Аарх Андрей

Из ненаписанного [Сборник]

Андрей ААрх

Барбадару и его Женщина

Толик Барбадару, чья и без того необычная молдавская фамилия была переиначена друзьями как БабуДаром, жил интересной и насыщенной жизнью. Из двух комнат коммуны он сделал себе небольшую, но уютную отдельную квартиру, с символической прихожей, крошечной кухней и крайне занимательным туалетом, расположенном, вероятно в силу технических причин, на подиуме, так что желающему им воспользоваться приходилось подниматься на три высокие ступеньки, и восседая на унитазе чувствовать затылком близость фанерного потолка со скрывающимися за ним антресолями. Кроме этих минимальных удобств в квартире была просторная гостиная с окнами на трамвайное кольцо и Ленина, указующим перстом целившегося Толику в окно, в хитром прищуре пытаясь разглядеть что же происходит за тяжелыми зелеными занавесями.

Вторая комната была спальней, с кроватью занимавшей полкомнаты, зеркалом в ширину кровати, укрепленным на одной стене, и внушительной коллекцией вибраторов на другой. Данная коллекция вместе с разнообразными порно-журналами была предметом гордости хозяина и одним из способов соблазнения знакомых и полузнакомых дам.

Источники дохода у него были самые разнообразные, поговаривали что когда-то давно он был весьма удачливым карточным шулером и неплохо зарабатывал играя на пляжах в преферанс и клабар. Потом попался, провел некоторое время на «химии», о чем рассказывать не любил и не любил тех кто об этом распространялся, занимался разными, зачастую сомнительными делишками, пока не нашел способ реализовать себя творчески, пересмотрев в очередной раз свои таланты и найдя среди них теле-журналистскую жилку. Жилка оказалась не золотой, но полезной — платили журналистам мало и привелегий особых он, в общем-то не заработал, но звучала его профессия солидно. Кроме того, благодаря неординарной внешности Толика стали узнавать на улицах, что упрощало до невозможности процесс соблазнения новых женщин.

О внешности его надо сказать отдельно. Первое время, пока не привык к его необычному виду, я ловил себя на том, что задумавшись рассматриваю его как экспонат в музее уродов, и мне было абсолютно непонятно каким образом человек с такой внешностью мог быть шулером — даже теоретически. Росту в нем было метра два, не меньше. Он был очень поджарый, с плоским животом и сутулой спиной, похожий на полозья санок поставленных на-попа. Огромный размер ноги доставлял ему основные неприятности, потому что обувь обычно приходилось снимать с витрин магазинов, где она стояла для привлечения внимания и этот предмет одежды был самым вожделенным подарком. Волосы у Толика были темные и прямые, стричься он не любил и его голова походила на круглую лохматую сферу, приплющенную сверху.

Но самой большой достопримечательностью Толика, вернее самой бросающейся в глаза, был нос. Есть люди с выдающимися носами — горбатыми, орлиными, курносыми или картошкой. Нос Толика походил на клюв гигантского попугая обтянутый пористой розовой кожей. Он находился прямо по центру круглого лица и занимал большую его часть. Из-под него топорщились огромные, под стать носу усы, а наверху прятались в узких щелках черные глазки. Кроме того он шепелявил, порой черезвычайно смешно.

Не запомнить его или не заметить в толпе было невозможно.

Я был представлен как Макс-фотограф, хотя работал как и сейчас — в юридической конторе, а фотографией занимался не профессионально. Моим главным отличием от остальных любителей была, разве что Минолта, которая солидно выглядела и позволяла время от времени получать неплохого качества карточки, скорее вопреки, чем благодаря моему таланту. Привел меня приятель, сделавший Толику какое-то отдолжениие, за что тот снял его в одном из своих репортажей, прославив среди родственников и сотрудников.

Была самая середина июля и хозяин встретил нас в маленьких, цвета молодой травки, трусиках, приветливо распахнув дверь и улыбнувшись всем лицом, включая нос. Нас усадили в гостиной на длинном угловом диване, налили чай в хитрые стаканы в пластмассовых подстаканниках, и предложили винегрет. От винегрета я отказался, но воспользовался тем что можно курить.

Из спальни, в Толиковой рубашке, нимало не стесняясь своего вида, выплыла девица с каштановым каре и огромными серыми глазами.

— Познакомьтесь, это моя женщина, — представил ее хозяин. В его исполнении это прозвучало как «женфина», что придало забавную торжественность фразе.

Девица кивнула и присев рядом со мной закурила. Она курила ментоловые сигареты, не глядя не меня и стряхивая пепел в принесенную с собой пепельницу в форме бабы с широко раздвинутыми ногами.

Допив чай мы попрощались и ушли, получив гостеприимное предложение хозяина заходить, если что. Выйдя на улицу мой приятель причмокнул языком и сказал:

— Ну, как тебе Марго?

— Да, ничего себе. Не в моем вкусе, груди у нее практически нет, — в тон ему ответил я.

— Зато в рот берет… закачаешься!

— А ты откуда знаешь? — поразился я. Мой приятель не отличался внешностью или замашками Дон Жуана, что немало способствовало его репутации хорошего семянина.

— Толик любит устраивать дружеские вечеринки. Ну, я на одну попал, скромно ответил он, блестя замасленевшими глазами. — Маргарита его постоянная баба, но они оба ищут что-то новенькое, знаешь такая свободная любовь, я про такое читал.

Я тоже про такое читал, но как-то представлялось все больше или заграничные виллы или, на худой конец, загородный дом, но уж никак не двухкомнатная квартирка с видом на Ленина и грохотом трамваев за окнами. Между тем мой друг продолжил:

— Ты, кстати в ее вкусе. Я заметил, ей нравятся мальчики с длинными темными волосами и атлетической фигурой. Она на тебя сразу запала — видал как коленкой повела когда ты встал?

Его заявление застало меня зрасплох. Не видал. То что бабы на меня клюют я, конечно, знаю. Но обычно надо хоть как-то им намекать…

Мы попрошались и разбежались каждый по своим делам и в ежедневной суете я на время забыл о необычном знакомстве.

Прошло два месяца или около того, наступил сентябрь, благословенное время, когда разъехались туристы, но еще осталось тепло, можно купаться, валяться на непривычно пустых пляжах, пялится на бесстыжих, трясущих голыми сиськами девок, что, конечно мало нравится Викуле, но что делать, такова мужская натура.

Мы возвращаились с пляжа, поднимаясь по бесконечной лестнице под точечной тенью акаций, когда кто-то хлопнул меня по плечу и радостно произнес:

— Привет, как дела?

Обернувшись я увидел знакомое улыбающееся лицо и гигантский обгоревший нос. Он виновато потрогал его и сказал:

— Представляешь, все лето не мог на море вырваться, работал. А с девушкой познакомь?

Я взглянул на Викулю. Она сияла — как же такая знеменитость как Барбадару, автор и ведущий популярных «Кухонных разговоров» и «Откровений падших» стоял перед ней желая познакомится.

— Вика, Толик. Толик, Вика. — сказал я.

Толик галантно поцеловал ей руку. Она откинула черные кудри и кокетливо улыбнулась. Толик весело но настойчиво пригласил нас к себе, пообещав что соберется теплая компашка и будет весело. Викуля, не дожидаясь моего ответа согласилась и, заехав домой переодется, мы поехали к нему.

У него действительно было много народу — человек пятнадцать, что, в небольшой квартире производило впечатление толпы. Играла музыка, народ в сидел на диване или перемещался по квартире, повинуясь неведомым мне законам и течениям, сталкиваясь и извиняясь, ахая и охая, рассказывая друг другу какие-то байки и сплетни.

Мы взяли по бокалу вина и вскоре Викуля была унесена очередным подводным потоком в сторону двух неведомых мне молодых людей, а я остался сидеть на диване, курить и следить за происходящим.

Маргарита возникла ниоткуда, я почувствовал изменение дивана под тяжестью тела, повернул голову и встретился взглядом с серыми требовательными глазами.

— Пойдем потанцуем? — предложила она, выпустив кольцо дыма.

Я огляделся. Вокруг действительно танцевали, Викуля танцевала с одним из парней, смеясь и роняя голову ему на плечо.

— Пойдем, — согласился я, затушил сигарету и встал.

Она тоже поднялась, сделала несколько затяжек, бросила сигарету в пепельницу и положила руки мне на плечи. На ней было тонкое шелковое платье и не было намека на лифчик. Она улыбнулась и толкнула мою руку ниже, чтоб я мог ощутить полное отсуствие трусиков. Потом закинула голову — иначе у нее не получалось смотреть мне в глаза, и сказала:

— Жарко тут. Пойдем на балкон, покурим?

Я согласился — в комнате действително нечем было дышать. Выйдя на балкон она наклонилась, оперлась о перила, и ветер шаловливо задирал легкую материю, обнажая выпуклые крупноватые для ее роста ягодицы, вызывающе отражавшие желтый свет фонаря.

Я повернулся и пошел в комнату, нашел Викулю, прервав ее беседу с каким-то пожилым мужичком, и не слушая ее возражений потащил домой.

Дома Викуля закатила мне скандал. Мужичок с которым она общалась оказался не много ни мало продьюсером телевидения Кушаком, который запросто мог бы устроить ей, недавней выпускнице филфака, непыльную и интересную работку на телевидении, о чем Викуля, как выяснилось, страстно мечтала. Мне пришлось выслушать горькую правду о себе и своих родственниках, не выдержав тяжести которой я ушел, хлопнув дверью, и поехал к себе домой.

С Викулей мы помирились через неделю, после того как благодаря стараниям Барбадары и содействию всемогущего Кушака она все-таки получила должность ассистента и заветный пропуск на территорию загадочного места владевшего эфиром.

