Абдуллаева Сахиба

Сборник "Голос Вселенной"

Сахиба Абдулаева

Голос вселенной

После смерти матери Дильбар уже давно чувствовала себя одинокой, осиротевшей. А недавняя перебранка братьев вконец расстроила ее. Ну кто мог знать, что ссора племянников из-за игрушки перерастет в большой скандал. Чего только не наговорили друг другу невестки, заступаясь за своих детей. А результат?.. Страшно подумать: братья стали врагами. Теперь будут строить забор — делить двор пополам.

Прикованная к постели, Дильбар хорошо понимала, что она лишняя в доме. Больно щемило сердце. Раньше хоть невестки по очереди ночевали в ее комнате, а после той злополучной ссоры девушку стали оставлять ночью одну. И уже не так регулярно приносили еду больной золовке…

Чем дальше откладывалась постройка забора, тем неувереннее чувствовала себя Дильбар: Что-то с ней будет? И вот, наконец, однажды Максуда, старшая невестка, взялась за решение этого вопроса.

— Дильбархон, вы не очень-то переживайте, что ваши братья обижаются друг на друга… — невестка старалась говорить ласково, но в голосе ее Дильбар не чувствовала тепла. — В каком доме не бывает подобных ссор. Недаром же говорят: в одном котле не варят головы двух баранов. Вот увидите, будет лучше, когда каждая семья заживет самостоятельно. Да к тому же и семьи наши разрослись. Поставим забор — всем сразу станет спокойней. Ну а ваша комната… — она чуть помедлила, — ваша комната, вероятно, перейдет на нашу половину.

Невестка могла бы и не делать этой, намекающей на некоторое смущение паузы: Дильбар ничего иного и не ожидала услышать.

— Вы от этого толькр выиграете…. -едва слышно прошептала она в ответ. — Готовая дополнительная площадь, да и мне осталось жить совсем недолго…

— Ах, оставьте, зачем вы так говорите, Дильбархон, — обиженно поджала губы невестка, — вы будете жить еще долго. Погуляете на свадьбах племянников… Ну а насчет разделения… Вам отец перед смертью, оказывается, завещал, чтобы похороны матери взяли на себя мы, а младший на себя ва… — Невестка поняла, что допустила бестактность, и тут же поправилась: — Младший брат, решил отец, будет жить в од ном дворе с Дильбар. У нее, у вас, значит, тоже есть права на этот двор, поэтому с кем из братьев будет жить сестра, у того и будет большая часть двора.

— Ну да, так отец и завещал, — напряженно сжалась Дильбар. Разговор для нее становился мучительным.

— Верно, только вот Даврон-ака считает, что отец рассудил не по справедливости: ведь у нас детей больше, и всем им уже скоро нужна будет земля!

Максуда горестно развелачв стороны руки и вопросительно взглянула на Дильбар, ожидая, что та ответит.

И ставшая чужой в своем же доме, бесправная Дильбар ответила именно то, что и хотела услышать от нее Максуда: — Я ничего не имею против забора. Если на этом прекратятся ваши распри, стройте его, я согласна.

Лицо Максуды прямо засветилось от радости, но, похоже, она еще на что-то рассчитывала, потому что суетливо заговорила: — Забор, забор… Мы поставим его возле этого окна… Но, чтобы ваш младший брат не обиделся, давайте замуруем дверной проем, а вход в дом сделаем из двора вашего младшего брата. Ведь он так хорошо к вам относится… Ну, что вы на это скажете, Дильбархон?..

Дильбар ничего не сказала и, ошеломленная этой циничной расчетливостью старшего брата и его жены, только смотрела во все глаза на Максуду.

— Вы, Дильбархон, не переживайте, — суетилась та. — Пробьем в заборе калитку, и я сама каждый день буду приносить вам еду, вот увидите. А там между братьями, глядишь, и наладятся отношения…

Унижение буквально душило Дильбар, пощипывало в носу. Нет, нет, она не станет плакать перед невесткой, не покажет, как ей больно. Из нее хотят сделать дурочку. Что ж, она сыграет эту роль. Да и разве ее несогласие на постройку забора что-то даст, если старший брат за нее все уже решил? Ну кто, в самом деле, станет считаться с ее мнением, с ее желаниями? Ведь она не может постоять за себя… И носить еду регулярно Максуда ей, конечно, не будет — разве что на первых порах. И младший брат, и его жена Нигера на Дильбар обидятся за ее согласие. А что, если подарить Нигоре бриллиантовые сережки, которые ей, Дильбар, оставила мама? Может быть, тогда, раздел двора отразится на Дильбар менее болезненно?..

— Ну как вы, Дильбархон, решили? — вернул ее к действительности вкрадчивый тон Максуды.

— Делайте, как считаете нужным, — бросила Дильбар, уставившись в одну точку.

Поняв, что говорить им больше не о чем, старшая невестка поднялась и молча вышла из комнаты.

Двор разделили, поставили забор. Дети как ни в чем не бывало продолжали играть то на одной, то на другой половине. Но между родными выросла невидимая стена. Раньше младший брат, по просьбе Дильбар, вывозил ее на воздух, гулял с ней, катая коляску. Теперь Дильбар отказалась от таких прогулок, ссылаясь на нездоровье. Она не хотела быть обузой для брата. Да и он не выказывал особого желания ухаживать за сестрой.

Целыми днями Дильбар пребывала в полном одиночестве в этом большом доме. Большую часть дня, когда отправлялись — кто на работу, кто в школу, кто в детсад, двор обволакивала кладбищенская тишина. Но именно в такое время Дильбар чувствовала себя свободной, бралась за книги, а чаще спала. Она прямотаки утопала в тихом, безмятежном сне. Но как только наступал вечер, что-то начинало сдавливать ей грудь, сжимать сердце, и Дильбар становилась беспокойной.

По звуку шагов она узнавала каждого, кто возвращался домой. Когда во двор, постукивая каблучками, входили невестки, Дильбар, хотя она и не чувствовала ног, закрыв глаза, представляла себя грациозно ступающей по земле. Но тут же осознавая, что этому никогда не бывать, резко отворачивалась к стенке и долго сохраняла эту позу, неохотно отвечая на вопросы тех, кто изредка входил к ней справиться о здоровье.

Чаще других навещала ее младшая невестка. То ли оттого, что неожиданно заполучила бриллиантовые сережки свекрови, которые теперь красовались в ееушах, и чувствуя теперь себя обязанной, Нигера, во всяком случае, стала относиться к Дильбар добрее. И сегодня она весело влетела в комнату Дильбар.

— Ну, как, Дильбар-опа, не заскучали? А я вам ужин принесла.

Дильбар ничего не ответила и продолжала лежать, отвернувшись к стене. Невестка опешила.

— Вставайте скорее, вот ваш любимый рисовый суп с фрикадельками. Ешьте, пока не остыл. И я вместе с вами поем. — Она сердито сверкнула красивыми глазами в спину лежащей.

Дильбар словно почувствовала этот взгляд, обернулась к невестке и сдавленно проговорила:

— До каких пор я буду вот так лежать? До каких пор буду на вашем иждивении? Кому, ну кому я нужна?!

— Прошу вас, не говорите так, — опешила Нигора. — Почему это вы иждивенка? Ведь пенсия ваша приходит регулярно.

— Разве дело в деньгах, Нигера?..

Голос Дильбар дрожал. У Нигоры тоже стали подергиваться губы, и ложку супа, которую уже было поднесла ко рту, она вылила назад в касу. Есть больше не хотелось.

Дильбар, заметив, что невестка раздумала есть, расстроилась. Подняла голову, оперлась на локти и пододвинулась к изголовью. Полулежа-полусидя свернула одеяло, отодвинула к коленям и расстелила перед собой полотенце. Эти ее приготовления привели невестку в себя и заставили заторопиться. Она поспешно добавила в касу с супом кислого молока и подала золовке:

— Вы лучше ужинайте с детьми, — сказала Дильбар, нисколько не скрывая своего желания остаться в одиночестве.

Нигора и не возражала. Она быстренько собрала посуду и торопливо вышла из комнаты.

И опять наступила ночь. Такая же однообразная, неуютная ночь, как и тысячи предыдущих. Велика была обида на жизнь девушки, прикованной к постели. Дильбар не смогла себя сдержать. И разрыдалась. Она плакала и тихо-тихо причитала. Плакала долго, всласть, пока не выплакалась. Потом глубоко вздохнула. И, как всегда, заговорила сама с собой.

«… Матушка!.. На кого, зачем вы покинули меня, дорогая матушка! Как же мне жить без вас, кому я теперь нужна?..» С умершей матерью она разговаривала долго. Потом перешла на не менее больное.

«А ты, мир?! Зачем ты был сотворен таким несправедливым?.. Неужели мне уже никогда не встать на ноги? Скажи, неужели я так и буду всю жизнь мучиться своим одиночеством? Ах, если бы я могла ходить, пусть прихрамывая, но если бы это только было возможно!.. Пусть, пусть бы я не узнала счастья разделенной любви! Но если бы я смогла пойти, даже опираясь на трость, я бы нашла способ избавиться от одиночества. Я бы взяла на воспитание девочку-сироту и посвятила бы ей всю свою жизнь… Но зачем обманывать себя: мои-то мечты недостижимы. А другие, как у них? Или человеку всегда свойственно стремиться к недостижимому?..» Ах, если бы не случись этого злосчастья… Она никак не могла забыть тот день… Ей было восемь лет. И весна в разгаре… (Как же в тот год бушевала весна!..) Дильбар поднялась на крышу дома, чтобы дотянуться до ветки черешни. И вдруг сорвалась вниз.

Она упала и потеряла сознание. Нет, наверное, потеряла не полностью. Потому что, когда теряют сознание, не чувствуют ничего. А у нее перед глазами появились какие-то красноватые тучи. Она ничего не видела, кроме этих сгущающихся туч. Будто кто-то толкнул ее в огонь, и все тело превратилось в языки пламени, они смешивались с клубами красноватого дыма и расстилались по небосклону. Она помнила, ясно почувствовала тогда, что дух ее парил под облаками.

Потом она спустилась на землю. Как же трудно мне было войти в бренное тело, которое корчилось от боли…

Мама говорила ей, что она очнулась через минуту, а ей казалось, что прошли тысячелетия…

Ах, если бы тогда время остановилось хоть на миг.

Тогда бы мама, выбежавшая на мой крик, успела бы поймать меня на лету…

Дильбар, застонав, вновь расплакалась. Голову так заломило от боли, что она, не стерпев, застонала. Казалось, кто-то тянул ее за волосы и выдирал по волоску.

Даже отчетливо слышался дребезжащий звук обрываемых, как струны, волос. Тело ее отяжелело. А потом вдруг застыло.

Девушка перестала ощущать свое тело. Она словно вся превратилась в слух и сделала усилие, чтобы понять таинственные, — неизвестно откуда доносящиеся звуки. Ей казалось, что стонал мир. Но слышала она не мир, только не знала этого…

Над тихим горным кишлаком завис на высоте около полукилометра небольшой космический корабль, один из тех, что несколько последних лет все чаще и чаще попадались на глаза жителей Земли и которые земляне нарекли загадочно и кратко — НЛО, неопознанные летающие объекты. Вот такой НЛО, пролетая в полночь, когда все в кишлаке уже спали, над этим горным районом, и направил луч неизвестного землянам света на дом, где жила Дильбар. В считанные секунды умные приборы прочитали, расшифровали и выдали на экраны информацию о судьбе девушки.

И слышала Дильбар не стоны мира, а голоса двух инопланетян, — экипаж корабля, — проникшихся болью девушки.

Сейчас инопланетяне обсуждали, как помочь девушке с Земли. Они не могли вернуть ей здоровье: для этого нужно было время. Но, прочитав на экранах, о чем мечтала Дильбар, они поняли, что в чем-то всетаки сумеют помочь этой несчастной. Закодировав информацию, астронавты передали ее девушке, облучав в течение нескольких секунд, после чего космический корабль взмыл вверх и взял курс к расположенной в нескольких тысячах километрах от Земли стационарной космической станции-базе.

А девушка пребывала в своем странном сне, и сознание ее по-прежнему бодрствовало. Она никак не могла понять, каким образом и откуда ей в голову приходят такие необычные мысли и видения.

… Вот девчушка тянет свою пухлую ручонку к спеющим черешням. Но не дотягивается. Она даже не почувствовала, как очутилась на краю кровли. Две яркокрасные черешни приковали к себе ее взор. Если бы ей удалось их сорвать, она повесила бы ягоды на уши, будто это сережки. Девочка вцепилась в листья и наклонила к себе толстую ветку. Ветка распрямилась и увлекла ее за собой. Дильбар закричала от страха.

У нее не было сил удержать эту толстую ветку, и она сорвалась вниз. У девочки что-то оборвалось в сердце, и она зажмурила глаза. Однако…. на какой-то миг зависла в воздухе. И выбежавшая из дому мать успела поймать девчушку…

Когда утром Нигера принесла завтрак для Дильбар, то пришла в смятение при виде золовки. Та была бледна, как стена, и лежала с крепко зажмуренными глазами, а лицо ее выражало примирение со всеми страданиями, выпавшими на ее долю, словно Дильбар уже предстала перед судом вечности. Нигера поставила поднос на хан-тахту, слегка дотронулась до безжизненных ног Дильбар, боязливо потрогала ее лоб. Холод под пальцами заставил девушку отпрянуть и закричать:

— Ой, ой, Дильмурад-ака, идите быстрее сюда!..

Видя, с какой поспешностью забежал в комнату сестры Дильмурад, заторопился к ней и Даврон. Пульс девушки еще прощупывался.

На Дильбар брызгали холодной водой, пробовали тормошить — ничего не помогало.

Тогда Даврон побежал за своим другом-врачом, жившим в соседней махалле. А немного погодя подъехала и «скорая помощь», вызванная Дильмурадом.

— Это не летаргия, а кататония, — горячась, доказывал врачу «скорой помощи» друг Даврона Азиз, — видите: больная лежит, свернувшись калачиком, как плод в утробе матери.

— Ну и что, а вдруг больной во время сна стало холодно и она приняла такую позу, чтобы согреться, — стоял-на своем врач «скорой помощи»…

…А Дильбар слышала их разговоры, но слышала как во сне; ей казалось, что слова эти доносились откуда-то издалека. В какие-то моменты она, окруженная красными облаками, падала в пропасть, иногда растворялась в глубинах бескрайнего неба, и у нее от этого то и дело начинало перехватывать дыхание. Ее воспоминания о годах детства были безмятежными и ясными, последующие же — путаными и диковинными. Она проживала какие-то моменты из жизни матери, бабушки и еще каких-то незнакомых людей. В сознании девушки оживала память предков… Девушка чуть не закричала от боли, которая сдавила ей голову. Но почему-то крика не было слышно. Она попыталась шевельнуться.

Осторожно подвигала руками и ногами. Кажется, мысли обретали ясность. Она открыла глаза, приподнялась и удивленно огляделась по сторонам…

Горстка людей, уцелевших после кровопролитной бойни, измученных, истощенных, в жалких лохмотьях, схоронилась в ветхой юрте, поставленной в зарослях саксаула. Люди спали. Девушку стало мутить от смрадного запаха в юрте, и она потихоньку пробралась к выходу и, высунув голову наружу, стала жадно вдыхать; свежий воздух. Она увидела большую и яркую утреннюю звезду, и та напомнила девушке пррнзительный взгляд прекрасных глаз ее любимого. Сердце защемило от тоски по нему. Ей расхотелось жить, и она уже раскаивалась в содеянном. Зачем она бежала со всеми в обличье старухи, или мать пожалела? А теперь, голодная, иззябшая, она хоронит одну за другой пожилых женщин своего племени, такая теперь у нее жизнь.

Она была любимой дочерью вождя племени. Она гордилась своими могучими богатырями-братьями.

Мать же берегла единственную дочь как зеницу ока.

И девушка росла гордой и прекрасной.

В тот ужасный день, на рассвете, на них внезапно напало соседнее племя. Враги взяли верх над ними.

Уцелевшую горстку людей — нескольких старух (среди них была и девушка) и одного старика — они гнали до самой пустыни и оставили их там умирать голодной смертью. Лишь когда вражеские воины скрылись из виду, девушка скинула с себя старушечье одеяние.

Старичок, увязавшийся с ними, узнав девушку, весь преобразился, даже в глазах забегали искорки. Еще бы, девушка могла стать продолжательницей рода и возродить их истребленное илемя. А девушка по красноречивому взгляду старика поняла его намерения, убавила шаг. Ухватилась за сухощавую руку матери.

Перед глазами девушки возник ее родич, раненый в битве и истекавший кровью. Когда же она вспомнила своего младшего брата, пронзенного стрелой в горло, а потом еще соплеменника, который бился, как заколотое животное, в предсмертной агонии, то застонала.

Девушка на четвереньках выползла из юрты. Небо было усыпано звездами. Глядя на эти бесчисленные светила, снова вспомнила глаза любимого. Вдруг ей показалось, что из бездонной небесной глуби к ней идет статный юноша, черноволосый, черноглазый, с пламенным взором. Она закрыла глаза в ожидании, когда Же кэноша окончательно спустится с небес и прижмет ее к груди. Ее охватила пьянящая страсть и жажда его горячих поцелуев. В этот миг до ее слуха донесся таинственный отдаленный гул…

Перед рассветом Дильбар открыла глаза. Обнаружив, что находится не в бескрайней степи, а в своей маленькой комнате, она вначале удивилась, потом вздохнула с облегчением. Почему-то вспомнив те дни, когда в душе ее проснулась любовь, она ощутила волнующий прилив жизнелюбия…

… Ей было четырнадцать. В тот день к ним пришли гости — друзья родителей — муж и жена с сыном. Были последние дни весны, погода стояла жаркая, и все перебрались на веранду, где лежала Дильбар.

Когда Аскара познакомили с девушкой, и он взглянул на нее с нескрываемым интересом, все померкло у Дильбар перед глазами. Тот единственный взгляд пробудил в ее душе новое, незнакомое ей чувство. Руки у нее задрожали, книга, которую держала Дильбар, упала на пол. Аскар торопливо наклонился за книгой, и, мельком взглянув на ее обложку, протянул ее девушке.

О чем они тогда говорили? О книгах, о музыке, еще о чем-то, кажется, даже о погоде. Она уже и не помнит точно; помнит лишь, что беседовать с Аскаром было, очень интересно, и как она все время смущалась, когда он задумчиво на нее поглядывал, внимательно вслушиваясь в ее речь.

После этого Дильбар не спала всю ночь, а под утро написала стихи. О любви больной девушки к прекрасному юноше. Она так ревностно отнеслась к своим стихам, что не стала их доверять даже бумаге, а хранила в сердце. Со временем она сочинила к ним музыку.

И постепенно у нее вошло в привычку, оставаясь в одиночестве, напевать про себя эту песню. Когда она пела, то мечтательно прикрывала глаза, губы ее слегка подрагивали, и ресницы подрагивали, как у ребенка, который притворяется спящим. В такие минуты — а она поняла, что это и есть любовь, — мысли Дильбар приходили в волнение, она забывала обо всем на свете и только прислушивалась к взволнованно бьющемуся сердцу…

Нежное гудение вдруг смолкло. Стало светать.

Дильбар насторожилась, воспоминания ее рассеялись.

Она приняла прежнюю позу, зажмурила глаза…

… Степная девушка, проснувшись от толчков в бок, тут же вскочила с места. При свете луны особенно отчетливо видны были морщины на неприятном лице старика, он улыбался, показывая щербатые зубы. Девушка брезгливо поморщилась, оттолкнула его и побежала в юрту. Двигаясь на ощупь, она отыскала мать и легла рядом с ней. То ли от холода, то ли от страха знобило. Старик, вернувшись на свое место, долго ворочался с боку на бок, пока не зашелся в жутком храпе.

Но к ней сон уже не шел. Хотя уже было недолго до рассвета. Только она все же немного позавидовала соплеменникам, которые, хоть на некоторое время, смогли отрешиться от тяжелых повседневных забот, забывшись во сне.

И вновь нежное гудение…

Словно Вселенная этой грустной песней без слов убаюкивала девушку, навевала на нее сон.

И все же дух ее был подавлен безысходностью: казалось, им никогда не одолеть эту бескрайнюю степь, никогда не избавиться от кочевой жизни. Глаза девушки увлажнились. И вдруг…

Голос Вселенной зазвучал явственно и спокойно. Из скопища погибших воинов вдруг поднялся статный джигит и пошел навстречу девушке. Он на ходу снимал с себя обагренные кровью одежды, тело его стало чистым и гладким, не было даже следа от раны. Девушка встала со своего места, хотела побежать к нему, обнять и расплакаться от радости, но у нее не было сил шевельнуться. Она зажмурила глаза. Горячий поцелуй джигита коснулся ее губ…

Дильбар проснулась в полночь, когда весь мир окунулся в глубокую тишину. Руки и ноги как-то помимо ее воли разжались, однако пошевелиться не хватило сил. На миг в воображении возник и истаял облик — облик Аскара. Оцепенение проходило, и она попыталась вспомнить увиденный сон…

… Кровавая битва, кучка гонимых старух, коварный старик, а среди них степная девушка в рваном платье…

Кто же она? Почему дух этой девушки так близок и понятен Дильбар? Может, в сознании Дильбар отозвалась память предков из далекого прошлого? Почему? Или попала в черную дыру? В бескрайнем космосе, она об этом читала, встречаются черные дыры…

Может быть, и у человеческого духа они тоже есть?..

В космической черной дыре пространство превращается в точку, а время останавливается. Не только звезды, но и сама Вселенная может превратиться в черную дыру.

По изученному ранее Дильбар хорошо помнила что по ту сторону черной дыры может быть другой мир; Значит, и она могла оказаться в том, другом мире!

У Дильбар снова помутилось сознание. Перед глазами ярко горела одинокая звезда…

Девушка долго не могла прийти в себя и, не отрываясь, смотрела на небо. Она попыталась вспомнить во всех подробностях свой сон и была удивлена, ощутив приятную истому в теле. Сами собой в сладкой неге закрылись глаза, и она почти задремала. Вдруг, очнувшись, она ясно осознала, что все происшедшее с ней не сон. Но как, как она могла видеть, будто живого, погибшего возлюбленного? Разве духи могут быть зримы? И разве она способна вдохнуть жизнь в человека, созданного ее воображением. Или это бог услышал ее отчаянные мольбы?

Девушка решительно встала. И сама поразилась неожиданно появившейся в теле сверхъестественной силе. Теперь она не одинока, она способна вызывать по своему желанию любимого. Для этого ей надо только мечтать. Мечтать, позабыв обо всем на свете, о самой себе, только мечтать…

Старик знал степь как свои пять пальцев. Там, впереди, должно быть озеро. Он шел из последних сил, вдруг у него подкосились ноги и он упал. Солнце стояло в самом зените. Усталые, тяжело дышащие женщины подошли к старику, подняли его… Они находились в пути примерно шесть месяцев. Хотя широкое ветхое платье скрывало ее уже довольно сильно выделявшийся живот от посторонних глаз, мать давно заметила ее состояние. То ласково, то с жалостью поглядывая на дочь, она думала, что скоро, уже скоро станет бабушкой, и молила бога, чтобы родился мальчик. Старуха не сомневалась, что отец будущего ребенка — тот самый кудрявый юноша, только никак не могла догадаться, когда и как молодые успели соединиться, даже не получив согласия и благословения старших. Ведь она, как и все матери, у которых дочери-невесты, заботливо опекала свою девочку, не отпускала от себя ни на шаг.

А девушка была не в состоянии ответить на немой вопрос, застывший в материнских глазах. Она не могла бы объяснить тот таинственный сон, после которого она забеременела.

Группа продолжила путь. Буквально через два шага старик в изнеможении рухнул на землю. В предсмертной агонии дернулись руки, ноги, и он испустил дух.

В этот день солнце палило нещадно и жестоко, будто вознамерилось испепелить этих слабых людей, упрямо шедших наперекор судьбе. Изможденные, с потрескавшимися губами, старухи окружили мертвеца и на миг застыли без движения. Их лица выражали удивление и какую-то тихую зависть. Внезапно поняв, что все усилия тщетны и все их старания закончатся страшным событием, именуемым смертью, они стали безразличными ко всему. Этот шок прошел через мгновение. Родственники старика громко заголосили, припав к его ногам. Они бросили по горстке раскаленного песка на мертвое тело. И остальные, ползая на корточках, стали разгребать песок, чтобы похоронить отмучившегося.

Бросив горсть песка на поднявшуюся могилку, девушка немного успокоилась. Под сердцем маленькое родное существо беспокойно зашевелило ножками и ручками. По телу девушки пробежала приятная дрожь. Руки невольно обхватили низ живота. Твердый, натянутый живот едва заметно колыхался. Ребенок торопился выйти на белый свет…

Чувствуя наступление рассвета, Дильбар насторожилась. Один за другим в комнату вошли братья и их жены. Максуда заговорила первой:

— Уже прошло почти восемь месяцев с тех пор, как Дильбархон уснула крепким сном, и никому не известно, сколько еще он продлится.

— И не говорите, сестрица, лежит, будто вот-вот проснется.

— От лишней болтовни пользы не будет! — отрезал Даврон. — Попробуйте-ка лучше напоить ее куриным бульоном.

Дильбар все слышала, но, как ни силилась, не могла открыть глаза. Вскоре братья ушли на работу. Оставшись вдвоем, их жены принялись с жаром судачить:

— Послушайте, сестра, вы заметили: у нее вроде бы живот увеличился? — спросила Нигера.

Максуда тоном знатока ответила:

— Шутка ли, столько времени кормить спящего человека. Дильбархон раньше-то мало ела. А тут мы ее пичкаем без конца — она ведь, бедняжка, не может отказаться… С другой стороны, может, и хорошо, что она так лежит, как вы думаете, Нигорахон?

Нигера, поспешно соглашаясь с ней, затараторила:

— Вы правы, сестра, у меня прямо от сердца отлегло. Жизнь странно устроена. Сколько молодых, красивых женщин и девушек, сколько здоровых мужчин умирают в цвете лет, потому что настал их час. Это кому как на роду написано… Мне не жалко ухаживать за ней, но, чем так жить…

— Ладно жаловаться-то, — прервала ее Максуда. — Зато получили в подарок бриллиантовые сережки.

— Что делать, — лицемерно вздохнула Нигера, — серьги по заслугам достались тому, кто заботится об этой несчастной…

Снохи убрали посуду и вышли, шумно захлопнув дверь.

Дильбар все еще лежала с закрытыми глазами. Она даже не почувствовала вкуса сладкого чая, которым ее напоили снохи…

Сладкий предутренний сон старушек был нарушен плачем новорожденного ребенка. Они засуетились. На их лицах появились улыбки, и взгляды их выражали счастье. Вчера, наконец, вышли они к голубому озеру.

Эти, умудренные жизнью женщины, знавшие, что все свершается по воле Всевышнего, восприняли новорожденного как гонца счастья и приступили к обряду пеленания.

Мать девушки наклонилась и взяла дитя на руки.

Бережно, аккуратно завернула его в тряпку. Молодая мать была еще слаба, но, увидев ребенка, она приподняла голову, чтобы разглядеть сына, Одна из старушек отлила из бурдюка воду в куйшш. Другая подбросила ветки саксаула в тлеющий костерок и раздула огонь. Когда костер разгорелся, кувшин поставили на огонь, и немного погодя вода с бульканьем закипела.

Младенец обиженно скривил губки, будто сетовал на судьбу, что все трудности появления на свет выпали на его плечи. Он даже горько расплакался. Мать же, забыв о пережитых муках, смотрела на родное существо с любовью, и слезы счастья омывали ее, исполненное любви и нежности, лицо. Повитуха отлила часть кипяченой воды в медный таз, а в кумган бросила щепоть сушеных листьев, приготовила чай. Когда вода в тазу немного остыла, она искупала младенца, а остальную воду израсходовала на роженицу.

Женщина, измученная за ночь родовыми схватками, лежала, опьяненная своим счастьем и запахом младенца: она засыпала.

Нигера, вошедшая, как всегда, к золовке первой, стала взволнованно звать старшую невестку:

— Максуда-опа, идите быстрее сюда, ой, ой…

— Э, что случилось, никак Дильбархон проснулась? — заторопилась та на зов.

— Смотрите, смотрите сюда, Максуда-опа!..

В тот момент, когда обе невестки замерли на месте, ошеломленно уставившись на кровать у стены, комнату огласил плач новорожденного младенца.

Сахиба Абдулаева

Господство женщин

Выехав за пределы города, машина прибавила скорость. Сочная зелень орошаемых полей, чередуясь с желтизной полос выжженной солнцем травы, стремительно проносились мимо и, словно исчезая из жизни, оставались где-то далеко позади.

Горы с вершинами, подернутыми дымкой, с резкими белыми кляксами ледников, придвинулись. И в приближении этом было обещание долгожданной прохлады.

— Воздух-то! Какой воздух!

— Правда, — подтвердил Сарвар, озабоченно взглянув на нашего сына, устало заснувшего на моих руках.

— Дядя, наверное, заждался, — сказал Фатых. — Скоро приедем, вот тогда поймете, что такое настоящий горный воздух!

Сарвар снова посмотрел на нас с сыном, сбавил скорость, сказал негромко:

— Давайте передохнем, а то уже два часа в пути.

