорок лет она заботилась о других, отодвигая собственные потребности на второй план, но знала, что это того стоило.

Лили работала финансовым аналитиком в квартале Кэнэри-Уорф, жила в квартире в нескольких минутах ходьбы от родительского дома. Она регулярно заглядывала к ним на ужин или чтобы посмотреть вместе фильм, всегда принося с собой домашнюю выпечку – банановый кекс или брауни. Уилл работал в крупной маркетинговой фирме, встречался с прекрасной девушкой из Девона, юристом, и по воскресеньям они приходили на обед, Ань готовила суп фо или ростбиф. В такие дни Ань сидела во главе стола и слушала, как ее сын рассказывает об одной из своих последних рекламных кампаний или дочь – о предстоящем повышении. И она соглашалась с тем, что в конце концов все это стоило потраченных усилий. С Томом им удалось создать семью с крепким финансовым тылом и любовью друг к другу.

Но философия совсем не входила в ее планы касательно Джейн. Ань беспокоилась о наркотиках и алкоголе, о хулиганах и расистах, но даже представить себе не могла, что ее дочь увлекут Платон и Аристотель, Кант и Маркс. Она представила, как Джейн тусуется с укуренными друзьями, рассуждая о смысле существования и жизни после смерти, и это показалось ей бессмысленной тратой времени. Для нее жизнь была такой, какая она есть, а загробная – такой, какой ты хочешь ее видеть. Впрочем, она не слишком бурно выражала свое несогласие. Ей не хотелось соответствовать стереотипам о родителе-иммигрантке, матери-тигрице. При полной поддержке мужа Ань дала Джейн свое благословение на учебу в Лидсе, мысленно готовясь к ее безработному будущему.

* * *

Дети Ань знали, откуда она родом, знали о войне, но никогда не слышали всей истории целиком: она им ее не рассказывала. Не рассказывала о верфи и о морге, о рыбаках, забравшихся к ним в лодку. «Для чего? – размышляла она. – Это только расстроит их». Друзья или старые коллеги иногда переспрашивали – а что это такое? – когда она объясняла, что была одной из вьетнамских «людей в лодках». Ань вкратце пересказывала события: Вунгтхэм, потом Гонконг, потом Соупли, потом Лондон, ее родители, братья и сестры не выжили. «Тебе нужно написать мемуары», – считали собеседники. Но Ань хватило того, что она прошла через это, – не было совершенно никакого желания перебирать все события заново, потратив столько лет на то, чтобы выбросить их из головы. Иногда при виде округлившихся глаз знакомых в глубине души у нее возникало внезапное желание предать свою историю огласке. Британцы вечно удивлялись, узнав, что в одной стране с ними живут люди с подобным прошлым. Иногда она спрашивала себя: может, ее долг состоит в том, чтобы передать свою историю дальше? В противном случае этот пережитый опыт полностью исчезнет, сотрется страница прошлого.

Однако желание быстро угасало, Ань держала воспоминания под замком, хотя они всплывали в самые неожиданные моменты. Случайный жест или запах вызывали глубоко спрятанное в памяти, то, о чем она даже не подозревала. В первый день Уилла в яслях она обняла его на прощание и направилась к выходу. Сделав несколько шагов, обернулась, чтобы помахать, и вместо Уилла увидела Дао, который махал в ответ точно так же, когда она покидала Вунгтхэм. Ань сообщила на работе, что заболела, и весь день провалялась в постели, потрясенная до глубины души воспоминаниями о последней встрече со своим младшим братом. На следующий день она попросила Тома возить малыша в ясли, сожалея о том, что увеличивает расстояние между собой и детьми, лишая их и себя этого повседневного трогательного момента.

* * *

Том по-прежнему работал, продвинувшись по карьерной лестнице в своей компании от бухгалтера до финансового директора. Днем Ань в основном была одна, но не чувствовала себя ни одинокой, ни скучающей. Биань жила неподалеку, и они ходили друг к другу в гости, как и почти сорок лет назад, и их дети были примерно одного возраста.

– Мы достаточно многого достигли, не так ли? – сказала Биань однажды за кружкой чая в саду подруги. – В конце концов, у нас не так уж плохо получилось.

Ань сделала глоток, посмотрела на свои гиацинты и розы – все в идеальном состоянии – и ответила:

– Наверное, неплохо.

Ань нравилось ухаживать за садом. На протяжении многих лет она сажала остролисты, розы, космею и герань, а также свои любимые пионы. Она воспользовалась тем, что Лили и Уилл рядом – самое время помочь ей с прополкой.

– Нужно подготовить клумбы к весне, – с этими словами она вручила им перчатки. – Где твоя младшая сестра?

– Все еще в своей комнате, – ответил Уилл, выдергивая из земли цепкий корень. – Сказала, что занята работой.

Ань закатила глаза и поднялась наверх.

– Джейн! – позвала она. – Спускайся и помоги нам в саду, пожалуйста. Мы тебя сегодня почти не видели.

Джейн выглянула из своей комнаты, похожая на зомби, все еще в пижаме и с несколько ошарашенным видом.

– Извини, мам. Мне нужно было кое-что закончить. Сейчас спущусь.

– Обязательно оденься! – ответила Ань. – Уже почти полдень!

Казалось, что ее дочь в чем-то сомневается: она по-прежнему держалась за ручку двери, переступая с ноги на ногу.

– Извини, – нерешительно произнесла Джейн, подняв глаза на мать. – Я просто читала об этом… острове.

– Ты собираешься в отпуск? Опять? – удивилась Ань. – На какие деньги? Разве ты не планировала поехать в Испанию со своими друзьями?

– Нет, нет, мама, меня затянула черная дыра Интернета, – закончив с объяснениями, Джейн вернулась в свою комнату. – Я иду. Только переоденусь.

* * *

Она спустилась через десять минут.

– Поглядите-ка, кто наконец-то решил присоединиться к нам. Мы уже почти закончили, – с этими словами Уилл протянул сестре небольшую лопату.

Все вместе они принялись за работу: Лили звала маму каждый раз, когда из земли выглядывал червяк.

– Извини! – гримасничала дочь, когда Ань отбирала у нее лопату, закатывая глаза. – Они просто такие мерзкие.

– В Вунгтхэме мы с сестрами играли с ними и кормили ими кур, – сказала Ань. – А вы, дети, уж слишком нежные.

Джейн была сосредоточена не на земле, которую неторопливо отбрасывала, а на своих мыслях, ее губы шевелились, как будто она думала вслух. Ань подошла к ней.

– Ну что это такое! – сказала Ань. – Посмотри на свою футболку.

Джейн уставилась на свою белую майку, испачканную землей, и тут же принялась ее отряхивать.

– Прости, прости. У меня не очень хорошо получается, правда? – спросила она.

– Правда, – ответила Ань, стряхивая остатки земли с одежды дочери. – Ты из тех людей, что сидят в своих комнатах. – Она переключила свое внимание на куст форзиции, который следовало подрезать.

* * *

Джейн встала с ней рядом, рассеянно растирая в пальцах лепестки форзиции.

– Мама, – сказала она. – Ты не думала о том, чтобы снова начать общаться с людьми из твоей деревни? – Она вытерла лоб рукой. – Неужели тебе не интересно, чем они занимаются?

Ань внимательно посмотрела на свою любознательную дочь. Конечно, эта мысль приходила ей в голову. У Биань и Дука были страницы в «Фейсбуке», где им удалось отыскать нескольких друзей детства, и они призывали Ань и ее братьев сделать то же самое. Но Ань никак на это не решалась – отчасти потому, что плохо разбиралась в компьютерах, отчасти из-за страха перед тем, что́ сможет найти. Сейчас у нее все было хорошо. Зачем открывать дверь в прошлое? Она знала, что Тхань и Минь здесь, а ее родители, Май, Вэн, Дао и Хоанг мертвы. Этого было предостаточно.