Мы продолжали заходить к Толику. Начав дружить семьями посещали вместе различные мероприятия, куда Толик, как представитель прессы бесплатно ходил сам и водил нас. После мероприятий зачастую шли к нему. Он учил Викулю играть в преф, а мы проводили время с Маргаритой, обсуждая все — от носков до японской поэзии. У нас оказались схожие интересы и взгляды, и мне нравилось как она говорит, как слушает меня, как смеется и курит. Было в ней что-то что меня раздражало — она была цинична, слишком цинична для женщины, а я не люблю это качество, кроме того ее жесткость пугала меня и иногда я малодушно думал что не смог бы жить с такой женщиной, так много было в ней желчи. Она не была прирожденной феминисткой, скорее это была защитная реакция на невезение, жизненные удары, а может любовные неудачи. Впрочем не знаю — я не психолог, а она не любила говорить о себе.

Расширяя кругозор и поднимая культурный уровень за счет просмотра фестивальных фильмов и прослушивания местных рок-групп, мы провели сентябрь и октябрь, за которыми пожаловал промозглый ноябрь с дождями, слякотью и ежегодным фестивалем КВН между профтехучилищами. Толик должен был идти на полуфинал и мы согласились составить ему компанию, договорившись о встрече в 4:30, за полчаса до концерта.

Я пришел раньше, и заранее огорчился ожидая что придется мерзнуть в тумане и одиночестве, но к моей радости на условном месте уже кто-то был, и подойдя поближе я увидел Маргариту. Она улыбнулась и взяла меня под руку, предложив походить туда-сюда чтоб не замерзнуть. Я согласился и неторопливо гуляя по безлюдной улице мы дошли до широких резных дверей когда-то богатого дома, а теперь заброшенного, с выбитыми стеклами и стойким запахом мочи. Она потянула меня внутрь, под мраморную лестницу, где обычно хранят свои пожитки дворники, расстегнула пальто, одним движением справилась с молнией. Я не удержался и застонал, и положил руки ей на голову чтобы ощущать ее тепло и шелк густых тонких волос.

На следующее утро началась зима. Похолодало и выпал первый снег, закрыв убожество улиц и празднично украсив обваливающиеся фасады. Вечером мы как обычно шли к Толику, смотреть премьеру его новой телепередачи «Желтые мальчики» — о сутенерах и продавцах наркотиков. Назвал он ее так странно в честь своего давнишнего приятеля китайца, приторговывавшего и тем и другим по мере сил.

Прийдя мы застали еще одну пару: моложавого интересного мужчину с несколько потасканной спутницей, как вскоре выяснилось — женой, причем в мужчине Викуля узнала своего бывшего преподавателя истории литературы из универа.

Передача была так себе. Главные герои сидели спиной к камере и отвечали на вопросы Толика, крупным планом в кадре. Толик был суров но сочуственен, на рассказы о тяжелой жизни сутенеров кивал понимающе, так что у зрителя складывалось впечатление что не такие уж они и плохие люди, эти сутенеры, и уж кто виноват так это система, заставившая инженеров и слесарей заниматься таким грязным и неблагодарным делом. Хозяин ухаживал за гостями, подавая напитки и бутерброды, приготовленные Маргаритой на кухне, менял пепельницы и подкладывал в чай лимон.

Похвалив программу и ее автора мы плавно перешли на разговоры о проститутках и сексе, в процессе которого Толик принес откуда-то из недр спальни недавно приобретенный вибратор, похожий на гибкую палку сервелата с двумя головками.

Народ оживился. Посыпались вопросы о способах применения и Толик скромно но со знанием дела рассказывал о возможных позах и необходимом количестве людей.

Преподаватель уже не стесняясь массируя лобок жены с интересом осведомился не хочет ли глубокоуважаемая публика испробовать сие орудие, на предмет изучения гибкости и эластичности последнего. Все согласились, в том числе Викуля, что меня просто поразило.

Неожиданно все кроме меня оказались раздеты. Викуля раздвинула ноги и громко стонала в ответ на жадные прикосновения Барбадарских усов, не стесняясь присутствующих, чем удивила меня еще раз — обычно она вела себя очень тихо.

Преподаватель полулежал на диване, грубо тиская ее грудь, а жена целовала его, торопливо спускаясь вниз.

Маргарита подошла ко мне и потянула за галстук, одновременно расстегивая штаны. Я отодвинулся.

— Ты что, — спросила она. — стесняешся?

Нет, я не стеснялся, я просто не хотел. Мне доводилось заниматся сексом в присутствии других людей, спасибо советской армии, но сейчас, с ней, мне просто не хотелось. Маргарита оставила в покое мои брюки и отстранившись произнесла:

— Мы можем пойти в спальню.

Это прозвучало слишком громко, Толик услышал и повернулся к нам, сев на пол и уставившись на меня непонимающими маленькими глазками. Викуля перестала стонать и выглядела сердито. Впрочем преподавателя и его жену мы не отвлекли.

Толик вытер мокрые усы и противно как никогда сказал:

— Макс, ты фто, стесняефься?

— Нет, я… мне нужно идти.

— Макс, тебе понравится, я гарантирую. Ты попробуй, решись и попробуй, один раз. Оставь эти свои советские комплексы…

Я не ответил, пробормотал спасибо, пятясь вывалился в прихожую и торопливо открыв дверь вышел, Маргарита крикнула что-то мне вслед, но я не разобрал, сбежал по лестнице вниз и с облаком пара вырвался на улицу.

На улице была ночь, часов, наверное одиннадцать, но никого не было, легкий мороз разогнал народ по домам. Где-то продребезжал трамвай, и было слышно шепот падающего снега и потрескивание покрытых коркой льда веток. Я глубоко вдохнул хрустящего морозом воздуха от которого закружилась голова, закурил и пошел к более-менее людным улицам, ловить такси.

Она догнала меня минут через пять, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с блестящими глазами и снежинками запутавшимися в волосах.

— Я же просила меня подождать, — удивленно сказала она, без обиды, но как бы досадуя на мою непонятливость. — Мне пришлось бежать за тобой, я боялась что снег заметет следы…

Я не ответил, обнял ее и поцеловал в изящные, слегка подведенные помадой, губы, чувствуя как они раскрываются мне навстречу, как наполняется ее рот моей слюной и ее язык гладит мои губы, она не делала ничего особенного, но я зашелся от удовольствия, похожего своей необычностью на то, что испытал кончив в первый раз, под руководством своей, на три года старше, соседки по этажу. Я обнял ее, я таял от ее поцелуев, мое тело переставало быть моим и когда руки, проникшие мне под рубашку погладили меня, мне вдруг захотелось стать котом, чтоб лежать у ее ног целыми днями, в ожидании ласки. Она остановилась первая и переведя дух сказала:

— Ну ты и целуешься, прямо профессионал…

Я удивленно возразил, что, дескать, это не ко мне, это она фея поцелуев, но она не стала меня слушать, взяла под руку и повела куда-то.

— Куда мы идем? — поинтересовался я.

— Ко мне.

— К Толику? — вяло удивился я, мы двигались в противоположном направлении.

— Нет, ко мне. Только тихо, мама спит.

Мы шли, петляя по улочкам, она рассказывала мне о себе, о своем бывшем муже, о том как они трахались по три раза в день — утром, потому что проснулись, перед уходом на работу, потому что расставались, вечером перед сном — буднично, как о чем-то бытовом. Потом он ей надоел, я так и не понял в какой момент это случилось и почему ей перестало хватать секса, она его бросила, повернулась и ушла к маме, а он потом ходил, страдал, прислал ей 28 роз на день рождения…

— Сколько тебе лет? — перебил я.

— Неважно, мне было 28 пару лет назад, — ответила она. — Знаешь, откуда Толик берет деньги на жизнь? — заговорщецки понизив голос перевела она разговор.

— Ну, я слышал что он возит вибраторы, сексуальное белье и всякую ерунду для секс-комиссионок… — неуверенно ответил я.

— Ерунда, — сказала она. — это все для прикрытия. То есть это, конечно, тоже пользуется спросом, но на этом особо не разживешся. Он возит оружие.

Я промолчал. Годы жизни научили не задавать лишних вопросов, особенно в такой ситуации — сама ведь рассказывает, можно и подождать пару минут. Она действительно продолжила.

— Толик с двумя товарищами покупает купе в поезде и едет в Варшаву, где их в заранее оговоренное время ждет немец с сумкой пистолетов. В основном газовых — настоящие он возит только по спецзаказу и с предоплатой. Набрав пистолетов и упаковав их на дно сумок они закупают различные вибраторы, видом понеобычнее и кидают сверху, а потом кладут свои вещи. Таможенники, найдя под вещами вибраторы обычно удаляются, решив что уж если они нашли ЭТО, то искать больше нечего.

Вдруг она побежала по идушей под уклон улице и с разбегу, как девченка, покатилась по скользкой укатанной школьниками дорожке. Я погнался за ней, догнал, еле устояв на ногах, она схватила меня за руку и мы свернули в ничем не отличающийся от других двор и прижав палец к губам Маргарита сказала:

— Я покажу тебе секретную тропу, только ты никому не рассказывай. Для начала запомни этот двор.

Я оглянулся. Двор как двор, брусчатка, фальшивый колодец посредине, две лавочки, три старых дерева, задубевшее на морозе и потому похожее на цветной забор, белье, темные окна со спящими за ними людьми, все как обычно. Я пожал плечами, а она, поправив мне шарф продолжила:

— Смотри, мы заходим сейчас в эту парадную, — с этими словами она завела меня узкий с откровенными кучами мусора подьезд, — это черный ход. Поднимаемся наверх…

На лестнице было абсолютно темно. Я достал Зиппо и освещал путь как Прометей.

Лестница была загажена сплошь и рядом. Ступеньки проржавели и грозили ежесекундно обрушиться под ногами, поскрипывая и постанывая в такт нашим шагам.

Маргарита бесстрашно шла впереди, а я с замиранием сердца брел за ней, придерживаясь рукой за сырую стенку, потому что перила у этой лестницы отсуствовали. Подьем длился долго, так долго что у меня замерзла рука с Зиппо и занемели ноги, а Маргарита, подбадривала меня как мама уставшего от похода по магазинам ребенка. Наконец-то подъем кончился. Мы оказались на лестничной площадке, Маргарита толкнула дверь и мы вышли в совсем другой двор, наверху спуска, залитый светом вышедшей луны. Свежевыпавший снег ровным ковром покрывал его, а посредине стояла аккуратная, рано украшенная елочка, которую охранял сказочный снежный гриффон в белой шапке.