Я благодарно улыбнулась ему. Малыш действительно, устал. Но когда Сарвар остановил машину на обочине дороги, он открыл глаза, протянул ко мне руки. Я вышла из машины, огляделась и потрепала сына по худым щечкам:

— Смотри, Джамшид, как красиво!

У корней старой алычи весело журчал родник, падая на камни из узкой расщелины в скале. Солнце, пробиваясь сквозь водяную пыль, повесило над ним неяркую радугу. В глазах малыша появился блеск, губы заулыбались.

Когда мужчины напились, я взяла у них пиалу, наполнила ее и, отпив глоток ледяной воды, предложила сыну. Он жадно прильнул к живительной влаге.

— Хватит, Шахноза, вода очень холодная, как бы не простыл маленький, — заботливо произнес Сарзар. — Походи немного, разомнись, сейчас поедем дальше.

В путь мы двинулись минут через десять.

Сидя на заднем сиденье и прижимая к себе исхудавшее тельце Джамшида, я смотрела в окно, однако ничего вокруг не замечала — мне не верилось, что еще вчера мы с сыном находились в душной, раскаленной от жары больничной палате. И вместо пробегавших мимо предгорий перед глазами представали картины тех тяжелых дней…

Джамшиду только-только миновал годик. Радуя нас с мужем, он начал делать первые шаги: приползет в кухню на четвереньках, опираясь о стену, встанет на ножки и храбро шагнет ко мне. И через секунду уже цепко держится за мамину юбку, смеется вместе с нами. Участковый врач, которая терпеливо лечила наши бесконечные простуды и бронхиты, сказала, что теперь малыш должен болеть меньше — миновал самый нежный возраст, но получилось все иначе.

Лето стояло жаркое. И, как я ни берегла Джамшида, он заболел. Заболел тяжело. Температура подскочила до сорока градусов. Не помогали ни обтирания, ни компрессы. Ртуть в термометре опускалась ненадолго, и тут же устремлялась к столь страшной отметке — сорок. Дышал Джамшид с трудом, почти не открывал глаз. Вызвали «Скорую помощь».

В приемном покое сына долго осматривали, и я уже начала плакать, боясь, что врач скажет что-нибудь страшное, безысходное.

— Пневмония, — констатировала она, глядя на нас с мужем. — Ребенок очень слаб. Необходима госпитализация.

Мы с Сарваром молчали, не зная, что делать, что сказать.

Врач окликнула сестру:

— Мальчика в реанимацию. Введите жаропонижающее, прямо сейчас… А вы не беспокойтесь, как только состояние улучшится, сразу переведем вашего малыша в общую палату.

Сестра ловко наполнила шприц, ввела иглу в ягодицу Джамшида. Он даже не заплакал — так вымотала его болезнь.

— Скажите, доктор, а… — повернулась я к врачу, но тут же услышала вскрик медсестры: — Зухра Рустамовна! Ему плохо!

Увидев, что губы сына посинели, а глаза стали закатываться, я бросилась к нему, но медсестра уже схватила его, побежала по коридору.

В реанимационное отделение нас с мужем не пустили.

Стоя под глухими дверями, я ничего не видела и не слышала. Лишь чувствовала, как слезы бегут по лицу. Очнулась от того, что Сарвар крепко взял меня за плечи и встряхнул.

— Шахноза! Джамшиду лучше! Шахноза, он плачет, слышишь?!

Только тогда я снова стала воспринимать окружающий мир. И даже попыталась улыбнуться медсестре, появившейся из-за двери:

— Мне уже можно к нему? Медсестра уклонилась от ответа:

— Доктор вам все разъяснит…

Долго Зухра Рустамовна расспрашивала меня о болезнях Джамшида, о том, как он рос, какие лекарства ему давали. После раздумчивой паузы, осторожно проговорила:

— Случай сильно осложнен повышенной чувствительностью к инъекциям и аллергической реакцией на некоторые лекарственные препараты. Это и то, что организм ослаб, а следовательно, почти не сопротивляется инфекциям…

Я подалась к ней, глотая слезы, спросила:

— Жить… Он будет жить?!

— Мы сделаем все возможное, чтобы помочь мальчику. Думаю, обойдется… Но многое зависит и от вас — материнская любовь творит чудеса. Утром вас пустят к сыну.

Когда утром, с марлевой повязкой на лице, я вошла к Джамшиду, он лежал вялый и бессильный. Я повернула к себе его личико, погладила лоб, с которого сошел жар, прошептала: «Жеребеночек мой……

В заботах прошел день. За ним и ночь. Потом снова день. Снова ночь… Они были похожи один на другой, эти бесконечные дни. Обход. Процедуры. Мытье полов. Горшки. Процедуры. Компрессы. Плач детей. Перебранка раздраженных санитарок. Лекарства. Процедуры…. И все время, в каждую минуту, каждую секунду — Джамшид. Как он?! Сколько раз склонялась я над его тельцем, пытаясь угадать, не прекратился ли жар. Сколько раз…

Стояла самая знойная пора лета. Вечерами в палате было очень душно. Тогда я выносила на балкон стул, брала малыша на руки и сидела на воздухе, укачивая его, напевая колыбельные, слышанные еще от бабушки. Приходила тьма. Потом уступала место звездному куполу. А еще позже и звезды растворялись в предутреннем и предрассветном часе.

Иногда мне вдруг начинало казаться, что Джамшид не дышит. И сердце мое падало в бесконечную пропасть. Именно в такие минуты стала я замечать за собой странности. Они не пугали меня, но приводили в замешательство.

Чудилось, будто не одни мы с Джамшидом на балконе, что вместе со мной склоняется над ним какое-то незримое существо, склоняется и тоже ловит его дыхание… Однажды… Однажды мне показалось, что кто-то удержал малыша мгновеньем раньше, чем сделала это я, когда он едва не упал с кроватки.

Но все мои помыслы были поглощены болезнью сына. Мысль о том, что, возможно, я схожу с ума, я отбросила, как незначительную — что угодно, только бы Джамшид был здоров!

Машину тряхнуло, но Джамшид даже не почувствовал этого. Он крепко спал у меня на руках. По привычке я сразу прислушалась к его дыханию.

— Что? — с тревогой спросил Сарвар.

— Спит… Слабенький… — отозвалась я. Фатых ободряюще коснулся плеча Сарвара:

— От горного воздуха твой наследник выздоровеет мгновенно. Лучше всяких лекарств этот воздух гор.

— Сначала я не поверил врачам, — больше для себя, чем для нас с Фатыхом, произнес Сарвар, не отрывая взгляда от дороги. — Ребенок тяжело переболел, а они советуют везти его в горы, где холодно по ночам, да и вообще прохладно…

Фатых стал было объяснять, в чем именно целебность горного воздуха, но вдруг радостно прервал свой рассказ, воскликнул:

— Подъезжаем!

— Не обременим мы твоего дядю? — спросила я смущенно.

— Не беспокойся, Шахноза, он же сам пригласил вас, едва я рассказал ему о болезни Джамшида.

Вскоре мы подъехали к кишлаку. Дорога как бы влилась в него, превращаясь в главную улицу, вдоль которой тянулись глинобитные дувалы, виднелись крыши домов и увитые виноградом дворы. Кишлак расположился на самом берегу горной реки Угам, от которой исходила прохлада, ее я почувствовала, едва выйдя из машины возле дома, где жил дядя Максуд. А шум реки веселый, серебристый, дал мне ощущение уверенности, что все будет хорошо.

Навстречу нам шел высокий широкоплечий мужчина. Шел легким пружинистым шагом и, если бы Фатых не говорил мне, что его дяде уже за шестьдесят, я бы никогда не поверила в это, настолько молодо он выглядел. Прижав ладони к груди, дядя Максуд вежливо проговорил:

— Салам алейкум! Добро пожаловать, гости дорогие. Не устали в дороге?

Мы ответили, что не очень. Тогда хозяин остановил взгляд на Джамшиде, улыбнулся:

— Это и есть тот малыш, о котором мне говорил Фатых?

— Да, — сказала я, ощущая, как кровь отливает от лица.

Дядя Максуд заметил мое состояние, произнес негромко:

— Не переживай, дочка. Глазки у малыша шустрые, наш воздух ему на пользу пойдет. Выздоровеет твой богатырь… Проходите в дом, что же мы тут стоим.

Мужчины сразу засуетились, стали выгружать из машины вещи, заносить во двор. Я шла следом за ними и вдруг, в который уже раз за время болезни сына, почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась быстро, но никого не увидела. Мне стало не по себе, и я прибавила шагу.

Жить нам с Джамшидом предстояло в небольшой, но уютной и чистой комнате, где я сразу и стала располагаться. Разложив вещи, я устроила сына на кровати, а когда он уснул, вышла во двор, чтобы проводить уезжавшего мужа.

Когда машина скрылась за изгибом дороги, к горлу моему подступили рыдания, на глаза навернулись слезы. Стараясь остаться незамеченной, я села возле дувала и задумалась. Однако мое состояние не укрылось от хозяина дома.

— Прогулялась бы, дочка, — сказал он. — Здесь санаторий неподалеку, вон, видишь, на том берегу большие ворота…. Сходи с малышом, прогуляйся — красота там необыкновенная.

Предложение пришлось мне по душе. Оставаться во дворе не хотелось, времени до обеда было много и, усадив Джамшида в коляску, я отправилась к санаторию… И здесь вновь произошло то, отчего мне стало не по себе.

Я выкатила коляску на дорогу почти совсем рядом с воротами санатория и, не успев ничего сообразить, увидела, что прямо на нас несется огромный автомобиль. Я рванула коляску с сыном в сторону, споткнулась о камень и стала падать, пытаясь удержаться сама и удержать коляску — рядом был обрыв, а внизу шумела река, и шум ее уже не казался мне серебристым и веселым. Не знаю, что было бы, не поддержи меня кто-то… Обернувшись к своему спасителю, чтобы поблагодарить его, я вскрикнула от испуга — рядом никого не было. И не могло быть! Ни один человек не мог бы остаться незамеченным… Что со мной происходит, я понять не могла — ведь ясно чувствовала даже дыхание, коснувшееся моей шеи. Лишь окончательно придя в себя, я смогла сделать шаг, потом другой. С большим трудом добралась до дома, покормила сына, пытаясь совладать с бешено скачущими мыслями, занялась какими-то делами…

Вечером, сидя возле кровати, на которой раскинулся во сне мой малыш, я старалась убедить себя, что ничего страшного не произошло, что все это мне пригрезилось… Из задумчивости меня вывел скрип кресла. Я подняла голову.

В кресле сидела незнакомая женщина. Сидела спокойно и невозмутимо. Сидела и смотрела на меня. А я ни пошевелиться не могла, ни вскрикнуть… С трудом, но стала приходить ясность — это сон, обычный сон, заснула и вижу его, сон, слишком похожий на реальность. Глаза стали замечать детали: незнакомку можно было бы назвать красавицей, если бы не холодное и высокомерное выражение лица, будто выточенного из мрамора. Прямые светлые волосы стянуты на затылке в простой узел, брови прямы, губы чуть изогнуты… Во взгляде ее читалось любопытство. С таким выражением мы иногда смотрим, как муравьи строят свой дом, как бабочка порхает от цветка к цветку, как…

— Приветствую тебя, Шахноза, — медленно проговорила женщина, и голос ее был ровен, холоден, лишен эмоциональной окраски.

Я молчала. Просто не знала, что сказать, ведь это сон… Мой сон.

— Нет, — сказала женщина, — это не сон. Я такой же человек, как и ты, но родилась на другой планете. Здесь я по заданию правительства. Провожу опыты. В мои планы не входил контакт с подопытным экземпляром, однако пришлось показаться — иначе из-за твоей чрезмерной чувствительности мог сорваться эксперимент.

— Экземпляр… это я? — растерянно спросила я, почему-то сразу поверив гостье.

— Тебя выбрали из нескольких тысяч, — сообщила инопланетянка.

Мне от подобного известия легче не стало. Пытаясь сдержать нервную дрожь, я встала, взглянула на сладко спавшего Джамшида, подумала вяло, что и мой сын стал подопытным зверьком. Вслед за этой мыслью пришла решимость — ни в коем случае не позволить этого, спасти ребенка от неведомой беды. В мгновение ока я оказалась возле него, заслонила собой и, сделай инопланетянка хотя бы шаг к нему, я вцепилась бы ей в горло как дикая кошка.

— Успокойся, — сдержанно улыбнулась она. — Вреда ни тебе, ни твоему сыну я не причиню… Давай знакомиться — я Лиелаш.

Мое имя она знала, поэтому я молча ждала продолжения. Странно, но никаких сомнений относительно правдивости слов этой женщины у меня не возникло — поверила сразу в ее неземное происхождение, в этот неизвестный эксперимент.

— Ты в состоянии выслушать меня или отложим разговор? — спросила гостья.

Поинтересоваться, откуда прилетела Лиелаш, каким образом выучила узбекский язык, как нашла меня, мне даже не пришло в голову — все это как-то можно было объяснить. Мысли были заняты одним — что принесет нам с сыном эта встреча с чужим разумом?

— Что вам нужно от меня? — с трудом разлепив пересохшие губы, произнесла я.

Лиелаш удовлетворенно кивнула, откинулась в кресле и стала рассказывать.

Вечный мир на Астре был провозглашен около трехсот лет назад.

Высвободившиеся огромные средства общество стало расходовать на самые благородные цели: медицину, научные изыскания, изобретение машин, облегчающих людям жизнь. Заметно ускорился научно-технический прогресс.

Особенно активно занялись наукой женщины, переложившие домашние заботы на крепкие плечи неутомимых и аккуратных машин. Представительницы слабого пола старались изо всех сил показать, что могут принести пользу ничуть не меньшую, чем мужчины. И, надо сказать, преуспели в этом. Современный Лиелаш высокий уровень развития цивилизации Астры был достигнут благодаря самоотверженному труду женщин. Побеждены болезни! Женщины не переставали искать и делали одно ошеломляющее открытие за другим. Синтетическая пища!

Гипнообучение! Искусственное вынашивание детей!.. Высвободившиеся девять месяцев они отдавали науке и труду. Все теперь просто: сходил в инкубаторий, а дальнейшее — выращивание и воспитание — берет на себя общество. В вольерах интернатов резвились крепкие счастливые дети, избавленные от созерцания безобразных семейных сцен, от назиданий старших.

Повзрослев, они уходили в большую жизнь, имея при себе стандартное удостоверение личности и психологическую установку — общественная жизнь превыше личной.

При подобной активности женщин мужчины стали относиться к деятельности на благо общества со странным равнодушием. Видимо, это свойственно сильному полу: отстрани его от ключевых позиций, тут же начинают закисать. Вместо того, чтобы, освободившись от семейных уз, с воодушевлением заняться созидательным трудом, мужчины беспрекословно передали позиции активным и целеустремленным женщинам и превратились в вялых, апатичных существ, не интересующихся ничем, кроме просмотра видеофильмов и алкоголя. Правда, иногда возникали возмущения, доходило даже до погромов, но правительство, в котором к тому времени были одни женщины, усмирило бунтарей.

Проснулся Джамшид и захныкал. Я взяла его на руки, обернулась к Лиелаш, однако ее уже не было.

День прошел быстро, а вечером, когда, уложив сына спать, я сидела рядом с ним и думала об инопланетянке, за спиной послышался голос:

— Не помешаю?

— Нет, — прошептала я, хотя по телу у меня пробежали мурашки.

— Успокойтесь… Я не закончила свой рассказ…

Общество Астры пережило серьезный кризис. Резко увеличилось число самоубийств среди мужской части населения, возросла преступность. Группы экстремистов, среди них были и женщины, захватывали инкубатории и уничтожали женские зародыши, выкрикивая при этом: „Смерть женщинам!“

Правительство не могло равнодушно взирать на эти беспорядки, угрожающие спокойствию бытия и подрывающие устои. Часть самых активных мужчин была помещена в резервацию, остальных оставили на свободе, но установили постоянный контроль. Одновременно с этими мерами правительство выделило большие средства для проведения социологических исследований. Ученые должны были отыскать причину бедственного положения на планете. И они постарались оправдать доверие — гипотез было выдвинуто огромное количество. Многие из них оказались при проверке совершенно вздорными, а некоторые заслуживали тщательной проверки. Среди этих, весьма толковых гипотез была и гипотеза астропсихолога Лиелаш. По роду своей деятельности Лиелаш многие годы наблюдала за планетой Земля и ее жителями. Результатом наблюдения явилась книга „О влиянии эмоционально-психологического атавизма (т. н. любви) на образ жизни обитателей Земли“. Используя результаты практически, Лиелаш предложила отправить на Землю экспедицию для изучения земных женщин, чтобы выделить из их крови „вакцину женственности“, в существовании которой она не сомневалась. Лиелаш Доказывала, что именно утрата женственности обитательницами Астры привела общество к его нынешнему состоянию. Предполагалось, что вакцина будет введена добровольцам, тем самым станет возможным проверить, как действует способность любить и жалеть на женщину-астриянку.

Идея Лиелаш получила неожиданную популярность. Ею загорелись и мужчины, и женщины. Правительство одобрило план. Специалисты по земной культуре выбрали наиболее удобное для контакта место — горный район Узбекистана.

Они пришли к выводу, что восточные женщины наиболее женственны. Их любовь и почтение к мужу, нежная привязанность к детям были достойны уважения.

Кроме того, чистый горный воздух был необходим для нормального самочувствия членов экспедиции, так как общая загрязненность земной атмосферы превышала все допустимые нормы. Лиелаш доверили руководить небольшой группой ученых, отправляющихся за средством, которое, вполне возможно, поможет цивилизации Астры.

— Теперь понимаешь, зачем я здесь? — закончила Лиелаш свой рассказ, помолчала, посмотрела пристально: — Я давно за тобой наблюдала. Записи, сделанные мной в больнице, уникальны. Ты очень остро чувствуешь, Шахноза… Я не хотела входить с тобой в контакт, но пришлось открыться…

Я только кивнула, потому что не знала, что ей сказать.

— Мне пора, — проговорила Лиелаш и исчезла.

На следующий день, вернувшись со двора, я зашла в комнату и неприятно удивилась. В кресле сидела Лиелаш и наблюдала, как Джамшид играет какой-то разноцветной коробочкой. Увидев меня, она забрала ее у малыша:

— Прибор не причинит ему вреда. Я записывала некоторые параметры психополя ребенка.

— Мне надо покормить сына, — сухо сказала я.

— Конечно, конечно… Я зайду позже… Не возражаешь?

Если бы я могла возражать!

С тех пор каждый вечер мы проводили вместе. Сначала я опасалась, что Джамшид заметит непрошеную гостью, но убедилась, что Лиелаш может стать невидимой в любой момент. Как-то она попыталась объяснить мне механизм невидимости, но я ничего не поняла.

Джамшид меня радовал. Он заметно посвежел, поправился, хотя и был еще очень слаб. Лиелаш наблюдала за нашим бесхитростным существованием. Я не могла понять выражения ее глаз, когда она смотрела на ребенка. Иногда казалось, что она брезгует им, как каким-нибудь лягушонком, старается не дотрагиваться до него. Однажды я спросила ее об этом. От ответа она уклонилась.

Несколько раз Лиелаш брала у меня кровь — это происходило совершенно безболезненно, она записывала мои ощущения — ощущения молодой матери. Мы много говорили с ней. Женщины Астры стали мне понятней и ближе, хотя со многим в их взглядах на жизнь я не могла согласиться. Лиелаш тоже привыкла к нам — не отдергивала руку, когда до нее дотрагивался Джамшид, А он, к моему удивлению, совсем не боялся ее. Пропал и мой страх перед ней. Рядом с Лиелаш я чувствовала себя защищеннее, увереннее.

По обоюдному молчаливому согласию мы стали вместе гулять. На нее эти прогулки влияли благотворно. Смягчилось выражение глаз, лицо утратило выражение холодной отчужденности. Она все больше походила на обыкновенную земную женщину.

Однажды Лиелаш пришла к месту нашей встречи совершенно неузнаваемая. Я даже испугалась, не случилось ли с ней что-либо?! Таким измученным было ее лицо, такими скорбными были глаза… Вопрос был готов сорваться с моего языка, но Лиелаш заговорила первой:

— Шахноза… Нам пора возвращаться домой. Я не уверена, что мои исследования принесут пользу Астре, возможно, я даже обязана уничтожить записи, сделанные с тебя…

— Но почему?! — искренне изумилась я.

— Дать женщинам Астры чувства — значит, ввергнуть цивилизацию в дикие времена! Стоит ли дурманить светлый разум темными инстинктами? — прокричала Лиелаш, и лицо ее исказилось.

Джамшид, оставленный мною без присмотра, сделал несколько неуверенных шагов, споткнулся и упал. Я бросилась к нему, однако Лиелаш опередила меня. Она подхватила малыша и стала покрывать поцелуями его лицо, глаза, руки.

Я застыла, наблюдая за ней.

Она же, совершенно не ощущая окружающего, ласкала ребенка.

Наконец она пришла в себя. Стараясь не глядеть мне в глаза, отдала Джамшида, отошла под сень густой чинары. Я хотела сказать ей, что это нормальное чувство — любовь к ребенку, но она исчезла.

Появилась она вечером, в комнате. Подошла к кроватке, долго смотрела на спящего Джамшида.

— Болеть он больше не будет, — повернувшись ко мне, сказала Лиелаш. — Я уничтожила очаг болезни. Не имела права вмешиваться в вашу жизнь, а вмешалась… Джамшид будет жить долго.

Я молчала, боясь поверить в чудо. А Лиелаш спросила с отчаянием на лице:

— Как вы можете жить, не зная, что будет с вашим ребенком завтра?! Ваша цивилизация убога, везде опасности, несчастья, болезни! А вы продолжаете рожать детей, которым уготовлена жизнь, полная бед и невзгод, и утверждаете, что любите их! Эта ваша любовь… она невыносимо тяжела и трудна… Зачем она?

— Без любви не бывает счастья, — тихо отозвалась я. — Без любви к мужу, ребенку… Без этого я не мыслю свою жизнь. И это и есть счастье. Счастье любить и быть любимой.

Лиелаш овладела собой:

— Я не знаю, что такое счастье. Такого понятия в нашей науке нет. Я еще не решила, что мне делать с результатами моих исследований.

— Обнародовать их, — не удержалась я.

— Шахноза, — укоризненно глянула она. — Я не решила, как поступить с этими результатами, но тебе, Шахноза, я благодарна… Прощай!

Вопреки своему обыкновению Лиелаш не исчезла. Она вышла из комнаты, пересекла двор, зашагала по дороге.

В окно я видела, что уходить ей не хочется, и от этого шаг ее медленен, а спина напряжена. Но ни я, ни она не имели возможности изменить что-нибудь в этой ситуации.

Ока медленно поднималась по дороге, а я смотрела ей вслед.

Надо жить… Нельзя не любить.

Сахиба Абдулаева

Меченосец

Камал нарисовал диковинное существо — странное, фантастическое создание. В осмысленном взгляде его, напоминавшем взгляд человека, затаилось неотразимое страдание. Так обычно смотрят больные дети.

Животное, которое изобразил Камал, пожалуй, отдаленно напоминало антилопу. У нее, этой причудливой антилопы, — крылья, только совсем не похожие на крылья птиц. Они — в форме квадрата, и края их свисают. Мальчик и сам бы охотно улетел с этой антилопой, но для этого надо было рисовать и себя тоже.

К тому же он не может оставить маму одну.

«Я не могу улететь с тобой», — думает он, глядя на свою картину. И ему кажется, что глаза антилопы удивленно загораются: «Почему?»

Камал грустно качает головой и мысленно предлагает: «А давай, если тебе скучно, я нарисую еще твоих сестер и братьев?..»

И он снова принимается рисовать. А по ночам видит, как рисунки оживают и он приходит в этот мир.

Играет с животными, разговаривает с ними долго-долго… И ему совсем не хочется спать.

Просыпается мама: обеспокоенная бессонницей сына, встревоженно спрашивает:

— Камалчик, ты почему не спишь?

Камал отмалчивается.

Мама беспокоится пуще:

— Тебе приснилось что-то страшное? А может, ты болен? — мама испуганно трогает лоб сына.

— Не-ет, — наконец произносит Камал, — это я так… Вы, мама, спите. Я тоже постараюсь заснуть.

Мать ласково обнимает сына.

— Умница ты мой, засыпай скорее…

Они спят в одной комнате, а папа — на веранде. Он так сильно храпит, будто это рычит тигр в зоопарке, которому страсть как хочется выбраться из клетки.

И вообще, когда папа приходит домой пьяный, его глаза напоминают глаза хищного зверя…

Проснувшись утром, Камал снова садится рисовать.

Его альбом уже полон антилопоподобных зверей. Вот антилопа-папа. Крылья у него, конечно же, совсем большие. А это — антилопа-мама. Какие у нее красивые витые рога! Глаза у антилопыпапы добрые-предобрые. Он очень любит антилопу-маму и своих детенышей. Чуть поодаль, на поляне, резвятся крылатые антилопчики. Они играют в прятки — то взлетают на ветки деревьев, то снова спускаются на землю. Они такие счастливые! А крылья Камал пририсовал им для того, чтобы они могли взлететь высоко в небо, если на них вдруг набросится враг.

Камал один. Ах, если бы мама могла купить ему братишку…

— Что это ты все время одних и тех же уродов рисуешь? Хочешь быть художником — учись изображать то, что видишь. Вот хотя бы нашу машину. Ну же, нарисуй так, чтобы я ахнул от восторга…

От отца исходит какой-то горький запах. Камала начинает подташнивать, и он слегка отодвигается от отца.

— Ты почему уходишь от меня? — начинает придираться отец. — Ну-ка, ответь: кого ты больше любишь — меня или маму? А? Меня, да?..

И так каждое утро. И каждое утро Камал с нетерпением ждет, когда отец уйдет на работу.

Вот и сегодня он трижды повторил свой вопрос:

— Так кого же ты больше любишь, а?

Камал молчит. Что он может ответить? Скажет, что сильнее любит маму получит затрещину. А обманывать он не привык.

Отец начинает свирепеть:

— Ну, ты, мальчишка! У тебя ведь все есть, разве не так? Чего ни пожелаешь — я все покупаю немедленно!.. Так почему же ты воротишь от меня нос? Один только раз я тебя ударил, а ты, неженка, не можешь мне теперь этого простить?! Да знаешь, сколько я в детстве нахватался подзатыльников… Ну и что с того?!

Камал начинает мямлить, заикаясь:

— Я люблю, я… и маму, и… и…

— Не-е-ет, ты мне все-таки скажи, кого больше любишь?

А Камал опять молчит.

— Что молчишь, как истукан?! — ярится отец. — У-у, мамашин выкормыш!..

Обозленный, он уходит на работу.

…В то утро за окном было холодно и по-зимнему неуютно. Вдруг дверной звонок затрещал, громко, протяжно. Камал, протирая сонные глаза, разбудил маму:

— Мама, вставайте, кажется, папа пришел.

Мать проснулась и торопливо побежала во двор.

Камал направился за ней, ежась от холода. Вот с грохотом упал крючок. А потом отец, едва переступив порог; вдруг изо всех сил ударил жену По лицу. Та отшатнулась.

— Почему вы бьете маму?! — отчаянно крикнул Камал, вцепившись в рукав отцовского пальто.

«Какой страшный у папы взгляд…» — успел подумать мальчик, и в тот же миг от сильной пощечины перед глазами у него вспыхнули искры..: И он провалился в бездну.

…Очнулся Камал в постели. Мама сидела рядом, и слезы катились по ее щекам. Рядом, нахмурившись, стоял отец. Камал почувствовал у себя на лбу липкую давящую повязку. От сильной головной боли его вдруг стошнило, и мальчик снова потерял сознание…

Две недели пролежал Камал в больнице. Несмотря на то, что на дворе стоял январь, отец каждый день приносил ему свежие фрукты. Мама их тщательно мыла, чистила, а Камал съедал все это с удивительным аппетитом. Но иногда сердце мальчика неожиданно переполнялось щемящей грустью, и он тихо плакал.

Камал ел принесенные отцом яблоки, груши, гранаты и начинал себя ненавидеть. Он думал, думал и не понимал, как могли столько лет вместе прожить его отец и мама. Особенно не мог понять ее.

От отцовского удара Камал отлетел, как перышко, и ударился головой о ворота. Хрустнула черепная кость. И с того времени Камалу снятся удивительные сны. Он стал летать с крылатыми антилопами, которых рисовал. А после они ему снятся по ночам… Может быть, кто-то из его предков был художником, а кто-то ясновидцем? А еще один далекий предок наверняка жил у моря. Потому что перед глазами у Камала всегда стоит кромка морского берега с набегающими на нее волнами прибоя.

После того как Камал перенес сотрясение мозга, он приобрел какую-то необъяснимую способность видеть прошлое. В нем проснулось универсальное, соединяющее с духами предков, Великое Сознание. Сам Камал осмыслить этого не мог, и все происходящие в нем перемены воспринимал как нечто естественное. Да и как мог это осознать маленький ребенок…

Камал полюбил ночи. Дни казались ему бесконечно длинными и тяготили. В дневные часы он особенно остро чувствовал одиночество. Были каникулы, но ему не хотелось выходить на улицу, не хотелось играть с мальчишками, которые, наверное, давно о нем позабыли…

Мать Камала — портниха. Она часами сидит за машинкой, чтобы вовремя выполнить заказы клиентов.