Прежде чем Ань успела собраться с мыслями, Джейн заявила:

– Я создам тебе страницу. Можешь не пользоваться, если не захочешь. Но это совсем несложно, вот увидишь.

К ним присоединился Уилл с большой лопатой в руках.

– Что на обед? – поинтересовался он.

Ань ответила, что если бы он помогал с готовкой, то не спрашивал бы.

В статье «Семейный подход к внукам людей, переживших Холокост» (Американский журнал психотерапии, выпуск 57, № 4, 2003) авторы описывают несколько клинических наблюдений за семьями людей, переживших Холокост, сделанных во время терапевтических сессий. Исследователи пришли к выводу, что дети людей, переживших Холокост, в большей степени склонны к психологическим расстройствам и посттравматическому стрессовому расстройству по сравнению с населением в целом.

Дети людей, переживших Холокост, научились пренебрегать своими чувствами. Они считают свои проблемы и тревоги неважными в сравнении с родительскими. Они быстро усвоили, что их главная задача – быть «хорошим сыном» или «хорошей дочерью». Однако вскоре они осознали, что, как ни старайся, им никогда полностью не удовлетворить своих травмированных опекунов. Поэтому они испытывали чувство беспомощности.

Концепция трансгенерационной травмы заключает в себе идею о том, что травма может передаваться из поколения в поколение, что было зафиксировано у самых разных людей: потомков порабощенных, переживших войну, жертв насилия и беженцев. Само по себе событие, конечно, не может передаваться по наследству. Потомку достаются затянувшиеся симптомы. Тревожность или наркомания матери, вспышки гнева или депрессия отца. Дети, которые становятся свидетелями такого поведения, перенимают его, или же оно вызывает у них тревогу, создавая порочный круг расстройств.

На первой встрече психотерапевт поинтересовалась моей семейной биографией, и я рассказала о своей матери. Рассказала о бабушке и дедушке, о четырех младших братьях и сестрах, выловленных из моря, о войне, о пиратах и лагерях. Рассказала, что эти события постоянно вертелись в моей голове, но почти никогда не обсуждались, что на протяжении многих лет мне приходилось довольствоваться обрывками истории от родителей, дядей и двоюродных братьев. Рассказала, что иногда мама неожиданно становилась тихой и холодной, мгновенно превращаясь из близкой в отстраненную. В такие моменты она как будто боялась быть нашей матерью.

Стоило мне закончить рассказ, а психотерапевту – делать свои пометки, как она оторвалась от блокнота; ее очки сидели слишком низко на носу, выражение лица было добрым. «Ваше семейное наследие – сплошные смерти», – сказала она, и объяснила, что я отягощена этим наследством, которое мне так неохотно давали. Поскольку я не знала его в полной мере, мне пришлось додумать историю, и мое воображение устроило хаос. Я тонула в море шрамов и незаживающих ран, в призрачных видениях войны и погибших.

После нашей сессии я отправилась на прогулку по парку Рай в Пекхэме, переваривая все, что было сказано. Меня удивило чувство облегчения: я не злилась, не беспокоилась, а скорее была настроена действовать решительно. В завершение встречи терапевт посоветовала обратиться к семейному врачу за рецептом, и, вернувшись домой, я тут же записалась на прием.

«Я выпишу вам антидепрессант для лечения хронической депрессии и тревоги, – сказала доктор, как только я оказалась в ее кабинете. – Двадцать граммов эсциталопрама, пока по одной таблетке в день. Через месяц мы сможем увеличить дозу, если не будет сильных побочных эффектов».

Когда фармацевт вручила мне лекарство, я почувствовала, что начинаю всплывать со дна.

31

Февраль 2016 – Пекхэм

В доме были только Ань и Джейн, и обе молчали. С Лили и Уиллом разговоры шли свободно, их отношения с матерью были легкими. С Джейн все было иначе. Их взгляды на мир сильно разнились: Джейн – романтичная и чувствительная, Ань – прагматичная и толстокожая, но обе, пожалуй, на свой лад упрямые. Когда Джейн было шесть лет, она будила Ань посреди ночи со словами: «Мама, я боюсь умереть», – после чего втискивалась в кровать между ней и Томом. В то время Ань не отличалась особым терпением: не было никакого желания слушать о смерти по ночам, тем более после всех этих многочисленных бессонных ночей, которые пришлось потратить именно на это. Ань помнила, как Май прибегала к ней в постель в Вунгтхэме, потому что ей было страшно – страх, который был оправдан и реален во время войны, не то что тревоги Джейн, порожденные богатым воображением. Полусонная, Ань поворачивалась к Джейн спиной: «Ну что ты как маленькая. Возвращайся в свою постель».

* * *

Оглядываясь назад, она сожалела о своей несдержанности в такие моменты. Ань изо всех сил старалась быть сильной для семьи, скрывать свои горести и переживания, насколько это было возможно. Она дала сыну и дочерям совсем не такое детство, которое досталось ей, – во всем намного лучше. Но в их юности было нечто такое, чего ей не удалось испытать: их существование было настолько безоблачным и мирным, что подсознательно заставляло Ань жить в постоянном страхе, что обязательно случится что-то плохое. Или, возможно, ее дети были просто избалованными, их истерики по поводу того, что им не покупают самую новую Барби или карточки с покемонами, казались нелепыми рядом с болью Тханя из-за отсутствия фотоснимка умерших родителей, братьев и сестер. «Не сегодня, – говорила Ань, выхватывая игрушку из рук ребенка в магазине. – Мы же не печатаем деньги на принтере».

Несмотря на то что она пыталась оградить детей от страданий, скрывая самые ужасные детали пережитого ею опыта, было ясно, что некоторые вещи все-таки как-то просочились наружу, возможно, через поры кожи или некую необъяснимую связь между матерями и их детьми.

* * *

За завтраком Джейн не сводила взгляд с ноутбука. Через ее плечо Ань украдкой заметила, что экран заполнила страница энциклопедии под названием «Операция “Блуждающая душа”». Джейн внимательно изучала страницу, а через некоторое время захлопнула ноутбук. «Странная тактика», – пробормотала она. Ань не стала ее расспрашивать, не желая слушать об очередной философской теории или дебатах, она все еще помнила, как дочь пыталась объяснить ей эксперимент «Кот Шредингера».

– Я собираюсь встретиться с друзьями, – сказала Джейн, допивая кофе. – Мы идем в галерею Тейт. Вернусь не слишком поздно.

Убрав пустую кружку и тарелку из-под хлопьев в посудомоечную машину, она пошла наверх собираться. Ань размышляла: пригласить Биань куда-нибудь пообедать или лучше навести порядок в доме? Можно было бы позвонить Тханю и предложить встретиться во время его обеденного перерыва – они давно не виделись, и пустой дом вызывал у нее ностальгию по тем дням, когда они теснились в Кэтфорде, буквально сидя на голове друг у друга. Забавно, как время романтизирует прошлое. Если бы кто-нибудь сказал ей тридцать лет назад, что она будет скучать по той квартире, она приняла бы этого человека за сумасшедшего.