— … и к тебе не пройдешь, не оставив следа, а зачев этот след, — предостерегающе пропел БГ.

Маргарита повернулась ко мне и сказала:

— Почти пришли.

Она взяла меня за руку и повела за собой. Свернула, попав в другой двор поднялась по лестнице на третий этаж, открыла ключом дверь и прижав палец к губам завела меня внутрь.

В прихожей было абсолютно темно, ее рука выскользнула из моей и я стоял не шевелясь, чтоб не задеть что-нибудь в темноте. Что-то холодное и мокрое тронуло мою руку, потом ткнулось в ногу, зажегся свет и я увидел двух огромных ньюфаундлендов дружелюбно смотревших на меня. Я не люблю собак и не знаю как себя с ними вести, поэтому я тоже стоял и смотрел на них и если бы у меня был хвост я, может, тоже помахал бы в ответ. Хвоста у меня не было, но собаки, очевидно поняли, и та что покрупнее заулыбалась, вывалив большой розовый язык.

— Кобели? — спросил я повинуясь безумной догадке.

Маргарита взглянула на меня удивленно и ответила:

— Нет, суки, а какая разница?

Я облегченно вздохнул, и не стал пояснять, но она видимо, поняла, смутилась и повела меня в гостиную, попросив подождать минутку, пока она приберет у себя в комнате.

Собаки составили мне компанию и, вежливо пропустив вперед, вошли следом.

В гостиной стояла стандартная мебельная стенка, диван и журнальный стол.

Необычность комнате придавала огромная, во всю стену, картина «Три медведя», довольно неплохо скопированная с известного оригинала. Пораженный неожиданным выбором сюжета больше чем существованием данной настенной живописи вообще, я спросил вернувшуюся Маргариту, об авторе, на что она, махнув рукой небрежно сказала:

— А, мама балуется, — и повела меня к себе.

Я так и не узнал как выглядит ее комната. Картины на стенах, стеллаж с книгами, большая ваза на полу возле балконной двери, вот и все что было создано для меня капризной луной. Мы любили друг друга не включая свет, не останавливаясь и почти не разговаривая. Временами диван начинал скрипеть невыносимо громко, она охвативала меня руками, мне приходилось замирать и я шепотом чертыхался и умолял ее выбросить завтра эту дурацкую кровать, обещая купить новую, а она заходилась в беззвучном смехе, царапая меня твердыми, как у девочки, ягодами груди, я целовал ее лицо, ее тело, я не мог остановится, она стонала тихо-тихо, чтоб не разбудить маму и я прижимал свое ухо к ее губам, чтоб слышать ее шепот, чтобы не упустить ни одного стона сорвавшегося с ее губ, чтобы чувствовать ее прерывистое дыхание.

Я ушел рано утром, она проводила меня до дверей вместе с молчаливыми собаками, поцеловала на прощание выскочив на лестницу нагишом и исчезла за обитой дермантином дверью. Я взял такси, приехал домой и завалился спать.

Проспав до двух я проснулся совершенно разбитый. К счастью была суббота и не надо было ехать на работу. Превозмогая головную боль я встал, выпил таблетку и кофе.

Вспоминая события вчерашней ночи с досадой осознал что забыл у Толика дипломат с видеокамерой и документами. Надо было ехать. Я решил не откладывать это в долгий ящик, натянул джинсы, свитер, куртку и вышел на улицу.

Опять шел снег и день уже начинал сворачиваться на ночь, солнце едва угадывавшееся за светлым пятном в тучах висело низко над горизонтом. Я решил пройтись пешком и, подгоняемый морозцем, двигался быстро, огибая одиноких прохожих.

На углу сидела замерзшая бабка и продавала неожиданно красивые вишнево-алые розы. Я решил сразу после Толика заехать к Маргарите.

— Сколько? — спросил я.

— Две на дорал, — бодро ответила бабка и посмотрела на меня вызывающе выцветшими слезящимися глазами. Я усмехнулся, достал двадцатку и сказал:

— Беру все.

Бабка засуетилась руками, схватила деньги и сказала:

— Милок, а сдачи-то у меня и нету… Тут всего тридцать пять…

— Ладно, бабка, будешь должна, — строго сказал я.

Она согласно закивала, завернула мокрые стебли в газетку и пожелала мне всех земных благ о существовании которых узнала за свою жизнь. Я поблагодарил и пошел дальше.

Пока дошел до Толика замерз как черт, газета промокла и руки без перчаток закоченели, а на ушах перестал таять снег. Я позвонил в дверь, собираясь ограничить визит посещением прихожей, но мне никто не открыл. Я постучал, и дверь приотворилась, я вошел внутрь и застал там все как вчера, они, похоже не прекращали, только теперь там была еще и Маргарита, которую с видимым удовольствием надевал хозяин, а она сама двумя руками держала преподавателя за ягодицы и делала тоже, что умирающий от жажды делал бы с огромной ледяной сосулькой. Викуля вместе с женой преподавателя испытывали вибратор, азартно стукаясь задницами. Они увидели меня и обрадованно замахали руками.

— Я за дипломатом, — сказал я, делая вид что ничего не происходит.

— Вон он, — не отрываясь сказал Толик. — Кстати, вон твоя камера, не забудь. Мы тут поигрались…

Все захихикали. Я криво улыбнулся.

— Кому это розы, — спросил Толик. — Мне?

Я посмотрел на цветы. Тугие бутоны были покрыты каплями растаевших снежинок.

— Да, — сказал я. — Тебе. Спасибо за избавление меня от комплексов.

Они опять засмеялись, причем преподаватель в этот момент кончил и изо рта Маргариты полилась сперма. Я взял дипломат и ушел.

Волею судьбы я попал в командировку в Европу, потом меня занесло в Америку, где я прожил полгода, возненавидив китайскую еду, негров и Брайтон-бич, после опять жил в Европе, тем временем наша компания перебралась в Москву и мне никак не представлялась возможность вернуться в город моего детства.

В суете дел я почти забыл о Толике и его друзях, когда попивая кофе в маленьком уличном кафе, каких полно в Голландии да и в Европе вообще, столкнулся взглядом с молодым мужчиной, который вниметельно меня изучал. Увидев что я его заметил он улыбнулся, встал, оказавшись огромным как баскетболист-переросток и подошел ко мне.

— Макс, — сказал он, — не узнаешь? Это же я, Толик!

— Толик… Толик… Ты усы сбрил, что-ли?

Он улыбнулся и спросил:

— А больше ты ничего не замечаешь?

Я присмотрелся. В его лице явно было что-то не то. Не дожидаясь пока я соображу он радостно подсказал:

— Пластическую операцию я себе сделал, нос изменил, глаза…

Я чуть было не расхохотался. Вот уж воистину — у каждого свои комплексы.

— Зачем? — как можно серьезнее спросил я.

— Да так, чтоб бабы больше любили, — внезапно погрустнев ответил он.

— Ну и как, помогло?

Он отрицательно качнул головой.

— Знаешь, я думаю что раньше они на меня бросались как на диковинку.

Такой урод, что не боишься влюбится и можно спокойно трахаться, ну и вообще… А теперь — никто и не узнает даже.

Он нервно побарабанил по столу пальцами.

— Как там Маргарита? — стараясь звучать спокойно спросил я.

— А? Маргарита? Мы с ней расстались. Она обиделась что я заставил ее тогда вернуться, ну после того как вы трахнулись. В шутку пообещал маме кино показать. У меня этого кино с нею в главной роли было пруд пруди, ей даже нравилось смотреть себя на экране, знаешь чем хуже тем лучше… Незнаю где она. Мама ее умерла, а она вроде собиралась разменивать квартиру. Н-да, не знаю где она сейчас.

А я тут теперь бизнес кручу, пистолеты из Польши это пошло, а вот теперь…

Но я его не дослушал. Оставил на столике деньги, взял такси и поехал в аэропорт.

Ближайший самолет улетал через час и мне с трудом, но все же удалось купить за бешенные деньги билет. Я позвонил в отель, попросил переслать вещи в мою московскую квартиру и через несколько часов приземлился в аэропорту моего города.

Там опять был ноябрь, смеркалось, горели редкие фонари и моросил холодный дождь.

Я взял такси, поехал искать ее двор, и не нашел. Я заглядывал во все дворики, пытаясь найти похожий, но нигде не было елочки, или снежного сфинкса. Тогда я попытался найти двор с потайным ходом, но и это мне не удалось — то во дворе не было деревьев, то их было четыре или лавочек три, то было должное число деревьев и лавочек, но не было колодца. Я пытался вспомнить что-то еще, что-то что могло подтолкнуть меня к правильному дому, но перед глазами стояли кадры из кассеты, заботливо отснятой Толиком. Я занервничал, стал спрашивать у прохожих не знают ли они девушку с двумя собаками, но люди шарахались в сторону и спешили домой, гасили свет, и наблюдали за мной прячась за занавесками.

Стало совсем темно и я остался один, я стою во дворе ставшего чужим города, мне на лицо падают холодные капли и стекают, смывая воспоминания, память о ее прикосновениях и утешая боль.

Андрей ААрх

Дождь

Под стук колес пытаюсь бороться со сном. Он побеждает, и время от времени голова падает, как цветок клевера, скошенный пьяным косарем. Слева баюкающе лопочут китайцы, справа русская парочка бурно обсуждает своих знакомых.

Электричка не торопится, часто тормозит и ждет пока загорится зеленый.

Напротив сидит женщина с дремлющим ребенком и читает, качающиеся тела закрывают ее от меня, я могу видеть только половину ее лица, волосы, небрежно заколотые над ухом, руку с книгой. Если бы она была привлекательна то можно было бы представить себе знакомство, как я встаю, пробираюсь к выходу, задеваю ее, извиняюсь, прикоснувшись к рукаву, она поднимает голову и улыбается мне, просыпается и начинает хныкать ребенок, она закрывает книгу и замечает что ей пора выходить, я помогаю ей, выйдя на улицу закуриваю, она спрашивает у меня сигарету и мы начинаем болтать, и оказывается что она живет одна, работает в адвокатском офисе секретарем, что ее начальник старый козел и пристает, мы договариваемся встретиться на обед и расходимся в разные стороны, ежась под моросящим дождем. Но она некрасива, ее усталое лицо землистого цвета покрыто мелкими бугорками, ребенок с висящей из носа соплей ворочается во сне и мешает ей читать, она хмурится и не глядя похлопывает его по спине.