Она очень довольна покладистым характером сына.

Ведь он всегда рядом с ней, вечно занят рисованием.

А когда не рисует, часами наблюдает за рыбками в аквариуме. Он всегда рядом, всегда вовремя поест.

И мать довольна.

Вот и сейчас Камал не может отвести взгляда от рыбок за стеклом. Им так хорошо, думает он, они плавают, резвятся. Вот эта, красная рыбка похожа на принцессу. С яркими мечами-плавниками, она плавает легко и гордо и совсем не причиняет неудобства собратьям. А вот другая рыбка — телескоп. Так ее, наверное, прозвали за то, что у нее выпуклые глаза.

«Мир этих рыбок… Как он, спокоен… — подумал Камал. — И никто там не кричит, не бранит… никогда…»

«Ты хочешь стать рыбкой?» — спросил его неизвестно откуда раздавшийся голос. Камал вздрогнул, огляделся. Кто это? В комнате кроме него самого вроде бы никого нет… И тогда мальчику показалось, что хозяин неизвестного голоса находится в нем самом. Не раздумывая, Камал ответил: «Да!»

Из груди мальчика вырвался стон. По всему телу пробежала мелкая дрожь. Камал вдруг перестал чувствовать свой вес. Он ощутил приятную прохладу воды и вдруг понял, что плывет. Да да, плывет. Вот он уже проскользнул сквозь водоросли и приблизился к телескопу.

Рыбка с выпуклыми глазами почему-то вела себя беспокойно. Она нырнула на дно аквариума, расшвыряла в разные стороны камушки, выискивая червячков.

Рыбка с мечами-плавниками тоже почувствовала голод. Она схватила червячка, которого с другого конца сжал губами телескоп, откусила и быстро проглотила.

Разозлившийся телескоп погнался за меченосцем. Тот спрятался в водорослях и застыл, широко разинув рот.

Потом губками дотронулся до нежных водорослей. Но вкус листочков меченосцу не понравился, и он, слегка шевеля плавниками, снова поплыл вперед. Меченосцу вдруг стало скучно: ни одной рыбке не было до него дела…

Голос мамы заставил Камала вздрогнуть.

— Камалджан, сынок, что с тобой? Вставай, обед уже остыл.

Камал долго мешал ложкой машевый суп, глядя в пространство перед собой. Внезапно его осенила мысль: а что если как-то повлиять на отца? Ведь сумел же он, пусть и на одно мгновение, превратиться в рыбку.

Вон она, с мечами-плавниками, теперь глядит на него недоуменно через стекло аквариума. Она, наверное, до сих пор находится под воздействием воли Камала…

И мальчику так захотелось, чтобы отец скорее вернулся с работы. Он даже стал мысленно звать отца.

И отец в самом деле вернулся рано. Мать хлопотала на кухне, поэтому, когда прозвучал звонок, попросила Камала: — Сынок, у меня руки в муке: отвори ворота — видать, папа вернулся.

Камал пошел открывать.

Отец поставил машину в гараж и окликнул сына: — Камал, я тебе кое-что принес, поди-ка сюда!..

Камал подошел, пронзительно глядя на отца. Вдруг у того задрожали руки. Коробка упала, и содержимое ее — детали конструктора — рассыпалось по земле. Богатырского сложения мужчина едва доковылял до скамейки и, обессиленный, опустился на нее. Он почувствовал, что под пристальным взглядом сына, начинает тонуть в водовороте воспоминаний…

Вот Хуснора кормит грудью маленького Камала.

Насытившись, младенец игриво бросается к отцу, вскрикивает и, снова поворачивая головку к груди матери, хватается за нее пухлыми ручонками…

— Папочка, подержите его, пожалуйста. Мне нужно постирать, — просит Хуснора.

Сильные отцовские руки подхватывают крошку…

Сверкая глазками, малыш тянется к отцу…

Время словно отступило назад…

А Камал все смотрит на отца, и глаза его горят непонятным огнем.

…Почему я стал пить, думает отец. Ах, да, деньжата завелись, ведь я был назначен на хорошую должность…

Подхалимы так и норовят напоить меня, устраивают пиры для своей выгоды. Потом привозят меня, пьяного, домой. А в багажнике машины оказываются подарки, дорогие напитки… Я так ударился в пьянство, что совсем перестал думать о жене, о единственном сыне…

Но почему Камал так не любит меня? Что с ним?

Неужели до сих пор не может простить меня за тот случай?.. Почему, ну почему он так пристально смотрит на меня?..

Отец напрягся, силясь освободиться от цепкого взгляда сына, и из последних сил прохрипел:

— Хуснора, слышишь, Хуснора! Скорее сюда! Здесь что-то неладное…

Хуснора выбежала из дома, на ходу вытирая руки о фартук.

— Ой, отец, что с ним?! Камал, сыночек, что с тобой, родненький?..

А Камал стоял, покачиваясь, и все не отрывал пристального взгляда от отца. Вдруг мальчика затрясло, на побледневшем лице появились крупинки пота, нежные пальцы сжались в твердые кулачки.

Отец испуганно поднес ладони к глазам Камала и стал ими водить перед лицом сына то вверх, то вниз.

Но взгляд мальчика был устремлен в одну точку. В следующую секунду Камал вдруг ничком упал на землю.

Глаза выкатились, руки и ноги скрючились, и он, как-то сразу обмякнув, вытянулся во весь рост.

Подавленный отец подхватил на руки маленькое тело сына, отнес в дом и бережно уложил в постель.

Мать, чтобы не разрыдаться, зажала ладонями рот.

Камал обессиленно взглянул на отца, перевел замутненный взор на мать и увидел людей, между которыми не было ни единой искорки любви. Мальчик отвернулся и остановил взгляд на аквариуме. Глаза его совсем потускнели. Вдруг дрожь опять пронзила его тело, глаза мальчика стали закатываться. Он, задыхаясь, ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Рыбка-меченосец, раскрыв ротик, удивленно и с каким-то ей одной понятным сожалением смотрела через стекло аквариума на два плачущих существа, так и не сумевших опереться друг на друга, не попытавшихся понять друг друга даже в их большом горе. Потом она отвернулась и стремительно ринулась в гущу слегка подрагивающих водорослей.

Сахиба Абдулаева

Модель обожания

Светлая ночь. Прожекторы по краям хлопкового поля светят, словно звезды. Тишину нарушает передвигающийся робот — сборщик хлопка. За спиной машины, убирающей одновременно с двадцати грядок — чистая земля. В междурядье проложены эластичные трубы. По одним поступала вода для капельного орошения, по другим — собранный роботом хлопок отправлялся на автоматический хлопкоперерабатывающий завод.

…Дильноза сидела в центре управления станции с экранами кругового обзора и следила за ходом уборки. Дильноза подняла глаза на ночное небо. Яркая звездочка струила голубоватые лучи сюда, за миллионы километров, предназначая их Дильнозе и ее товарищам. Девушке стало тоскливо.

Она вспомнила далекое свое детство. Вспомнила, как выращивали хлопок прежде, примитивный способ его сбора… А как они в студенческие годы ездили на уборку хлопка. Теперь смешно и грустно думать об этом: в одной руке — тяжеленный тюк с постелью, в другой — внушительная сумка с продуктами… Проводы матери, прижимавшей ее к груди, напутственные слова… Да, как все изменилось в последние восемь лет после изобретения вот этого чудо-робота…

Изменилось… Только вот матери давно уже нет. На глазах девушки навернулись слезы…

Дильноза Отправилась в эту пустыню, чтобы забыть горечь утраты, а заодно забыть тех, кто однажды сделал ей больно. Тогда же она решила никогда не выходить замуж и заняться добрыми делами на благо всего человечества. И вот уже несколько лет Дильноза работает на экспериментальной станции с автоматической системой управления сбором хлопка — АСУСХ.

…В последнее время Дильноза, следя за ходом уборки, стала испытывать какое-то непонятное беспокойство. С каждым днем темп работы робота-сборщика почему-то замедлялся. Коробочки хлопка раскрыты равномерно, и число их на каждом кусте одинаково.

Так в чем же дело?.. К тому же, если бы даже одна из резиновых рук сборщика потеряла способность снимать хлопок, сработала бы сигнализация. Но она молчала.

И вот что еще странно: руки робота выделывают какието несвойственные им движения… Как будто что-то ищут. А ведь робот многие годы работал по единой программе и даже наполовину не выработал свой ресурс. И совсем уже непонятным было то, что сборщик выкидывал такие штучки именно в дни дежурства Дильнозы — она специально уточняла у коллег. Как объяснить все это начальнику станции Садыку Даминовичу, когда компьютер подобьет результаты сбора за месяц…

Словом; Дильноза была в полной растерянности.

А сборщик, судя по изображению на экране, опять начал свои нелепые манипуляции. И тогда Дильноза решила выйти из помещения станции и понаблюдать работу робота прямо в поле. В считанные минуты эскалатор доставил ее прямо в поле. Дильноза остановилась: метрах в пяти от робота-сборщика и стала внимательно наблюдать за его работой.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Все десять пар рук сборщик протянул навстречу Девушке, остановился и странно завибрировал. Из его разговорного устройства раздался не обычный механический голос, а незнакомое Дильнозе сдавленное бормотание: — Уйдите, Дильноза… Лучше уйдите… Лучше уйдите…

Эти слова сборщик повторил раз десять, причем они сопровождались такой нелепой сигнализацией на внешних датчиках робота, которая не поддавалась никакой расшифровке.

Ошеломленная девушка застыла на мгновение, потом в испуге побежала к модулю управления по хлопковым грядкам, совершенно забыв про эскалатор.

А робот не унимался: — Лучше уйдите!.. Лучше уйдите!.. — вещал он вслед бегущей Дильнозе.

На полпути до модуля девушка на бегу оглянулась и в этот же момент споткнулась обо что-то, потеряла равновесие и упала. Она тут же попыталась встать, но сильная боль пронзила колено. И в эту же минуту кто-то взял Дильнозу за руку.

Дильноза испуганно вскрикнула и увидела своего начальника. Ей стало неловко. А он помог ей подняться и заговорил первым: — Я случайно зашел в отсек управления и все видел.

— Робот остановился, — ответила девушка виновато. — Вот я…

— Не волнуйтесь, — перебил он. — Обязательно найдем неисправность. А сейчас идемте на станцию.

Когда они вошли в отсек управления, Садык Даминович посадил Дильнозу в кресло и осмотрел ее колено.

— Э, да вы крепко ушиблись, — констатировал он. — Ничего, сейчас мы вас вылечим. А вот бледнеть так не надо! — Садык Даминович скептически глянул на Дильнозу. — Неужели робот вас так напугал?

— Немного, — упавшим голосом призналась девушка. А перед глазами снова ожила неприятная картина: сборщик с тянущимися к ней длинными руками, странное его бормотание.

— Что же он вам говорил? — полюбопытствовал Садык Даминович.

Вместо ответа Дильноза схватилась за колено… По лицу ее пробежала гримаса боли.

— Сейчас, сейчас, — спохватился начальник станции и вышел в соседний отсек. Проводив его грустным взглядом, девушка предалась размышлениям.

«Странно, — думала она. — Откуда на поле появился Садык Даминович? Говорит, зашел в отсек, когда меня не было… Но ведь на моих дежурствах он никогда в отсеке не появлялся. Или на этот раз он решил подшутить надо мной и дал роботу какую-то команду?.. Нет, нет, Садык Даминович не мог этого: сделать. Он очень серьезный человек. Да и разница в возрасте между нами… Хотя, пятнадцать лет — так ли уже это много? Но я-то в его присутствии чувствую себя едва ли не школьницей. Еще бы — светило науки!.. А как он не хотел брать меня на свою станцию. Вежливенько так, чересчур вежливенько, говорил: „Мне не нужны нежные девушки! Там требуются крепкие мужики и настоящие инженеры, которые могут управлять роботами. Работа в Кызыл-кумах — не увеселительная прогулка для молоденьких тури сточек!..“ Хорошо, профессор Аюпов заступился за меня: „Вы недооцениваете мою ученицу… В ней много энергии, а знаний — всем бы столько… И если я кого-то рекомендую, так уж поверьте, не за красивые глазки Уж вы-то должны это знать лучше других: сами ведь были моим учеником“.

А каким требовательным оказался Садык Даминович вовремя работы на станции. При малейшей ошибке Дильнозы так горячился… И откуда в нем столько строгости? Кто-то из сотрудников станции говорил, что однажды ему изменила жена. С женой Садык Даминович разошелся, но с тех пор как будто не любит женщин… Да, наверное, не любит: ко мне всегда относится холодно, а в последнее время так откровенно стал меня сторониться, что…»

Начальник станции бесшумно появился в дверях с биопластырем в руке.

— Давайте помогу, — нарушил он мысли девушки.

— Я сама.

— Воля ваша… Значит, вы бегали с роботом наперегонки?.. — Садык Даминович улыбнулся.

«А ведь, когда шутит, он становится… добрым», — с удивлением отметила Дильноза.

— Так, значит, вы не поняли, что произошло… — задумчиво произнес Садык Даминович.

— Я… Я… — Дильноза не знала, что и ответить.

— Тогда вот что, — прищурился Садык Даминович. — Я вас сейчас подменю. Отдыхайте, а потом проверьте блок памяти робота. Может быть, в нем какаято неисправность?.. До свидания!

— До свидания! — с благодарностью кивнула девушка и отправилась к себе в комнату.

На другой день Дильноза собралась досконально проверить блок памяти робота. Для этого ей необходимо было изучить всю информацию, записанную на минидискеты. Дильноза работала уже несколько часов, когда ее внимание привлекла надпись на одной из них: «Модель обожания»…

Совсем недавно для усовершенствования робота в его искусственное сознание была внесена дополнительная программа. С ее помощью роботу решили привить любовь и уважительное отношение к выполняемой работе, а также и хозяину — человеку. Иными словами, в память сборщика были внесены новые команды. Эта информация, закодированная с помощью сложных математических формул, переводилась и располагалась примерно так: «Я должен использовать все свои возможности для сбора высокого урожая!», «Я соберу урожай, который очень нужен человеку!», «Я должен всегда служить на благо человека!», «Человек всегда достоин уважения и любви!», «Я друг человека и обожаю его!»

Математические формулы этих постулатов, как выяснила Дильноза, создал Садык Даминович. Но здесь же были и другие формулы, настолько сложные, что Дильнозе никак не удавалось перевести их на простой человеческий язык. Их тоже составил Садык Даминович. Тогда Дильноза вставила минидискету в компьютер и нашла в программе нужное место…

Экран засветился. Сначала на нем появились длинные формулы, потом показался нужный Дильнозе текст, Дильноза всмотрелась внимательно. Вот это да!

Что ж, Садык Даминович в самом деле замечательный ученый. Ввести в программу робота газели Навои, стихи Пушкина о любви — кому такое придет в голову!

Понятно, он хотел, чтобы робот лучше представлял, что это такое «любить», «обожать».

Ну а эти строки?.. Их Дильноза не встречала никогда. Кто их автор?

Ничего-то не значу в твоей я судьбе,

Сколько в вихре дорог ни скитался…

Этой ночью хочу я присниться тебе.

Только ты не пугайся.

Извини, что нарушить хочу твой покой:

Ты ведь сердце мое истерзала…

Это, чувства клокочут весенней рекой,

Нету им-ни конца, ни начала!

Она еще раз внимательно перечитала оба четверостишия. Стихи явно современные. А может быть… Нет, не может быть… Девушку охватило волнение. Неужели… это Садык Даминович тоже сочиняет стихи… Внутри у человека… Внутри… Вот и она когд-то давно любила одного красивого парня. Из-за него совершенно потеряла покой. Но ее мать невзлюбила Асада. Она считала потенциального жениха дочери бездарью, попавшим в аспирантуру только по знакомству. Но Дильноза оказалась упрямой. И отстояла свое право любить. И мать Дильнозы наконец сдалась. Дала согласие на свадьбу дочери. Только требовательная женщина поставила условие: свадьба должна состояться через десять месяцев — когда Дильноза окончит учебу…

Вскоре мать внезапно и опасно заболела. Отец Дильнозы срочно положил ее в больницу. Но было поздно…

После смерти матери Дильноза стала какой-то рассеянной, совершенно сникла. А тут последовал еще один удар судьбы: девушка возвращалась из института, и ее сбила машина. Она пролежала в больнице несколько месяцев. Асад часто навещал ее… Но как-то он пришел в палату со своей матерью, а потом пропал.

Видимо, будущая свекровь испугалась, увидев больную, исхудалую, бледную девушку. А может, Асад разлюбил ее?..

Дильноза вышла из больницы с еще не совсем залеченными ранами. Дома ее встретила чужая женщина. За то время, что девушка отсутствовала, квартира их сильно изменилась. В доме появилась стильная мебель. Оказывается, отец вместе с новой женой сдал в комиссионный магазин спальный гарнитур — часть приданого матери, память о годах, когда она была невестой. В тот же вечер после ужина, когда мачеха ушла на кухню помыть посуду, отец, как бы оправдываясь, вздохнул, — Ты, доченька, не обижайся на меня. Так нужно было.'И принял я это решение только ради тебя. Если не будешь называть эту женщину матерью, то хотя бы называй сестрой… Она медик. Поможет тебе.

Женщина, как могла, старалась быть внимательной к Дильнозе. И все-таки она не заменила мать. Хотя и с большим трудом, но девушка все-таки окончила институт. Распределительная комиссия направила ее в научный центр, в котором когда-то работала мать Дильнозы.

На новом рабочем месте, казалось бы, душевная рана девушки должна была зажить, но она нет-нет, да и давала знать о себе. И все-таки жизнь медленно брала свое. Бледность постепенно исчезала с лица Дильнозы. Пришло время и, бросив трость, девушка стала ходить легко и свободно, как раньше. Только вот сердце, казалось ей, превратилось в осколочек льда.

С каждым месяцем Дильнозе становилось все тягостнее жить на отцовской квартире, видеть чужую женщину, заменившую отцу жену… И Дильноза решила все бросить и уехать куда-нибудь далеко-далеко.

Однажды ее вызвал к себе профессор Аюпов и сказал:

— Доченька, ты совсем не похожа на свою мать. У Дильфузы Каримовны было горячее сердце. А ты почему-то никак не решишься отбросить свои болячки. Послушай совет много повидавшего на веку человека: если сейчас не возьмешься засучив рукава за дело, потом будет поздно…

Этот короткий разговор до глубины души задел Дильнозу. И она заставила себя полностью отдаться работе. Собрала биографию о новейших методах выращивания хлопчатника, занялась изучением ряда связанных с ними вопросов. Особенно ее заинтересовала информация о создании автоматической системы управления сбором хлопка — АСУСХ. Тогда же Дильноза впервые увидела фотографию Садыка Даминовича — автора и создателя этой системы. Фотография этого нестарого еще человека с посеребренными висками, глядевшего серьезно, почему-то запечатлелась в памяти… Впрочем, к чему кривить душой, несмотря на всю строгость и холодность, он нравится Дильнозе и сейчас…

Дильноза тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие мысли. Она еще раз взглянула на экран компьютера, где отчетливо виднелся текст последнего стихотворения. Взглянула — и… не поверила своим глазам!

Так вот почему робот вел себя так странно. Как, оказывается, все просто. И авторство Садыка Даминовича — бесспорно… И как чудесно, что оно бесспорно!..

В правом верхнем углу экрана, над текстом стихотворения стояло набранное мелким шрифтом посвящение, которого девушка до этого просто не заметила.

Посвящение было коротким — «Дильнозе».

В дверь постучали. Дильноза растерялась, засуетилась, быстро выключила компьютер. Садык Даминович, не дождавшись приглашения, вошел; извинившись за вторжение, взял с компьютера листок — автоматическую запись с экрана, о которой Дильноза от волнения забыла, и стал его просматривать.

Вдруг лицо Садыка Даминовича приняло ошеломленное выражение.

— Боже мой, — сказал он вполголоса. — Боже мой… Модель обожания… Но я же закодировал по привычке… Оно мое… Оно же не должно было попасть в его память… Это ошибка… Почему… почему так вышло?..

Он опомнился, густо покраснел, быстро взглянул на Дильнозу и тут же отвел глаза в сторону.

А она стояла бледная и доверчиво ему улыбалась.

Сахиба Абдулаева

Планета негодяев

Неподалеку от своего дома Джурабай остановился: не хотелось, ох, и не хотелось ему идти в эти давно опостылевшие стены. Взгляд его упал на небольшой обшарпанный ларек, к которому, вдоль тротуара вожделенно тянулась длинная очередь. Люди с какими-то серыми, изможденными, усталыми лицами, что-то купив в крохотном окoшечкe-амбразуре, завoрачивали купленное в бумагу и, сразу повеселев, расходились куда-то по двое или по трое.

Джурабай с надеждой порылся в карманах, достал медяки и потрепанные абонементы. Этого явно было мало. От досады он сплюнул на землю. Вот уж не везет так не везет!.. Голова трещит с похмелья. И голоден он. А тут еще всех денег-двадцать копеек…

Правда, дома на веранде остался вчерашний плов. Но сейчас он, наверное, окончательно испортился под лучами солнца… Эх, вот бы похлебать тарелочку горячей маставы!.. И Джурабай мечтательно хмыкнул и облизнулся.

Он явно не знал, что ему делать и куда пойти.

И вдруг на противоположной стороне улицы он увидел человека, лицо которого показалось ему знакомым.

Человек приветливо помахал Джурабаю рукой и шагнул навстречу.

— Это ты, Джурабай? Надо же как повезло! А то пришел к тебе домой, а дверь заперта… — Он секунду помолчал. — А ведь я специально тебя разыскивал…

— Ах, это ты, Саттарджан! — вспомнил наконец, с кем имеет дело, Джурабай. — Что это ты делаешь на нашей улице?

— Говорю же, к тебе пришел!

— C чего это вдруг?.. Небось, уже директором стал, а?.. Ты ведь, помню, отличным инженером считался.

— Нет, директором еще не стал, — отмахнулся Саттарджан от похвал, — но дела мои, не скрою, идут неплохо…

— Тогда зачем я тебе понадобился?! Или ты хочешь, чтобы я тебе организовал банкет в ресторане? Так меня, должен тебе, сказать, давно уже оттуда… — он замялся подыскивая слово. — Ну, в общем, я уволился.

— Допустим, я об этом слышал, — кивнул Саттарджан. — Слышал и о том, что жена твоя, взяв детей, ушла к матери. Ну да хватит об этом, чего в жизни не бывает… Пойдем-ка лучше ко мне, я ведь тоже живу один.

— Как и от тебя жена ушла? — поразился Джурабай, как-то неожиданно и мгновенно расправляя плечи.

— Да нет, она в Москве, в командировке… Ну так как, идем или нет?

— Н-не знаю… — замялся Джурабай. — А-а выпить у тебя найдется? Ты ведь, помнится, работал на винзаводе? Наверное, носишь потихоньку?.. — Он противно захихикал. — Взял бы меня к себе на службу, а? Как-никак вместе кончали химфак.

Саттарджан еле сдержал улыбку.

— Да, наш химико-технологический…

Он даже как-то посветлел. — Золотая пора юности… Знаешь, я иногда с нежностью вспоминаю те дни, а ты?

— Охота мне душу травить, — буркнул Джурабай.

Но, видно, сказал неправду, потому что сразу же ностальгически произнес: — Да, в те годы мой покойный папаша работал в ресторане… а на занятия… на занятия я ездил на отцовской машине. И собою был недурен — от девчонок отбоя не было. — Он разве что не прослезился. — В деньгах тоже не знал нужды. Вложу в зачетку новенький четвертачок — хорошая оценка гарантирована… А как развлекался! Не было ни одного индийского фильма, который я бы не посмотрел. И ходил в кино только с девушками. Ты же знаешь, как они любят такие фильмы! Сплошные слезы… Я сам даже плакал однажды… Да, незабываемая пора!.. Э, тебе этого не понять. Ты же, сухарь, все время проводил в библиотеках…

Саттарджан ничего не возразил и улыбнулся.

— Вот и пришли, — сказал он и, поддерживая за локоть Джурабая, подтолкнул его к подъезду большого девятиэтажного дома.

Поднявшись на второй этаж, Саттарджан протянул к двери руку-и вдруг дверь сдвинулась вбок и бесшумно вошла в стену.

Джурабай от удивления открыл рот.

— Входи! — подтолкнул его Саттарджан.

Когда они прошли внутрь, дверь снова встала на свое место. В прихожей Джурабай растерялся еще больше. Распахнулись дверцы шкафа для обуви, и пара шарниров с резиновыми присосками на конце потянулась к его ботинкам. Быстренько расшнуровав и сняв их, «руки» начали протирать обувь. Другая пара «рук» оттянула его носки, опрыскала ноги чем-то приятно пахнущим и пододвинула домашние тапочки. Тоже самое «руки» проделали с Саттарджаном.

— Браво, не зря мы тебя называли изобретателем, — восхитился Джурабай. Надо же, все автоматизировано. Жена, наверное, от безделья дома мается, не так ли?

— Нет, дружище, не угадал, — покачал головой Саттарджан. — Это все придумала Санобар. А с моей работой познакомишься позже. Пока же иди помой руки, а я тем временем что-нибудь приготовлю поесть…

Когда Джурабай вошел в гостиную, ему в глаза сразу же бросился стоявший в углу бар-холодильник.

— Товарищ изобретатель, — заискивающе обратился он к бывшему однокашнику. — Не найдется ли у вас чего-нибудь такого… Ну, со звездочками…

— Найдется, найдется! — засмеялся хозяин дома.

— По мне… — и армянский коньяк сгодится, — выжидающе сощурился Джурабай.

— Найдем и получше, — улыбнулся Саттарджан, встал и вышел на кухню.

Спустя некоторое время он внес на подносе дымящуюся дымламу. Водрузил угощение на стол.

— Смотри, ну, фантастика, — восхитился Джурабай, распробовав угощение. И всего за каких-то полчаса… А пахнет-то как!.. Ну, — он возбужденно потер руки, — неси скорей что-нибудь покрепче.

— Подожди, — опять усмехнулся Саттарджан. Давай прежде немного подзаправимся… Мои напитки, Джурабай, очень крепкие. Их нельзя пить на голодный желудок.

— Ну тогда дай хоть взглянуть на них! — взмол ился Джурабай, пережевывая пищу.

Саттарджан потянулся к бару, нажал на кнопкуи бар распахнулся. Глаза Джурабая алчно заблестели.

— Ну, молодчина! Такого богатства мне Не приходилось еще видеть…

И вправду, здесь было на что посмотреть.

В красивых бутылках разных форм и оттенков притягательно сверкали многочисленные напитки. Джурабай, забыв про еду, принялся читать этикетки:

— «Вдохновение»… Гм-м, это, наверное, для поэтов?

— Угадал, Писатель или поэт, выпивший этот напиток, избавится от необходимости ждать озарения. Новые мысли будут приходить ему в голову сами собой.

— «Здо-ро-вье». Нет, этот голубой напиток, пожалуй, мне не подходит. Он, наверное, для медиков… Постой! А вот этот… «Полет», цвет-то у него почти коньячный! Плесни-ка мне его…

— Молодчина! — похвалил Саттарджан. — Я и сам хотел его тебе предложить. Выпив, ты почувствуешь необычную легкость. Тебе кажется, будто ты паришь в небе, как птица. Да что я распинаюсь, лучше попробуй, а я выпью, пожалуй, вон ту, лимонную!..

Первый фужер Джурабай поднял за здоровье друга и пожелал ему и в дальнейшем готовить такие же прекрасные напитки, ну и, конечно, почаще приглашать его, Джурабая, к себе. Второй тост предложил Саттарджан — за здоровье Джурабая и его семейное счастье.

Когда же наполнили третий бокал, Джурабай хотел что-то сказать, но язык словно онемел, и он выпил молча…

И вдруг… он почувствовал, как кресло валится изпод него. Еще мгновение — и он очутился в небе. Какая-то непонятная сила уносила его от Земли с огромной скоростью… Только и успел Джурабай испуганно крикнуть:

— По-мо-ги-те! У-ле-таю!..

— Не бойся, Джурабай, я с тобой! — услышал он голос друга. — Возьми себя в руки! Все уладится, вот увиди-ишь!..

— Саттарджан, ты где?! Я не вижу тебя, Саттарджан!..

Но никто ему больше не ответил. Несмотря на сплошную темноту, Джурабай испытывал ощущение полета. Наконец впереди стало светлеть, и он внезапно очутился на… он сам не понял, где очутился, но облегченно вздохнул: «Слава богу», — сделал несколько шагов по зеленой лужайке и вдруг обнаружил у себя за спиной… пару крыльев. Сложив их, как это делают птицы, Джурабай боязливо огляделся по сторонам.

О чудо! Перед ним раскинулся настоящий райский сад. Среди цветущих клумб, изумрудных газонов в легком танце кружились прекрасные девушки в прозрачных одеяниях. Играла музыка. Струились фонтаны.

«Чу-де-са! — подумал Джурабай. — Похоже, я отдал концы и попал прямо в рай… Коньяк Саттарджана оказался слишком крепким… Ах, бедный друг!.. Он горько вздохнул. — Хотел мне сделать приятное, а теперь, наверное, его таскают по судебным инстанциям. И жена моя, Захро, вместе с детьми оплакивает меня… Как, однако, получилось нелепо. Ведь я был еще молод и мог совершить много хорошего… Эх, что поделаешь… Но и то уже хорошо, что очутился я не где-нибудь, а в раю!»