Ань обдумывала, чем заняться, но в глубине ее подсознания звучали слова Джейн: «Ты не думала о том, чтобы снова начать общаться с людьми из твоей деревни? Неужели тебе не интересно, чем они занимаются?» Неделю назад, после того разговора в саду, Джейн создала для Ань страницу в «Фейсбуке», которой она до сих пор не воспользовалась – и ее детство, возможно, было лишь на расстоянии в несколько движений компьютерной мышки. Ань не отправляла запросы в друзья, не нажимала «нравится» и не писала комментарии к семейным фотографиям. Она представляла себе Вунгтхэм и друзей детства, которым сейчас, как и ей, было за пятьдесят. В ее воображении они все еще были молодыми, словно фигурки в снежном шаре, застывшие в вечной молодости. И ей не хотелось размораживать это время, не хотелось взваливать на себя бремя потери их юности.

Тем не менее Ань не могла удержаться от любопытства – ведь это открывало дверь не столько в прошлое, сколько в будущее. Все эти годы ей удавалось отлично справляться со своим подростковым периодом. Но ее все еще что-то глодало, и это что-то нарастало по мере того, как исчезали другие боли, а особенно когда дети покинули семейное гнездо и у нее наконец появилось время для себя, чтобы отдышаться. Ань открыла компьютер, глубоко вздохнула и набрала в строке поисковика имя – Нам Фан. Нам Фанов было много, и она не была уверена, что сможет узнать его по фотографии, и даже не была уверена, жив ли он вообще, не говоря уже о том, есть ли у него страничка в «Фейсбуке». Осознав это, она решила воспользоваться «Гуглом» и набрала «Нам Фан Нью-Хейвен», а затем «Нам Фан Нью-Хейвен Сон Лам» – деревня недалеко от Вунгтхэма, где, как ей сказали, когда-то жил ее дядя.

Она сама не знала, чего именно хочет. Помимо чистого любопытства, было желание простить, посмотреть на своего дядю – пусть даже только на фотографии – и сказать: «Это не ваша вина». Или, возможно, это был способ простить себя: возможно, ей хотелось узнать про жизнь родни в Нью-Хейвене и уверить саму себя, что, произнеся «У нас никого нет» в иммиграционном офисе в Кайтаке, она не обрекла своих братьев на гибель, а скорее благословила их на лучшую из возможных жизней. Она часто думала о том, как бы все сложилось, если бы они уехали в Америку. Они бы не повстречали Дука и Ба. Она бы не познакомилась с Томом. У нее не было бы ни Уилла, ни Лили, ни Джейн. Она знала, что Минь до сих пор таит обиду, так как убежден, что в Штатах был бы счастливее. «Может быть, сейчас я бы владел целой ресторанной империей!» – полувсерьез бросил он сестре и Тханю в прошлом году на праздновании тета. «Чужая трава всегда зеленее, – ответил Тхань, пожимая плечами. – Кто знает, может, у всех нас все было бы хуже».

Ань находила в этой неизвестности какое-то утешение. Их жизнь могла сложиться бесконечным числом способов, и они были обязаны своими судьбами попутному ветру и статуе Будды, добрым незнакомцам и удаче, большой удаче. Каждое мгновение, каждое решение и действие привели их сюда, в Лондон, и она была рада этому.

* * *

Изучая результаты поиска, она наткнулась на нечто неожиданное: форум для вьетнамских «людей в лодках», для тех, кто разыскивает давно потерянных родственников. Сайт был примитивным, с простым интерфейсом, он давно не обновлялся, но содержал в себе множество страниц таких же, как она, людей со всего Вьетнама, от севера до юга, разбросанных по всему миру – Австралии, Германии и Канаде, ищущих своих теток, племянников или двоюродных братьев. Она откинулась на спинку стула, ошеломленная, пыталась переварить все это. Ее переполняло чувство единения, она понимала, что не одинока в своем желании. Она читала дискуссию за дискуссией, прокручивая все ниже и ниже, наконец добралась до Вунгтхэма и Сон Лам и увидела, что человек по имени Тхак Фан разместил в 2014 году длинную запись, которая начиналась так:

Мой отец Нам Фан, моя мать Тхи Нгок Фан, мой брат и я покинули Сон Лам в 1975 году, за несколько месяцев до падения Сайгона. После двух месяцев в лагере для беженцев Кайтак в Гонконге нас переселили в Нью-Хейвен, США…

Ань прокрутила вниз до конца записи с подробным описанием их жизни в Америке, жизни, в которой семейство Фан открыло один из первых маникюрных салонов в Коннектикуте и смогло отправить своих сыновей в колледж изучать медицину и право. Внутри нее все обрушилось. Это была жизнь, предназначенная для нее, жизнь, которая носила ее фамилию. Она прокрутила до самого низа и прочитала:

У моего отца был брат, Хут Фан. Он жил в Вунгтхэме со своей женой и семью детьми. В 1978 году они должны были присоединиться к нам в Нью-Хейвене, но им это не удалось. На следующий год мой отец связался с Кайтаком, где ему сообщили, что тела брата и других членов его семьи были найдены и захоронены. Трое детей остались в живых. Моему отцу передали контактные данные лагеря в Великобритании, куда их переселили, но ему было слишком стыдно звонить. Я думаю, он винил себя в смерти брата и его семьи. К тому времени, когда он решился связаться с ними, спустя несколько лет, лагеря уже не существовало, и от дальнейших поисков он отказался. Мне и моему брату он рассказал об этом только в 2009 году – незадолго до своей смерти. Он не помнил имен, за исключением имени своего брата. Если кто-нибудь был знаком с семьями в Вунгтхэме в 1960–70-х годах, у которых есть хоть какое-либо сходство с вышеописанной, пожалуйста, свяжитесь с нами.

Ань с дрожью в голосе позвала Джейн. Та, как обычно, сидела в своей комнате в наушниках и не услышала ее. Ань крикнула снова, но дочь опять не ответила. Тогда Ань решительно поднялась по лестнице и с открытым ноутбуком в руках ворвалась в комнату Джейн. «Мама, нужно стучаться!» В ответ Ань попросила: «Можешь помочь написать сообщение?»

На рождественских каникулах я прочитала «Илиаду». Это одна из тех книг, которые были в моем списке еще до того, как я начала читать всерьез, – наряду с «Улиссом», «В поисках утраченного времени» и «Бесконечной шуткой»; одна из тех книг, которые я уже много раз брала в руки, просматривала плотно занятые текстом страницы с мыслью: «Нет, не подходящий момент», – после чего возвращала том обратно на полку, так и не осилив. Но в этот раз я оставила книгу в руках и принялась читать.

История начинается на девятом году Троянской войны. Ахиллес после ссоры с Агамемноном, командующим ахейской армией, покидает поле боя. В результате греческая армия разбита троянцами, она несет большие потери, но Ахиллес отказывается сражаться, его гордость задета. Когда троянский предводитель Гектор убивает его самого верного спутника и тайного возлюбленного – Патрокла, Ахиллес обезумевает от горя. Он снова вступает в бой и начинает рубить всех подряд, заваливая течение реки Скамандр телами троянцев, чем вызывает гнев богов. Наконец, он добирается до Гектора и совершает свою месть. «Я заклинаю тебя твоей жизнью, твоими родителями – не отдавай мое тело на растерзание псам у ахейских кораблей, – обращается Гектор с предсмертной просьбой. – Отправь мое тело домой, чтобы троянцы и жены их могли похоронить меня, соблюдая необходимые погребальные обряды».