Китайцы выходят и рядом со мной садится блондинистая красотка, ерзает, стараясь завоевать побольше места, достает откуда-то из безформенного рюкзака бутылку с водой, жадно делает несколько глотков, как будто ей действительно хочется пить — в такой-то холод, вслед за водой достает бумаги и погружается в их изучение, время от времени попивая из бутылки. Она занята карьерой, тщательно откладывает новогодние бонусы, покупает надежные стоки и через года четыре сможет приобрести квартирку где-нибудь на 32-й, маленькую, но почти в центре, будет бегать трусцой в будни и посещать окружающие магазины по выходным. Через десять лет сослуживец ее школьной подруги подарит ей кольцо с брильянтом, и еще через три года они поженятся, купят дом в пригороде и она сможет сидеть дома, растить детей и ходить в гости к подружкам. Ее локоть двигается в неприятной близости от моего живота, я закрываю глаза, стучат колеса, шумит дождь, скоро моя остановка и новый день можно считать начавшимся.

Работа состоит из сложившейся и накрепко, как кирпичи цементом, закрепленной последовательности событий.

Войти в здание, стряхнуть зонтик.

Поздороваться с дежурным охранником, предъявить пропуск, подняться на лифте.

Пройти по коридору, снять плащ (пальто, куртку, пиджак) поздороваться с начальником, поздороваться с соседями, пойти за кофе.

Налить кофе, встретить сослуживцев, перекинуться парой ничего не значащих фраз, насыпать в кофе сахар.

Вернуться на место, размешать сахар, сделать глоток, залезть в интернет, почитать анекдоты и новости, ответить на письма полученные за ночь, допить кофе, пойти на обед.

День идет за днем, как связанные бесконечной веревочкой серые ослики, бредущие по пустыне. Только в этой пустыне все время идет дождь и холодно, ослики бредут поеживаясь и не глядя по сторонам. Их темные от моросящей воды бока размеренно двигаются — ослики дышут, помахивают хвостами, не из дружелюбия, а чтоб отогнать мух, прядут ушами, внимательно глядя в землю и стараясь ступать в след впереди идущего. Никто из них никогда не задумывается — что там впереди, никто не думает о том ослике, который идет самым первым, и не скорее всего им неизвестно что первый ослик привязан к хвосту последнего, а может они это знают и потому каждый из них может считать себя первым, или последним, кому как нравится.

В соседний кубик пришла Ребекка, она плачет и ей дают валерьянку в прозрачных капсулах. Она часто плачет, ее муж наркоман, но она не хочет его бросать, любит, а он обещает исправиться, долго обещает, уже четвертый год, а она все еще верит, не разводится, приходит на работу с красными опухшими глазами, все делают вид что не видят, что с ней, только моя соседка поит ее валерьянкой, и уговаривает о чем-то — тихо, почти шепотом. Ребекка кивает, мне видна ее темная макушка, она громко сморкается, затем, вероятно вспомнив о моем существовании поворачивается и говорит «хай», пытаясь улыбнуться, я делаю вид что занят работой и отвечаю ей не поднимая головы. Питер из соседнего кубика громко комментирует «Опять кто-то наступил на утку», все смеются и Ребекка трясет темными волосами.

Каждое утро начальник считает дни оставшиеся до пенсии. Ему 42 года и младшая дочь пошла в 7 класс. Он прикидывает сколько лет ему прийдется работать здесь, чтобы оплатить обучение старшего сына и дочки в коледже, а потом перейти на тихую, менее оплачиваемую работу, может быть на пол-ставки и каждый день играть в гольф. Он считает, и выясняет что осталось никак не меньше 10 лет, его лицо морщится как от зубной боли и он набирает телефон, звонит жене, почти неслышно отвечает ей, затем кладет трубку и начинает громко раздавать команды, как правило безобидные и не очень нужные, но его слышно издалека, он шутит и сам громко смеется, напевает что-то и старательно поддерживает имидж исполнительного, энергичного и незаменимого работника, пример для подражания в своей группе. Он почти не обедает, иногда приносит себе яблочко, но не потому что у него нет аппетита, если ему предложить еду он всегда соглашается и ест быстро, не растягивая — просто он экономит деньги и все вкладывает в сбережения, и любит приговаривать что хочет уйти на пенсию денежным мешком. У меня его разговоры вызывают недоумение граничащее с досадой, я даже как-то пытался ему объяснить что жизнь не подчиняется законам логики как те программы, которые мы пишем, что он может умереть попав под машину, или ударив себя по голове клюшкой для гольфа, или от банального сердечного приступа — в день ухода на пенсию, от радости, но он непонимающе глядел на меня, моргая сквозь очки, с его лица не сходило доброжелательное выражение, он терпеливо ждал когда же все что я говорю окажется шуткой и я перевел все в шутку, сказав что его жена, вероятно насладится его накоплениями. Он громко и ненатурально посмеялся, как обычно, и пошел дальше, прикидывая в уме сколько ему осталось выслушать вот таких шуток за свою жизнь, и когда же он наконец сможет снять свое доброжелательное лицо, не догадываясь что к тому времени оно приростет к нему и заменит настоящее, и никто не заметит подлога.

Пришел Мишка и позвал обедать. Мы ходим с ним в разные ресторанчики, чтобы обед не становился рутиной, но он все равно стал. Мы молча курим по дороге, прийдя садимся за потрепанные столики, суетливые китайцы приносят чай и меню, но мы уже знаем наизусть наши любимые блюда, нам не надо говорить их названия, мы говорим номера, и № 100 в «Джайя» это свинина с имбирным соусом, а № 26 в «Хин Пингс Дели» — широкая яичная лапша с цыпленком, № 48 в «Суп Дамплингс» — деревянная, похожая на сито емкость с горячими китайскими пельменями, и официанты послушно уносят меню, несут блюда, воду со льдом, мы жуем, китайско-японская кухня ставшая знакомой и привычной, как бабушкины пирожки плавно перемещается из тарелок в наши животы создавая ощушение сытости, покоя и еще большего отупения.

Покончив с обедом дружно отваливаемся на спинки стульев, как наевшиеся гусеницы и ковыряемся в зубах, ожидая счет. В эти сытые тупые минуты, когда кровь отливает к кишкам и голова испытывает вынужденный простой, мысли, похоже, рождаются в тяжелых желудках и медленно всплывают наверх, через пищевод, через горло, в голову, иногда выходя вместе с сытой отрыжкой наружу, а иногда медленно угасая внутри.

В этот день она видимо осталась в голове, и побродив там немного вылезла на свет вместе со звуками Мишкиного голоса.

— На ОМС опять проблемы. Трэйды ищут, совсем расслабились, тепер каждый день 10–15 трэйдов пропадает.

— Да, я слышал.

— Алекса ночью поднимали. Он сделал им бэкап но ничего не нашли. Он сегодня злой как собака, его нельзя ночью будить. Непонятно зачем он вообще в подержку пошел.

— Темное это дело, их мэйнфрэйм. На той неделе уволился последний программист который знает как он работает.

— Нда… Ты знаеш, у нас в группе новый чувак, так он раньше писал трэйдинг систему для он-лайн брокера.

— Да, я видел, Юра?

— Он самый. Так этот пряник оставил себе лазейку в системе и теперь имеет доступ к реальным ценам и свой он-лайн счет.

— А это законно?

— Нет, конечно. Но этот парень ничего не боится, сидит, торгует прямо с работы, а вот это уже в нашей компании совсем незаконно, сто процентов.

Принесли счет, и, отсчитав положенное количество денег, мы двинули в обратный путь. Идти обратно можно помедленнее, особенно в такие спокойные дни, когда дождь почти перестает, лужи под ногами расплываются радужными пятнами бензина, в них отражаются темные ветки и грязное небо, утихают мутные потоки торопливо несущие мусор и листья, и все вокруг проясняется, и кажется что вот-вот вынырнет солнце, и даже видно его лучи скользящие по верхним этажам зданий, но этого никогда не происходит.

На полпути на работу дню исполнилось 2 часа, как это обычно происходило на одной из узких непримечательных улиц, и мир отпраздновал это событие мелодичной трелью телефона — Мишке позвонила очередная девица.

Стены окружающих домов плотно покрыты паутиной пожарных лестниц, дома высокие и узкие и лестница у каждого своя, она закрывает весь фасад, ржавыми прутьями опутывает давно не крашеные облезлые стены, прячет немытые окна, за которыми на подоконниках жмутся чахлые городские растения.

По дороге мы проходим мимо тихого, не старого еще бомжа, он улыбается прохожим всем лицом вместе с солидным слоем грязи и никогда не просит милостыню, сидит все время на одном и том же месте. Над его головой воркуют тупые, запаршивевшие голуби, а вокруг маленкой крепостной стеной лежат аккуратные газетные свертки, в которых хранятся одному ему ведомые бомжовские ценности.

Всякий раз Мишка умолкает и сканирует глазами эти свертки, надеясь догадаться о том что скрывается внутри. Свертки почти одинаковые, как правило величиной с половину толстой книги, иногда чуть длиннее. Вот и в этот раз Мишка замолчал на полуслове, внимательно изучил бомжовское состояние, пройдя мимо сказал громко ни к кому не обращаясь.

— Хотел бы я все-таки узнать что он там прячет.

Время после обеда обычно протекает также размеренно и неторопливо как и до. До трех часов длится процесс предварительного переваривания пищи. Затем я иду на кухню и наливаю себе чашку чая, который дымясь стоит пять минут, вытягивая все соки из бумажного пакетика с чайной трухой, а после тепло течет по пищеводу. Я сижу читаю новости — благодаря современным средставам коммуникации новости поступают нескончаемой рекой.