Смирившись, Джурабай направился к большим воротам сада, окруженного решеткой. И только было хотел войти в него, шепнув хвалу аллаху, как кто-то большой и сильный подхватил его сзади за локти и понес куда-то. Над головой тут же снова замигали звезды, складываясь в незнакомые созвездия. Но вскоре Джурабай вновь почувствовал под ногами твердь.

Он, даже не успев осмотреться, возмущенно закричал:

— Где я?! Почему меня привезли сюда?!

— Веди себя спокойнее! — прогремел в ответ суровый голос. — Ты на планете негодяев. Здесь отбывают наказание люди, погрязшие в пьянстве и лжи…

Услышав этот властный голос, доносившийся сверху, Джурабай сжался от испуга, ожидая чего-то таинственного и страшного.

— Посадите виновного на скамью! — раздался все тот же голос.

И снова кто-то невидимый подхватил Джурабая и усадил на высокую скамью. Джурабай зажмурил глаза, словно пациент стоматолога, которому вот-вот должны удалить зуб. Он долго ждал, что же произойдет дальше. Наконец не выдержал, открыл один глаз, потом — второй и несмело оглянулся. О, аллах! Рядом с ним на скамье находился… его школьный друг Вахид. Он в страхе царапал себе лицо и громко выкрикивал: — Простите меня, простите, матушка! Вы так болели, а я, скотина, часто приходил домой выпившим, дебоширил, нарушая ваш покой. И вот… Из-за меня вы прежде времени покинули мир земной. И в этом виноват я, только я!.. Нет, нет мне, матушка, прощения…

Джурабай взглядом хотел напомнить Вахиду, что они знакомы, но сосед по скамье, занятый собой, принялся закатывать глаза к небу и что-то молитвенно шептать.

Сверху опять донесся страшный голос: — Взгляни на волшебное зеркало! И чем быстрее осознаешь свои грехи, тем лучше же будет для тебя!..

Следуя совету Невидимого, Джурабай уставился на возникший неведомо откуда перед ним экран. И вот на экране возник их многоэтажный дом, тополя, под окнами, детская площадка. Вот в том углу двора старший сын с друзьями гоняет мяч. Чуть поодаль играют дочери Джурабая. В это время на пятом этаже распахнулось окно, и в нем показалось осунувшееся, изможденное лицо жены. Она позвала детей на обед… Вот уже на экране их квартира, задумалась о чем-то, сидя за столом, опечаленная Захро…

— Мамочка, когда вернется наш папа? — теребит за платье младший сын.

— Ешь аккуратно, не пролей суп… Сейчас он должен прийти.

— Мама, он и сегодня придет пьяный? — спрашивает хмуро старший сын.

— Не знаю, сынок, не знаю… — горестно вздыхает Захро, и в уголках ее глаз появляются слезинки.

— Если он вас еще раз обидит, я выгоню его из дома, — говорит старший сын-боксер, сжимая кулаки.

— Не говори так, сынок! Нельзя поднимать руку на отца. А вот, кажется, и он сам пришел…

Джурабаю слышно, как кто-то неистово пинает дверь.

— Откройте, откройте, говорю! — разносится хриплый голос. — Кто дома?! Почему не открываете?!

— Сейчас, сейчас, да что с вами?.. — суетится побледневшая Захро.

— Кто был дома, а?.. Почему, змея, не отвечаешь?..

— Ну и странный же вы!.. Да кто здесь может быть, кроме ваших детей?..

— Тогда почему сразу не открыла, почему?! — покачиваясь, Джурабай подходит к жене и бьет ее по лицу. Захро громко вскрикивает и закрывает лицо руками. Плачет дочь. Старший сын бросается на отца, пытается скрутить ему руки. Средний с испугу лезет под стол. А Джурабай, пытаясь освободиться от материного заступника, негодующе шумит:

— Ка-ак?! На родного отца-руку!.. Да я тебя, стервеца… — он вырывается из цепких объятий, хватает со етула ремень и хлещет им сына. Жена молча пытается помешать Джурабаю, но сильный удар ремнем достается и ей. Она кричит от жгучей боли…

До этого места Джурабай еще как-то крепился, но вдруг не стерпел, громко зарыдал:

— Прости меня, Захро, прости! Это я, выходит, во всех твоих болезнях виноват… Да, да, я знаю теперь, что ты постоянно думала о наших детях, хотя давно ненавидишь меня… Только ради детей продолжаешь считать меня своим мужем…

Теперь Джурабай тоже впал в то состояние, в котором находился его сосед. Он клялся даже, что больше не будет пить ни грамма, умолял простить его и, схватившись за голову, стал биться в истерике. Сверху опять послышался знакомый голос:

— Налейте же виновнику напиток «Огонь»! Пусть за свои грехи испытает муки ада!..

— Не буду пить! Не буду-у-у! — истошно заорал Джурабай, но чьи-то сильные руки насильно влили ему в рот какую-то неприятно пахнущую жидкость. Через минуту-другую Джурабаю показалось, что ему в рот налили бензин, а потом подожгли. Перед глазами его все запылало…

— Горю, горю! Спасите! — закричал он. — Воды, воды!

…Когда Джурабай открыл глаза, то долго не мог понять, что с ним и где он находится. И вспомнил, только увидев улыбающегося Саттарджана с пиалой зеленоватого напитка в руке.

— Вот, утоли жажду, — протянул он пиалу.

— Нет, нет! — испуганно замахал руками Джурабай. — Уберите с глаз долой! — и он лихорадочно выскочил на кухню, где тут же наклонился к крану и жадно прильнул к холодной струе.

— Голова не болит? — заботливо спросил вошедший Саттарджан.

— Б-р… Немного… Но сейчас уже лучше, — потряс головой Джурабай. Скажи, Саттарджан, ты тоже видел мои переживания?

— Нет, я же не пил тот эликсир, который пожелал ты…

— Какой еще эликсир?.. Так, кажется, понимаю… Выходит какая-то жидкость способна вызвать такой кошмар? Уму непостижимо!

Саттарджан, минуту помолчав, ответил: — Это — эликсир совести. Он оказывает на человека очень необычное действие: сначала вызывает возбуждение нервной системы, а потом восстанавливает в памяти давно пережитое. Главная же особенность эликсира заключается в том, что он помогает человеку трезво взглянуть на себя со стороны и увидеть низменность своих поступков, совершенных на почве алкоголизма.

Глотнув из пиалы какой-то свой, особый, напиток, Саттарджан задумчиво продолжил:

— Если помнить, в год окончания нашей учебы, в стране были приняты крутые меры против пьянства. Тогда среди специалистов по изготовлению вина, наших коллег, оказалось много таких, кто тут же переменил профессию. А однажды я со старшим братом смотрел телевизор. Выступал один из председателей колхозов. Он гордо заявил: «Отныне я не поставлю на винзаводы ни одного грамма винограда». Словом, многие подумали, что моя специальность уже никому не нужна. И брат тоже посмеялся надо мной.

— Эй, Саттар, выбрасывай свой диплом! Устраивайся на другую работуиначе тебе конец!

Слова брата задели меня за живое. Я-то хорошо понимал: не так-то просто будет покончить с пьянством, тут одних постановлений маловато. И я решил, с пьянством буду бороться по-своему: создам такие напитки, от которых бы человек чувствовал себя превосходно, забывал, что такое «пить» и брался за добрые дела…

Сколько пришлось проделать опытов, чтобы приготовить «Полет»…Этот напиток я испытал на себе.

Пока определял дозировку, чуть было с ума не сошел, хотя пристрастием к выпивке никогда прежде не грешил… К счастью, все завершилось благополучно. Надо сказать, что напиток действует особенно эффективно, если в лечении принимает участие вот этот аппарат.

Его изобрела моя жена и назвала «Волшебной шапкой». Аппарат способствует созданию акустических эффектов, органично взаимодействующих с мысленными видениями того, кто находится под воздействием эликсира. Санобар — инженер по микроэлектронике.

Скоро в соавторстве мы будем защищать нашу научную работу.

Саттарджан налил в пиалу немного из бутылки без наклейки и подал Джурабаю.

— Попробуй вот это. У тебя поднимется настроение, и ты почувствуешь прилив бодрости. Выпей немного — и все встанет на свои места. Кстати, изготовлено из белого кишмиша…

Джурабай выпил и от удовольствия закрыл глаза.

Перед его взором возникла Захро в наряде невесты…

И он заторопился домой.

— Ты куда? Подожди! Уже поздно… — стал уговаривать Саттарджан. Переночуешь у меня.

— Нет, нет я пойду, спасибо за угощение… Кстати, скажи честно, ты меня нашел специально или просто воспользовался случайной встречей с потенциальным подопытным кроликом?..

— Знаешь, я от многих слышал, что ты спиваешься. Вот и решил тебе помочь… Ты не обиделся на меня? — спросил Саттарджан, глядя, ему в глаза.

— Что ты!..

Джурабай подошел к своему дому в приподнятом настроении, зная, что завтра пойдет к Захро и будет просить у нее и детей прощения. И обязательно убедит, что все теперь в их жизни изменится…

Сахиба Абдулаева

Посланница судьбы

Севинч больше нет…

Похоже, я потеряла ее. Куда я не ходила, в какие только двери не стучалась в поисках Севинч. Целую неделю прожила в тревоге и беспокойстве.

Неужели ее и в самом деле больше нет?..

С уходом Севинч меня покинули радость, удача, везение. Я чувствую себя такой беспомощной, такой жалкой, словно упустила птицу счастья. А мне нужно поделиться своими печалями — иначе тяжело. Где же ты, Севинч? Где?..

У нее были голубые глаза, каштановые волосы.

Нежная кожа розовела, как цветы персика, а проступающие на щеках веснушки ей очень шли. Никогда не забуду своей первой встречи с этой высокой, стройной девушкой…

В тот день я заработалась, и, когда в спешке собиралась пойти пообедать, кто-то робко постучал в дверь комнаты.

— Входите, открыто! — крикнула я, собирая на столе бумаги.

— Здравствуйте! Я пришла познакомиться с вами, — сказала с порога миловидная девушка, мягко улыбаясь. — Меня зовут Севинч.

Вот как? Севинч?[1] Редкое, однако, по нынешним временам имя…

— Вам оно очень подходит, — сказала я девушке, любуясь ямочками на ее щеках.

— Вы так думаете? — спросила Севинч и рассмеялась.

— А меня зовут…

— Знаю, знаю, Замира Юлдашевна. Мне очень нравятся ваши стихи, перебила она меня немнош восторженно.

— Ах, оставьте, я пишу просто из интереса. А моя основная работа, как видите, здесь, в вычислительном центре. А вы что, тоже пишете стихи?

Севинч не спешила с ответом. Она на миг задумалась и перевела разговор на другое:

— Вы собирались на обед? Давайте поговорим по дороге…

На улице стояла чудесная погода. От свежего весеннего воздуха у меня даже перехватило дыхание.

Голубое небо, нежная зелень первых листьев радовали глаз, празднично и весело было на душе. Только эта удивительная красота почему-то не трогала Севинч.

Девушка шла и, потупившись, говорила мне задумчиво:

— Знаете, с некоторых пор я совершенно не могу читать ваши стихи…

Я удивленно посмотрела на нее. Прочитав в моих глазах недоумение, Севинч отвела взгляд и продолжала:

— Ваши душевные переживания очень мне близки. И слишком меня будоражат… Мне кажется, вашей рукой водят духи…

Она взглянула на меня, будто провинившийся ребенок, совершивший нечто непозволительное, и опять замолчала.

Почему-то у меня по телу пробежала дрожь. Духи?

Какие духи? А кто сама эта девушка? Почему она разыскала меня?.. Чтобы не выдать своего волнения, я сказали, напустив на себя равнодушие:

— А я до сих пор полагала, что пишу сама и не знала, что меня кто-то заставляет это делать…

Севинч замедлила ход и торжественно заговорила:

— Сегодня ночью подольше смотрите на звезды. Когда самое яркое светило будет в зените, вам покажется, что маленькая и неяркая звездочка рядом с ним подмигнет вам. Некоторое время не отрывайте от нее взгляда. И вы почувствуете, как в вашей душе родятся, удивительные грезы. Вам захочется немедленно сесть за стол и писать, писать. Однако вы не сможете сделать и шагу. Звезда же, переливаясь, по-прежнему будет манить к себе. И только, когда вы впитаете достаточный заряд духовной энергии, вы сможете выйти из этого состояния. Но вам сразу же захочется спать. Перед вашими глазами возникнут видения: тихо заплещется море, колыхая на себе яркий корабль; или же пассажирский поезд равномерным перестуком колес будет погружать вас в сладостный сон. Вот тогда-то вы и должны собрать всю волю и, повторяя движения кошки, стряхивающей с себя воду, заставить тело бодрствовать и изгнать вселившихся в вас духов… И вы сегодня же, вот увидите, напишете замечательную поэму, — закончила Севинч.

— Какие странные вещи вы говорите! Вы — ясновидящая? — спросила я, не скрывая изумления.

— Я муза вдохновения, — засмеялась она. — Простите, что взялась вас поучать…

Необычная девушка пришлась мне по душе. Она не рассказывала о себе много, но кое-что я о ней все-таки узнала. Севинч училась на последнем курсе университета. Выросла она в кишлаке, но город уже успел наложить отпечаток на ее манеру держаться, причесываться, одеваться. У нее была модная прическа, платье — импортное, из великолепной блестящей ткани.

После обеда мы вышли на улицу, и Севинч, прощаясь, как бы между прочим предрекла мне:

— За неделю вы напишете поэму. В ней речь пойдет о долине духов. Это произойдет потому, что вы… вы вступите в контакт с духами…

— Севинч, что вы такое говорите?! — поразилась я. — Я никогда не верила ни в каких духов.

— Они будут водить вашей рукой, — веско сказала Севинч. — Вы собственными глазами увидите духов, которые проводят тягостные дни в этой долине. Возможно, вы встретите среди них своих знакомых. Возможно — нет. В любом случае — не пугайтесь: духи ничего плохого вам не сделают… Не верите?.. — укоризненно произнесла она, прочитав в моих глазах сомнение. Тогда я вам кое-что продемонстрирую. Идемте…

Мы присели на небольшую скамейку под ветвистым деревом. Вокруг не было ни души. Севинч пронзительно посмотрела на меня, и я почувствовала слабость во всем теле.

— Закройте глаза! — приказала она.

Я выполнила ее приказание, и мне показалось, что я нахожусь в скоплении красных облаков. Глаза мне слепила какая-то яркая точка, по телу прошла горячая волна, и я перестала его чувствовать вовсе.

— Что вы видите, где находитесь?..

Я не сомневалась, что говорила Севинч. Только я все время поднималась в бескрайнее небо, а голос Севинч раздавался с Земли. Думая о том, что бы ей ответить, я стала внимательно осматриваться по сторонам.

Снежные ущелья. Все вокруг белым-бело. Только я совсем не мерзла. Наоборот, приятная прохлада овевала меня… Мой взгляд случайно упал на людей, одетых в белые одежды. Женщина, чьи золотые волосы переливались в лучах солнца, сделала мне знак рукой.

У нее были огромные голубые глаза, густые и длинные ресницы. На одной щеке, словно звездочка, сверкала родинка. А может, это была вовсе не родинка, а… еще один глаз. Белоснежное платье женщины, казалось, было засыпано снегом. Крылья трепетали за ее спиной.

Женщина плавно приблизилась к большому водопаду.

Полюбовавшись им, она пошла вдоль берега реки.

Вода в реке была настолько прозрачной, что сквозь нее свободно просвечивали водоросли, облепившие большие валуны на дне речушки. Невдалеке лежал валун, немного похожий на трон. Женщина опустилась на него и, видимо, предалась мечтам: иногда она счастливо улыбалась. Неожиданно, будто услышав чей-то зов, она стала с тревогой осматриваться по сторонам…

— Откройте глаза! Откройте же глаза!..

Когда я, вздрогнув, пришла в себя, передо мной стояла улыбающаяся Севинч.

— Ну, как?..

— О, у вас, оказывается, экстрасенсорные способности, Севинч. У меня были такие диковинные видения…

— Вы побывали на планете, где жил ваш первичный дух. Впрочем, вы давно успели забыть свою связь с ней. Как не можете теперь и вспомнить, что присутствовали при зарождении жизни на Земле… Ничего удивительного. Подобно большинству людей двадцатого века вы погрязли в каких-то мелочных заботах, и даже не подозреваете о том, что ваш долг — размышлять о Вселенной, о той пользе, которую вы можете принести человечеству, о судьбах вашей цивилизации…

— Севинч, кто же вы? Неужели нельзя сказать об этом открыто?.. И что вы имеете в виду?..

— Придет срок — и вы сами все поймете. На сегодня же достаточно. До свидания…

Иногда Севинч оставалась у нас ночевать. Такие вечера были праздником для моих детей, они не могли их дождаться. Дети просили рассказать что-нибудь удивительное из жизни других планет. Севинч рассказывала эти волшебные истории вдохновенно, закрыв глаза.

Мой сотрудник Азимжон очень заинтересовался девушкой. Они подолгу беседовали, а потом трижды Севинч даже ходила к нему на свидание. Но когда однажды Азимжон завел речь о свадьбе, Севинч перевела разговор на другую тему…

На днях в комнату вошел печальный Азимжон и, горестно вздохнув, тихо сказал:

— Севинч сошла с ума. И уехала в родной кишлак.

— Не может быть! — всполошилась я. — Как же так? Вы ее видели перед отъездом?

— Видел, пытался говорить — она меня совершенно не узнает. Замира-апа, немного помолчав, задумчиво обратился ко мне Азимжон, — я случайно познакомился с подругой Севинч. Она знает, как доехать до кишлака Севинч. Может, поедем вместе?..

Предложение застало меня врасплох. Честно говоря, времени на поездку у меня не было: требовалось мое участие в мушоире[2] на телевидении. А в издательстве меня ждала корректура моей последней книги. Но совесть не позволила мне отклонить предложение Азимжона.

«Разве не достигла ты признания благодаря Севинч? — напоминала совесть. — Ведь не повстречай ты ее, и столь значительных перемен в твоей судьбе никогда бы не произошло… Ты поэтесса. Твое имя у всех на устах. За какой-то год ты стала известна всей республике. А благодаря кому?..»

Больше я не раздумывала.

— Что если мы поедем завтра? — спросила я у Азимжона, отметив про себя, как покраснели от бессонной ночи его измученные глаза.

— Мамура, ее подруга, говорит, что завтра Севинч увезут, чтобы показать знаменитому табибу.[3] Мне кажется, лучше навестить ее до этого.

— Вот как! Тогда после обеда к ней и поедем, сказала я и почувствовала облегчение.

Как говорят в народе, язык до Мекки доведет. Так и мы, расспрашивая встречных, в конце концов, добрались до дома Севинч.

Мать девушки встретила нас несколько холодно, зато отец принял нас как самых дорогих гостей и сразу пригласил за дастархан.[4] Но мы не думали о еде, все наши помыслы занимала Севинч.

— Как себя чувствует Севинч? — спросила я, обращаясь к матери девушки.

Эта невысокая полноватая женщина цветом волос и веснушками на лице очень напоминала мне Севинч, только взгляд ее усталых глаз был холодный и неприветливый.

— Слава богу, уже лучше, — неспешно ответила она. — А то ведь головные боли совсем ее замучили. Завтра за ней приедет тетка из Андижана. Дай-то бог, чтоб ее там вылечили… А откуда вы знаете мою дочь?

— Я — Замира, можно сказать, названная сестра вашей дочери. Севинч частенько бывала у меня и даже оставалась ночевать…

— Да бог с вами, моя дочь никогда у чужих людей не ночует. А о вас она никогда мне и словом не обмолвилась. А кто этот парень?..

Похоже, в душе матери зародилась тревога. Она стала пристально вглядываться в нас обоих, будто это мы были виновниками внезапного безумия ее дочери.

От растерянности я не знала, что ответить, но, к счастью, на помощь пришел ее великодушный муж.

— Гости приехали издалека, намучились в дороге, пусть сначала выпьют пиалу-другую чая…

Мы не притронулись к еде, а только пили чай-кусок не шел в горло. В это время открылась дверь, и на пороге дома появилась Севинч. Мы с Азимжоном вскочили со своих мест. А Севинч так и стояла на ступеньках крыльца, равнодушно окидывая нас погасшим взглядом.

— Подойди сюда, дочка, видишь, люди пришли тебя проведать.

Севинч, удивленно разглядывая нас, поздоровалась, как с чужими. Теперь мы и сами убедились, что она не в себе. Азимжон стал нервно чертить носком туфли какую-то фигуру на земле.

— Как ваше здоровье, Севинч? — спросила я, пытаясь скрыть от нее свои боль и тревогу.

— Голова… Часто головные боли… Я никак не могу вас вспомнить.

— Мы… Я — Замира-опа. Разве вы меня не узнаете, Севинч?

— Нет…

— Но ведь…

— Ладно, дочка, — вмешался в разговор отец, — иди отдохни.

Девушка, равнодушно взглянув на него, вернулась в дом.

— Уже неделю она в таком состоянии. Стала молчаливой. И сон на дает ей отдохновения: она видит во сне какие-то кошмары, и у нее потом сильно болит голова. Днем она бродит совершенно потерянная… Будем надеяться на бога: уж если он наслал какую болезнь, то лишь в его силах исцелить от нее.

— Да, да, — торопливо кивнула я. — Желаем ей скорейшего выздоровления. Мы же, пожалуй, пойдем…

В автобусе я только изредка поглядывала на несчастного влюбленного и опять погружалась в свои мысли.

Интересно, вылечат ее или нет? И почему с ней вдруг произошла такая метаморфоза? Может, когда-то была травма головы?.. И вдруг мне стало не по себе от пришедшей на ум мысли: не довела ли я сама Севинч до этого? Купаясь в лучах славы, не принесла ли я своим друзьям и близким несчастий, не нанесла ли им обид?

Ведь мои дела пошли в гору с того дня, как мы познакомились с Севинч. Воистину, она стала для меня источником вдохновения. А я? Не стала ли я для нее злым гением?..

Я вспомнила нашу последнюю встречу. В тот день мы ходили в издательство. Главный редактор был очень любезен со мной. Он сообщил, что в восторге от моей новой рукописи и уже нашел ей место в тематическом плане. Для этого он вычеркнул оттуда фамилию автора, который все еще не представил издательству обещанную рукопись, хотя уже и истекли все сроки. Боже, это была такая удача! Но когда мы вышли из издательства, Севинч, пристально глядя мне в глаза, спросила: — А вас не мучает совесть, что место этого бедняги в тематическом плане заняли вы?

— А почему она должна меня мучить? — удивилась я. — Разве есть моя вина в том, что кто-то ленится и не выполняет вовремя свою работу?..

— Ах, люди, люди!.. — Севинч тяжело вздохнула. Как всегда, бесчувственны друг к другу, и, как всегда, думают только о себе… За столь короткий век у каждого столько смертных грехов…

Какое-то время мы шли молча. То, что я постеснялась сказать Севинч вслух, я говорила ей мысленно: «Ах, девочка, ты еще слишком многого не понимаешь… Впрочем, в твои годы я рассуждала приблизительно так же. Я была такой же скромной и правильной, как ты. Свои стихи я никому не показывала, писала „в стол“. Двадцать лет они нигде не печатались… И только после знакомства с тобой дела мои пошли в гору. Наверное, твоя дерзость придала мне второе дыхание, прибавила сил и смелости. А может, просто наступил мой звездный час. Нет, Севинч, теперь я уже не сверну с пути. Ведь если я талантливей других, то почему бы мне не стать в первый ряд…»

И вдруг я споткнулась и вскрикнула. Севинч, подержав меня, посмотрела так насмешливо, что я поняла: она услышала все, что я говорила мысленно. Мне почему-то стало стыдно, хотя я и не сделала ничего предосудительного. Желание идти рядом с девушкой пропало. Похожее состояние переживала и Севинч. На первом же перекрестке мы простились, девушка свернула на другую улицу…

Так я потеряла Севинч. И больше ее, прежнюю, уже не встретила. От кого-то я слышала, что она, немного подлечившись, бросила учебу и начала работать в совхозе дояркой. Несмотря на то, что жизнь повернулась ко мне своей яркой, привлекательной стороной, я испытывала сильную горечь утраты.

…В последнее время со мной происходит нечто непонятное. Скажем, еду я в метро. И точно знаю, под какой улицей или даже домом мы проезжаем. А однажды произошел прямо-таки удивительный случай. Я собралась навестить маму. По дороге мною вдруг овладело настоящее нетерпение. Мне показалось, нет, я даже была уверена, что если не поспешу, то мамы дома не застану. И я прибавила скорость. Я шла очень быстро, почти летела. Я увидела маму, когда она садилась в троллейбус. Окликнула ее. Она почему-то не узнала меня и из троллейбуса выходить не стала. Я стояла в растерянности… Тут я вздрогнула и, придя в себя, обнаружила, что еще нахожусь в метро, на эскалаторе, ползущим вверх. Словно пробудившийся ото сна человек, я попыталась осмыслить, что же со мной только что произошло. Выходит, опередив на четверть часа настоящее время, мой дух побывал возле родительского дома?..

Когда я на самом деле подошла к квартире мамы, дверь была закрыта. Появившаяся соседка сказала, что мама недавно ушла в поликлинику. Соседка предложила подождать у нее, и я зашла. Она усадила меня в гостиной, а сама стала хлопотать на кухне. Нас разделяла стена. Но я прекрасно видела, как хозяйка готовила обед, мыла посуду. Через десять-пятнадцать минут она, заставив поднос угощениями, появилась в гостиной, и мой дух моментально вошел в мое тело, которое якобы внимательно читало журнал. Как ни в чем не бывало я поддержала беседу. Когда мы пили чай, на лестнице послышались шаги. Раздвоившись, я побывала на лестнице и тут же вернулась.

— Мама идет, — сообщила я радостно.

Соседка с сомнением выглянула на лестничную площадку и убедилась в моей правоте.

— Вы только посмотрите, а… По шагам определить, кто пришел! — удивилась она.

Возвращаясь от мамы домой, я заскучала в метро и опять решила проверить свои способности. Я слетала в институт, где в это время мой муж читал студентам лекцию. По правде говоря, я лишний раз убедилась, что лектор он великолепный, — с каким увлечением слушали его студенты!

«Э, сестрица, да посмотрите получше, куда вы идете!..»

Я очнулась и увидела, что чуть не столкнулась с пожилой женщиной. Я поняла, что впредь мне следует быть более осторожной с перемещениями моего духа в пространстве и во времени. И я была уверена, что без воздействия Севинч здесь не обходилось.

Однажды, несмотря на опасения, я все-таки решилась заглянуть в будушее. К такому путешествию нужно подготовиться основательно. Я не знала, сколько мне потребуется времени, чтобы побывать «там», и взяла на работе отпуск. Приобрела путевку в Дом творчества писателей, который находился за городом. Это был хороший повод уехать из дома.

В первый же день пребывания в Доме творчества я решила после ужина прогуляться по парку. Чтобы претворить свои планы в жизнь, мне нужно было подыскать укромное местечко. Небольшое пространство вдали от здания с говорливым ручьем и растущим возле него иудиным деревом показалось мне вполне подходящим. Тем более, что рядом росла вековая чинара. «Чинары живут тысячелетия, — подумала я, — значит, и через несколько столетий под этим деревом будет место отдыха…» Я присела на деревянный настил под могучим деревом. До наступления темноты можно было почитать книгу. Но тут ко мне, даже не спросив разрешения, подсел один малоталантливый, но слишком многоречивый писатель.

Битый час мне пришлось выслушивать довольнотаки плоские рассуждения о поэтической фантастике, для которой я, «изумительная поэтесса», оказывается, создана.

Я уже стала нервничать из-за чрезмерно затянувшейся беседы, когда он, наконец, ушел.

И тогда, усевшись в удобной позе, я раздвоилась, и одна моя половина отправилась в будущее…

Надо мной, еще шире раскинув густую крону, шептала о чем-то чинара, рядом находилась иудино дерево.

Обрадовавшись тому, что снова нахожусь у знакомых деревьев, я засмеялась. Однако, оглядевшись вокруг внимательнее, перестала веселиться. Листья чинары были прозрачными и тонкими, к тому же покрыты странным, видимо, защитным слоем вещества, напоминающего лак. В арыке совершенно не было воды, а вместо нее волновалось какое-то жалкое подобие декорации из тончайшей голубой ткани. Вдалеке показались две фигуры. Я хотела было спрятаться, но, вспомнив, что бренное мое тело осталось в прошлом и, следовательно, увидеть меня невозможно, решила наблюдать за ними.

Не зная языка, я тем не менее легко читала их мысли.

Один из них был среднего роста, неприметный человек с большими ушами и лысиной; второй — высокий, с приятными чертами лица, только голос его был тонкий, похожий на женский.

— Думаю, вы не станете скрывать цели приезда на Землю? Мы, писатели, народ любопытный, уж не обессудьте.

— Да вы ведь и сами, наверное, догадываетесь. На Земле произошли столь разительные перемены, что это заинтересовало не только наших теоретиков, но и ученых мужей на других планетах, — просвистел высокий.