Меня поразило, что не гордость, не честь, не жажда войны заставили Ахилла вернуться к битве – это сделало горе. Я вспомнила истории, которые мама рассказывала мне и Лили на ночь – о своем дедушке, который воевал с французами в Индокитае. Когда мама была маленькой, дедушка говорил ей, что всю войну уворачивался от выстрелов, вместо того чтобы их совершать. Единственный раз, когда он открыл огонь с желанием убить, – это когда его ближайший товарищ с пулей в легких упал на поле боя головой вперед, как подбитая птица. Мой прадед держал его на руках, пока тот умирал и его рот наполнялся кровью. «В тот день он убил десять солдат, – сказала мама. – Хотя я не знаю, правда ли это. Он был тот еще выдумщик».

Когда выстрелы утихли, мой дед оттащил тело в лагерь и похоронил своего друга на ближайшем поле.

После убийства Гектора Ахиллес продолжает скорбеть, плача вместе с ахейцами и отказываясь мыться, пока не похоронит Патрокла. В ночь после погребального пиршества к нему приходит призрак друга с просьбой поскорее похоронить его, чтобы душа могла попасть в Царство мертвых. «Похороните меня скорее – дайте мне пройти через врата Аида, – говорит призрак. – Они не подпускают меня, души и тени сгоревших, бездыханных мертвецов не позволяют пересечь реку, смешаться с ними… Из-за них мне приходится скитаться, всеми оставленному и потерянному в Доме смерти с его вратами, в которые может войти всякий».

На следующий же день Ахиллес хоронит Патрокла, соорудив погребальный костер длиной в тридцать метров, на котором сжигает тело близкого друга вместе с жертвенными собаками, овцами, жеребцами и двенадцатью троянскими воинами, также принесенными в жертву.

Есть еще одна история, которую мне поведала мама: в подростковом возрасте я страдала от сильных приступов сонного паралича. В непроницаемой темноте ночи мои глаза открывались, я лежала на кровати в сознании, но не могла пошевелиться. Я видела совершенно четко, как в мою комнату входит темная фигура. Скрипела дверь, раздавался звук приближающихся шагов мужчины, его руки скользили по моему одеялу. Я тряслась всем телом, которое было как будто бы парализовано, и не сомневалась, что все это происходит в действительности. Но, как и во всех кошмарах, я просыпалась от толчка прямо в тот момент, когда его руки почти дотягивались до меня. «Это всего лишь мертвые приходят поздороваться, – объяснила мама однажды утром, после того как я поделилась переживаниями своей ночи. – Во Вьетнаме мы называем это ma đè[25]. Возможно, это кто-то из твоих дядей, теть, бабушек и дедушек». Я с недоверием посмотрела на нее. «Тебе не стоит их бояться», – добавила она, поцеловав меня в лоб.

Гнев скорбящего Ахиллеса не утихает после похорон Патрокла. Он оскорбляет память Гектора и совершает надругательство над его телом, таская его вокруг могилы друга, поднимая пыль. Он отказывает Гектору в его последнем желании.

Однажды в детстве я взяла лонган с алтаря во время нашей церемонии в честь предков еще до того, как благовония успели догореть. «Не делай этого, Джейн! – сказал мне дядя, но фрукт уже был у меня в руках: кожура наполовину содрана, течет сок. – Ты что, хочешь оскорбить предков?» Дядя произнес это без желчи в голосе, скорее в панике, чем со злостью, но мне все равно стало совестно. Я прошептала «прости», поспешила в свою комнату и разрыдалась от стыда. Я не хотела никого обидеть, не хотела опорочить. Мама пришла ко мне, когда я лежала на кровати с мокрой от слез подушкой, и рассказала мне еще одну историю. «Мы с младшими сестрами делали то же самое в Вунгтхэме, – сказала она, гладя меня по волосам. – Мы по очереди воровали личи, стоя на цыпочках и стараясь никому не попасться. Уверена, они не рассердятся на тебя».

Наконец, на двенадцатый день после смерти Гектора, с помощью богов его отец Приам, царь Трои, совершает рискованное путешествие в лагерь ахейцев. Он отправляется просить Ахилла вернуть ему тело сына, чтобы достойно похоронить его. «Вспомни своего родителя, – воззвал к Ахиллесу Приам в попытке вызвать сочувствие. – Он так же стар, как и я, он на мучительном пороге старости». Ахиллес, представив себе собственного отца, сдается и объявляет двенадцатидневное перемирие, чтобы дать троянцам время подготовить похороны.

Когда я дочитала «Илиаду», был уже первый час ночи, и все спали, кроме нас с мамой, единственных полуночниц в нашей семье. Спустившись на кухню, я обнаружила маму с кружкой чая и кроссвордом. Услышав шаги, она подняла голову:

– О, ты еще не спишь?

Я налила себе стакан воды.

– Как раз дочитывала книгу, – сказала я, сделав глоток.

Мы молчали, скрип ручки сливался с ночными звуками. Мне было интересно, что именно не дает маме спать все эти ночи. Мне было интересно, снятся ли ей кошмары, посещают ли духи. Может быть, ей, как Приаму, не дают покоя похороны ее семьи, вернее, их отсутствие.

– Почему ты так поздно ложишься спать? – наконец-то спросила я.

Она оторвала взгляд от бумаги, посмотрела на меня, а затем снова опустила глаза.

– Не знаю, – ответила она, пожав плечами. – Я всегда так делала.

Этот ответ породил еще больше вопросов. Мне хотелось узнать больше. Хотелось копнуть поглубже и отыскать причину, точнее, все причины, но вместо этого я просто кивнула, боясь, что моя навязчивость рассердит ее. Помыв свой стакан, я поставила его обратно на полку.

– Спокойной ночи, мама, – бросила я, покидая комнату и свои мысли, и закрыла за собой дверь.

32

Июнь 2019 – Хошимин, Вьетнам

Ань наблюдала, как гробы медленно заносят в кремационную камеру: сначала ее родители, затем Дао, Май, Вэн и последним – Хоанг, чей гробик был размером с обувную коробку. Прах ее младшего брата с трудом можно было разглядеть в пластиковом пакете, который передал им работник. Ань гадала, что из этого было его крошечными ручками, а что – коротенькими ножками и пальчиками на них. Ее поражали собственные мысли: они напоминали скорее констатацию фактов, чем печаль. Прах выглядел так, что она не могла полностью осознать, чтó именно держит в руках.

Вся семья вместе с Томом, детьми и братьями прилетела вчера вечером. Ань вышла из самолета, и у нее тут же закружилась голова от жары и влажности – они были неожиданными, словно объятия старого приятеля, которого она больше не узнавала.

Их двоюродный брат, Тхак, организовал перевозку тел из Гонконга в Хошимин. Они поддерживали регулярный контакт в течение последних трех лет, с того момента как Ань с помощью Джейн откликнулась на его сообщение на форуме. «Привет, Тхак, – писала она. – Кажется, что я и мои братья – это именно та семья, которую ты ищешь». Сначала братья были против. «А что, если он мошенник?» – спросил Минь, а Тхань добавил: «А что, если сумасшедший?» Но он оказался не мошенником и не сумасшедшим, а их двоюродным братом с американским акцентом, обожавшим бейсбол и старые машины, как и его отец. Год спустя Тхак с братом и матерью приехали навестить их в Лондоне, и они все плакали, когда обнимались и брали друг друга за руки, словно проверяя, настоящие ли они. Их американские кузены удивлялись росту Уилла, саду Ань и их окружению. Джейн показала им Биг-Бен и Британский музей. «Кстати, здесь все краденое», – бросила она, когда они проходили мимо Розеттского камня.

Во время той поездки Тхак заговорил о захоронении.