Сосед слева разговаривает с женой — он всегда разговаривает с женой после еды, рассказывает куда ходил, что ел, кого встретил и о чем беседовал. Я подозреваю что это каким-то ообразом способствует более эффективному пищеварению.

После разговора он приходит ко мне — пообщаться. Я сижу вполоборота к экрану, слушая его болтовню и поражаясь как бездарно проходит его жизнь, в хлопотах по дому, походах с детьми на карате и с женой на шопинг, он искренне радуется каждому чеку зарплаты — разрывает конверт, перечитывает все вычеты и налоги, прикидывает сколько он сможет отложить в этом месяце — и всякий раз у него получаются одинаковые налоги, одинаковые сбережения, и всякий раз он доволен, как будто ему только дали повышение.

Пришел Мишка, рассказать новости — Ребекка уходит. Идет служить в армию, в летчики, села на очередного серого ослика и ускакала, нарушив будничность дней, вырвавшись из безконечной череды мелких шажков и помахивающих хвостов. Будет насаждать «разумное, доброе, вечное» на сверхзвуковых истребителях по всему миру, вероятно и над зеленой Ирландией, откуда родом ее муж. Может когда-нибудь ей даже удастся сбросить бомбу на его родной город, а если повезет то в нем окажется и сам муж и ему будет, вероятно, все равно, потому что он будет как обычно под кайфом.

Теперь она будет жить интересно и ее дни в армии не будут похожи на нашу скучную рутину.

Но самую отвальную новость он приберег напоследок. Бомжик который попадается нам по дороге в Чайна-таун оказался миллионером. Мишка откопал его фотографию в каком-то журнале, в статье о программисте написавшем альтернативную операционную систему и продавшем ее большой компании. Он в одночасье стал баснословно богатым, после чего исчез из поля зрения журналистов.

Мишка распечатал статейку, пошел к бомжу и прижал его к стенке. Бомж сначала отпирался, потом погрустнел, все признал и показал Мишке содержимое свертков.

— Золото, понимаешь, слитки золота. Этому идиоту не понравилась его новая жизнь и то что он оказался в центре вниманя. Его бросила долбанная любимая девушка, тоже дура — перетерпела восемь лет в однокомнатной халупе с этим идиотом, пока он писал свои программы, а потом ушла. Он потерял старых друзей, еще пока писал, потому что у него не было времени на них, а заводить новых боится — думает что они все хотят его денег. Вот он и прикупил золотых слитков и уже второй год живет как бомж, никак не может решиться, какую жизнь ему выбрать. Представляешь, какой козел?

Я его спугнул — поговорив с ним пошел было назад, с пол-дороги вернулся, но его уже не было.

— А зачем ты вернулся?

— Да, так…

Я посмотрел на его широкие плечи, здоровую бритую голову и промолчал, а он попрощался и слинял домой.

А я сижу, ожидая пока стрелка подкрадется к 5-ти, тогда можно будет встать, перекинуться парой слов с окружающими, и с уставшим видом человека, выполнившего свой долг перед обществом, засобираться домой. Иногда мне кажется что я зря пошел на эту работу, и даже щекочущая сознание мысль о медленно капающих на мой счет долларах из неучтенных трэйдов на мэйнфрэйме, не радует меня, но потом я себя успокаиваю, я знаю что моя цель стоит того чтобы это терпеть — всего лишь десять-пятнадцать лет и я тихо уволюсь, куплю домик где-нибудь на Бермудах, женюсь, и буду писать книгу.

Андрей ААрх

Проект для IGA

1

Внешность у заказчика оказалась весьма неприятной. Жирная лоснящаяся кожа с крупными порами, редкие брови, выцветшие глаза, похожие на двух жирных вшей, которые неторопливо ползали по лицу, разглядывая собеседников.

— Меня зовут Хлебанор Илларионович, — мягким как испорченное масло голосом объявил он нам.

— Как вам должно быть известно из контракта вы наняты для написания и отладки системы, а также обучения персонала. Контракт заканчивается 15 мая и я вам заранее говорю что никаких продлений и дополнительных денег вы не получите. До первых неприятностей мистер Марк исполняет обязанности лидера проекта. Работать можете начинать прямо сейчас.

Он повернулся и вышел.

— Какой мудак! — с чувством сказал высокий черный с согнутой спиной, похожий на баскетболиста с радикулитом. — Тебя, что ли, Марком зовут? — спросил он меня.

— Да, а тебя?

— Джимми, — быстро ответил он.

— А в реальной жизни — Ванькой? — ехидно спросил я, но тут же добавил, — Извини, извини, шучу.

Джимми не обиделся и обернувшись к третьему спросил:

— А ты кто?

— Шарик, — ответил третий. У него было шесть лап и длинные спаниельи уши. — На свист отзыватся не буду, — добавил он. — кошек давить тоже.

— Ок, — прервал я поток откровений. — Давайте расставим точки над i.

Обязательное время работы с 8:30 до 13:00 восточного времени. Остальные 5 часов можете добирать когда хотите.

Восточное время выбрано нашим клиентом, вероятно он живет по Нью Йоркскому расписанию.

Джимми поморщился, видимо у них в Мухосранске в это время работать не принято.

— Перед началом работы а также каждые полтора часа обязательно проходить тест на алкоголь. Тест найдете в директории «документы», для простоты — красный ящик стола. Поставьте таймер, потому что напоминать не буду. Если вы 4 раза забываете пройти тест или опаздываете с этим более чем на 15 минут, контракт прекращается без выплаты оговоренной суммы. Та-а-ак… Что еще… В том же ящике находится описание проекта и непосредственно ваши обязанности.

Работать можно в виртуальном и в не-виртуальном виде, присутствие на линии в часы работы обязательно… Вроде все.

Они кивнули и разошлись по своим кубикам.

Я огляделся. Офис был выстроен с использованием софтины «Free Worker» фирмы Виртуальные Технологии. Дешево и сердито. Имеет своих багов но и множество скрытых возможностей. Я в предвкушении потер руки и вышел из виртуалки. Глотнул настоящего, правда остывшего, чайку, вывел на большой экран план офиса и найдя свой кубик передвинул мебель. Это гораздо легче делать с мышкой чем с мышцами, даже виртуальными. Потом скинул туда насколько мегов картинок, игрушек и полезных приблуд, упаковав их в два больших серых ящика. Откопал у себя несколько книжек, которые давно валялись без дела, а тут могли пригодиться для создания интерьера, бросил следом за ящиками. Бережно поставил сверху мое любимое виртуальное дерево-банзай — все время ношу его по разным проектам — как память о моем первом банзике, который мне купила любимая девушка Галя когда-то очень давно, когда я только начал работать с компом.

Первый банзик был прозван Базей и благополучно сдох через два месяца мне сказали что я неправильно его поливал. Второго звали Бозо и он прожил еще меньше, после чего я создал виртуалный слепок его, написал прогу которая за ним ухаживала и таскал за собой уже восьмой год создавае некое подобие уюта и постоянства. Покончив с этим пошел на кухню перекусить.

Я всегда набиваю холодильник перед новыми проектами, особенно перед такими короткими и сложными. В том что он будет сложный я не сомневался. Когда мой агент позвонил мне и сказал что клиент спросил именно меня я уже насторожился. Не в правилах моих клиентов открывать кому-либо мое имя и поэтому это был либо один из моих бывших клиентов, который не хотел на этот раз светиться, либо некто очень осведомленный, в любом случае что-то подозрительное. Агент захлебывался от восторга рассказывая какой хороший заказ и как много денег я (читай МЫ с ним) заработаю. Я как раз собирался ехать на отдых в Мексику, где должен был встретиться с друзьями и позвони он на час раньше я бы отказался, но я только что положил трубку после разговора с Тони, который извинялся и просил перенести нашу поездку, так как у него неотложные дела, да и третий наш товарищ тоже предпочитает ехать недельки через две. Недельки через две был как раз конец мая. В Мексике в это время, конечно, очень жарко, но мы давно собирались поехать вместе, так что я поторговался с агентом по поводу компенсации за пропадающие билеты и гостиницу и получив его клятвенное заверение что он оплатит мой ущерб из собственного гонорара (свистит как Троцкий — у него снега зимой…), согласился.

Настоящая суть заказа, описанная в контракте очень сухо, оставалась загадкой. Требовалось написать систему для продаж и транспортировок некоего товара. Заказчик предпочитал оставатся неизвестным, контракт был заключен от имени PayDirect — компании по анонимным платежам между корпорациями и частными лицами, половина оговоренной суммы поступила на мой счет незамедлительно и хотя предстоящие две недели выглядели весьма и весьма напряженными, я особо не огорчался. Люблю тайны и сложные задачки всегда приятно после того как успешно справишься с очередной.

Сорвав обложку кинул в грелку пластиковую коробку, обещавшую на этикетке жареного цыпленка, френч фрайс и брокколи, посыпанные моцареллой, ожидая пока она нагреет это до температуры ровно 94 С, я сделал себе новую кружечку горячего чаю. По кухне поплыл запах бананов и корицы. Уммм…

Люблю фэнси-чай. Один мой друг ворчит что настоящие мужчины пьют только крепкий черный чай с плавающими в нем развернутыми терпкими листочками, которые я, к слову, ненавижу и всегда демонстративно выплевываю. Ну, будем считать, что тут я, как мужик, подкачал.

Еда нагрелась. К запаху чая примешался аромат хорошо, до хрустящей корочки, зажаренной куры и плюющейся в маслом картошки. Вот ведь — умеют делать. Я водрузил на поднос пластиковую коробку с едой, чаху чая, сыпанул конфет и орешков и вернулся к столу.

А! Чуть не забыл! Почти бегом вернулся на кухню, засыпал еды кошке и приоткрыл окно чтоб эта корова могла зайти. Надо бы проверить ее песочек, да ладно, не маленькая, доживет до завтра.

Прежде чем войти в виртуалку запустил едалку. еxе — свою личную гордость.