— Понимаю, — засмеялся писатель, — но мы и сейчас умеем общаться с духами своиx предков. Для нас не представляет никакой трудности путешествие в прошлое.

— Да, я наслышан обо всем этом, — согласился гость из космоса, — но есть один момент, с которым я никак не могу смириться: это ваша неизменность. Вы не меняетесь — и это ужасно. Вы также предпочитаете: путешествия в прошлое, а не в будущее… Я и приехал, чтобы изучить на месте причины этих явлений. На межгалактическом Совете я попросил, чтобы мне дали направление на Землю, и, добиваясь цели, преодолел много препон на своем пути. Если говорить откровенно, то уровень нашей цивилизации ниже вашего. Наш прогресс находится на уровне двадцать второго века Земли. То, что для вас сегодня пройденный этап, видимо, ожидает нас в будущем. Я говорю об экологических катастрофах. Однако жители нашей Герры не дают себе отчета в том, какие беды их ожидают. Герряне погрязли в своих житейских хлопотах и неурядицах, переложив заботу о будущем планеты на плечи ученых, как будто те могут решить все проблемы. Вот вы, писатель, Исторический романист, ваши книги известны на многих планетах. Ваше творчество вызвало интерес к прошлому у всей цивилизованной Вселенной. Ах, если бы я мог совершить путешествие в прошлое!

Писатель, улыбаясь, сказал инопланетянину:

— Эзор, вы же знаете: возможность путешествовать в прошлое имеют только земляне.

Эзор сокрушенно покачал головой.

— Скажите, вы не проклинаете своих предков за то, что оказались в таком положении? — спросил он.

— Нет, не проклинаем. Когда все живое на Земле оказалось на грани исчезновения, древние ученые вывели тип полуискусственного человека, который мог приспособиться к любой среде обитания. Но в нашем полуискусственном теле все-таки продолжает жить дух наших предков.

— Но ведь вы самые несчастные люди! — вскричал Эзор, но тут же понизил голос:- Вы бесполые создания. Я не могу представить себе, как можно-жить на свете без любви. Когда-то жизнь на Земле держалась именно на этой основе. И я не пойму, сколько веков вы Собираетесь просуществовать в новом виде. Те чувства, которыми вы так гордитесь, тоже были внушены вам искусственно.

— А почему, собственно, вы так горюете о нас? Мы на самом деле счастливы. Каждый из моих соплеменников любит сам себя. А если кому-то захочется оставить потомство… Для этого мы и изучаем своих предков. Обратите внимание на эту чинару — ей больше тысячи лет. Верхушка кроны-это нынешнее поколение. Но, чтобы добраться до ее корней, сколько кривых веток и сучков нужно миновать! И ступенька за ступенькой осваивая духовные богатства наших предков, мы каждый раз испытываем огромную радость.

— И все же ваше счастье искусственно, ограничено, — запальчиво возразил Эзор.

Писатель минуту помолчал.

— Не горячитесь, — произнес он задумчиво. — Как бы то ни было, но мы счастливы. Наши мужчины и женщины сохранили свойственный им облик, но никакая, даже самая красивая (это слово у нас потеряло всякий смысл) женщина не вызывает во мне желаний и страстей. Я только сам себя, свой род и связанных со мной духовными узами людей могу любить сильно и преданно. Одиночество Духа тоже происходит от этого. Скажем, мои предки умерли, точно так же умру и я, но все мы соединимся в одном Духе, который представляет наш род. Способность путешествовать в прошлое и будущее тоже тесно с этим связана.

Эзор слушал с большим вниманием.

— Да, ученые, создав и искусственного, вернее, полуискусственного человека. Дух оставили нетронутым и вселяют его в новорожденного. Нет, мыне роботы. Хотя и живем благодаря искусственной крови, которую в нас периодически вливают. Мы не пьем, не едим. Сами подумайте, от каких забот мы освобождены. Наша пища-духовная, а, как вы знаете, жажда духовной пищи безгранична. Вот этой жаждой духовной пищи мы и разнимся друг от друга. Кто глубже постигает свою прошлую жизнь, тот богаче других и счастливее…

Неожиданно перед собеседниками возникло голубое облако. Края его осветились, а в глубине его — я не поверила своим глазам — стояла, улыбаясь, Севинч…

Чудесное сияние очерчивало ее легкую фигуру — это серебристое платье девушки излучало свет. Она подняла правую руку. Я догадалась, что Севинч хочет принять участие в этой беседе.

На лице писателя появилась радостная улыбка.

— Вот, Эзор, эта девушка из будущего — из нашего рода.

— Вы хотите сказать, что мы… опоздали?.. — Эзор нервно потер ладонь о ладонь.

— Да, — величественно заговорил писатель. — Наш дух покорил уже сто семнадцать планет. Вот эта девушка, приняв облик жившей в XX веке другой девушки, по имени Севинч, странствует во времени. В том же XX веке она вошла в контакт с женщиной, которая доводится ей родней. И сейчас, — писатель торжественно поднял палец вверх, — женщина, бывшая в контакте с Севинч, находится здесь, рядом, и является свидетелем происходящего…

Так вот оно что!.. Значит, я…

Ошеломленная, я вспомнила все, что когда-то выглядело странным и непонятным с Севинч. Вот оно что… И мне показалось, что я задохнусь от охватившего меня волнения.

…Я и сама не знаю, как сумела открыть глаза.

Я раскачивалась из стороны в сторону, будто заведенная. Меня лихорадило, словно больного человека.

Как долго длилось это мое состояние-я не знала.

Вокруг стояла тихая теплая ночь с ее совершенно непостижимыми звуками… Когда я окончательно пришла в себя, меня охватил ужас. Я поняла, что переступила какую-то недозволенную грань. Что еще ждет меня впереди?..

Сахиба Абдулаева

Свадебное платье

Свадебный шум, перекрываемый громкими звуками карнаев и сурнаев, достиг кульминации. Все вокруг колыхалось, двигалось, бурлило, под ногами у взрослых сновали дети в веселом предвкушении свадебных лакомств.

Купаясь в электрическом свете, двор, где играли свадьбу, обрел праздничный вид. Жених и невеста, потупив глаза, под сотнями любопытных взглядов прошли к столу и заняли свои места во главе его. Аплодисменты смолкли.

С первого же появления невесты всеобщее внимание привлекло ее свадебное платье. Все были буквально очарованы им. Люди постарше переглядывались и восхищенно кивали. Девушки на выданье лишь тяжело вздыхали от зависти. Белоснежное, из тончайшего шелка, платье было выткано золотыми нитями, которые вспыхивали от малейшего лучика света, как солнце, или трепетно мерцали. Казалось, стройную, точеную фигуру невесты словно бы окутывало некое сияние.

Впрочем, многих подобная диковина не очень удивила. Все хорошо знали, что отец жениха — человек влиятельный, несказанно богатый и ему ничего не стоит выполнить любые прихоти молодых. Это подтверждала и сама свадьба. Сюда были приглашены знаменитые певцы и музыканты сотни гостей. Тамадой на свадьбе был известный комик. Он достаточно уже намозолил всем глаза по телевизору, но тут, как говорится, был живьем, чем и вызывал всеобщее любопытство. Он бойко открыл свадебный вечер.

— Уважаемые гости, — мы собрались сегодня в доме Олимхана-ака на свадебное торжество Уктамхана и Севарыхон…

Говорил тамада долго. Его слова у кого-то в душе пробудили теплые чувства, у других увлажнили глаза.

Невеста бросила любящий взгляд на суженого из-под прозрачной накидки. Жених, который таял от счастья, поймав этот взгляд, с чувством сжал руку девушки.

Вдруг девушка резко встала и громко вскрикнула.

Крик прозвучал сдавленно, словно ей было трудно дышать. Девушка беспокойно поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, будто хотела косо-то увидеть, но внезапно ослепла.

Жених Поначалу растерялся и отпрянул назад, после, желая успокоить, крепко обвял будущую жену.

Севара вздрогнула, рванулась из его объятий и вдруг дала жениху звонкую пощечину. Уктам отшатнулся.

Мальчишки, не видевшие ничего подобного даже по «видику», покатились со смеху, какая-то женщина воскликнула: «Какой позор!» — и запричитала.

Приступ ярости у девушки тут же прошел, обессилевшая невеста почувствовала себя дурно и стала медленно опускаться на пол. Хорошо, подбежавшая, тетушка вовремя ее подхватила, подставила плечо и с помощью других женщин отнесла в дом.

Свекровь оказалась на редкость воспитанной и достойной женщиной. Она сердечно проводила сватов, говоря на прощание:

— Не иначе, как нашу невесту «сглазили». Вы не беспокойтесь; мы ее излечим. Не надо, не надо… Нет никакой нужды сразу вызывать «скорую». А может, она завтра проснется как ни в чем не бывало?..

Родители невесты, растроганные великодушием сватьи, сердечно с ней попрощались.

А тетушка, глядя на племянницу, которая разметалась на постели и с распущенными черными волосами была похожа на пери, тихо всхлипывала и причитала вполголоса: — Ах ты, боже мой, так они друг другу подходят… Какой счастливой парой могли бы быть… Что же теперь будет? Вдруг сваты пойдут на разрыв, если Севара долго не придет в себя?..

Свадебное платье, словно прилипшее к телу Севары, теперь показалось тете Хидоятхон каким-то зловещим.

Она подошла к шкафу и с трудом отыскала в ворохе приданого — различной одежды — ночную сорочку девушки.

А Севара по-прежнему пребывала в глубоком сне.

Тогда тетя, изловчившись, сняла с нее платье и надела ночную сорочку, подложила под голову племяннице подушку и прикрыла ее одеялом. Севара так и лежала, как ледышка.

В это время кто-то негромко постучал в дверь. Хидоятхон отдернула портьеру в сторону и сквозь дверное стекло увидела жениха. Она впустила Уктамжона, а сама вышла в соседнюю комнату, где сидели женщины.

Уктамжон бросил тревожный взгляд в сторону лежащей неподвижно Севары, некоторое время постоял в центре комнаты. Потом машинально подошел к зеркалу. В его стекле отражалась слабо, освещенная настольной лампой комната, в которой, лицом к Уктаму реальному, стоял его отраженный двойник. Темный костюм Уктама терял очертания в зазеркальном мире, растворялся в полумраке другой, похожей на эту как две капли воды комнаты. И только лицо, красивое, гордое, мужественное лицо, которым Уктамжон так гордился и которое он знал — нравилось всем женщинам, высвечивалось из внутризеркальной полутьмы.

Вдруг Уктам за спиной услышал шелест. И там, в зеркале, произошла невероятная вещь. Свадебное платье, белевшее в глубине комнаты на спинке стула, вдруг шевельнулось и стало подниматься во весь рост, будто его надел на себя какой-то таинственный невидимка. В следующую секунду широкий подол поплыл, плавно касаясь ковра, в сторону Уктамжона.

Молодой человек замер ошеломленный у зеркала, не в силах оторвать взгляд от его холодного стекла и обернуться. Вот уже длинные рукава с оборками, словно облегая чьи-то руки, обняли Уктамжона за шею. От испуга он хотел закричать, но голос ему не повиновался, и Уктамжон лишь издал нечленораздельные звуки.

А холодные невидимые руки повернули молодого человека и властно потянули в сторону стула. Уктамжон послушно сделал несколько шагов, сел. В двух метрах от Него, слегка покачиваясь, стояло платье его молодой жены.

В этот же миг знакомый Уктаму голос печально произнес:

— Вот мы и встретились снова, Уктам-ака, поздравляю вас с женитьбой…

У молодого человека перехватило дыхание, и, запинаясь, он выговорил дрожащими губами:

— Сайера?.. Это ты, Сайера?.. Но ведь ты… Heт, этого не может быть…

— Да, я умерла, — продолжил голос. — Но как видишь, свадебное платье посчастливилось надеть и мне. Скажи, оно идет твоей Сайере?.. Ну, что же ты молчишь, ведь ты уверял меня когда-то, что подвенечное платье будет мне к лицу?..

И платье, двигаясь в танце, сделало один, второй круг по комнате и опять остановилось напротив пораженного Уктамжона.

— Что же вы так дрожите? — спросил голос. — Ведь у вас все так хорошо складывается… Хотя, ведь не так давно на этот грешный свет должен был появиться такой же, как вы, богатырь и красавец… Только вот, — голос дрогнул, — не родился по вашей вине…

— По моей… Ты говоришь — по моей?!

— Ах, да… Ведь мы, кажется, виноваты оба. Вы, конечно, так теперь считаете… А знаете, когда я себя сожгла…

— Зачем ты это сделала, Сайера?! — с чувством перебил говорящую парень.

— Боже мой, так вы… жалеете меня? Но это же вы сказали: не будь преградой на моем пути, сказали, что любите другую девушку. Ведь было так?..

Платье дрогнуло, поплыло, покачиваясь в такт невидимым шагам, бессильно прислонилось к стене.

Уктамжон попытался встать со стула, но незримая сила удержала его на месте. Уктамжон напрягся сильнее, но встать так и не смог, потерял равновесие и рухнул на пол. Ударился о спинку кровати, от сильной боли чуть не вскрикнул, но спазмы сдавили горло.

— Тысячу раз сожалею, — произнесло платье, — но ведь я так мучилась… — голос дрогнул, у Уктама по телу побежали мурашки. — В ту ночь, когда вы поставили последнюю точку в моей судьбе, я едва дождалась рассвета. Ребенок шевелился у меня под сердцем, каждое движение вызывало приступ боли и тошноты, поднимало со дна души тоску и отчаяние… Утро я встретила уже с твердым намерением: думаю, если бы даже моя мама воскресла из мертвых, вряд ли бы она смогла меня остановить. Я не знала, как теперь смогу жить, ведь навлеку позор на отца, на суровую мачеху. Да если они узнают об этом… Нет, — наконец сказала я себе, — медлить нельзя. Нужно сделать это сегодня же…

С дрожью в ногах я подошла к отцовской машине.

Достала из нее канистру, облила себя бензином и пошла куда глаза глядят. Помню, выйдя со двора, я направилась в сторону речушки. Почему меня потянуло 89 к воде — не знаю. Но прочно укрепившаяся в сознание мысль, что я обязана сгореть, что это единственный выход, отогнала в конце концов подальше от воды.

Я выбрала место, зажгла спичку и поднесла к подолу.

Огонь с гулом взметнулся к моему лицу. От невыносимой боли я бросилась на землю, закричала. Словно эта боль томила меня тысячелетия. «Прости мне грехи мои, о всевышний…»- успела подумать я.

Вдруг боль прошла, и я почувствовала, как поднимаюсь в небо. Даже не верилось, что лежащее внизу обгоревшее тело несколько минут назад принадлежало мне. Я, вернее, моя душа, стремительно неслась кудато. Подо мной расстилалась красная пустыня.

Потом я услышала голоса, такие странные, хрипловатые голоса. Но никого при этом не видела.

Меня, словно прочитав мои мысли, тут же успокоили:

— Почему, земная женщина, ты сожгла сама себя? И почему в вашем краю многие женщины поступают, как ты?.. Они наверняка бы не делали это, но о многих вещах попросту не осведомлены… Да, ваша планета разумна. Но не такой разум мы здесь хотели увидеть…

Странно, я совершенно не боялась их. И перестала удивляться своему состоянию. Я ответила вопросом:

— Зачем вы меня спасли? Я не хочу жить!

В ответ засмеялись. Но другой голос, помягче и понежнее, принадлежащий, видимо, женщине, спокойно произнес:

— Мы не спасали тебя. Ведь дух бессмертен! То, что вы считаете смертью — это лишь переход человека из одного состояния в другое. Неужели ты не знаешь такой-простой истины, ведь ваши мудрецы открыли это тысячи лет назад?..

Я не смогла ничего ответить и потому молчала.

— Ошеломлена, — сказал кто-то из них бесстрастно. — Успокойся, — это уже обращались ко мне. — Ты нужна нам, чтобы многих на вашей планете спасти от мук, испытанных недавно тобою. Согласись только нам помочь, и мы подскажем тебе, как это сделать…

Я согласилась. И теперь часто нахожусь там, где любящим друг другу угрожают опасности. Я могу проникнуть в сознание девушки и в сознание парня.

Я убеждаю их, что любовь, жизнь — это замечательно, и что не надо ссориться никогда.

«Слышите, — говорю я им, — ни при каких обстоятельствах не надо ссориться…» Мне для общения совсем не обязательно прибегать к помощи платья, как сделала я это сегодня. Просто… Только не сердитесь… Захотелось хоть немного почувствовать себя на месте вашей невесты. И то сияние, которое исходило сегодня от подвенечного платья, было лишь слабым отсветом моей некогда несчастной души, только никто этого не почувствовал…

А когда вы — еще раз простите — сжали своей горячей рукой ладонь Севары, во мне вдруг вспыхнула ревность… Такая сильная, что я чуть было не испепелила ею вашу невесту — поэтому ей и стало плохо. Но, к счастью, вмешались ОНИ, те, кто избрал меня для осуществления великой миссии добра. Успокоили меня и дали возможность поговорить с вами, напомнить, что на вашей совести — жизнь несчастной девушки и ее нерожденного ребенка. Чтобы искупить Эту вину, вы должны всегда любить свою жену и заботиться о ней. Прощайте…

Уктам хотел крикнуть, но в это время кровать заскрипела, и лежащая до этого неподвижно Севара повернулась набок. Уктамжон испуганно взглянул на нее, потом перевел взгляд на подвенечное платье. Последнее, как ни в чем не бывало, спокойно висело на спинке стула.

«Что же это такое? — спросил про себя Уктам. Галлюцинация?» И как бы в ответ услышал ускользающий, теряющийся где-то вверху и потому затихающий шепот:

— Проща-айте… Пом-ни-те-е… Через год у вас родится девочка, и с ее рождением я вновь вернусь на Землю-ю…

Начало светать. Проснулась Севара. События вчерашнего вечера выпали из ее памяти и, чувствуя себя счастливой, она весело осматривала свое новое жилище. Увидев Уктама, который, сидя на стуле, с тоской сжимал ладонями поникшую голову, она бросилась к мужу.

— Ой, какой я видела страшный сон! Если расскажу, вы не поверите. Будто мы всю ночь не спали, и я ругалась с вами…

Уктам взял Севару за плечи и, нежно глядя ей в глаза, тихо произнес:

— Этот сон не сбудется никогда…

Сахиба Абдулаева

Сын неба

Еркин взял из гнезда компактную пластинку, повертел в ладони, задумался. Затем вложил ее в компьютер голографических изображений и взглянул на клавиши. Сверхчувствительный компьютер мгновенно включился от взгляда, и по комнате медленно разлилась нежная мелодия. Погас свет, на черном фоне ожили объемные изображения. Они выглядели настолько большими, что Еркину пришлось отступить подальше, в угол отсека. Там он расположился в удобном мягком кресле…

В прозрачном сосуде с жидкостью, находящемся посреди просторной светлой комнаты, покачивалось крохотное живое существо. Специальные лучи проникали через стенки сосуда и воздействовали на эмбрион, похожий на птенчика. На глазах у Еркина происходило чудо: зарождалась человеческая жизнь. Появление малыша происходило в считанные минуты. Вот он уже тянет руки к лучам, хочет поиграть… Лучи тем временем тоже изменялисьстановились более плотными.

Малыш уже поворачивался с боку на бок, протягивал куда-то розовые ручонки, причмокивал губами — видимо, просил есть…

Он все ловил беловатые лучи, но тщетно. Усталые его глаза стали закрываться. И он безмятежно заснул…

Вскоре малыш проснулся. И опять стал расти на глазах…

Наконец куполообразная крышка прозрачного сосуда плавно раздвинулась. Тут же откуда-то появилась няня-робот. Она взяла на руки ребенка, опустила на пол и, подталкивая его, стала учить ходить. Пока малютка мучительно делал свои первые шаги, вокруг него образовалось голубое сияние. В эти минуты он был похож на бронзовую статуэтку, излучающую свет… Это был рассказ о том, как появился на свет единственный обитатель космического корабля.

Еркин взволнованно вскочил с кресла. Компьютер тут же включил свет. Изображение исчезло.

Еркин был взволнован чувством непонятной неудовлетворенности, зародившимся вдруг у него в душе.

Да, в космическом корабле, направляющемся к Земле, среди бесконечной Вселенной он невероятно одинок.

Да, долгие годы прожиты в окружении роботов. Но почему же тогда он раньше не чувствовал так остро одиночество, как чувствует его сейчас?..

…Этот, очередной сеанс связи состоялся, когда до возвращения на Землю оставались считанные месяцы.

Одна из участниц встречи — красивая черноокая девушка — задала ему странный вопрос: — Скажите, вы счастливы?

Руководитель центра полетов Адыл Махмудович недовольно посмотрел на задавшую вопрос и тактично его «снял».

— Цель нашего диалога — услышать об исследованиях, которые Еркин вел вблизи солнечных протуберанцев, — подчеркнул Адыл Махмудович. — Прошу вас, дорогие друзья, задавать вопросы по существу.

И Еркин тогда не обратил на вопрос внимания…

А сейчас он почему-то призадумался. Счастье?.. Что же это такое? И почему там, на Земле, люди спрашивают об этом?.. Правда, он имел кое-какое представление о счастье, но вынес это представление из прочитанных книг…

И все-таки, в чем же счастье его, Еркина? Ведь на своем: корабле он достиг таких уголков солнечной системы, где не была еще ни одна экспедиция. Даже тогда, когда угрожала смертельная опасность, Еркин знал: он выполняет святой долг во имя благополучия человечества. И в такие минуты действительно считал себя счастливым.

А сведения о загадках космоса и светилах, которых еще не достигали земные аппараты, сведения, регулярно передаваемые Еркином на планету, разве это не дар для землян? Кто, кроме Еркина, смог выполнить столько дел?..

Счастье… Интересно, как его представляют люди там, на Земле? А эта девушка, что задала вопрос, счастлива ли она сама? И еще, почему Адыл Махмудович перевел разговор на другое?.. Я тоже хорош — оставил вопрос без внимания. Обидел девушку… Кто-то, кажется, назвал ее Мухаббат… Да, обидел я Мухаббат…

Еркин решительно встал с кресла и снова подошел к компьютеру. Взглянул на клавиши и ввел на экран слово «Мухаббат». Компьютер тут же дал и разъяснения. Оказывается, по-узбекски «Мухаббат»- любовь…

Любовь? Интересно, а сможет ли он кого-нибудь полюбить? И если да — то когда?.. И вообще, разве он, Еркин, человек? Ведь он сильно отличается от тех, на Земле…

Еркин попытался взглянуть на себя со стороны. Что ж, сравнение уместно: землян он видел, пусть на экране телевизора. Его осанка ровней, чем у них, лицо гладкое… Пожалуй, привлекательное. Однако цвет и жесткая кожа разительно отличали его от людей. Но ведь он же не робот… Мыслящее существо! Су-щест-во!

Тогда кто его создатель? Кто?..

Еркину вдруг стало душно. Расстегнув замок на комбинезоне, он медленно направился к двери. Она сдвинулась и пропустила его в коридор, ведущий в оранжерею. В лицо пахнула струя теплого ветерка.

Еркин напился из бьющего тут родника, намочил лицо. Дышать стало легче. Он посмотрел на изображение низко плывущих облаков.

Эти легкие розоватые облака, родник, цветы, зеленый кустарник вокруг… Красиво!

Внезапно Еркин вспомнил, и губы сами прошептали:

Цветы качнул ли ветерок или в цветник ты мой пришла,

Пахнуло ль розами, иль ты, мой кипарис живой, пришла?

Я был бессильным и немым, но вот теперь пришел в себя.

Скажите, вправду ли она ко мне ночной порой пришла?..[5]

Почему вдруг вспомнились Еркину древние и прекрасные строки Навои в этом необычном саду, созданном по специальной программе? Ведь никогда раньше он не воспроизводил по памяти стихи, хотя прочитал их достаточно… Так почему же? Еркин не сумел бы ответить сейчас на этот вопрос, но он опять был поражен красотой сада, как и в тот раз, когда няня-робот впервые привела его сюда.

— Почему я только сейчас увидел это чудо? — спросил он тогда у робота.

— Этот сюрприз — подарок землян к твоему двадцатипятилетию. Через три года мы вернемся на Землю. За этот период ты должен привыкнуть к земным условиям. Сад по твоему желанию способен создавать четыре времени года, объяснила няня-робот. — В программе — двадцать четыре погодно-космических варианта. Испытай постепенно их все. Эта миниатюрная искусственная планета автоматически состыковалась с нашим кораблем, когда ты спал…

Да, Еркин один в пустынном космосе обладает этим удивительным богатством… Так чего же, чего ему всетаки не хватает?..

Возле Еркииа неслышно появилась няня-робот.

— Тебе вредно так много думать! Пора отдохнуть… Похоже, ты переутомился… — констатировала она, измерив пульс Еркина. — Сердцебиение явно участилось, повысилось артериальное давление, — продолжала она обследование. — Согласно инструкции, тебе необходимо немедленно заснуть…

Инструкцию межзвездных перелетов следовало cоблюдать неукоснительно, и Еркин — без особенного протеста в душе — подчинился.

Няня-робот сопроводила его в спальный отсек, уложила в специальное кресло и стала медленно массировать голову Еркина эластичными «пальцами» манипуляторов. Когда мягкие «пальцы» робота дотронулись до точек сна, глаза Еркина стали закрываться, тело его поддалось приятной слабости, и он уснул…

Мухаббат взялась за дверную ручку, но войти не решалась. Что-то ее беспокоило. В следующую секунду она поняла — что. Наверное, Адыл Махмудович будет ее укорять… А что, если не входить? Нет, это не выход!

Все равдо вечером по телесвязи он выскажет ей все дома, да еще в присутствии отца.

«Будь, что будет!» — решила Мухаббат и, распахнув дверь, шагнула в кабинет…

Адыл Махмудович стоял возле окна и пристально смотрел на горизонт. Несколько мгновений он молчал, потом, не оборачиваясь, обратился к девушке:

— Вы любите наблюдать закат? Давайте не упустим этот момент…

Мухаббат с некоторым недоумением подошла к руководителю полетов и тоже посмотрела вдаль…

После нескольких дождливых дней солнце сегодня щедро делилось своей величественной багряной красотой. Такую, подумала Мухаббат, не может создать ни одна цивилизация. Этот цвет создан самой природой, небесами…

И девушка застыла в удивлении, будто впервые видела такой чарующий закат.

Наконец Адыл Махмудович повернулся к ней. На лице его не было и следа недавнего неудовольствия.

Похоже, его вытеснило очарование от общения с разноликим мирозданием.

— Садитесь, — предложил он девушке.

Мухаббат тихо подошла к креслу, неуверенно села.

Она смотрела на руководителя грустными глазами, как провинившийся ребенок.

— Не подумайте, я вовсе не хочу вас ругать, — спокойно продолжил Адыл Махмудович, — Но иногда я вас просто не понимаю. Вот сегодня, например… Почему вам пришло в голову задать вопрос о счастье? Вы же знаете: для Еркина чрезвычайно опасны эмоции во время полета. От любого эмоционального напряжения Moryт произойти необратимые изменения в важных системах его организма…

Мухаббат хотела что-то возразить, но Адыл Махмудович остановил ее жестом: — Не перебивайте, выслушайте сначала… Что поделать, если он так устроен. Плюс длительное воздействие магнитных полей. Будьте уверены: робот-врач снабжает нас точнейшей информацией о его состоянии. Еркин выдохся, и мы обязаны до прибытия на Землю уберечь его от любых нагрузок. А здесь мы заменим Еркину космическую кровь человеческой. И тогда…

Адыл Махмудович устало вздохнул и молча прошелся по комнате.

Мухаббат тоже молчала, стараясь разобраться в том, что происходило у нее в душе. Почему в последнее: время она так много думает о Еркине?.. О нем девушка, как и большинство земдян, узнала, точнее — услышала не так давно. Только три года назад, когда корабль «Гелий» приблизился к Земле, стало возможным транслировать сеансы связи с космическим кораблем на всю планету. Теперь миллиарды землян узнали, какой титанический труд проделал за долгие годы космических странствий пилот корабля. Все человечество с нетерпением ожидало возвращения Еркина на Землю.

Первый телесеанс связи с Еркином Мухаббат увидела в тот год, когда была еще студенткой и заканчивала Университет Вселенной. Передача, а точнее — рассказ о некоторых особенностях организма Еркина настолько ее поразили, что девушка сразу же, не раздумывая, темой своей научной работы выбрала практически не разработанную проблему — «Адаптация Сына Вселенной на Земле».

…Да, она задала вопрос о счастье. Ну и что в этом плохого? Почему все, кто так или иначе связаны с полетом «Гелия», пытаются создать Еркину тепличные условия в эмоциональной сфере? Здесь, на Земле, такая неподготовленность может закончиться для него страшной психической травмой (Мухаббат несколько таких вариантов уже моделировала). Да и вообще, не робот же он, в самом деле. Да, он появился на свет на основании четко разработанной программы. Пришло время — и он вынужден был отправиться в космос.

И пока продолжается полет, он, конечно, должен подчиняться этой программе.

Но ведь Еркин все равно сын человека! Так почему же он не может думать о счастье?..

Интересно, а кто его мать? Почему она решилась подвергнуть такому опасному эксперименту свой двухмесячный плод? Что за этим — трагедия женщины, которую лишили материнства, или черствость души?