– Мы можем это устроить; надеюсь, ты знаешь, – сказал он за ужином. – Найдем им достойное место упокоения. Наши бывшие соседи организовали это для своих родителей. – Ань и ее братья переглянулись. Они обсуждали это, но только между собой, и всегда находились причины, чтобы повременить – беременность Ань или напряженный период работы у одного из братьев.

– Мы точно хотим вернуться туда? – спросил Минь. – Мы уехали не на самой лучшей ноте.

Ань и Тхань молчали, глядя в свои тарелки или чашки с чаем, не понимая, соглашаться или нет. Но Тхак дал толчок, в котором они так нуждались:

– Вы будете жалеть, если не сделаете этого. Я свяжусь с кладбищем в Кайтаке и постараюсь все организовать. – Что он и сделал.

* * *

Теперь Ань не терпелось расправиться с этим, поскорей все закончить. Вовсе не из-за своей нетерпеливости, а потому что это было бремя, которое она несла более сорока лет, и чем ближе был финиш, тем невыносимее оно становилось. Гробы один за другим исчезали в печи, и она, держа Лили за руку, ощущала, как они уносят с собой тяжелый груз. Получив прах родных, она почувствовала себя легкой и обновленной. Том положил руку ей на плечо и поцеловал в макушку. Он жестом попросил детей и Тхака выйти с ним из комнаты, и Уилл, прежде чем это сделать, обнял мать. В помещении крематория остались Ань, Минь и Тхань. Оставшись наедине, они залились смехом, горячие слезы обжигали щеки, неописуемые слезы – не печали и не радости. Они вышли из здания с пластиковыми пакетами в руках. Прах был белее и светлее снега. Солнечные лучи ослепляли, шумные улицы Хошимина звенели в ушах, мотоциклы и велосипеды почти прикасались к ним, разносился запах супа фо и бун ча[26], а выхлопные газы били в ноздри.

– Ну вот и все, – сказала Ань. – Теперь они дома.

* * *

Ань никогда не была в Хошимине, и само название этого города казалось ей чужим. Для нее он по-прежнему был Сайгоном. Всю оставшуюся неделю она вместе со своей семьей изображала из себя туристку – посетила рынок Бинь Тай и храм Као Дай, но обошла стороной Военный музей и тоннели Кути, предпочитая изучать улицы, местные рынки и магазины.

– Мам, можно я сошью себе на заказ аозай? – спросила Джейн, когда они проходили мимо портновской мастерской.

– Хорошо. Лили, ты тоже можешь – сказала она. – Наденете их на свадьбу, – добавила она очень тихо, но Джейн все-таки услышала эти слова и с раздражением повернулась к матери.

Ань обнаружила, что ей сложно приспособиться к жаре, что от влажной погоды ее тошнит и кружится голова, да еще и смена часовых поясов сказывалась. Местные жители легко определяли, что она и ее братья не местные: с годами в их вьетнамский язык проникли нотки английского. На второй день, когда она вместе с дочерьми покупала бань бео[27] у уличной торговки, та поинтересовалась, откуда они родом.

– Вунгтхэм, – ответила Ань. – Но сейчас мы живем в Лондоне, в Англии.

Женщина улыбнулась и сказала:

– Значит, вы бросили свою страну. – В ее голосе не было ни горечи, ни злобы, а только констатация факта, который не подлежал обсуждению.

Ань не нашлась что ответить: эти слова словно бы ударили ее обухом по голове. Она лишь улыбнулась в ответ и из чувства вины протянула продавщице еще 20 000 донгов, сказав, чтобы та оставила сдачу себе. На вопрос Лили, о чем они говорили с той женщиной, Ань ответила:

– Да ничего особенного, она просто спросила, откуда мы приехали, и сказала, что ты очень красивая.

Ань все виделось иначе: она – жертва, а ее семья – обделенная, брошенная своей страной, точнее, всем миром. Она не задумывалась о том, что роли могут поменяться местами, что другие люди станут воспринимать это иначе – считать, что она сбежала из своей страны на Запад и вернулась сорок лет спустя с семьей и богатством, показной кучей донгов в сумочке, с кожей, отвыкшей от местного климата. На мгновение ей стало стыдно за то, что она отвернулась от земли, которая ее породила, стыдно за то, что она чувствует себя чужой и что с ней обращаются как с чужой. Уличные торговцы ходили за ней и Томом по пятам, пытаясь продать им свежие кокосы или шляпы нонла[28], не делая разницы между ней и другими туристами. Пожалуй, с Ань они вели себя даже более настойчиво, используя ее знание вьетнамского в качестве оружия, рассказывая душераздирающие истории о сыновьях, которых они пытались пристроить в колледж. И как любой другой турист, она сдавалась и соглашалась на уговоры, покупая больше шляп, свежих кокосов и манго, чем могла унести, – чувство вины толкало ее к тратам.

На следующее утро, когда солнце едва поднялось над горизонтом, ее семья и Тхак спали, а она ела суп фо на завтрак в отеле со своими братьями. Они будто снова очутились в Кайтаке: опустив головы, мальчики ели рисовую кашу в светлой столовой перед уроками, Ань сидела напротив них, и Тхань жевал с открытым ртом. Он созванивался по «Фэйстайм» со своими детьми и женой, в Лондоне было время обеда[29].

– Я соскучился, – признался он, нежно улыбаясь в экран.

У Миня было то же отсутствующее выражение лица, как в подростковом возрасте, и Ань винила в этом ранний подъем и смену часовых поясов.

Изменилось все и ничего. Братья по-прежнему были ее бременем и ее гордостью, и она по-прежнему стремилась защитить их. Как и прежде, она старалась скрыть от них свои переживания, только теперь братья были старше, мудрее и могли уловить, если ее что-то беспокоит: взгляд становился пустым, пальцы судорожно теребили скатерть.

– Что случилось? – спросил Тхань, отложив в сторону телефон.

Ань рассказала им об уличной торговке, пытаясь перевести все в шутку, как будто это было пустяком.

– Она просто завидует, – сказал Минь, пожав плечами. – Мы никоим образом не бросали свою страну. У нас не было выбора, Ань. – Эти слова удивили ее. Она всегда считала, что он больше всех возражал против плана, что принимал отца за идиота, который посадил их в лодку. Видимо, на ее лице отразилось замешательство, потому что Минь продолжил:

– Знаешь, почему Дук и Ба приехали одни в Великобританию? Потому что представители власти однажды ночью ворвались в их дом и забрали его родителей в исправительный лагерь. Дуку удалось остаться в живых только потому, что он был достаточно маленьким, чтобы спрятаться в шкафу на кухне. А Ба пощадили, потому что она была пожилой, – с пренебрежением бросил он. – Якобы из уважения к ней. – Он сделал глоток супа, пережевывая лапшу. – Неужели вы не понимаете? Правительство наседало на любую семью, которую хоть как-то подозревало в сопротивлении коммунизму. А Вунгтхэм – недалеко от юга, и им было отлично известно, что у нас есть родня в Соединенных Штатах: все эти письма от Нама и преподавательская деятельность отца… Мы наверняка были среди первых в их списке.

Конечно, Ань знала это. Она помнила разговоры шепотом, исчезновение соседей, отстраненное и нервное поведение родителей. Не паранойя отца привела план в действие, а реальное положение дел. Это было не дезертирство, а отчаянная попытка выжить.

– Мы ничего не бросали, – сказал Тхань. – Мы делали только то, что должны были делать, чтобы остаться в живых.

После стольких лет пришел черед брата защищать ее. Чувство стыда никогда не покидало Ань, но в основном она гордилась тем, что они выжили, что им удалось создать себе жизнь из ничего. Да, они не стали докторами, инженерами или миллионерами, и какая-то часть ее души всегда будет желать достижения этих высот. Но они взобрались на гору, преодолев немыслимые препятствия и избежав гибели, и, оглядываясь назад, Ань понимала, что это был действительно головокружительный подъем.