Поесть я не дурак, а из виртуалки вылазить неохота вот и написал себе прогу которая корреллирует движения рук, и я могу находясь в виртуалке есть настоящим телом настоящую еду — круто, да? — и как всякий реальный вкус она пробивает через электронные раздражители. Секрет ее я никому не открывал, все эти проги совмещающие реальность с виртуальным миром на уровне действий были полу-законными, а в некоторых странах и вообще запрещены. А ведь никогда не знаешь в какой стране твой и клиент и насколко он щепетилен…

Я выбрал из меню мясо-курица-целый цыпленок, потом овощи — жаренные — картошка — френч фрайс так же брокколи, предупредил компьютер о посыпанности энтого дела сыром, добавил конфеты и орешки, чай, и потянулся за виреафоном.

Виреафон у меня то что надо, последний писк. Я имею ввиду последний писк.

Он еще не появился в продаже и я получил его по подписке, номер 1045 из экспериментальной партии. Он резко отличался от моего старого — тяжелый бугристый шлем с пучками проводов влезавших в уши. Конечно даже мой старый был совсем не то что эти странные девайсы, описанные в старых фантастических рассказах — какие-то костюмы, мотки проводов вокруг тела…

Настоящее устройство для входа в не-реальность представляло собой всего лишь наушники, пучек проводов из которых попадая внутрь уха закреплялся на коже и транслировал импульсы в головной мозг, таким образом перебивая и перекрывая сигналы поступающие от физического тела-носителя. Вы можете открытыми глазами смотрет на гибель Помпеи и видеть в это время райский садик с разноцветными пташками, порхающими между цветущих кустов.

Мой первый виреафон был более похож на орудие средневековой инквизиции чем на последнее изобретение человечества. Он исцарапывал меня до крови, и я не мог проводить в виртуалке больше часа, а уж уши потом болели!.. Новые версии (виреафонов, а не ушей), конечно стали лучше, но вот этот, последний, был просто совершенством — маленькие, почти невесомые наушнички, одеваешь их и сначала в уши впрыскивается слабая анестезия, чтоб тонкие щупальца-лазутчики не щекотали их пробираясь внутрь, поближе к мозгу. Потом, когда они закрепились и на экране монитора появился статус «Ready» нужно сделать глубокий вздох и закрыть глаза. Компьютер считает закрытые глаза сигналом что вы готовы и берет управление в свои руки. Ну, или что там у него. Делать глубокий вздох необязательно, но насколько мне известно — большинство делает.

Когда я работаю я обычно ставлю выходной таймер на каждые три часа (сегодня поставил на шесть), но на всякий случай у меня есть еще одна секретная программулечка, которая позволяет мне заставить мои настоящие руки механически срывать с головы виреафон. Это, конечно, болезненно и пару раз мне приходилось обращаться к врачу потому что чертовы проволоки царапали мне уши и один раз на колючке провода даже остался кусочек хряща.

Но что делать, шахтерам тоже несладко.

Итак, еда запасена (я уже говорил что поесть люблю, да?), виреафон на голове, тонкие проводки, шустро прокрались по моим анестезированным ушам и впившись в поверхность кожи просигналили — готово.

Я моргнул. В сегда набираю побольше воздуха, наверное это осталось с тех пор как я еще мальчишкой, нырял в соленое теплое море и открыв глаза оказывался в другом мире, зыбком и нереальном, где мог парить как птица, среди рыб и водорослей и прыгающих солнечных пятен. Долго-долго, пока хватало дыхания… Тут можно быть гораздо дольше.

Мой кубик не отличался от остальных. Серо-зеленые неуютные стены, обтянутые материей.

По трем стенам тянулся широкий стол с ящиками, сейчас он посредине, на нем компьютер, телефон, пачка с бумагой, куча скинутого мной барахла и поднос с едой. Рядом на полу стоят мои ящики с цветком наверху. Мда, придется поработать…

Кину в рот кусочек картошечки. Не, еще один… Два… Хватит.

Обустройство окружающего пространства я начал с увеличения площади отведенного мне места. Достав «SpaceMaker» я одел на себя костюм супермэна и аккуратно раздвинул стены, так чтоб площадь моего обитания составила примерно 15X12 метров. Скинув костюм распаковал «Архитектора» и он, пошныряв по стенам, и под сиротливо стоящим столом предложил несколько вариантов обстановки. Я выбрал попроще, под названием «Мадисон Авеню, Ранняя осень». Он бодро нарастил стены до высоты 7 метров, постелил паркет, раздвинул (так и хочется сказат «прорубил») в одной из стен огромное окно, другую застроил стеллажами с книгами в солидных, кожанных, с тиснением переплетах, поставил в углу кожанный же диван с круглым мраморно-стеклянным столиком, ближе к окну необъятный рабочий стол темно-красного дерева, на который тут же перекочевал компьютер, моя еда (осторожнее, осторожнее!) и прочая чепуха с того жалкого подобия стола, которое мне предлагалось использовать. Сделав все это он блеснул капелькой пота на натруженном лбу и спросил устраивает ли меня, или надо добавить что-то еще. Я потребовал поставить жалюзи и телевизор.

Наугад достал с полки книгу и посмотрел название. «Секреты Юриспуденции. Психология Подследственных. Ведение Дел Несовершеннолетних Насильников.»

Гммм… Не совсем те книги, в окружении которых я буду чувствовать себя уютно. Я дал ему линк на библиотеку и он живенько перенес книжки мной любимые. Полки заметно разцвели пестрым разноцветьем дорогих сердцу корешков. В действительности — чушь какая. Какие корешки? — просто линки на файлы в вебовских библиотеках.

Я подошел к окну. Там был солнечный Нью Йоркский день, наверное уже октябрь, примерно час пополудни. Мой офис был на приличной высоте, подразумевался этаж 15. Прямая как стрела и узкая как ущелье улица заканчивалась на горизонте башнями Всемирного Торгового центра. Желтые машины шныряли туда сюда, в темпе заглатывая и выплевывая пассажиров.

Народ хаотично передвигался — было время ланча и люди торопились занять места в маленьких ресторанчиках, или просто купить бутерброд. Я попытался вспомнить где же это место на Мадисон, но не смог, скорее всего они просто скомпилировали виды Нью Йорка, дав название попышнее. Впрочем мне нравилось, да и клиент должен будет чувствовать себя уютно. Это я уже проверил на опыте работы. Я распахнул окно. Шум машин и запахи осени, выхлопов и еды заполнили комнату.

— Стол помоги выкинуть. — попросил я архитектора.

Вдвоем мы подняли серое порождение творческой мысли и дотащив его до окна кинули вниз. Эх, люблю я такой Delete, куда лучше чем звать уборщиков.

Стол понесся вниз, как ядро из пушки Мюнхаузена и через считанные секунды врезался в одну из желтых машин, откуда выскочили два пассажира и водитель, и размахивая руками стали что-то рассказывать подошедшему полицейскому. Я закрыл окно, времени нет смотреть, да и еда совсем остынет.

— Ну что, спасибо. — в ответ на мои слова архитектор поклонился и бодренько впитался в отбрасываемую им самим тень, которая в свою очередь мгновенно высохла, как лужица после короткого летнего дождя. Любят они эти эффекты, черт бы их побрал — нет чтобы через дверь выйти.

Не успел я распаковать моих помошников и игрушки как ко мне заглянул Джимми.

— О-ого, — сказал он с нескрываемой завистью. — Как это тебе удается?

— Space Maker 3 и Архитектор 12 версии, — небрежно сказал я.

— Дай мне! На полчасика!

— Не могу — у меня лицензия на одного пользователя. А с тех пор как я получил сертификат независимого лидера проектов в пиратство больше не играю. Ты же знаешь, с лидеров они дерут штраф в десять раз больше чем с простых смертных.

Глаза его погасли и он с сожалением сказал:

— Ладно, ладно, я себе и так найду… Какая ты говоришь, версия?

Я не сомневался что он найдет. Найти сейчас можно все. Дав ему посмотреть упаковки софтины я посоветовал не покупать старые версии, там столько тараканов, причем в Архитекторе 10 они выглядят как натуралные, черные жирные, и когда их давишь то издают мерзкий скрежет и выдавливают из себя серо-желтую пасту. Мееерзость…

Джимми ушел, а я открыл серый ящик, терпеливо лежавший посреди комнаты и достал своих любимцев Терку и Шубрика.

Терка названа в честь моей живой кошки, и я сделал ее нарочито роботообразной — металлический каркас, сплетение проводков и пружинок, круглые лампочки вместо глаз — одна синяя другая зеленая, как у настоящей Терки. Когда я создавал ее повлияло мое детское понимание роботов. В ее примитивизме было свое очарование — ее голова поворачивалась со слабым звуком работающего моторчика, лапы царапали виртуальный паркет металлическими когтями, чуткие уши-локаторы крутились прислушиваясь к происходящему. Когда она мылась то ее шершавый язычок с шорохом смачивал маслом натруженные узлы, а потом она часами лежала, урча и пригасив свет в глазах — спала. Чтобы она напоминала мне о нуждах своего живого прототипа, я запрограммировал ее требовать еды, она хрипло орала если я не выдавал ей батареек, и несколько раз в день гадила, для чего изгибала ребристую спину, задирала суставчатый хвост и ждала пока из нее со звоном не вывалится использованная батарейка.

Я понимаю, можно было бы обойтись и без таких натуралистических подробностей, мне так один товарищ и сказал — нечего превращать виртуалку в жалкое подобие жалкой действительности, но мне нравится передразнивать природу. А может просто фантазия подкачала.

Терка исполняла обязанности хозяйки и сторожа моего рабочего места. Она была обучена ловить и давить тараканов, знала где свои где чужие (к слову даже свои не были ею допушены к моим личным файлам), умела шипеть и пускать разноцветные искры когда сердилась. Она умела еще кое-какие оборонительные трюки позволявшие мне спокойно оставлять личные файлы в кубике. У нее в программе был один баг, который я после недолгого раздумья решил оставить — время от времени она пыталась точить когти о мебель, а иногда (О! неверная!) об мое нежное банзайное дерево, за что бывала наказана. Но я решил это терпеть как проявление «характера».