Раздумья Мухаббат прервал громкий голос Адыла Махмудовича:

— Вижу по глазам, что вы со мной не согласны. Что ж, потерпите немного. Скоро вы увидите Еркина и встретитесь с ним не один раз… Сейчас же волнует меня вот что…

Он вынул из стенного стеллажа пластиковый конверт и протянул Мухаббат.

— Прочтите на домашнем компьютере эту запись. Думаю, пришло время познакомить Еркина с письмом его матери. Подумайте о том, как подготовить Еркина к этой информации. Утром обсудим…

«Прости меня, сын! — такими словами начинался текст на экране. — Не знаю, будешь ли ты счастлив, но мое единственное желание — чтобы ты продолжил дело отца. Потому и отделяю себя от своей плоти, что бы ни говорили потом обо мне… Да, благодаря медикам я уже знаю, что у меня будет сын. И я решаюсь на этот шаг. Чувствую: ты будешь очень похож на отца. Вырастешь высоким, как он, у тебя будут густые черные волосы, как у него. Только тело твое закалят специальные лучи, кожа огрубеет, цвет ее примет необычный оттенок. Ты будешь единственным в мире человеком, которому не опасно мощное солнечное излучение…

Мы с твоим отцом находились на корабле „Олмос-I“, который должен был приблизиться к солнцу, и провести исследование его с максимально близкого расстояния. Когда работа была почти завершена, произошла авария и наш корабль, лишившись управления, стал падать на Солнце. С каждым часом температура внутри корабля все поднималась, хотя система теплозащиты работала на полную мощность. И тогда твой отец, который был командиром корабля, приказал экипажу покинуть борт „Олмоса“ в небольшом аварийном космолете. Сам же остался, надеясь, что ему все-таки удастся с помощью роботов устранить аварию. Я умоляла не отправлять меня со всеми, а оставить на корабле. Но муж был непреклонен. И мы расстались… После того как стартовал аварийный космолет, связь с „Олмосом“ поддерживалась еще несколько часов, потом прервалась навсегда…

Пока маленький космолет, почти лишенный противосолнечной защиты, уходил от светила к Земле, мы все сильно пострадали. Многие находились в бессознательном состоянии. Некоторые погибли… К счастью, на помощь нам пришла находившаяся сравнительно неподалеку космическая станция „Мир“.

Уже тогда мы с отцом готовились к твоему рождению, мой мальчик. Я не погибла в космолете, но дни моей жизни — я знала это — были сочтены. И тогда у меня родилась идея. Ученые всего мира уже давно спорили о необходимости создания „Солнечного человека“, „Сына неба“- называли его по-разному. Я много слышала о друге твоего отца Адыле Махмудовиче.

Для создания „Солнечного человека“, он сделал больше остальных ученых и добился наиболее впечатляющих результатов. Но потом приостановил работы, придя к выводу, что дело, которым он занимался, в конечном итоге аморально. С одной стороны, я была согласна с ним. В голове не укладывалось, как это можно организм человека, данный ему природой, сделать полуискусственным, чтобы обезопасить от целого ряда нежелательных космических влияний. Это варварство, ужас, — полагала я. Но если бы я и те, кто летел тогда на „Олмосе“ к Солнцу, физиологически отличались от обыкновенных людей и могли переносить высокую температуру, может быть, и не было бы среди нас стольких пострадавших… Так что же плохого в том, если-ради блага грядущих поколений, мы проведем спорный эксперимент? Пока только над одним представителем человечества… Прости меня, мой мальчик, но ради моего любимого мужа, ради твоего погибшего отца, ради всех, кому и сегодня угрожают опасности — я решилась пожертвовать тобой… И я встретилась с Адылом Махмудовичем. Выслушав мои рассуждения, он вначале наотрез отказал в моей просьбе.

— Знаете, Узнур, — сказал он. — В чем-то, может быть, вы и правы. Допустим, мы поможем человеку приобрести такие уникальные способности, и он в полной мере использует их в космосе. Однако как потом будет он жить на Земле? А вдруг он почувствует себя неполноценным?.. И его же организм после возвращения из космоса опять-таки надо будет перестраивать. Представляете, каково будет этому герою, но и страдальцу?..

Не стану рассказывать как, но мне, которой уже недолго оставалось жить, удалось убедить Адыла Махмудовича продолжить прерванные работы. Первым „Сыном Неба“ должен был стать ты, мой мальчик.

Операция прошла успешно. Горькими слезами облилось мое сердце, когда я увидела в большом прозрачном сосуде с подведенными к нему системами жизнеобеспечения твое крошечное тельце. Теперь мне кажется, что я совершила святотатство и я, слабый человек, прошу прощения у судьбы и тебя, мой мальчик…

Я знаю, что голос мой записывается в память ЭВМ, но не хочу, чтобы мое сегодняшнее изображение показали тебе, когда ты станешь взрослым. Я не хочу, чтобы ты пришел в ужас при виде моего обгоревшего лица и изуродованного тела. Запомни только: твою мать звали Узнур…

Возможно, тебя заинтересует, кто твои родители и откуда они родом… Отец твой — узбек, а я родилась в Америке. Думаю, принадлежность к какой-либо нации — понятие несущественное: все мы — дети Земли.

И все мы, и рано ушедшие из жизни, и продолжающие жить, были объединены одной высокой целью — сделать землян счастливыми… Еще раз прости меня, сынок! И постарайся понять…»

…Экран компьютера погас. Взволнованная Мухаббат достала платок, вытерла выступившие на глазах слезы. Она подошла к окну, раздвинула шторы. Сочувственно и грустно вглядывалась в далекие земные дали, в маленькое оконце виднелась серебрящаяся на небосклоне Венера…

…Девушка в эту ночь не спала, моделируя одну за другой возможные реакций Еркина на сообщение, которое, вероятней всего, его потрясет. «Почему Адыл Махмудович идет на такой шаг? — подумала Мхаббат, закончив к утру работу. — Ведь он бил обеспокоен даже невинным вопросом о счастье, который я опрометчиво задала Еркину… А может быть… Может быть, тот мой вопрос как раз в чем-то Адыла Махмудовича и переубедил?…»

Две недели после завершения полета Еркин жил в мире сложнейших медицинских приборов, микродатчиков, изощреннейших тестов — всего, что заготовили к его прилету на Землю здешние космомедики. И, наконец, все осталось позади. Впервые молодой человек вышел в сад, похожий на тот, что пристыковался к кораблю, к его «Гелию» три года назад… Но странное чувство нахлынуло вдруг на Еркина — его Солнце сияло здесь, на Земле, так грустно, так одиноко…

И медленно, но настойчиво его заволакивали парящие облака…

В следующий момент по телу Еркина пробежало ощущение расслабленности, с которым «Сын Неба» ничего не мог — это он понял — поделать. На лице его появились белые кристаллики, и он стал дрожать от холода. Через некоторое время он опять почувствовал тепло — это Солнце освободилось из плена облаков и засияло еще ярче. Вдруг облака, скользящие по небу, приобрели багровый оттенок и стали быстро опускаться на Землю. Приближаясь к Еркину, они приняли образ девушки в тонком розовом платье. Она, слегка склонив голову набок, потянулась к молодому человеку и, нежно посмотрев на него, спросила мелодичным голосом: — Вы счастливы?..

…Еркин открыл глаза. Увидев, что лежит в прозрачной камере с куполообразным верхом, беспокойно стал озираться вокруг. В следующий момент он все понял. Его окружали люди в белых халатах, а в сторонке стояла девушка. Она пристально смотрела на «Сына Неба». Грусть и еще какое-то неведомое Еркину чувство светились в ее черных глазах.

Сахиба Абдуллаева

Сын небес

Кто он?

Приглушенный свет навигаторской рубки всегда наводил Яркина на размышления. Но если раньше, вблизи Солнца, его размышления были достаточно абстрактны, то теперь, по мере приближения к Земле, они приобретав ли тревожный оттенок.

Кто он?

Яркин нажал на одну из клавиш компьютера.

Нежная музыка, едва уловимая для слуха, звучала, как подземный ручей.

Он никогда не слышал, как звучит подземный ручей, но был уверен в точности найденного сравнения. Откинувшись в кресле (впрочем, так же просто он мог и зависнуть над креслом, лежать в воздухе, не держась ни за что), Яркин вновь и вновь всматривался в объемное, заполняющее рубку изображение.

Кто он?

Мерцающая прозрачная колба, огромная колба, — он видел его явственно, казалось, он мог потрогать ее рукой, и она находилась в просторной и незнакомой комнате. Не там ли разгадка? Он видел его явственно, он видел мерцающую нежную среду — свет? жидкость? — и видел медленно развертывающийся в сиянии крошечный человеческий эмбрион. Это он, Яркин?

Птенец в пространстве, одинокий организм, вовсе не чувствующий своего одиночества?.. Прямо на глазах эмбрион оформлялся, развертывался, как цветок, подрастал, он походил уже на настоящего человека — крошечного, но настоящего, доверчиво тянущего ручонки к солнечным лучам. Он хочет играть с лучами? Откуда они? Почему они кажутся такими плотными?

Яркин не отрывал глаз от таинственной колбы.

Младенец беззвучно и трогательно открывал рот, он, видно, проголодался. Он тянул ручонки к солнечным лучам, он ловил их, как материнскую грудь, все так же беззвучно шевеля пухлыми детскими губами.

Еще… Еще мгновение!.. Он, Яркин, поймет!.. Но сон, как всегда, уже затягивал его в пустоту — в нежную и великую пустоту вечности.

Он знал, что увидит дальше.

Ребенок растет… Он покидает колбу… Он окружен электронными помощниками… Он плавает в магнитных полях, он видит всем телом, он впитывает жадно солнечный свет, он сам окружен нежным сиянием…

Это он, Яркин?

Но почему он один? Почему это чувство странного одиночества, отчужденности от других миров начало охватывать его только сейчас, когда его корабль так близок к Земле? Двадцать восемь лет одиночества… Много это? Мало?

Он помнил свой первый выход на связь с Землей. Он помнил, как неожиданно сжалось и зачастило сердце, когда экраны компьютера медленно заполнились бледным светом, высветившим смуглое лицо другого человека — не Яркина. Адыл — так себя назвал человек. Их сразу как бы стало двое, но почему, почему, почему никогда раньше, до появления Адыла, Яркий не чувствовал себя одиноким?

Потом были другие лица — светлые, смуглые, совсем темные, были улыбки, были веселые возгласы, но Яркий тянулся к Адылу, к человеку внимательному, сдержанному, возможно, даже суровому, но — первому! Другие — это в основном врачи и биологи, они забрасывали Яркина бесчисленными вопросами, он устал от их вопросов. Спрашивая, они уже знали ответ: компьютер предоставлял им всю возможную информацию. Информации не хватало ему — Яркину, он жадно вглядывался в разнообразные лица людей: смеясь, протягивая к нему руки, они приветствовали его с экрана. Мы ждем тебя, Яркин! Они ставили его в тупик своей восторженностью, особенно та темноволосая тонкая девушка, что, помолчав, спросила его совсем неожиданно-:

— Яркин, ты счастлив?

Может, она имела в виду его благополучнее возвращение из околосолнечного пространства или те знания, что он нес родной планете?..

Нет, наверное, нет… Яркин видел, как нахмурилось строгое лицо наблюдавшего за встречей Адыла. Вопрос девушки, как тогда посчитал сам Яркин, был достаточно бессмыслен. Но, может, он просто не понимает вопроса?

Может, он все-таки не такой, как земляне? Но они же ждут его!

Кто? Кто он?

И что значит — счастлив? Не счастье разве резвиться в солнечном ветре, преодолевать грудью его плотное течение, нырять в бездонный жар чудовищных протуберанцев, фонтанами тающих над бушующим светилом? Не счастье разве знать, что спутники, запущенные тобой над Солнцем, хранят Землю от неожиданных магнитных бурь, управляют потоком энергии, рвущейся в пространство?

Счастье…

Как она сама, эта девушка, представляет себе столь необычное состояние? И почему она спрашивает об этом не наставника, а именно его — Яркина?

Адыл был явно недоволен вопросом девушки, от Яркина это не укрылось.

Белозубая, смуглая, она невольно прикусила губу — и это не укрылось от Яркина. Девушка явно попала в неловкое положение, об этом говорили ее вдруг наполнившиеся слезами глаза.

Почему?

Яркин вновь, уже не первый раз, повторил вслух имя девушки.

Мухаббат… Ее зовут Мухаббат… Что это значит?..

Он тронул контроллер памяти, компьютер послушно откликнулся: Мухаббат — Любовь… А он, Яркин, он умеет, он может любить? Он может чувствовать что-то такое, о чем не успела досказать Мухаббат? Или это удел людей, живущих на поверхности твердой планеты?

«Людей…» — повторил он про себя.

А он? Кто он?

Разве зеркала лгут? Он строен, он сложен, как все люди, у него была возможность сравнить. Он не носит одежд, но как иначе впитывать энергию Солнца? Он сам, как Солнце, может светиться, а они это умеют?

Поднявшись, он медленно вышел в длинную галерею. Одиночество гнало его в сад. Он наклонился к роднику, набрал горсть холодной воды. Он видел, люди пьют воду. Зачем? Разве жар Солнца не дает прохлады? Он коснулся пальцем нежных цветов, поднявшихся над мшелыми камнями. Он видел: люди могут подолгу смотреть на цветы. Зачем? Разве магнитное поле дарит менее счастливое ощущение?

Кругом цветы, цветы, цветы —

бесчисленны они!

Как многоцветен вечный сад…

Он запомнил лишь эти строки. Они казались ему бессмысленными, но они его волновали. Еще он запомнил: эти строки были написаны много тысячелетий назад, в эпоху Первого Разума, и написала их некая Рабия, азий-ская женщина, чем-то похожая на Мухаббат. Еще он запомнил: Рабия полюбила невольника и была за это жестоко убита братом.

Темные времена… Первый Разум… Невольник… Но ведь и стихи! Но ведь и любовь!

Он многого не понимал.

Кто он?

Было время, он был частью своего корабля, и тогда корабль был совсем не таким. Даже этот сад с цветами и родником появился недавно. Он должен был будить в Яркине воспоминания о Земле, так ему объяснили. И он вновь и вновь приходил в сад, трогал ладонью воду, прикасался к цветам. Все это мешало ему мыслить в привычном ритме… А еще этот вопрос… Он чувствует, как сжимается сердце… Но и в забытье, в которое он вдруг провалился, он слышал, он понимал заботу компьютера: рано, Яркин… спи, Яркпн… твой мозг еще не окреп, земные воспоминания тебя еще не укрепили… Спи, спи, Яркин…

И он уснул.

Уснул прямо на теплом камне под нежными розами, жадно, как и он, тянувшимися к Солнцу.

* * *

Мухаббат не решалась постучать в дверь, никак не могла на это решиться. Адыл, наставник, ею недоволен, надо ли ему мешать?.. Но и не войти она уже не могла. Постучала в дверь. Будь что будет.

— Войдите.

Наставник стоял у окна. Что видел он там, задумавшись? Мухаббат невольно привстала на цыпочки, но он, не оборачиваясь, сам позвал ее:

— Мухаббат, ты видела когда-нибудь закат Солнца?

Конечно, она не раз любовалась закатом, но в голосе наставника прозвучало что-то неожиданное, новое, от чего она еще несмело сама подошла к окну.

Увиденное наполнило ее восторгом.

После нескольких дождливых дней небо очистилось, Солнце, алое и громадное, чуть сплюснутое у полюсов, садилось за горизонт. Казалось, оно воспламенит сейчас всю Вселенную, его неистовые лучи лишь гладили, ласкали все живое.

«Яркин…»

Мухаббат сразу вспомнила о Яркине. Яркин летит к нам с Солнца…

Солнечный ветер подгоняет его корабль, за темной кормой корабля сияет величественная корона Солнца…

Наставник обернулся к Мухаббат. Он вовсе не выглядел рассерженным, скорее задумчив. Жестом указав на удобное кресло, он медленно заговорил:

— Я не хочу корить тебя, Мухаббат, но этот твой вопрос… Он был задан поспешно… Разве ты не знаешь, что сильные чувства пока опасны для Яркина?.. Он вырос в корабле, он всю свою жизнь провел в одиночестве, он не совсем такой, как мы, Мухаббат, точнее, он совсем другой. Он тоже человек, но он другой, его кровь отличается от нашей крови, он живет не пищей, а энергией Солнца, он — сын небес, Мухаббат… Твой вопрос наполнил его смятением, а любое излишнее напряжение может вызвать в нем изменения, последствия которых мы просто пока не можем предугадать.

— Я знаю.

Она кивнула сдержанно, даже виновато, но сердце ее кипело. О Яркине она слышала с детства, но только сейчас земляне могли, наконец, убедиться, что невероятный, во многом вынужденный эксперимент увенчался успехом.

Человечество с нетерпением ожидает возвращения Яркина; с не меньшим нетерпением и громадным волнением каждый житель Земли ждет окончания великого эксперимента: смогут ли ученые превратить звездного скитальца в обыкновенного человека, такого же, как все они?.. Она, Мухаббат, спросила Яркина о счастье, но что в этом плохого? Он ведь не робот, не придаток компьютера, он личность, он сын людей, женщины и мужчины, он — сын человечества. Неужели ему чуждо ощущение счастья?

Мухаббат глядела на задумавшегося наставника. Вопросы, вопросы… Как ей удержаться от вопросов? Почему ее волнует этот сын небес? Кто его мать?

Почему она согласилась на столь невероятный эксперимент, как решилась отправить сына в кипящий солнечный ад, в центр мирового пекла?..

Наставник поднял голову:

— Я чувствую твое внутреннее несогласие, Мухаббат, но поверь мне, сейчас следует проявить терпение. Ты еще увидишь Яркина, увидишь его как человека, совсем вблизи, но для этого необходимо терпение. Яркин, он как наш общий сын, его возвращение необыкновенно важно для каждого…

«И для меня».

Вслух Мухаббат этого не сказала.

— Может быть, этот эксперимент выведет, наконец, человечество в космос по-настоящему, может быть, нам уже не придется строить дорогостоящие корабли…

Наставник вздохнул, он чувствовал: Мухаббат его почти не слышит. Не оборачиваясь, он снял с полки тонкий пластиковый конверт:

— Возьми. Домашний компьютер расшифрует тебе это письмо. Надеюсь, оно снимет твои тревоги и сомнения.

— Но…

— Возьми! Оно уже не может быть тайной. Завтра содержание этого письма будет передано Яркину, а значит, любой землянин имеет право знать о письме.

* * *

«Прости меня…»

Сердце Мухаббат сжалось.

Компьютер выговаривал слова внятно, бесстрастно, но это лишь подчеркивало боль, таящуюся в каждом слове.

«Прости меня, сын… Я не сразу пришла к решению… Я не знаю, как сложится твоя жизнь, но ты обязан продолжить дело своего отца, погибшего на пути к Солнцу. Теряя тебя, я теряю себя, ученые не оставляют мне надежд на спасение, зато ты не угаснешь. Почему-то мне кажется, что ты будешь похож на отца. Он был высок, черноволос, он часто улыбался… Конечно, конечно, я понимаю, ты станешь самим собой, другим, может, не похожим на нас; но если даже ты станешь сгустком одушевленной и разумной материи, вообще ни на что не похожим, все равно ты останешься моим сыном…

Наш корабль не дошел до цели. Наш „Олмос“ — наш великолепный „Алмаз“ потерпел аварию вблизи Солнца, так близко, что пылающее Солнце полностью закрыло наш небосвод. Я видела это слепящее, это необыкновенное, это все сжигающее небо, и я видела группы темных пятен… Их было много — пятен, они сложно и быстро двигались, меняли форму… Какое странное зрелище, хотя мне было вовсе не до зрелищ, — ведь ты уже проснулся во мне…

Твой отец командовал „Олмосом“, но в эти часы я его не видела: пытаясь наладить связь с другим кораблем, он перебрался в носовую часть „Олмоса“.

„Тинчлик“ — „Мир“ не отвечал, и нам впрямь казалось, что мы утеряли связь со всем миром. Только палящее небо — Солнце, и группы пятен на нем… Твой отец был мужественный человек: спасая нас, он отстрелил кормовую часть корабля, в которой мы находились, а сам с обломками „Олмоса“ погрузился в солнечную плазму. Свет Солнца, которым ты будешь жить, это и свет твоего отца, сын… Лишенные управления, мы медленно дрейфовали по околосолнечной орбите, погибая от высоких температур, все более и более поднимающихся в корабле. Наши охлаждающие устройства уже почти не действовали, и, когда „Тинчлик“ все же отыскал нас, в живых оставалась только я одна. Обычным людям не выжить вблизи солнца, сын… Я умирала, мне ничем уже не могли помочь, но тебя ученые обещали спасти… Помня о твоем отце, помня о том, что неудача экспедиции надолго задержит энергетическую эволюцию человечества, я сама указала ученым путь, который мог привести к успеху…

Эта программа — „Солнечный человек“ — была разработана еще на Земле…

Солнце, этот величайший генератор энергии, может открыть свои тайны лишь солнечному существу — существу, живущему напрямую его энергией… Этим солнечным человеком, первым в истории вселенной, стал ты. На специальном корабле, собранном в космосе, в окружении электроники, двухмесячным существом, заключенным в особую колбу, ты начал свой собственный путь к центру нашей Солнечной системы…

Я — Узнур, я твоя мать… Меня давно нет на свете, я давно преобразилась в другую материю: но если ты, наконец, читаешь это письмо, значит, я была права — ты сделал все, что мог сделать, и ты возвращаешься к Земле…

Мой сын, ты рожден в космосе, ты сын неба и космоса, но помни, на Земле есть место, которое ты можешь назвать своей землей…»

Компьютер умолк. Потрясенная Мухаббат перевела взгляд на экран. Она не сразу поняла, что на экране застыло изображение географической карты. Оно было рельефным, это изображение. Можно было видеть гребни гор, голубые нити рек, нежное пятно Аральского моря… Мухаббат смахнула слезу со щеки. Яркин — сын неба, но, как и она, он всею своей судьбой связан со знойными песками Приаралья…

* * *

Кто он?

Яркин медленно открыл глава. Когда-то ему не надо было открывать, он видел всем телом… Еще он дышал, грудь вздымалась, и это тоже удивило его: разве не проще жить просто Солнцем?..

Он медленно открыл глаза.

Нечто бледное склонилось над ним… Облачко? Цветок?.. Он понял, он разглядел: лицо! Он видел это лицо! Одно странно волновало его: ведь тот вопрос, он был задан вот этой девушкой! Почему она рядом? Он что, уже на Земле?

Он совсем раскрыл глаза. Он лежал под прозрачным куполом, его и наклонившуюся над ним девушку разделяла какая-то тень, возможно, силовое поле, и все же он был уже не один!.. Это он сразу понял.

Он осторожно повернулся на бок, чувствуя, что тело его стало иным — более грубым, но более сильным. Пожалуй, он не смог бы сейчас зависнуть в воздухе. Он вообще чувствовал много такого, что прежде удивило и даже встревожило бы его; но сейчас он лежал, глубоко дыша, и не отрываясь смотрел в темные глаза наклонившейся над ним девушки. Он знал: все впереди, он еще многим поделится со всем человечеством; но сейчас он хотел только одного — чтобы эта девушка, имя которой он сразу вспомнил, обязательно повторила тот свой вопрос, что поднял в нем когда-то такую бурю.

Сахиба Абдулаева

Таинственная крепость

Покончив с утренними хлопотами по дому, Умризиеда[6] вышла на балкон, бросила взгляд на улицу. Она любила наблюдать город с высоты. Это в самом деле необычно видеть все сразу. Дома, площади, скверыкак на ладони. Немногочисленные прохожие не спеша гуляют по широким тротуарам. По проезжей части бесшумно проносятся автомобили, в поле зрения попадают пролетающие в разных направлениях самолеты.

Внезапный вой сирены нарушил приятную, успокоительную тишину. Подъехавшая к дому машина «Санитарной инспекции» остановилась как раз под балконом Умризиеды: из автомобиля вышли двое — один высокий, второй понижев черных халатах, с полумасками-распираторами на лицах. Огромные захваты в их руках, напоминающие щипцы для углей, сверкнули на солнце.

Умризиеда поняла, в чем дело. С недавнего времени из подвала дома стал распространяться тошнотворный запах. Умризиеда подумала: не иначе как там сдохла какая-нибудь бродячая кошка или собака. Все же ей было любопытно знать, чем все закончится, и она нетерпеливо ожидала появления санитаров из подвала.

Через короткий промежуток времени оттуда вышел высокий, подошел к машине, взял из нее носилки и торопливо вернулся в подвал: «Вот те на, — подумала Умризиеда. — Если уж на то пошло, то ведь из-за кошки или собаки носилки туда не потащат. Выходит… там человек?» Умризиеда даже вздрогнула от этой мысли.

Не случайно санитары задержались так долго. Умризиеда подумала, что не мешало бы ей спуститься вниз, но тут же отказалась от этой идеи. Санитары терпеть не могут праздных зевак… Не мудрено услышать от них крепкое словцо и ходить потом весь день с испорченным настроением. Ну уж нет, лучше наблюдать за всем происходящим отсюда.

Наконец показались и работники санитарной инспекции, они вынесли что-то из подвала на носилках.

Опустив ношу на землю, подняли заднюю дверцу машины, вкатили носилки туда. Сняв маски, санитары привели в порядок спецодежду. Умризиеда все-таки успела разглядеть то, что находилось на носилках, почерневшее тело женщины и рядом маленькое, каких-то три десятка сантиметров тельце младенца. Ручки ребенка были вскинуты вверх, как у всех плачущих детей — так он и умер. Умризиеда почувствовала, что холодеет от ужаса. Она все поняла.

Может, женщина-калека пожила еще после того, как разрешилась? Может, прижав к груди, в первый и последний раз успела насытить ребенка той любовью и нежностью, которая переполняла материнское сердце… Сколько же дней она пробыла в подвале? Разрешилась и тут же умерла? А ведь ребенок мог родиться и мертвым: почему-то женщины-калеки в большинстве случаев рожают мертвых детей. И, несмотря на это, готовы терпеть невыносимые муки ради того, чтобы продолжить род. Калеки, составляющие меньшинство в государстве, всеми силами цепляются за жизнь, стараются оставить после себя потомство. По сравнению с людьми с искусственным интеллектом — ЛИИ, как те сами себя называют, — калеки слабы и немощны. У них не выработан иммунитет от кислотных дождей. Резкая перемена погоды действует на них так же пагубно.

И все же… И все же они до сих пор не вымерли…

От этих мыслей Умризиеда расстроилась. Она прожила на свете уже больше двух веков, и жизнь ее, да и всех ее сограждан, все это время текла спокойно, размеренно. А ныне времена наступили неспокойные.

Калеки, которые прежде терпеливо мирились со всем, даже с господством ЛИИ, вдруг начали выходить из повиновения. Хорошо, что в обществе еще преобладает гуманизм. Иначе люди с искусственным интеллектом давно бы стерли с лица земли этих бунтарей.

Раздавшийся резкий звук смешал ее мысли. Встревоженная, она подняла голову. Так она и думала — правнук! Между тридцатиэтажками завис небольшой четырехместный летательный аппарат. Мгновениеи он порaвнялся с балконом. Выпуклая дверца отодвинулась, и в проеме показалась голова Шерзода.

Изловчившись, он спрыгнул на балкон. Следом за ним здесь же очутились и два его спутника.

Шерзод, уставясь на Умризиеду пристальным взглядом своих неестественно больших серых глаз, надтреснутым голосом, напоминающим звук неисправрого репродуктора, приказал ей: — Пройдите на кухню, приготовьте нам поесть. Потом, повернувшись к товарищам, продолжил:- Что же вы ждете, Диль, проходите. Скажите Шуху, чтобы припарковал аппарат на задней площадке дома.

— Конечно, Шер, он же знает, — ответил Диль сопя.

Умризиеда, уходя с балкона, саркастически думала: эти люди с искусственным интеллектом, как бы чувствуя свою неполноценность, не называют друг друга полными именами. Ведь Диль-Дильмурад, Шух-Шухрат, Шер-Дерзод. Пажалуй, если бы их физическую массу можно было уменьшать, как и имена, то все эти ЛИИ напоминали бы больших заносчивых кукол.

Пройдя в кухню, Умризиеда приступила к приготовлению обеда. Особой сноровки для этого не требовалось. Потянувшись, она достала с верхней полки кухонного шкафа электромиксер. В четырехгранный прозрачный сосуд насыпала пять-шесть ложек порошка бурого цвета. Полила его розоватым сиропом. Опустила в сосуд миксер, накрыла крышкой и нажала кнопку.

Вмиг в сосуде образовалась густая пена вишневого цвета. Умризиеда расставила на подносе тарелки и аккуратно выложила на них пену. Тотчас появился ее правнук — будто только и ждал этого момента. Понизив голос, он приказал бабушке:

— После обеда оставьте нас одних; Сегодня нам предстоит очень важное дело. Можете навестить приятельниц или полетать над городом, дело ваше, но запомните: сюда возвращайтесь не раньше рассвета. Присутствие здесь посторонних сегодня категорически исключается!

— А разве я посторонняя?..

— Никаких возражений! Вы ведь не на стороне людей с искусственным интеллектом?!

— Я ни на чьей стороне, и ты это прекрасно знаешь.