* * *

Они так и не решили, как поступить с прахом. Думали о том, чтобы развеять его, вернуться в Вунгтхэм и сделать это там. Но ни Ань, ни ее братья не испытывали никакого желания возвращаться в родную деревню – место, о котором они так часто вспоминали в юности. Оказалось, что они тосковали не по ней, а скорее по жизни, которую могли бы там прожить. Теперь в Вунгтхэме их ждал лишь призрак той жизни, детства и войны. Поэтому они не отправились туда и не развеяли там прах: Вунгтхэм больше не был их домом. Дом был там, где они были вместе, живая семья, оставшиеся в живых. Они поместили прах в шесть урн, две большие, красные, с золочеными украшениями – для родителей, и маленькие деревянные для братьев и сестер. В аэропорту они попрощались с Тхаком: он возвращался в Нью-Хейвен, пообещав поддерживать связь и навестить их на Рождество.

– О, чуть не забыл, – сказал он. – У меня есть для вас подарок. – Он достал толстый конверт из ручной клади и протянул его Ань. – Я нашел это в старом офисе моего отца. Думаю, он их там прятал, но они по праву принадлежат вам.

В конверте была дюжина фотографий ее семьи: свадьба отца и матери, играющие вместе кузены, братья и сестры, семейные ужины и праздники. Ань внимательно разглядывала каждую фотографию, пока не дошла до самой последней в стопке. Перед ней был снимок, на котором вся семья сидела на диване во время их последнего совместного тета, – та самая фотография, которую Тхань в гневе разорвал так много лет назад.

– Твой отец всегда присылал нам фотографии, мы тогда еще были маленькими. Он очень гордился вами.

Ань с трудом выдавила из себя «спасибо», слишком переполненная эмоциями, чтобы хоть что-то сказать. Вместо этого она еще раз обняла Тхака и прижала фотографии к груди, стараясь не намочить их слезами. В самолете она показала их своим детям.

– Это ваши бабушки, дедушки, тети и дяди, – объяснила она. Уилл взял первую фотографию, на которой Май и Вэн держались за руки.

– Они похожи на Лили и Джейн, – заметил он.

– А ты похож на него, – сказала Лили, показывая Уиллу фото маленького мальчика в синем аозае, слегка великоватом ему, со строгим и одновременном застенчивым выражением лица, в левой руке мешок с шариками, за спиной – баньяновое дерево.

– Это Дао, – сказала Ань. – Здесь ему, наверное, лет пять или шесть.

* * *

Ань, Тхань и Минь везли прах в ручной клади до самого Хитроу, где было решено, что они по очереди будут передавать его друг другу. Минь взял урны первым, так как был старшим мужчиной в семье. Ань не могла не надеяться, что это повлияет на него, ограничит потребление алкоголя и все остальное, чего ему не следовало делать.

– Ты будешь заботиться о них, но не забывай, что и они теперь заботятся о тебе, – сказала она Миню, веря, что он поймет смысл этих слов, но он лишь рассеянно кивнул, не вникая в них.

Они попрощались у стоянки такси: Ань села в машину с детьми, а Том, Тхань и Минь отправились вместе на поезде.

– До скорого, – сказал Тхань. – Я привезу к вам детей, пока не кончились каникулы.

И вот теперь вся семья была в Лондоне, потому что Лондон был там, где были они, там, где они, был дом.

33

Дао

Меня охватила паника, когда я наблюдал, как они раскапывают мою могилу, но папа все объяснил.

Нас держали в коробках, и наши тела впервые полетели на самолете.

Странно наблюдать, как твое тело движется, но без тебя,

Словно видео с задержкой звука.

Но, увидев свой гроб, я осознал глубоко, как никогда,

Что меня больше нет на земле.

Мы прибыли в Сайгон в большой машине и в сопровождении траурной процессии. Мне казалось, что пришел наш звездный час, Май и Вэн были возбуждены не меньше меня.

Пусть я не могу чувствовать, но знаю, что в комнате было жарко.

Я видел: мой гроб в огне и тело мое вместе с ним

поглощало пламя.

И осталась лишь

Маленькая горка белоснежной пыли.

Мне больше не нужно

Скитаться

Или играть во что-либо.

Наступило время покоя.

Я больше не фантомная конечность.

Я всеми любимый брат Дао, ушедший так рано,

Я истинный предок.

Мы все еще окутаны покоем – иногда у Миня, иногда у Тханя, иногда у Ань, – таким глубоким покоем, что только запах благовоний может разбудить нас. И когда это происходит, я точно знаю, что меня ждет ужин – ужин из тушеной свинины с карамелью и яиц, лонганов и рамбутанов, спринг-роллов и тушенных с имбирем и луком креветок, бесуго[30] на пару и жареным вьюнком[31]. Наевшись до отвала, я в последний раз оглядываю комнату, смотрю на своих братьев и сестер, на родственников, племянников и племянниц, и меня переполняет чувство гордости. Я целую всех на прощание, прежде чем мы возвращаемся к нашему долгому сну.

34

Апрель 2022 – Пекхэм, Лондон

Это была первая неделя года, которая заявила о приближающемся лете, первая неделя, когда можно было оставить дома пальто.

Ань зашла в большой супермаркет «Сэйнсбериз» на улице Дог Кэннел Хилл. Блуждая среди бесконечных полок с товарами, она складывала в корзину креветочную пасту и устричный соус, стейки, свинину, перцы, кабачки. На кассе взяла цветы – белые розы и розовые лилии. Кассирша поинтересовалась, откуда она родом, и сделала это с таким неподдельным любопытством, что это вызвало у Ань скорее симпатию, чем раздражение. «О, Вьетнам! Моя любимая кухня. Я обожаю суп фо».

Конечно, она любит фо. Все теперь любят фо. Все любят бань ми[32], спринг-роллы и кофе по-вьетнамски. Сорок лет назад было не круто есть суп фо, Ань могла бы это подтвердить. Но сейчас она видела молодых людей, клерков и бизнесменов, уплетающих лапшу повсюду, от Сохо до Банка, от Брикстона до Ноттинг-Хилла. Вьетнамские заведения встречались везде: BánhBánh в Пекхэме, Green Papaya в Хакни, Viet Cafe в Кэмбервелле, Cây Tre в Сохо, House of Hô в Фицровии, Phat Phuc в Челси. Каждый день открывались новые места, одни хорошие, другие не очень. Ань оценит их с Биань и другими друзьями, которых она завела на швейной фабрике в Хакни много лет назад, с теми, кто преданно следил за ее жизнью, чьи дети выросли рядом с ее собственными.

Во время ковида они снова стали врагами, и стоило им оказаться поблизости, как люди натягивали маски со словами «Грип-Азный!». В новостях показывали, как женщин, похожих на нее, избивали без причины, как взрослые люди, покрытые синяками, плакали в шоке от волны ненависти и насилия, направленных на них. Она говорила об этом с Джейн, с которой сильно сблизилась за последние несколько лет: подростковый бунт дочери сошел на нет, с ней стало легче. Сначала она пыталась убедить Джейн: «Все в порядке. Я буду носить маску, чтобы люди не смогли понять, что я азиатка». На что Джейн ответила: «Мама, но ведь проблема не в том, какой у тебя рот». Некоторое время Ань страшила сама мысль о том, что ее родным придется выходить на улицу. Зимой она носила солнцезащитные очки и старалась помалкивать, чтобы не выдать свою азиатскую внешность и акцент. Но вскоре ей начало казаться, что о ее происхождении проговаривается каждая частица ее существа, даже то, как она ходит и держит сумку – словно у нее на лбу написано «АЗИАТКА».