Шубрик в свою очередь был порождением моей взрослой фантазии. Он был помошником и собеседником, умел пить пиво и трепаться о бабах не переставая работать. Его внешность была изменчива, я создал его похожим на маленького гнома с большими ушами и нежно-фиолетовой кожей, полупрозрачного и улыбчивого. Он научился разыскивать в виртуалке разные личины и напяливать их на себя, а если ему нравилась внешность известной личности, то он копировал ее вместе с чертами характера. Поначалу это было интересно — сидит рядом, к примеру, Эйнштейн, ищет для меня какую-то информацию и рассказывает забавные случаи из своей жизни. Но у Шубрика было свойство увлекаться и временами он ударялся то в политику, то в порнуху, так что я устал работать с президентами и порно звездами. Причем он сам причислял эти персонажи, почему-то к одной категории.

Первой я запустил Терку и она с урчанием, сопровождавшим Setup, потянулась, сначала передними лапами, потом задними и с любопытством пробежалась по офису, обнюхивая углы. Я показал ей где лежат личные файлы и принялся заканчивать обед, рассудив что запустить Шубрика я успею всегда. Терка принялась клянчить еду, издавая хрипло-щелкаюшее мяукание и полируя ребра о мою ногу. Я дал ей маленькую батарейку. Она быстро ее заглотила, запрыгнула на стол и села умыватся. Тем временем я тоже поел.

Пора было приниматься за реальную работу. Я распаковал Шубрика, который, как всегда в начале запуска являл собой фиолетового гнома ростом мне по середину бедра. Он бодро пожал мне руку, огляделся, выдал комплимент дизайну и с готовностью поинтересовался что делать. Я объяснил ему какие файлы надо распаковать — за время работы у меня скопилась порядочная библиотека, которую я использовал для новых систем.

Кроме того я велел ему произвести некоторый поиск для чего выдал темы. Он послушно кивал и записывал на руке. Напомнив ему переписать задание прежде чем он пойдет мыть руки я решил проведать остальных.

Первым кубиком от меня оказался кубик черного Джимми. Он притащил магнитофон, который вполголоса шумел рэпом, и повесил на стену большой календарь с помесячными изображениями красоток в и без купальников. Джимми работал. В его обязанности входило написать миленкий интерфейс, интерактивного помошника, экспедитора и грузчиков. Это, конечно, была работа для начинающих, если делать ее без фантазии. Но Джимми был дизайнером от бога. Его «Булочник» занял первое место на конкурсе журнала «Virtual World» два года назад. С тех пор он написал «Таксиста», «Няню», участвовал в проекте «Марсианский Зоопарк» и, по слухам, пописывал для самого большого порносайта «Маленькие Шалости», впрочем это была непроверенная информация. Он давно мог бы вырости и писать более серьезные вещи чем интерфейсы и имитации, но ему это нравилось и в некоторых вопросах он предпочитал оставаться дилетантом.

На столе рядом с ним лежала полуготовая голова, видимо грузчика, судя по его небритой щетине и подпухшим глазам. Голова заметила меня и покосившись попыталась что-то сказать, но чавкнув передумала и опустила веки. Джимми эксперементировал с прической и на макушке головы появлялись и исчезали бурные цветные кусты растительности. Я заметил на полу под столом небрежно валяющиеся огромные ноги и руки в обтягивающих полосатых рукавах — грузчик предполагался в тельняшке. Судя по всему Джимми тоже приволок кое-какие заготовки.

Я решил ему не мешать и прошел дальше, к Шарику.

Тот отнесся к обустройству кубика более серьезно. Он расширил пространство, не так как у меня но все-таки, в одной стене встроил камин, который теперь весело потрескивал (почему-то камины всегда потрескивают весело), наполняя комнату мягким светом и запахом хвои, на полу постелил пушистый ковер, поставил пару кресел и журнальный столик, чуть подальше от камина стоял длинный металлический стол, на котором стояло пять или шесть компьютеров и лежало неимоверное количество мелких заготовок. В кубике кроме самого Шарика находилось еще двое таких же как он. Дубли были абсолютно идентичны ему, только чуть покрупнее и курили. Судя по всему Шарик не отличался особой фантазией. Да она ему была особо и не нужна. В этом проекте он должен был написать бухгалтера и учетчика, самые невидные и ответственные части всего проекта. Я слыхал про его работы — все его бухгалтера были одинаковые, маленькие, лысые, с потертыми портфелями, в очочках с поломанной оправой. Их можно было узнать даже со спины, по подпрыгивающей птичьей походке и портфелю подмышкой. Они, как правило, слегка заикались, были не очень чистоплотны, но зато книги вели — комар носа не подточит. Сходились все балансы, даже если заказчик прятал от налогов деньги, а как правило все прятали 25–30 % от дохода, но не суть.

Я покашлял для приличия и вошел. Мне помахали оба дубля стоявшие вокруг стола и мастерившие что-то из деталей, напоминавших детский конструктор для маленьких извращенцев. Это были мелкие части тела, отдельные органы и детали органов, не то что целые руки и ноги в кубике Джимми.

Отдельно лежали фаланги пальцев, ногти, волосинки, которым предстояло торчать из рук Бухгалтера… Я оценил с какой скоростью они, орудуя четырьмя лапами, собирают один руку, другой какие-то отвратительные внутренности. Шарик, сидевший за компьютером кивнул мне не отрываясь и предложил сесть на стул рядом.

— Дай мне одну секунду… — задумчиво сказал он.

Возле него лежала разобранная черепушка будующего финансового гения. В ней копошились мозги, совсем как жирные черви в банке. Они застывали когда Шарик переставал печатать и шевелились вновь когда он изменял код.

— Что ему сделать, гастрит или язву? — подал голос дубль занимавшийся внутренностями.

— Язву, — не отрывая взгляда от экрана ответил Шарик, — двенадцатиперстной…

— Договорились, — довольно ответил дубль, вынул изо рта (пасти, простите) сигарету и наугад ткнул в кишку. Она взвилась как змея обдав все вокруг красными брызгами.

— Ну-ну-ну, какие мы недотроги, — проворчал дубль, облизнул с морды кровь и сунув сигарету в пасть продолжил ковыряться в кишках.

Я поморщился. Шарик застыл на некоторое время напряженно глядя в экран, потом развернулся и со злостью ткнул кулаком прямо в замершие в ожидании извилины. Они дружно разлетелись по столу. Я снял одну, повисшую у меня на плече. Она крутилась в моих пальцах как червяк на крючке, пытаясь вырваться.

Шарик повернулся ко мне безвольно уронив на колени четыре передние лапы.

— Не выходит, с-с-собака, — беззлобно сказал он глядя сквозь меня. — Вот так всегда в начале проекта: стараешься, мучаешься и ни-фи-га.

Он потер глаза верхней парой лап и поправив шерсть спросил как ни в чем не бывало.

— Ну что, босс, что новенького?

Я кинул в черепушку выкручивающегося червяка и сказал:

— Да так, ничего. Зашел узнать не надо ли чего, может какие-то проблемы, пожелания…

— Нет, все хорошо. Когда так платят грех о чем-то просить.

— Ты не хочешь пройтись со мной посмотреть склады? — спросил я. Впрочем, если ты занят…

— Да нет, я с радостью. Заодно развеюсь.

Шарик смел ладонью несколко торопливых извилин, направлявшихся в сторону черепа и кинул их в мусорный контейнер, уже наполовину заполненный кусками плоти и комьями шерсти.

— Жертвы аборта, — сквозь зубы пробормотал он.

Мы вышли и пошли по серому коридору в сторону складов. Стены по дороге украшали стандартные плакаты идущие в комплекте с «Free Worker».

«Безопасность компьютерных платежей», «Недопущение интимных связей на рабочем месте», и, мой любимый «Хакер не спит», на котором была изображена отвратительная рожа с длинными руками растущими прямо из головы, на каждой было по 12 пальцев — это они намекали на любимого многими хакерами «Взломщика 12», против которого в свое время не могли устоять никакие защитные системы. Выражала рожа полнейшее отсуствие интеллекта и безразличие к окружающему и если бы не двенадцатипалые руки походила бы больше на тракториста колхоза «Красный Луч» в послеобеденное время, т. е. уже принявшего на грудь грамм 250, чем на злого гения.

Коридор заканчивался массивной дверью с кодовым замком. Пока там ничего не было дверь не запиралась. Мы вошли внутрь. На хранилище они, надо сказать, денег не пожалели, террабайт, наверное 10. На сколько хватало глаз тянулись ряды стеллажей с металлическими полками в высоту человеческого роста и не было видно им конца-краю. Торцы полок светились, делая пространство призрачно — зыбким.

Возле входа стояли двухместные, как машинки для гольфа, ездуны. Их будут использовать когда появится товар и надо будет ездить его искать. Шарик достал откуда-то из лохмотьев шерсти пачку сигарет, предложил мне (я отказался) и закурил сам.

— Дааа, размах. Ты видел какое у нашего управляющего лицо отталкивающее?

— А он разве не заказчик? — удивился я.

— Нет, непохож, — затягиваясь ответил Шарик. — Ты не слыхал о таком нанимают управляющего с условием что он использует внешность выбранную хозяином. Считается что с человеком у которого отталкивающее лицо люди вряд ли сойдутся и меньше вероятность что возникнет заговор. Пару лет назад я работал на проекте где управляющий был огромной сороконожкой. С нее падали куски вонючей слизи, от которых потом было не отмыться. Все боялись к ней подходить. А потом оказалось что это хрупкая девушка, очень милая, бледненькая. Как сейчас помню — Светочка Молчанова. Мы с ней потом в кино как-то выбрались, потом к ней домой… Но я не смог — все эта сороконожка перед глазами стояла. Так и расстались…

Шарик бросил на пол бычек, затаптывать мохнатой лапой не стал, и пожав мне руку попрощался:

— Мне пора — оч-чень много работы. Увидимся позже.

Я остался один. Затоптал дымящийся окурок, потрогал зачем-то холодную полку и тоже пошел работать.