— Знаю. Калеки опять взбунтовались. Сегодня утром они устроили взрыв на шахте. Если мы не примем ответные меры, ситуация может стать неконтролируемой.

— Шерзод, тебе не жалко калек? — неожиданно спросила Умризиеда, вспомнив утреннее происшествие.

— Послушайте, не суйте нос не в свое дело! Да, они люди, эти чертовы калеки! Но из-за того, что слишком примитивны по сравнению с нами, они будут истреблены. Люди с искусственным интеллектом станут единовластными хозяевами Земли, вы поняли? Поэтому помолчите и поторапливайтесь со сборами! — Шерзод, даже не поблагодарив, взял в руки поднос, пнул ногой дверь и вышел в зал. Умризиеда разволновалась и, чтобы успокоиться, перемыла посуду. Все это время она думала о ЛИИ, с горечью — о внуке. Парадоксально: будучи родней, она и правнук относятся в то же время к разным сословиям…

Заслышав шаги Шерзода, Умризиеда сразу подобралась.

— Мы успели поесть, а вы, я смотрю, и с места не сдвинулись? — недовольно хлопнул себя по колену Шерзод. — Может быть, я скажу Шуху, и он доставит вас на своем аппарате в центр города?

— Спасибо, я сама доберусь. Сейчас… — она тщательно скрывала свое раздражение.

Все же в Шерзоде, видимо, еще сохранились какие-то родственные чувства. Уже выходя в гостиную, он задержался и с неожиданной заботливостью сообщил: — Кстати, бабушка, сегодня возможны кислотные дожди, поэтому не забудьте взять свой защитный плащ. Советую вам пойти в «Голубые купола». Там собираются люди ваших лет и за чашкой кофе коротают ночь до рассвета…

Но этого тона хватило ненадолго. Когда он произнес следующую фразу, она услышала того Шерзода, которого так хорошо знала и втайне недолюбливала.

— Кстати, там же обычно собираются и калеки. Они отводят душу в речах, обличающих нас — людей с искусственным интеллектом. Ведь численность ЛИИ день ото дня возрастает и калеки нас боятся и ненавидят… — Он самодовольно помолчал, потом с пафосом проговорил: — Эх, бабушка, бабушка… Двести лет назад, когда вы приняли лекарство, чтобы жить на свете вечно, думали ли вы о том, что ваш правнук будет человеком с искусственным интеллектом? Могли ли вы тогда представить, что он будет бесполым — не мужчина и не женщина, однако при этом наделен идеально физически и умственно? Знаете ли вы, что из генетической памяти ЛИИ сотрутся такие понятия, как мать, отец, брат, сестра? Почему вы молчите, бабушка?..

— Не надо об этом, Шерзод…

— Не надо?.. — глаза его сверкнули. — Ладно, идите! Скройтесь! Когда вы попадаетесь мне на глаза, начинаются сбои в моей работе… Все равно этих омерзительных калек мы сотрем с лица земли. В наши ряды вливаются все новые и новые ЛИИ…

— Я ухожу, детка, — с большой сумкой в руках Умризиеда вышла на улицу.

Город странным образом разграничивался на две части. Дом, в котором жила Умризиеда, был построен как раз у незримой черты в той части, где обитали ЛИИ. Неподалеку, в районе, называемом Старым городом, встречались осевшие мечети с диковинными голубыми куполами, неказистые одно-или духэтажные дома с застекленными верандами — жилища калек.

Умризиеда и представить не могла, что третье столетие ее жизни будет омрачено горем и страданием.

Последние годы она жила в постоянной тревоге. Все это время ей казалось, что вот-вот взбунтуются калеки, свершится какая-то грандиозная революция, и все племена, все сословия рода человеческого исчезнут с лица земли. И она про себя сокрушалась о тех мирных, спокойных веках, которые, увы, миновали…

Умризиеда долго сидела на скамейке, а потом решила прогуляться по вечернему городу. Недалеко от поворота она не на шутку испугалась. Какая-то девушка с распущенными длинными волосами, изувеченными руками и ногами, с черными ногтями, загнутыми, как когти орла, облаченная в старый выцветший халат, стояла и не сводила глаз с Умризиеды. Взгляд этот был настолько тяжел, что Умризиеда застыла на месте.

Девушка сделала несколько шагов в ее сторону. Умризиеда отпрянула назад. Девушка приложила обе руки к груди, будто хотела сказать: «Не бойтесь!» В следуюшее мгновение Умризиеда уже справилась со своим испугом.

— Что тебе нужно, бедненькая моя? — спросила она с искренним сочувствием к девушке-калеке.

Девушка неожиданно опустилась на колени и обняла ноги Умризиеды. С мольбой во взгляде она закивала в сторону дома. Повернувшись, Умризиеда поняла, что девушка указывает на квартиру Шерзода, ее квартиру.

Девушка еще раз с тревогой взглянула на окна в вышине и кое-как выговорила: — Они… они хотят нас… убить.

Плечи у девушки дрожали, а в глазах стояли слезы.

Она схватила Умризиеду за запястье с такой силой, что женщина, стиснув зубы от боли, вынуждена была взмолиться: — Да отпусти ты мою руку. Пойдем-ка со мной.

Сейчас доберемся до аллеи-там и поговорим.

Неожиданно в небе что-то прогремело. Огненные линии искусственной молнии мгновенно сложились в надпись: «Братья! ЛИИ хотят истребить нас! Мы должны положить этому конец! Да исчезнут ЛИИ!» Появившийся невесть откуда летательный аппарат серебристого цвета выпустил длинный шлейф черного дыма. Когда эта искусственная туча поредела и растаяла, от надписи в небе не осталось и следа.

В это же время с балкона ее квартиры — Умризиеда это отчетливо видела — взмыла вверх какая-то большая звезда. Она устремилась к небосводу, и яркий блеск настоящих звезд поблек от ее яркости, а небо окутало какое-то зеленоватое сияние. И вдруг на небе вспыхнули обращения; призывающие истребить всех калек.

— Идемте, — сказала девушка и потянула попутчицу за рукав, — этими воззваниями дело не кончится, нужно что-то предпринять.

Над улицей, по которой они шли, завис аэролет.

— Ну вот, теперь глава Союза Старейшин прочтет очередную проповедь. Как все это надоело… — сказала девушка раздраженно.

Умризиеда подняла глаза вверх. В иллюминаторе аэролета показалось лошадиное лицо старика с густыми бровями: приложив к губам микрофон, он начал говорить торжественно и величаво:

— К вам обращаюсь, сограждане! Калеки и ЛИИ должны быть братьями. Можно только сочувствовать столь горестной доле калек. Эти несчастные за грехи предков обречены проживать свой век в муках и страданиях. Вспомните! Дух человека бессмертен! Дух неразрывно связан с природой. Если природе будет нанесен урон, это нанесет ущерб и духу. Если мы будем притеснять и мучить тот обиженный дух, который-живет тревожной жизнью в изувеченных телах калек, природа вновь отомстит нам! Нашу Землю ждет тогда регресс. Мы от имени Союза Бессмертных Старейшин призываем оба сословия к согласию. Калеки и ЛИИ, объединяйтесь!

В словах этих Умризиеда увидела немало здравого смысла и с удивлением взглянула на девушку, сбитая с толку ее раздраженным тоном.

— Какая польза в этих слащавых призывах, — пояснила та. — Если ЛИИ стараются подчинить своему влиянию Совет Старейшин и оставить нас, калек, в неведении, невежестве и бедности? Вы, — гневно продолжала девушка, благоденствуете. Первые представители искусственных людей. Я удивляюсь вам, что вы приобрели, чего достигли? Через каждые двадцать лет вам меняют сердца, другие органы… В этом и заключается цель вашего существования?

Смущенная таким напором, Умризиеда стала подыскивать какие-то аргументы.

— Видишь ли, не суди нас слишком строго. Когда я была такой же молодой, как ты сейчас, над человечеством нависла реальная опасность исчезновения с лица Земли. Мы, первые добровольцы, не раздумывая о том, что нас ожидает в будущем, дали согласие на опыты по продлению нашей жизни. Опыты закончились успешно. И все же мы не относимся к племени ЛИИ. И хотя нам в самом деле меняют время от времени сердце и другие органы, в наш мозг не вмонтированы никакие приспособления, мы сохранили способность мыслить самостоятельно.

— Да, да, я знаю, вы можете мыслить самостоятельно, но что в этом толку, если вы такие апатичные ко всему? Неужели вы не чувствуете, что ЛИИ, совершенствуясь год от года технически, утрачивают человеческие чувства и понятия?!

Умризиеда, не готовая к этому наскоку, поспешила поменять тему разговора.

— У тебя есть родители? — спросила она.

— Нет, — ответила девушка с горечью, — их убили ЛИИ.

Умризиеду захлестнула острая жалость к этой случайно встреченной девушке. И вдруг в ее душе родилось неожиданное желание. А что если забрать эту девушку к себе и жить с ней вместе? Это вполне возможно. Калеки работают, в основном, по ночам. Такой закон принимали с той целью, чтобы днем они поменьше попадались на глаза ЛИИ. Поэтому днем калеки или отсыпаются после ночной смены, или занимаются домашними делами. За сто с лишним лет действия закона бедные калеки, лишенные благотворного воздействия солнечных лучей, ослабли и истощали, но вылечить девушку вполне возможно. Когда Шерзод будет уходить на работу, она сможет свободно перемещаться по дому. А перед приходом правнука домой девушка будет уходить на работу сама. Утром все будет повторяться.

— Как тебя зовут? — спросила Умризиеда, довольная своим планом.

— Ульмас,[7] — ответила та.

— Бессмертная… Видишь, какие большие надежды связывали с тобой родители, когда дали такое имя. Подними высоко голову, дочка. Я готова тебе помочь и пойти твоей дорогой, но с одной вашей мыслью я совершенно не согласна. Почему нужно непременно уничтожать ЛИИ? Ведь они тоже во многом несчастнылишены радости быть родителями, им неведомо чувство любви. Вся их жизнь — это вечные обязанности по службе, они не имеют права нарушить распорядок дня, да и живут так скучно и безрадостно.

— Но они создали себе все условия для нормальной жизни, — сказала девушка с обидой, — а вся тяжелая работа возложена на плечи калек…

Разговаривая, они прошли большую часть пути.

Кафе, размещенное в конце аллеи, манило уютным светом в маленьких оконцах. Когда они входили внутрь, калека-сторож пристально оглядел Умризиеду с ног до головы и лишь потом с некоторым сомнением пропустил ее.

В зале было многолюдно. На низеньких топчанах, стоявших вдоль стены, сложив ноги по-турецки, невзрачные на вид люди вели оживленные споры. Коротконогие и короткорукие, с треугольными грушевидными головами, с грубыми неуклюжими руками, с почерневшими и загнутыми ногтями, с горящими, как у голодных зверей, глазами, калеки буквально обожгли взглядом вошедших, затем продолжили свой спор.

Здесь девушка держалась уверенно. Она усадила.

Умризиеду за стол, рассчитанный на двоих. Подали ужин, и Умризиеда незаметно наблюдала, с каким аппетитом ела Ульмас. Сама же она достала питательную смесь и жевала ее.

Поев, девушка положила ладонь на запястья Умризиеды и, глядя ей прямо в глаза, спросила:

— Вы ведь сдержите слово и поможете нам, да?

— Что же я могу сделать для вас? — спросила Умризиеда серьезно.

— Вы можете сделать многое. Влияя на внука, вы можете повернуть ЛИИ на правильный путь. Нашими учеными доказано: если ЛИИ подвергнуть лечению, у них могут восстановиться естественные детородные свойства. Кроме того, они должны вступать в брак с калеками. Лишь тогда между калеками и ЛИИ возникнут чувства родства.

— Ты говоришь непривычные вещи, — растерянно произнесла Умризиеда, — и я никак не могу понять, что должна сделать.

— Первое, что должны сделать, — сказала Ульмас твердо и решительно, подготовить Шерзода к знакомству со мной.

Умризиеда замялась:

— С удовольствием. Но…

— Знаю, — оборвала ее Ульмас, — Шерзод презирает калек. Но вы ведь хорошо знаете, что ЛИИ легко подпадают под чужое влияние, если внушение начинается утром, сразу после сна. Вот и попробуйте. Ведь не случайно руководитель нашего Союза выбрал для этого именно вас. Вспомните утренний несчастный случай. Женщина, которая умерла при родах в подвале, была моя сестра… С помощью пеленгатора биоволн мы узнали, как вы переживали и сочувствовали бедняжке… — девушка глубоко вздохнула и продолжила: Руководитель нашего Союза поручил мне держать вас в поле Зрения. Теперь вы все поняли?

Умризиеда опустила голову. Как попавшийся в руки вначале с самолета, потом с машины. Наконец женщина припомнила:

— В молодости я отдыхала в этих местах, а сейчас они считаются запретной зоной: там очень неблагоприятное состояние атмосферы, она губительна для человека.

Подняв очки на лоб, Умризиеда отодвинулась от экрана и стала объяснять Ульмас:

— Вот эту крепость секретные службы государства строили тайно. Там же должен находиться и подземный дворец.

— Вы все верно сказали, — обрадовалась Ульмас, — сейчас эта крепость стала Центром разведения ЛИИ. Мы должны развеять ее пепел по ветру. То обстоятельство, что вы знаете туда дорогу, может нам помочь.

— А что на это скажет Шерзод? — засомневалась Умризиеда.

— Когда поймет, он вас оправдает. Те поколения ЛИИ, которые там сейчас создаются, представляют опасность не только для нас, но и для Шерзода и его друзей.

Ульмас взялась за дело всерьез. Вначале она нашла руководителя Союза Хаета.[8] Тот подобрал друзей. Стали собираться в дорогу.

Добравшись до предгорий на самолете, они пересели в восьмиместную каплевидную машину. Как только пассажиры заняли свои места, машина автоматически закрылась «футляром» серебристого цвета, который не пропускал радиацию.

— Мы поедем в опасную зону? — забеспокоилась Умризиеда.

— Неужели вы забыли трагедию, разыгравшуюся в этих некогда благодатных местах? — удивленно спросил у нее парень, державший в руках съемочную камеру.

Умризиеда попыталась вспомнить. Нетерпеливая Ульмас начала ей пояснять скороговоркой:

— Когда-то здесь устроили могильник для радиоактивных отходов. Из-за халатности служб контроля произошел взрыв. И теперь вокруг нас — мертвая природа…

На экране виднелись только мрачные предгорья. Ни деревца, ни кустарника.

Умризиеда, рассматривая лучевые ружья попутчиков, думала о том, что изобретение ЛИИ обернется теперь против них самих. При мысли же о том, что предстоящее столкновение не обойдется без жертв, у нее начинало болеть сердце. Она взглянула на сидящую рядом Ульмас. Девушка подмигнула Умризиеде.

Парень-оператор попросил:

— Матушка, вы бы рассказали что-нибудь о своей жизни. Нас очень интересует прошлое.

— То, что знаю я, знаете и вы. Это все описано в исторических книгах.

— А вы верите, что эти исторические книги, документы, приводимые в них, подлинные, а не фальшивки?

Умризиеда не нашлась, что ответить.

Хает, повернувшись к Умризиеде, подбодрил ее:

— Вы ни о чем не беспокойтесь. Все кончится благополучно. Мы подготовились к этому делу основательно.

— Я… я думаю о внуке Шерзоде. Он не появляется дома уже несколько дней, а я ведь даже не знаю, где он работает…

— Ваш внук не может ни на шаг отступить от той программы, которую задал ему Главный компьютер. Прибор, вмонтированный в его мозг, передает малейшее движение его души, мысли, тревоги в компьютер, который размещен здесь, в подземелье. Пока ваш внук не выйдет из-под этого контроля, он будет обыкновенным роботом. Но теперь уже недолго ждать.

И вновь воцарилась тишина.

Вскоре Хает, как зверь, изготовившийся к броску, весь подобрался и сосредоточился.

— Приготовьтесь! — приказал он. Стрелять всем одновременно, по команде.

Нападение было молниеносным и неожиданным, пост охраны перебили и отключили сигнализацию. После двухчасового боя был захвачен и обезврежен Главный компьютер. Теперь находящиеся в крепости ЛИИ были не опасны для калек. Не получая команд от Головного компьютера, служащие крепости — эти несчастные ЛИИ бродили бесцельно по холмам или сидели, — бессмысленно уставясь в одну точку.

Когда пришлось спускаться по темной широкой лестнице, Умризиеда почувствовала дрожь в ногах, ее стали оставлять последние силы. Наконец лестница закончилась. Взорам открылась огромная пещера. Ее освещали мощные светильники, вделанные в стены горы. Посреди пещеры находилось сооружение с огромным прозрачным куполом. Все, что происходило внутри него, было видно как на ладони. Но не представлялось никакой возможности проникнуть под купол: он был сверхпрочен. Умризиеда и Ульмас с друзьями обступили купол и стали внимательно разглядывать все, что находилось под ним.

Умризиеда, все еще не выпуская руки Ульмас, подошла к куполу и прижалась лицом к стеклу. В большом зале под стеклянной крышей рядами стояли полки. Они были уставлены аквариумами. Вначале она приняла существ, находящихся в аквариуме, за рыб. Но, приглядевшись внимательнее, оторопела. В аквариумах плавали рыбы с человечьими головами. Их руки и ноги походили на лягушачьи лапы, от позвоночника отходили плавники. Вдруг находившаяся в одном из аквариумов большеголовая человекоподобная рыба, опираясь верхними, ластами о стенку аквариума, стала рассматривать людей.

— Нам нужно быстрее уходить отсюда, — еле слышно проговорила Умризиеда. — Неужели вы уничтожите их, они ведь живые…

Хает покачал головой.

— Эти твари кажутся безобидными только в воде. Если же они выйдут из крепости, то станут хозяевами Земли. Похоже, мы прибыли как раз вовремя. И если нет возможности проникнуть внутрь, придется взорвать всю крепость.

— Но ведь внутри есть служащие ЛИИ?! — выдохнула с волнением Ульмас…

— У нас нет другого выхода! Время уходит! — решительно сказал Хает и приказал друзьям: — Положите по всей окружности купола взрывчатку. Поторопитесь! Женщины пусть покинут крепость первыми!

Ульмас по-прежнему смотрела на младенца-рыбу с головой человека.

Вдруг почувствовавшие опасность служащие ЛИИ побежали в ту сторону, где стояли женщины. Умризиеда узнала среди них Шерзода. Высоко подняв правую руку, она стала подавать внуку знак. Шерзод, припав лицом к стеклу, посмотрел на бабушку недоумевающим взглядом. Он ее не узнал. Умризиеда подумала, что своими вытаращенными глазами он напоминает человекообразную рыбу в аквариуме.

Словно обезумев, Умризиеда пыталась ухватиться руками за стеклянную стену, бегала из стороны в сторону, ища вход под купол. Оттащить старушку от купола у Ульмас не хватило сил…

…Последнее, что запечатлелось в сознании Умризиеды за мгновения до взрыва, потрясшего небо и землю, — это были глаза Шерзода — большие, серые, холодные…

Сахиба Абдулаева

Вуло-следопыт

Вуло — лазерный человек, созданный на главном компьютере вычислительного центра Министерства Внутренних дел. Компьютер по имеющейся фотографии и описанию черт характера человека создает его голографический образ — Вуло. В необходимых случаях может проводиться и воздействие на совесть человека.

Дежурный милиционер снял трубку, набрал номер абонента и, когда на другом конце провода ответили, взволнованно произнес:

— Алло! Закир Агламович! Вы меня слышите? Приезжайте немедленно в центр!.. Следователя нет в кабинете… Именно так — нет! Видимо, отбыл на место происшествия…

Звонок дежурного обрадовал руководителя Центра.

«Та-ак, — удовлетворенно потер он ладони. — Значит, Вуло уже действует… Теперь можно взять Туймасова с поличным».

Находящегося не в ладах с законом субъекта, попавшего под воздействие Вуло, уже не нужно привлекать к уголовной ответственности; он быстро начинает меняться в лучшую сторону.

Однако сейчас руководитель центра был взолнован как никогда. Дело в том, что пока никто — ни он сам, ни его сотрудники — не дали Вуло сигнала, чтобы тот выискал и задержал преступника. Впервые робот самостоятельно, уловив биотоки сильно взволнованного человека (в данном случае Туймасова), берущего взятку, начал действовать сообразно обстановке. Ведь именно эту цель и преследовала программа «Следопыт», введенная учеными в компьютер. Однако Туймасова в Центре еще не успели хорошо изучить и инициативность Вуло, несомненно, сопряжена с некоторым риском… Ведь Туймасов, это уже точно установлено, осторожен и умен, и может запросто обвести вокруг пальца даже самого Вуло — пусть и сверхумное создание целого научного коллектива.

Закир Агламович после некоторого раздумья нажал на белые клавиши панели управления. Ожидаемого результата не последовало.

— Видите, происходит блокировка… — вздохнул с горечью находившийся рядом инженер. — Либо ЭВМ нас не понимает, либо сорок второй капризничает и не хочет вернуться обратно.

— Давай проверим, — сказал Закир Агламович и быстро прошелся пальцами по клавиатуре ЭВМ.

На экране вспыхнуло: «42-й! Вернись в Центр!.. Немедленно вернись!» Мгновение — ив ответ замерцали слова: «Вернуться не могу, не могу! Объект сейчас в сильном возбуждении: кто-то должен принести ему деньги… Хочу застать взяточника на месте преступления… Прошу не беспокоиться… Можете проследить за моими действиями по телесвязи…» Надписи тут же исчезли, и вместо них появилось телеизображение.

Руководитель Центра и дежурный инженер только многозначительно переглянулись.

…Розовый луч, парящий легко в небе, завис над зданием и в следующую секунду вдруг скользнул через щель зубчатых ворот во двор. Затем превратился в небольшое, с человеческий рост, облачко тумана, с каждым мгновением все больше и больше походившее на человека. «Человек» двигался слегка покачиваясь, как ходят персонажи в мультфильмах. Казалось это, колышущееся тело вот-вот превратится в жидкость и растечется струйками по земле. Но так всего лишь казалось…

Закир Агламович покосился направо: там в сорок второй ячейке накопителя хранились собранные сведения о Туймасове — давно уже подозреваемом преподавателе одного из институтов города. О его контактах дома, в аудитории, в общении с людьми. Сейчас над ячейкой горела зеленая лампочка, что означало: Вуло уже настроился на мысленную волну подозреваемого и зафиксирует любой сигнал сознания Туймасова, так или иначе связанный с какими-то планируемыми взяточником противозаконными действиями. Когда же следователь соберет достаточно такого рода информации, чтобы иметь полное мнение о нарушителе закона, он входит в прямой контакт с «подопечным». Поэтому ему и дали необычное на первый взгляд имя Вуло — а в сущности, простое сокращение от «Виждон Уйготувчи Лазер Одам».[9]

Да, Вуло должен непосредственно влиять на совесть своего объекта и помогать ему вовремя свернуть с преступного пути. А если вдруг Вуло (и такое случается) не сможет справиться с заданием, то на основании собранных фактов, «прочитанных» и зафиксированных в памяти ЭВМ намерений преступник задерживается органами правопорядка и получает наказание по заслугам.

Тем временем Вуло на экране последовал за двумя субъектами, которые под покровом ночи направились к воротам дома Туймасова. Когда они перешагнули порог дома и зашли в прихожую, тот, что был повыше ростом, оглянулся по сторонам, улыбнулся и достал изза пазухи что-то завернутое в газету.

— Учитель! — сказал он подобострастно. — Я принес вам то, что вы просили. Я перед вами в безмерном долгу. Не подумайте, что это все… Вот когда сынок закончит институт и получит диплом…

— Э, потише, — зашикал тот, что был пониже, и руководитель Центра узнал в нем Туймасова. — Ведь и у стен могут быть уши… Давайте-ка лучше зайдем в комнату… Сами знаете: деньги счет любят…

— Да, да, учитель, пересчитайте, — угодливо закивал высокий. — Но я не хотел бы обеспокоить ваше семейство…

— Не стесняйтесь, заходите, я дома один, — уже с некоторой ноткой добродушия сказал Туймасов. — Жену с детьми отправил в горы. Видите ли, не выносят этой жары. Удивляюсь, как люди могут жить в многоэтажках, — вздохнул он, кивая на светящиеся неподалеку окна.

— Человек привыкает ко всему. Вот и мы купили сыночку трехкомнатную кооперативную квартиру, чтобы не было ему трудно в жизни, — ответил гость, проваливаясь в мягкое кресло; — Да, председатель, это вы неплохо придумали — согласился Туймасов. — В общежитии молодому человеку было бы тесновато… Э-эх, где мои студенческие годы! — вдруг произнес он с пафосом. — Помню, в такую палящую жару мы сидели в комнате, как в парилке, готовясь к экзаменам. А сейчас… Сейчас молодежь — нет, не та… Подавай ей комфорт!

— Вы молодчина, долгих лет вам жизни, — еще раз согнулся в поклоне человек, которого Туймасов назвал «председателем». — Дай бог, моему сыну такой же, как у вас, жизненный путь…

Туймасов самодовольно улыбнулся и пересчитал деньги, как ловкий продавец. Проводив гостя, он взял с книжной полки, куда уже успел пихнуть взятку, пачки денег, осмотрев их еще раз со всех сторон, словно удостоверяясь — не поддельные ли? Затем подошел к кровати и сунул деньги под подушку. Так вроде надежнее. Раздевшись, плюхнулся на постель и, уставившись в потолок, предался сладостным мыслям…

«Слава богу, и этот председатель колхоза теперь у меня в руках, — думал Туймасов. — Эх, все хорошо, только вот нет известий от шеф-повара ресторана. А ведь посредниками были свои люди… — на лице его появилось выражение неудовлетворения. — Хоть и не бельмеса не знала его дочка, я все же сделал ей две пятерки. Хе-хе, видно, и золотую медаль эта дурочка получила с помощью своего богатого папеньки. Да, подготовка, подготовочка нынче у молодых людей о-о-очень слабенькая… Хе-хе, ну да мне же лучше…»

И он благополучно расслабился.

В комнате повеяло легким ветерком. Туймасов почувствовал на левом плече легкое жжение, будто туда давно уже падал невидимый луч солнца. Только откуда ему взяться здесь среди ночи?

Когда Туймасов обернулся, то увидел напоминавшего тень стройного молодого человека, стоящего в углу.

Туймасов от неожиданности замер. А тень будто этого и ждала, подплыла к Туймасову по воздуху, наклонилась и тихо шепнула:

— Эй, барчук! Не жестко ли тебе спать на этих пачках денег?

— Тьфу, тьфу!.. Кто вы?.. И откуда знаете, как меня дразнили в детстве?.. — испугавшись, залепетал Туймасов. «Это сон или явь?» — он даже пробовал ущипнуть себя за руку. Ну да, все происходит на самом деле. Больно…

Туймасов отбросил в сторону одеяло и раздетый, тряся отвислым животом, подбежал к телефону. Однако почему-то не смог даже стронуть с места телефонную трубку. Поняв, что дело нечисто и позвонить ему не удастся, Туймаеов решил пойти на хитрость.

— Извините, давайте познакомимся, — сказал он подобострастным тоном и протянул призраку руку, но та повисла в пустоте.

Туймасов бессильно застонал, как человек, увидевший страшный сон.

Напротив его все еще колыхалась тень, но теперь она будто выросла. Туймасову показалось, что тень насмехается над ним. Странно, тень что-то говорила, и ее голос напоминал «учителю» о его детстве. Далеком, беззаботном и светлом.

— Ты, ты.. — Ведь это же я, — ошеломленно лепетал он. — Я, молодой… О боже, это сон или явь?

— Ты не можешь считать сном прошедшие пятнадцать лет, — сказала тень. — Но ты был когда-то славным малым, и то, что происходит сейчас, это — явь!

— Нет, это самый настоящий сон! Ты, понимаешь, ты — сон! Ведь так? — никак не мог смириться со своим необычным состоянием Туймасов.

— Я — Вуло! — торжественно и с достоинством объявила тень.

— Вуло?.. — опешил Туймасов.

— Да, Вуло! — подтвердила тень. — Отныне я — твоясовесть, и, если ты не будешь подчиняться мне, пеняй на себя. Так вот, ученые называют меня лазерным человеком, умеющим пробуждать совесть. Однако у меня нет времени досконально объяснять тебе все. Я тороплюсь и поэтому приказываю тебе: возьми свои шальные деньги и следуй за мной. Ничего не бойся. Тебя не арестуют, ты будешь подчиняться только мне. Куда бы ты ни пошел, что бы ни задумал с этого часа все будешь делать только посоветовавшись со мной. Я же, как тень, буду следовать за тобой везде. И учти, это будет продолжаться до тех пор, пока ты не ступишь на праведный путь, не возненавидишь взятки и тех, кто без них не может жить. Никогда никто посторонний меня не заметит. И голос мой будешь слышать только ты. Итак, сегодня, сейчас я совмещусь с тобой, незримо проникну в твою плоть…

Сгустившаяся перед глазами Туймасова тень стала уменьшаться и, наконец, уменьшившись до размера светлой точки, внезапно исчезла. В ту же минуту Туймасов почувствовал в левой половине груди тревожное тепло. В сердце что-то кольнуло, появилась боль. Он опустился в кресло, обмяк. Вдруг Туймасов отчетливо вспомнил свою безоблачную юность, проведенную в далеком кишлаке. Теплый весенний дождик. Мать, которая с порога провожала его грустным взглядом, сестренку с тряпичной куклой, машущую ему вслед рукой, резвого братишку, который провожал до самой автобусной остановки, неся тяжелый чемодан. Тогда он, еще просто мальчишка, уезжал учиться в город.