Ань испытывала жалость к этим людям. Жалость к их невежеству, к заблуждениям, которые затмили им разум до беспамятства. Они не скрывали своей ненависти и страха, и Ань осознавала, что они выплескивают эмоции на нее и ее семью. Осознавала, но продолжала убеждать себя, что в этом нет ничего личного. Просто они не умеют по-другому. И все же она не могла не обижаться на них, помня, через какие трудности ей пришлось пройти, чтобы достичь того, чего она достигла, добиться признания своего права находиться в этой стране. Она не украла ничью работу, не нарушила закон, соблюдала все правила и была образцовой гражданкой, и тем не менее все, что в ней видели окружающие, – что она другая. Ань пыталась сосредоточиться на чем-то хорошем: думала о своих соседях, которые каждые несколько недель оставляли на ее пороге буханку свежеиспеченного хлеба, или о продавце из продуктовой лавки, который летом угощал ее детей мороженым, даже сейчас, когда они уже выросли. В мире есть добро, рассуждала она про себя. Да, в нем много добра, нужно только повнимательнее присмотреться.

* * *

Том взял на себя барбекю, и к ее возвращению домой угли были готовы, огонь – разведен. Дук вместе с ее братьями пил пиво в саду. Жена Тханя присматривала за крутящимися повсюду детьми, удерживая их подальше от огня. Ань вынула цветы из обертки и поместила их в высокую стеклянную вазу, налив туда воды. Лили поставила вазу на обеденный стол: «Очень красивые цветы, мама». Уилл помог разобрать сумки с продуктами, и они вместе начали готовить: он приправлял солью и специями говядину и свинину, а она нарезала кабачки и перец тонкими ломтиками. Лили и Джейн накрывали на стол, стараясь удержать на весу стопки тарелок, а затем относили порции мяса отцу, чтобы он пожарил его на огне.

Тхань прихватил с собой гитару – сыграл кое-что из «Битлз», Франсуазы Арди и Элвиса Пресли, его дети подпевали, а Минь и Дук наблюдали за всем этим, с улыбкой потягивая свое пиво. Запах запеченного мяса поднимался от гриля и разносился по всему саду, пока Том усердно раздувал пламя так, чтобы дым шел в другую сторону от гостей. Ань поставила на стол соус «Магги» и миску чипсов и налила себе апельсиновый сок. «Мама, хватит уже суетиться, – попросила Лили, придвигая ей стул. – Посиди с нами».

* * *

Разглядывая эту сцену, Ань думала о своих родителях, о Май и Вэн, о Дао и Хоанге, покоящихся на алтаре в ее гостиной, о лонганах и апельсинах, окружающих фотографии в рамках, где сняты ее близкие и Ба. Она думала о женщине, которая подарила им рамбутаны в Хайнане, о своих соседях по лагерю, об Изабель и миссис Джонс, о Софи и о семье Эванс. Она думала о том, что все они, должно быть, уже в преклонном возрасте, возможно даже умерли, а она жива, жива и здорова, ее дочери и сын строят собственную жизнь, ее муж жарит стейки и свиные отбивные для всей семьи в саду, где цветут розы.

И думала: как же все-таки замечательно быть живой.

На днях я перечитывала «Белый альбом» Джоан Дидион. И хотя ее самым известным сборником эссе считается «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме», я все-таки предпочитаю именно «Белый альбом», который посвящен Калифорнии конца шестидесятых – начала семидесятых годов. Каждый раз, когда я читаю эту книгу, мне хочется окунуться в бассейн, где тень пальм охлаждает палящее солнце. Первое эссе начинается фразой «Мы рассказываем себе истории, чтобы жить», которая стала настолько культовой, что ее популярность затмевает ее значение. Этот текст был написан сразу после убийства Шэрон Тейт членами секты Чарльза Мэнсона. В нем Дидион описывает Голливуд, пропитанный паранойей и пессимизмом, Голливуд, который осознал собственную смертность, осознал изобилие наркотиков и алкоголя.

Всего несколько недель назад мы с мамой смотрели «Однажды в Голливуде» Квентина Тарантино. В фильме он дает альтернативную реальность Голливуда, где последователи Мэнсона в последний момент решают убить не Шэрон Тейт, а ее соседей. Но соседи сопротивляются, и в итоге потенциальные убийцы погибают в классическом стиле Тарантино – их загрызает собака, тела сгорают в пламени огнемета, а Шэрон Тейт и ее друзья остаются живы. «Это слишком жестоко, – сказала мама, прикрывая глаза кружкой с дымящимся чаем, когда убийцы молили о пощаде. – В следующий раз выбирай фильм, где никто не умирает». Меня больше беспокоило то, как в фильме был изображен Брюс Ли, – высокомерный и глупый, бессмысленная карикатура, нарисованная белым человеком.

На следующий день мы отправились на прогулку по Гайд-парку, чтобы посмотреть на Розовый сад. Пыльца растревожила мамину аллергию: ее глаза покраснели и начали чесаться, появился насморк, но мама все равно задерживалась перед вишневыми деревьями и фонтанами, прогуливаясь неторопливым шагом. «Это мое любимое время года, – сказала она. – Сезон обновления». Несколько часов мы бродили по садам, а затем по Лондону, бродили почти безмолвно, лишь изредка возникали вопросы о моей диссертации («Ты уверена, что профессора философии еще кому-то нужны?»), комментарии о новом парне моей сестры («Этот мне нравится больше, чем предыдущий») или личной жизни Уилла («Когда же он уже сделает ей предложение?»).

После чего мы отправились в ресторан вьетнамской кухни в Чайна-тауне, где заказали фо и бань сео[33]. «Мы такие ели во Вьетнаме, помнишь? Моя мама иногда готовила их для нас, – сказала она, подцепив палочками блинчик с креветками. – Правда, у нее получалось вкуснее, хотя и эти не так уж плохи». Я заказала пиво, на что мама состроила гримасу, все еще не привыкнув к тому, что я пью: пиво было напитком ее братьев, а до этого – отца. Домой мы отправились на такси, и к нашему возвращению папа уже собирался ложиться и встретил нас в пижаме. Я пожелала им обоим спокойной ночи, пока он кипятил воду для травяного чая, и села за свой стол работать.

«Мы ищем проповедь в самоубийстве, социальный или моральный урок в убийстве пяти человек, – продолжает Дидион. – Мы полностью живем, особенно если мы писатели, навязыванием линии повествования разрозненным образам».

Мы заполняем пробелы. Мы находим истории в каждом маленьком моменте и охотно собираем их. Мы воображаем, что неизвестность – не самый худший сценарий, и пытаемся найти смысл в бессмысленном. Мы ищем «просветы», «почему», «что если» и «что должно было быть». Мы пытаемся решить головоломку, части которой разбросаны во времени, пространстве и в самых глубоких уголках нашей памяти. Как это лучше сделать, переработать наше прошлое или просто переписать его?

Меня парализует мысль о том, что я могу понять что-то неправильно, чем бы оно ни было – любую деталь, поэтому перепроверяю даже самую банальную информацию – «Как варили рис во Вьетнаме в 1970-х годах» – то, что мама могла бы рассказать в одно мгновение, но я не хочу ее донимать и вместо этого смотрю видео на «Ютьюбе».