Навсегда.

Сердце Туймасова тоскливо сжалось от этих почти утраченных, но таких теплых воспоминаний. Он почемуто с грустью подумал, что давненько не бывал на кладбище родителей. Стало стыдно и оттого, что уже десять лет не видел брата и сестру и даже не помнит имен своих племянников. А боль все усиливалась…

Туймасов больше не мог терпеть. В отчаянии встал и подошел к мебельной стенке. Покопался в ящике с медикаментами. Нашел несколько таблеток. Вначале выпил успокоительные, затем от сердечной боли…

Закир Агламович откинулся в кресле. На экране компьютера возникали картины детства и юности Туймасова, которые он сейчас видел во сне. Вуло продолжал работу.

Сахиба Абдулаева

Золотые коконы

Хуршид обрывал с веток листья для гусениц шелкопряда… Странные они, эти гусеницы: едят только листья тутового дерева. Неужели у яблони или винограда хуже?.. Эх, однообразное это занятие. Сиди и готовь корм этим привередам до двенадцати, а то и двух ночи. Какие уж тут домашние задания о них и не вспоминалось. А взять хотя бы мать. Не выдержав бессонных ночей, в последние дни она очень устает. Да разве скажешь людям, что семье не под силу следить за коконами, когда весь колхоз ими занимается… А эти ученые. Неужели же не могут изобрести другой способ получения шелка? — удивлялся про себя Хуршид. Ведь ракеты в космос одна за другой летают, так почему же не придумать какую-нибудь еду посытней этой прожорливой гусеницы?.. С досады мальчик даже махнул рукой…

Да, кстати, ведь недавно по телевизору какой-то молодой ученый рассказывал, будто их лаборатория изобрела искусственный корм… Ну да, он еще сказал: у гусениц, которые питаются нашим витаминизированным кормом, коконы гораздо крупнее. А когда построят заводы, изготавливающие такой корм, шелкопряд будет откармливаться не по дворам сельчан, а на специальных фабриках…

Хуршид опустил затекшие руки, потер уставшие пальцы. И вдруг его осенило. Он даже подпрыгнул от радости. А что… если… если поехать в институт шелководства, где работает ученый, и попросить немного искусственного корма? Конечно, сразу не дадут. Но если попросить, рассказать о маме… Нет, не может один человек не помочь другому… А как же школа?.. А, ничего. Ну не будет Хуршид день в школе, подумаешь…

К обеду он ведь уже домой вернется… И мальчик довольно улыбнулся.

До города Хуршид добирался больше часа. А в институт шелководства прибыл около десяти утра — многие сотрудники только-только входили в его застекленные двери. Да, но он не знает ни имени, ни фамилии ученого, как же отыскать этого человека?..

Помявшись у входа, Хуршид подошел к вахтеру.

Тот выслушал мальчика, долго чесал затылок, потом хлопнул себя по лбу и изрек радостным голосом:

— Знаю! Ты говоришь об Аскаре Касымове. После выступления по телевизору многие председатели колхозов интересовались им… Вот что, поднимись на третий этаж… — сторож внимательно оглядел мальчика с ног до головы, — да, так вот, поднимись туда и поверни налево. Там его и найдешь в тридцать четвертой комнате.

— Спасибо, дядя… — глаза Хуршида сияли. Он мигом взбежал по лестнице на третий этаж. На дверях тридцать четвертой комнаты висела табличка: «Лаборатория искусственных кормов». Лаборатория была очень широкая, но ступить в ней было почти некуда: везде стояли массивные столы, на них громоздились какие-то странные приборы, — Хуршид таких никогда не видел. Еще на столах стояли большие стеклянные ящики, в которых лежала непонятная масса, напоминающая мелко рубленные листья. В одних ящиках она была изумрудного цвета, в других — зеленого, в третьих — бурого, а в четвертых даже синего. В лаборатории стоял хорошо знакомый Хуршиду запах: так пахло у них в доме, когда кормили гусениц. А еще пахло какими-то лекарствами…

— Эй, дружок, что ты здесь делаешь? — спросила Хуршида миловидная девушка в белом халате, отрываясь от прибора.

Молодой мужчина, с лысиной на макушке, сидевший у аппарата в углу, строго посмотрел на мальчика.

— Я… я… мне нужен Аскар Касымов, — выдавил из себя оробевший Хуршид. — Говори, я тебя слушаю… — сказал мужчина, не вставая с места. Он уже смотрел на что-то в окуляр прибора. Такое отношение показалось Хуршиду невежливым, но он подавил в себе чувство возникшей обиды.

— Я… я… — опять заволновался мальчик, — понимаете, дяденька, я хотел узнать об искусственном корме. Ну вот… И мои друзья тоже заинтересовались…

— Э, хватит, я тебя понял, — перебил ученый. А ты-то сам откуда будешь?

Хуршид сбивчиво рассказал, откуда он, назвал свой колхоз.

— Значит, вы дома выращиваете коконы, — Касымов улыбнулся, но затем продолжил серьезно:- Вот что, парень. Самый разгар образования коконов, а ты здесь зря тратишь свое время. Не обижайся, брат, ни грамма корма дать не могу!

Хуршид изменился в лице. Видимо, заметив это, Касымов смягчился и негромко добавил: — Понимаешь, шелкопряду нельзя когда попало давать искусственный корм. Мы подкармливаем гусениц перед их первым сном. Да и делаем это в специальном опытном хозяйстве. И только после третьего сна раздаем гусениц по домам этого колхоза. Но пока коконы еще мелковаты.

Но Хуршиду от этого объяснения легче не стало.

— А ну, скажи, сколько корма нужно твоим гусеницам в сезон? — спросил ученый, пытаясь отвлечь мальчика от грустных мыслей.

— Не знаю, — Хуршид понуро пожал плечами.

— Представь себе, в каждом доме за один сезон вычищают, перебирают и скармливают по две тонны листьев. А наш искусственный корм весит меньше. Зато он очень сытный… Ладно, брат, — неожиданно оборвал Касымов свой рассказ, — ты иди, мне некогда.

Спускаясь по лестнице, Хуршид немного задержался на втором этаже. Тяжелые мысли не давали мальчику покоя. Неужели он вернется домой с пустыми руками? И мама снова будет возиться с листьями до утра?..

В это время мимо Хуршида по лестнице вниз торопливо пробежал Касымов. Ученый был без халата: видно, уходил совсем.

Хуршид поколебался и решительно поднялся на третий этаж. Дверь лаборатории была открыта. Он заглянул: никого. Из соседней комнаты доносился громкий смех лаборантки. Она разговаривала с кем-то по телефону. Сердце Хуршида от волнения часто-часто забилось. В нескольких шагах от него в стеклянных ящиках лежали искусственные корма… Хуршид стремительно расстегнул портфель, вытащил из него учебники и набрал в целлофановый пакет, которым предварительно запасся еще дома, искусственный корм.

Он взял его из ящика на столе, за которым десять минут назад работал Касымов… Две толстые книги назад в портфель не поместились, и Хуршид сунул их подмышку. Выйдя в коридор, он оглянулся, тихо притворил дверь и быстро зашагал к лестнице. А когда выходил на улицу, старался не смотреть на вахтера. Но вахтер окликнул его:

— Ну как, сынок?

Хуршид приложил правую руку к груди и, поблагодарив сторожа жестом, выскочил на улицу.

Дома сестренка Дильбар встретила его словами:

— Влетит тебе от мамы. Ей сказали, что ты не был в школе. И она пошла туда выяснять.

Хуршид только отмахнулся. Он тут же забежал в комнату, где откармливали гусениц. Хорошенько размельчил искусственный корм и насыпал им. Белые черви зашевелились и начали прожорливо поглощать корм.

Через минуту Хуршид вышел во двор. В это же время вернулась мать. Грустно взглянув на сына, она устало опустилась на край деревянного топчана.

— Иди сюда, — позвала мать тихо.

Хуршид настороженно сделал два-три шага к ней, но на улице послышался шум грузовика: отец вез домой тутовые листья.

— Мама, пожалуйста, ничего не говорите папе, — взмолился мальчик. — Я был в городе. Я потом все объясню.

Мать сразу же успокоилась и облегченно вздохнула: — Ладно.

У Хуршида отлегло от сердца. Зачем отцу знать о школе, если в последние дни он вспыхивает из-за любого пустяка. Вообще-то ему не легко: мать устала, хворает, шелковичный червь вьет кокон, да еще и на полях работа кипит. Устал отец…

— Хуршид! Выйди, перенеси листья! — крикнул отец с улицы.

Мать, поспешившая следом за сыном, тихо спросила: — Поужинаете?..

— Некогда, листья завянут, — бросил из кузова отец. — Вот развезем по домам и уедем нарезать тутовые ветки. Ужинайте без меня. Не ждите…

Машина тронулась. Отец, сидящий в уголке кузова, сложил в рукопожатии над головой загоревшие мускулистые руки. Хуршид в ответ сделал то же самое.

Вскоре он принялся разбирать листья. Мать, немного повозившись с самоваром, подсела к сыну и начала разговор: — Что ты делал в городе?

— Ох, мама, и не спрашивайте. Теперь без вашего разрешения никуда не пойду. Помните, на прошлой неделе по телевизору один ученый говорил об искусственном корме?..

— Ты был у него?

— Да, мама.

Мать задумчиво взглянула на сына.

— Ладно уж. На этот раз не скажу отцу. Но если еще раз повторится…

— Ну, все, мама. Я же говорю, что больше не повторится… А вы, мама, сегодня не заходите в комнату, где мы кормим гусениц. Я сам дам им листья, а вы отдыхайте — и так не высыпаетесь уже несколько дней. Ужин мы с Дильбар приготовим.

Мухаббат — так авали мать Хуршида — встала и отряхнула подол.

— Ужин уже готов. Лучше вместе с сестренкой разложите листья для гусениц.

— Ладно, мамочка…

Хуршид первым шагнул в комнату с гусеницами и от удивления разинул рот. Он тут же закрыл дверь и крикнул сестренке, которая шла следом:

— Дильбар, иди помоги маме! Я сам справлюсь…

Девочка ушла, а Хуршид с удивлением уставился на прожорливое семейство, члены которого на глазах укрупнялись в размерах и грызли не только листья, но уже и стебли. И было от чего оторопеть: длина червей достигла размера ладони взрослого человека. Гусеницам было очень тесно, а вся комната, казалось, шуршала. Несколько гусениц в поисках корма копошились на стенах и потолке.

Хуршид быстро разложил стебли, которые держал в руках, пулей вылетел наружу и крепко-накрепко запер дверь. Мать позвала ужинать. Хуршид умылся водой из арыка, сел на курп-ачу. Но есть почему-то расхотелось. Мать едва заставила его съесть несколько ложек маставы.[10]

Уже стемнело, а отца все не было. И Дильбар задержалась у подруги. Уставшая мать заснула и спала так, что даже не слышала, как мычит голодный теленок.

Хуршид только сел за уроки, когда возле дома, взвизгнув тормозами, остановилась грузовая машина.

Водитель посигналил несколько раз подряд. На гудки торопливо вышла проснувшаяся мать. На ходу она набрасывала на голову платок и протирала глаза.

В машине сидел только Шараф — отца не было.

— Что случилось, Шараф? — спросила мать встревоженным голосом. — Почему вы один вернулись?!

— Тетушка, Рустам-ака упал с тутовника…

— Ой, аллах! — вскрикнула Мухаббат.

— Да вы не волнуйтесь, ничего страшного, — засуетился Шараф. — Просто он ушибся, и я его оставил в больнице. И вот, за вами приехал…

— Ну, конечно, конечно, я сейчас… Хуршид, приготовь пустой чайник и пиалу. Потом сбегай и позови тетю Манзуру, пусть она подоит корову… А где Дильбар?

Мать явно растерялась. И не знала, за что ей хвататься.

— Поехали, тетушка, не волнуйтесь, — успокоил Шараф, — если что не успеете взять — я утром привезу…

Грузовик укатил. Расстроенный Хуршид постоял немного на дворе, потом зашел в дом. Ему хотелось плакать.

Вот недавно совсем отец уехал улыбаясь, а теперь…

В каком же состоянии он находится? И сейчас, пока мать доедет… Мальчик разозлился на себя за эти мысли. — Нет-нет, Шараф-ака ведь сказал, что ничего страшного… Ничего?.. Тогда зачем же он увемать?

Эх, все из-за проклятых шелковичных гусениц…

И председатель хорош. Нет, чтобы вырастить тутовую рощу, а потом уже брать обязательства. Так он обещания дает тоннами, а другие должны их выполнять и мучиться… Каждый год одно и то же. Условий совсем никаких, но и это никого не интересует. А вот родственники председателя — те построили на колхозной земле роскошный дом и живут припеваючи. Они не только не кормят шелкопряд, но даже не участвовали в хошаре, когда все колхозники нарезали тутовые листья..!

Хуршид опять задумался об отце. А что, если он без сознания?.. Шариф-ака старался говорить спокойно, но глаза его выдавали волнение. Уф-ф! И Дильбар задерживается у подруги.

Хуршид подумал и решил. Сначала он найдет Дильбар, потом, как велела мать, позовет тетю Манзуру. Да, нужно еще сообщить о несчастье маминому брату.

И привезти бабушку, она всегда, когда нет мамы, остается за хозяйку…

Мальчик хлопнул калиткой и побежал к соседям так, будто за ним кто-то гнался.

Хуршид проснулся от громкого голоса бабушки. Она так причитала, что мальчик вскочил, как ужаленный.

— Ой, что это за наказание нам, внучек? Загляни скорее в комнату, где живут гусеницы. Там ползают змеи! Беда, внучек, беда!.. — услышал он.

Хуршид, не обуваясь, помчался к шелкопрядам.

Рывком открыл дверь, и у него перехватило дыхание: комната была полным-полна огромных жирных червей.

Мальчик захлопнул дверь и в растерянности уселся на пороге.

— Ой, внучек, — не унималась бабушка, — откуда взялись эти страшные змеи?..

— Пожалуйста, помолчите немного! — попросил Хуршид, хватаясь за голову. Но ему стало стыдно за то, что он нагрубил бабушке, и, не поднимая глаз, Хуршид рассказал ей, как все было.

— Ну вот, я этот корм и дал гусеницам… — закончил он.

— А если так, то ничего: все же шелковичные черви, а не змеи… Бабушка примирительно похлопала Хуршида по плечу и, подумав, добавила:- Вот что, внучек, ты сейчас иди прямо в правление. Позови когонибудь. Если придет сам председатель — еще лучше. Они что-нибудь придумают… Может, ученого позовут из города…

В правлении никого, кроме учетчика и девушкисекретаря, не было. Председатель с агрономом поехали по бригадам. Это надолго, решил Хуршид. Лучше пойти в больницу, где работает его дядя, и все ему рассказать. У дяди есть машина, и он сам привезет кого надо… Эх, нужно поторопиться. А то еще эти черви пропадут…

А если их будут забирать, нужно отделить несколько червей поздоровее и довести опыт до конца…

Интересно, а какими будут их коконы?..

Хуршид в углу подвала приготовил место для гусениц. Он сделал настил из тутовых веток на топчане, где на зиму складывали яблоки и виноград. Бабушка кормила скот и не следила за Хуршидом. Мальчик с трудом принес в подвал пять разъевшихся гусениц. Они были страшно тяжелые и едва помещались в большой плетеной корзине. Он пустил их на настил и отдышался.

Потом стал наблюдать. Неестественно большие гусеницы не потеряли своей красоты. Хуршид с интересом разглядывал черные пятнышки на боках животных.

Красиво переливались в лучах света тоненькие светлые жилки, расположенные вдоль тела. Упершись передними ножками в листья тутовника, шелковичные черви с аппетитом их грызли. Как было бы здорово, подумал мальчик, если бы эти великаны образовали такие же крупные коконы. Каждый кокон с большую дыню!..

Хуршид так размечтался, что даже вздрогнул, когда его позвала бабушка. Она была не одна, приехал дядя.

— Что ты там делал? — спросил он у щурившегося от яркого солнца племянника.

— Я немного почистил подвал, — замялся Хуршид.

— Смываешь свои грехи? — пошутил дядя. — Ну, молодец. А тебе отец и мать передают привет. Завтра всех повезу в больницу — проведаете отца… А теперь, племянник, покажи своих гусениц. А то сейчас начальство прибудет.

Хуршид, смущаясь, повел дядю в комнату, где обитали гусеницы.

К обеду во дворе собралось много народу. Приходили пешком, приезжали на автомобилях. Между людьми шнырял корреспондент районной газеты. Все порывались взглянуть на необычных шелковичных червей. Двор гудел от множества голосов. В конце концов для поддержания порядка сторожем у дверей поставили колхозного табельщика. Он тут же стал громко кричать, ругаться и разгонять всех по домам.

Хуршид и его друг Карим забрались подальше на виноградную плантацию и спрятались за стогом из веток тутовника.

— Знаешь, Хуршид, — наивно рассуждал Карим, по-моему, ты у нас герой. Такое придумал… Теперь о тебе обязательно напишут в газете. Благодаря тебе повысится и авторитет ученого. Ты ему откроешь дорогу для дальнейших опытов… И он тоже станет знаменитым.

Хуршид сидел, обняв колени, слегка отклонив назад голову… Он думал о гусеницах, которые остались в подвале. Их наверняка без него не найдут. А потом…

Он мечтательно улыбнулся… А что потом?.. О, если бы эти гусеницы свернули коконы. Даже этих пяти коконов вполне хватило бы, чтобы мама и папа смогли сдать свою норму. Нет, как бы там ни было, гусениц нужно хорошо, очень хорошо кормить. И он, Хуршид, обязательно сделает это… А что, если Кариму сказать?.. Нет, проболтается… Ох, быстрей бы увезли червей из комнаты и разошлись. Он бы сразу попробовал сделать веничек для сворачивания коконов. Нужно только выбрать самые тонкие веточки тутовника, очистить от сочной кожицы и связать веником. Связал — и готово.

Карим что-то по-прежнему говорил, и Хуршид почувствовал, что устал: от шелкопряда, от свалившегося на семью несчастия, от недосыпания… И от болтовни друга тоже.

— Иди послушай, потом расскажешь, о чем там говорят, — попросил он Карима. — Если спросят, где я, скажи, что не знаешь. Правду скажи только бабушке, а то будет беспокоиться. Завтра в школе увидимся…

Карим нехотя поднялся. Отряхнул брюки и побрел, спотыкаясь, через виноградник по недавно окученной земле.

…Хуршид вначале не мог понять, где он. Ах да, он, оказывается, уснул, прислонившись к тутовой копне.

В плечо впились ветки: руки и ноги затекли.

— Хуршид! Э-эй, Хурши-ид!.. — послышался голос бабушки. — Все уже ушли! Выходи-и, внучек!..

— Хуршид-ака, где вы? Бабушка волнуется, идите быстрей! — это суетилась сестренка.

Хуршид представил на миг встревоженные глаза Дильбар, резко встал и направился к дому. Выйдя из виноградной рощи, увидел дядю и его жену и застыл на месте.

— Иди, иди сюда, внучек. Все уже кончилось, прошло все. Помой руки и садись ужинать.

Эти слова были адресованы и дяде Хуршида. Бабушка словно хотела сказать: мол, не дергай мальчонку, ему и так не сладко.

Деликатная жена дяди сразу все поняла.

— Мама, мы пойдем уже, — обратилась она к старушке. — Завтра дел много…

Попрощавшись, они ушли.

— Бабушка, — спросил жалобно Хуршид, — а дядя не расскажет папе?

— Твой дядя с ума сошел, что ли? Сказать такое больному?..

Хуршид облегченно вздохнул. Умылся и сел ужинать. Дильбар торопливо заварила чай и быстро понесла чайник к столу. Споткнувшись, она чуть не упала.

— Доченька, будь осторожна, не торопись, — строго сказала бабушка.

— Ой, бабушка! Мне все кажется, что те большие гусеницы меня преследуют…

Хуршид прикусил губу и отодвинул касу в сторону.

Уставившись на чайник, спросил:

— Бабушка, а тот ученый обо мне не спрашивал?

— Еще как. Ты, оказывается, дал гусеницам ни разу не испытанные лекарства.

— Не лекарства, а искусственный корм, — поправила Дильбар.

— А ученый наказал: ты должен поскорее съездить в институт и с ним встретиться. Он хочет о чем-то тебя спросить… — она осуждающе покивала головой и добавила: — Все же ты нехорошо поступил…

…Хуршид за неделю совсем похудел. От кого только не пришлось выслушивать наставления за то, что он загубил шелкопряд. Особенно было стыдно перед матерью, которая дежурила в больнице. Когда отцу полегчало, мать вернулась домой. Хуршид, чтобы поднять ей настроение, тут же показал коконы. Когда он включил в подвале свет, Мухаббат остолбенела: огромные желтые коконы, размером, наверное, с дыню, покоились на вениках, неумело сделанных из веток тутовника.

— Не пугайтесь, мама, сейчас вы привыкнете к ним, вот увидите, радостно говорил Хуршид.

Мухаббат обняла сына за плечи, еще раз пристально уставилась на коконы…

— Мама, знаете, — щебетал мальчик, — из этих коконов выйдут большие, переливающиеся на солнце желтые бабочки! Я так хочу их увидеть. Наверно, они будут очень красивые. Представляете, бабочки величиной с голубей, да еще золотого цвета!

— Хуршид, завтра же вместе с дядей отвезите коконы ученому. Для него это важнее, чем для нас.

— Когда гусеницы стали вить коконы, я был в городе и предупредил его. Оказывается, пока кокон не высохнет — его нельзя трогать. Это ученый так сказал. А когда высохнет — тогда и отвезем к нему в институт.

Хуршид увидел странный сон. Когда проснулся, было рано, вставать не хотелось, и он постарался вспомнить свой сон.

…Он играл на широкой, усыпанной цветами, поляне.

Цветы были такие высокие, что Хуршид чувствовал себя как в лесу. Даже солнца не было видно. Он старался выбраться из цветника, но плутал все больше и больше. Рядом с ним на голубой цветок села большая золотокрылая бабочка. Цветок согнулся. Хуршид замахал на бабочку рукой, чтобы отогнать, но она вдруг заговорила: — Садись на меня! Я тебя доставлю в страну золотых бабочек.

— А разве есть такая страна? — удивился Хуршид.

— Да, есть, но поторопись: мы должны быть там до наступления темноты. Ведь с тобой хочет познакомиться сам повелитель золотых бабочек…

Хуршид пристроился на спине бабочки. Они в мгновение ока взлетели в небо. Золотые крылья бабочки сверкали, переливались на солнце. Вдруг потемнело, и бабочка, теряя высоту, стала стремительно валиться вниз…

Хуршид вздрогнул, отбросил одеяло и, на ходу застегивая брюки, побежал в подвал. Там, отдышавшись, окинул взглядом коконы. Подошел к одному и приложил ухо, прислушиваясь. Ему показалось, что внутри раздался слабый шорох. Видимо, гусеница выпускает последние шелковые нити и лепит их на внутреннюю часть кокона, подумал мальчик.

Вечером они поехали с дядей в город. Коконы положили в багажник «Москвича» и накрыли старой скатертью. По пути заехали к жившей в городе тете и забрали с собой старшего двоюродного брата Хуршида — Ахмада-ака. Оказывается, объяснил дядя, Ахмад-ака учился в одном классе с Касымовым, и ученому, наверное, будет приятно увидеть школьного друга. Дом Касымова находился неподалеку. По дороге Хуршид все время расспрашивал двоюродного брата об ученом.

Ахмад-ака обстоятельно отвечал мальчику на все вопросы. Одна, случайно брошенная братом, фраза мальчика почему-то насторожила.

— В школе-то Касымов учился хорошо, — задумчиво произнес Ахмад-ака. Но он все-таки из тех, которые думают Только о себе. И многие ребята его не любили…

«Странно», — подумал Хуршид.

Жена ученого энтузиазма при виде гостей не проявила. Увидев пыльную машину и их простую одежду, она высокомерно повела бровью. Несмотря на вечернюю прохладу, две старенькие курпачи постелила на топчане во дворе.

— Посидите, — бросила она сухо. — Аскар-ака сейчас выйдет, он разговаривает по телефону.

Немного погодя вышел и сам Касымов, поздоровался с гостями, шумно поприветствовал однокашника: — Ий-е! Ахмад! Наконец-то! Куда ты пропал?..

На этом приветливость Касымова и закончилась.

Ученый кусал губы, морщил лоб. Было видно, что он буквально кипит от злости. Тяжело взглянув на Хуршида, он медленно начал: — Спасибо, спасибо, дорогие гости, что приехали… Интересно, зачем?..

Дядя с удивлением посмотрел на ученого, потом вежливо ответил: — Мой племянник совершил неразумный поступок.

Прошу вас его простить-он же еще ребенок. Наверное, у вас были неприятности? Ведь такие корма стоят дорого?..

Касымов скрестил руки на груди.

— Искусственный корм, действительно, обошелся мне дорого. Ведь на золотую пыльцу, которая есть в его составе, я потратил все драгоценности моей жены.

И делал все это вне институтских планов… — Он прошелся вдоль топчана. — А Хуршид, ничего в этом не понимая, взялся выращивать шелковичных червей в домашних условиях. Но без микроклимата шелкопряд, питающийся моим кормом, жить не может. И эксперимент мой теперь загублен: директор требует, чтобы я включил его в план исследований института.

— Но почему же загублен?! — в один голос спросили дядя и Ахмад-ака. А дядя добавил: — Наоборот, теперь вам будут созданы все условия.

Касымов обвел всех саркастическим взглядом, презрительно хмыкнул: — Я создал этот искусственный корм не для того, чтобы получать крупные коконы. Сам не понимаю, почему у мальчишки так выросли гусеницы… Я вел исследования, чтобы… — он сделал многозначительную паузу, — чтобы… получить коконы с золотыми нитями.

Гости переглянулись.

— Настоящее… золото? — неуверенно поинтересовался Ахмад-ака.

— Да! — надменно ответил ученый.

— Так вы хотели, чтобы девушки носили платья из золотых нитей вместо атласа? — дружелюбно спросил дядя Хуршида.

Касымов посмотрел на него как на ненормального.

— Очень мне нужно проводить исследования ради женских платьев! Ведь это еще не все: когда плетение кокона заканчивается, гусеница внутри постепенно, как это выразиться… золотеет, что ли, ну, превращается в золотой слиточек… Уж поверьте, создавая корм, я позаботился, чтобы все было именно так…

Хуршид от неожиданности услышанного широко раскрыл глаза, а дядя и Ахмад-ака изумленно переглянулись.

— Превращается в золото?.. — выразительно переспросил дядя.

— Да, а мальчишка мне все испортил, — отрубил Касымов.

— Значит, вы это делали вне планов института?.. — задумчиво произнес Ахмад-ака.

— А это уж мое дело, и не суйтесь, куда не надо, — сердито засопел Касымов.

— Ну да, ваше, — тяжело вздохнул дядя. — Вы… великий ученый. Но… выходит, шелковичные черви, вскормленные вашим кормом, лишаются возможности оставлять свое потомство?

— Хотя вы и правы: я великий ученый, но не торопитесь с выводами, уважаемый, — буркнул Касымов. — Племенные гусеницы будут размножаться по нашему древнему методу, а золотопрядные коконы будут производить на специальных заводах.

— Все равно это варварство по отношению к этим трудолюбивым гусеницам! — взорвался Ахмад-ака.

— Ну, перестаньте говорить, как вегетарианец, брезгливо поморщился Касымов. — Будто вы никогда не едите мяса барана… Лучше скажите — коконы вы привезли?

Взрослые переглянулись.

— Нет, — твердо сказал дядя.

Хуршид не стал слушать, о чем пойдет речь дальше.

Он встал и, не прощаясь, выскочил со двора. Открыл багажник, схватил кокон, потряс над ухом. Заметно потяжелевшая куколка с металлическим стуком ударилась о холодную стенку золотопрядного кокона…

1

Севинч — радость (узб.).

2

Мушоира — вечер поэзии, состязание поэтов (узб).

3

Табиб — лекарь (узб.).

4

Дастархан — стол, накрытый для угощения (узб.).

5

Перевод Вс. Рождественского.

6

Умризиеда значимое имя, буквально — «Жизнь сверх меры, излишне долгая жизнь», что неоднократно обыгрывается в рассказе. (Прим. переводчика).

7

Ульмас — бессмертная (узб.).

8

Хает — жизнь — имя.

9

Лазерный человек, будящий совесть (узб.).

10

Мастава — мясной рисовый суп.

Content

Абдуллаева Сахиба Сборник "Голос Вселенной"

Сахиба Абдулаева Голос вселенной

Сахиба Абдулаева Господство женщин

Сахиба Абдулаева Меченосец

Сахиба Абдулаева Модель обожания

Сахиба Абдулаева Планета негодяев

Сахиба Абдулаева Посланница судьбы

Сахиба Абдулаева Свадебное платье

Сахиба Абдулаева Сын неба

Сахиба Абдуллаева Сын небес

Сахиба Абдулаева Таинственная крепость

Сахиба Абдулаева Вуло-следопыт

Сахиба Абдулаева Золотые коконы

1