И я очень боюсь включить в текст какие-либо стереотипы, боюсь настолько, что несколько недель не решаюсь упомянуть рис на первой странице книги. Я не хочу писать о фо и спринг-роллах, маникюрных салонах и незнакомцах, бросающих в мою сторону «Ни Хао», и все же в какой-то момент придется это сделать, потому что, нравится мне это или нет, все это неотъемлемая часть моей истории.

Я задаюсь вопросом, что оставить, а что убрать, что исправить, а что уничтожить. Изменить название деревни и лагерей. Но сохранить любовь моего дяди к музыке. Да, я сохраню его гитару и пластинки «Битлз». Но я изменю их имена, изменю их профессии. Пусть они будут вымышленными. Но я сохраню их смерти. Сохраню тела, похороненные в лагере. Да, сохраню страдания. Но постараюсь не переусердствовать. Добавлю немного радости. Сохраню рассказ моей матери о том, как она впервые увидела снег. Сохраню ее знакомство с нашим отцом. Да, я добавлю немного радости.

Когда текст примет реальные очертания, я как будто невзначай брошу маме, что начала писать кое-что, вдохновленное ее историей, подчеркну – вдохновленное, и увижу на ее лице улыбку.

Я перебираю в голове все истории, которые она мне рассказывала, – истории о войне и дружелюбных призраках, истории, которые утешали и успокаивали меня. Я понимаю, что эти истории она рассказывала и самой себе, что они – это мост между нами, и еще я понимаю, что произнесла вслух желание, которое мама хранила задолго до того, как оно пришло ко мне.

Мы рассказываем себе истории, чтобы жить.

Мы рассказываем себе истории, чтобы исцелиться.

Джейн Мэй Ван Лонг, Лондон, март 2023 г.

Примечания

1

Мэгги Нельсон. «Красные части» / пер. Анастасии Каркачёвой. М.: No Kidding Press, 2021. С. 146. (Прим. пер.)

2

Йе-йе – стиль музыки, который сложился во Франции в 1960-х, название дано по английскому yes. (Прим. ред.)

3

Đánh bi или Đánh đáo – игра в стеклянные шарики, в такие играли в сериале «Игра в кальмара». (Прим. пер.)

4

Nước chấm – традиционный рыбный соус. (Прим. пер.)

5

Bà ngoại – бабушка по материнской линии. (Прим. пер.)

6

Ông ngoại – дедушка по материнской линии. (Прим. пер.)

7

Tết – вьетнамский новый год по лунному календарю. (Прим. пер.)

8

Áo dài – традиционный вьетнамский костюм. (Прим. пер.)

9

Thần làng – бог или дух населенного пункта. Обычно вьетнамцы поклоняются духам или богам фамильного рода и места жительства. Тхэн ланг – родоначальник, святой конкретной деревни или городка. (Прим. пер.)

10

Хоа – народность, проживающая на юге Вьетнама. Относится к китайской этнической группе. (Прим. ред.)

11

Bánh cuốn – паровые рисовые блинчики с начинкой, которые скатывают в роллы. (Прим. пер.)

12

Здесь и далее встречаются упоминания социальных сетей «Фейсбук» и «Инстаграм», которые принадлежат Meta, признанной в РФ экстремистской организацией.

13

Toc Mai Sợi Vắn Sợi Dai – популярная во Вьетнаме песня. (Прим. пер.)

14

Рядовой первого класса – воинское звание в вооруженных силах ряда государств мира, одно из высших званий рядового состава. (Прим. ред.)

15

Хôi mặn – клейкий рис с любой несладкой заправкой. (Прим. пер.)

16

Спасибо тебе (вьет.). (Прим. пер.)

17

«Апокалипсис сегодня» – культовый антивоенный фильм Ф. Ф. Копполы (1979), действие которого происходит во время войны во Вьетнаме. (Прим. ред.)

18

Джон Уик – главный герой одноименного американского фильма 2014 года, рассказывающего о легендарном киллере, вернувшемся в мир криминала, чтобы отомстить своим обидчикам. (Прим. ред.)

19

Thịt kho – свинина, тушенная в карамельном соусе, с вареным яйцом. (Прим. пер.)

20

«Лондон зовет», песня группы The Clash (1979). (Прим. ред.)

21

Giỗ – день смерти по лунному календарю для всех ушедших. По вьетнамским верованиям, умершие продолжают жить в лунном календаре. (Прим. пер.)

22

Tào phớ – десерт на основе тофу. (Прим. пер.)

23

Сanh cải chua – суп на основе ферментированной китайской капусты. (Прим. пер.)

24

«Привет» по-китайски. (Прим. ред.)

25

Дословно с вьетнамского: «дух давит». У вьетнамцев есть поверье, что ушедшие после смерти могут приходить к ним ночью в виде духов. В этот момент человек ощущает некое давление на тело в области грудной клетки. (Прим. пер.)

26

Bun cha – популярный стрит-фуд, блюдо, состоящее из рисовой вермишели бун и кусочков свинины на гриле, на гарнир к нему подают свежую зелень. (Прим. пер.)

27

Bánh bèo – закуска из рисовой лепешки, сушеных креветок, хрустящей свиной кожи, зеленого лука и соуса для макания. (Прим. пер.)

28

Nón lá – головной убор конической формы, зачастую изготавливается из листьев бамбука. (Прим. пер.)

29

Предполагается, что здесь автор допустила ошибку: когда в Хошимине утро, в Лондоне – ночь. (Прим. ред.)

30

Вид морской рыбы. (Прим. ред.)

31

Жареный вьюнок, известный также как morning glory, – экзотическое блюдо из растения, специально выращиваемого в прибрежных районах. (Прим. ред.)

32

Banh mis – вьетнамский сэндвич с багетом. (Прим. пер.)

33

Bánh xèo – хрустящий блинчик с креветками, ростками сои и иногда свининой. (Прим. пер.)

Content

Сесиль Пин
Блуждающие души

Часть I

1 Ноябрь 1978 – Вунгтхэм, Вьетнам

2 Дао

3 Декабрь 1978 – Южно-Китайское море

4 22 ноября 1979 – Остров Ко Кра, Таиланд

5 Декабрь 1978 – Гонконг

6 Апрель 1979 – Лагерь беженцев в Кайтаке, Гонконг

7 Август 2022 – Остров Ко Кра, Таиланд

8 Май 1979 – Лагерь беженцев в Кайтаке, Гонконг

9 Май 1979 – Лагерь беженцев в Кайтаке, Гонконг

10 Ноябрь 1978 – Море

11 Дао

Часть II

12 1967 – Операция «Блуждающая душа»: Часть I – Вьетнам

13 Май 1979 – Лагерь беженцев в местечке Соупли, Хэмпшир

14 Дао

15 Декабрь 1979 – Лагерь беженцев в Соупли, Хэмпшир

16 Январь 1980 – Лагерь беженцев в Соупли, Хэмпшир

17 30 декабря 2009

18 Февраль 1980 – Лагерь беженцев в Соупли, Хэмпшир

19 Дао

20 Август 1980

21 1981 – Лондон

22 Дао

23 Октябрь 1984 – Лондон

24 1984 – Операция «Блуждающая душа»: Часть II – Бостон, США

25 Февраль 1985 – Лондон

26 Ноябрь 1985 – Лондон

27 Дао

28 Март 1987 – Лондон

Часть III

29 23 октября 2019 – Грейс, Эссекс

30 Февраль 2016 – Пекхэм

31 Февраль 2016 – Пекхэм

32 Июнь 2019 – Хошимин, Вьетнам

33 Дао

34 Апрель 2022 – Пекхэм, Лондон

Примечания