Возле кубика Джимми на полу, привалившись к стене сидел первый грузчик. Он был здоровый как Шварцнеггер с непропорционально маленькой головой, небритыми щеками и апельсиновым пушком на макушке. Его челюсти постоянно двигались жуя что-то. Он сплюнул нал пол прямо перед собой и подозрительно взглянул на меня.

— Эй, мужик! — сказал он хмуро щурясь. — Ты чего здесь ходишь? Я тебя где-то видел…

— Оh, yеаh? — ответил ему я.

— Уе, англичанин мля. Ты давай, проходи не задерживайся, а то…

— Tell someone who gives a shit! — ответил я, на всякий случай становясь в стойку.

— Who the fuck do you think you are? — взвился он и расправив плечи попер на меня.

Из-за его спины показался Джимми и легким движением свитнил маленькую голову с могучего торса. Налитые бицепсы вздрогнули и обмякли, как будто голова служила затычкой, державшей воздух в этом огромном теле.

— Прошу прощения, шеф, — сконфуженно сказал он, — похоже я залил в него слишком много колорита.

— Да, нет, колорит пусть, конечно, будет, а вот агрессии поменьше и пусть не плюется, не гигиенично это… анекдотов в него напихай, историй всяких, про баб пусть трепется… только не сильно, а то нас за харасмент засудят, — поспешно добавил я вспомнив недавний скандал когда написанная каким-то юнцом прога насиловала студенток в First Virtual Univercity.

— Будет сделано, — бодро ответил Джимми.

— Кстати, какие еще языки он знает?

— Все понемногу, я заложил в него разговорный и матерный (детская версия rated PG-13) словари всех европейских языков, а также арабскую группу и несколько африканских.

— Молодец.

Я вернулся к себе. Терка взглянула на меня щелкнув позвонками шеи и приветственно муркнула. Шубрик засеменил навстречу. Он еще не успел найти себе подходящее обличье и продолжал оставаться фиолетовым гномом. Радостно размахивая рученками он вкратце изложил результат своих поисков, которым я остался вполне доволен.

Позволив ему заняться собой, я включил музычку и погрузился в работу.

Очнулся часа через четыре, заметив что съел все конфеты и орешки. Не могу работать без еды, хоть убей. Наверное мой мозг устроен как желудок у землеройки — он должен получать пищу непрерывным потоком. Я вздохнул и взглянул на таймер — оставалось ровно 7 минут моего пребывания здесь. Я попросил Шубрика экономить электричество, засыпал Терке батареек (теперь главное о настоящей Терке не забыть), зевнул, потянулся и закрыл глаза.

После шести часов в виртуалке тело просто отказывается повиноваться. Руки и ноги затекли, шея онемела несмотря на специальное кресло с держалкой для головы, пальцы еще недавно бодро бегавшие по клавиатуре отказываются шевелится. Глупая Терка опять залезла на колени и урчит с максимальной громкостью на которую способно ее тощее тело.

Я с трудом поднял руки и снял с головы виреафон, уже успевший подобрать усики. Потом повел головой вправо-влево… ааа… болит…. Тонкие иголочки побежали по кровеносным сосудам, безжалостно покусывая мое несчастное тело. Терка почувствовала что я проснулся и потянулась, расправляя костлявые лапы. Впилась в меня когтями, и тут же, не дожидаясь пинка, спрыгнула на пол. Я тоже потянулся, на этот раз по-настоящему, громко хрустнув позвонками и чувствуя тепло разливающееся по всему телу. Не дожидаясь пока я окончательно прийду в себя Терка хрипло заорала требуя еды и ласки. Голос у нее совсем как у моей программы в виртуалке, подумалось мне, как будто это был не я кто гонялся за ней с диктофоном, записывая различные звуки, ею издаваемые, чтоб потом исползовать их для виртуального робота.

Я одел тапочки и пошел на кухню. В квартире было прохладно. Первым делом надо закрыть окно. Потом поставить чайник и насыпать Терке Вискаса. С громким урчанием она принялась жадно чавкать, поглощая эту львиную дозу. Я поражаюсь — куда это все девается? Ведь ребра видны, какая худая, перед гостями стыдно. Я опять зевнул. Во всем теле чувствовалась легкость сродни той какая возникает когда выходишь после нескольких часов проведенных в бассейне. Призывно затрубил чайник, я плеснул себе апельсинового, со специями, чайку и усевшись на диван включил новости.

Опять кого-то убили и диктор со скорбью на лице поведал о маленьких детях оставшихся сиротами. Часы пискнули объявив что уже одиннадцать тридцать и пора бы поспать, тем более что завтра предстоит длинный и не менее напряженный день. Телевизор я еще успел выключить, а вот до кровати дойти не смог. Повалился на бок и заснул, поставив чашку на пол рядом. Сквозь сон слышал как пришла Терка, забралась поближе к животу, где свернулась в клубочек и заурчала, совсем как мой харддрайв, когда свапит, сонно подумал я, и отрубился.

2

Проснулся голодный как собака. Пошел на кухню делать кофе. Терка уже сидела на подокойнике, нетерпеливо примявкивая. У нее перед носом топтались нахохлившиеся голуби, делая вид что кошку не замечают. Я открыл окно и голуби тяжело махая крылями взлетели, от неожиданности роняя жидкие куски дерьма. Терка проводила их хищным взглядом, потом прыгнула на виноградную лозу, растущую недалеко от окна и побежала куда-то вниз, шелестя не успевшими еще опасть листьями.

— А завтракать? — крикнул я ей вслед. — Для кого я стараюсь?

Я услышал как хлопнуло соседское окно и злорадно ухмыльнулся. Соседка Фаня каждое утро провожала таким воплем своего мужа и двоих великовозрастных сыновей.

Некоторое время я даже подозревал что она таким образом подает знак кому-то из соседей-любовников. Раз… Два… Три — я свободна!

Запах кофе и фырканье кофеварки вернули меня к действительности. Я сделал бутерброд — большой, некоторые такой бутерброд называют обедом. Взял батон с семечками, разрезал пополам, намазал обе стороны майонезом, положил копченое мясо, пахучий, в больших дырках, сыр, порезал колечками помидору и лук, плеснул чуть-чуть соуса, сунул это сооружение на минуту в микроволновку и, когда сыр размяк и поплыл, с наслаждением вонзил в него зубы. Тем временем поспел кофе. Я налил большую чашку, добавил сливок и побольше сахара — люблю сладенькое и кроме того сахар способствует работе мозга (еще люблю научные факты аргументирующие мою тягу к еде) и пошел к компу, смотреть чего наваял вчера.

Мой менеджер по продажам сидел на кожанном диване, полируя пилочкой ногти.

Время от времени он останавливался и вытянув руку любовался проделанной работой.

«Уж не голубой ли он?» — испугался я. — «Что это за заготовки мне вчера Шубрик подсунул?» Впрочем тут же успокоился решив что в жизни бывает всякое, так что его поймут, да и разнообразие не повредит. Повременив начинать работать я заглянул в кубики Джимми и Шарика. Черный уже трудился вовсю, а вместо Шарика работали его два дубля, методично копаясь в какуй-то старой программе. Выглядело это весьма неприятно — тело пожилой женщины лежало перед ними на столе и приподнявшись на локтях, чтобы видеть свой развороченный живот, что-то им выговаривало — видимо давало полезные советы. Я доел бутер, сходил на кухню за добавкой кофе и поставив таймер на час тридцать (я всегда делаю так по утрам — кофе, то-се) одел виреафон, закрыл глаза, вздохнул и очутился в Нью Йоркском офисе. Манагер тут же подскочил, радостно протянув руку для знакомства.

— Доброе утро Марк! — сказал он мне как старому другу. Рука у него была сухая и теплая.

Я мысленно поздравил себя с маленькой победой — раньше руки у моих менеджеров почему-то были очень холодные, хотя и сухие.

— Привет, э-э-э…

— Джеймс, меня зовут Джеймс, — улыбнулся он сверкнув здоровыми белыми зубами.

Ну что ж, программа самореализации и самообучения работает. Имя вот себе выбрал.

Интересно — фамилия у него Бонд?

Оставалось сделать директора и научить все части программы работать друг с другом.

Я пошел проведать Джимми и Шарика. Возле кубика Джимми сидело два грузчика, в одинаковых просторных штанах с множеством карманов, в которых, по задумке должны были скрываться множество полезных «фичас», но могли вполне быть и баги.

Короткостриженные головы парниш были выкрашены в яркие канареечные цвета — один был ярко-желтый, другой ядовито-зеленый. Я попытался разобраться какого из них я видел вчера, но не смог. Они листали журнал с фотографиями голых теток на шикарных автомобилях — было непонятно кто кого рекламирует и что продают. Грузчик с лимонными волосами ковырял в носу, делая после этого неприятные движения пальцами, как будто он что-то солит, призванные видимо избавить его от найденного.

У него была большая татуировка изображающая подмигивающую русалку с изумрудно-зеленым хвостом и большой грудью. Завидев меня русалка помахала рукой и повернулась боком, желая предстать в лучшем свете. Не отрывая взгляда от журнала грузчик ожесточенно зачесал руку в том месте где она крутилась. Я когда-то тоже увлекался такими вещами — эти живые татуировки круто смотрятся но вызывают страшный зуд когда начинают шевелиться. На меня они не обратили никакого внимания. Я зашел к Джимми и застал его с наполовину готовым Экспедитором.

Экспедитор заулыбался мне и заморгал единственным глазом, второй болтался на веревочке. Похоже что Джимми как раз ставил «Острый Глаз» софтину обеспечивающую наблюдательность и быструю реакцию Экспедиторов.

Я пошел дальше и заглянул к Шарику. Все три Шарика сидели на высоких табуретках вокруг стола и глядели на маленкую лысеюшую голову в очках с толстыми линзами которая недоуменно озиралась по сторонам. У каждого в руках было по большой книге тестов и они по очереди задавали вопросы бухгалтерия, математика, экономика, социология, финансы, кредиты, я даже всего и не знаю, а голова быстро отвечала не переставая косится на горы запчастей наваленных вокруг.

Я вернулся к себе собираясь поработать еще полчасика а потом сделать перерыв на пятнадцать минут. В офисе я застал полнейший бардак. На столе сидела полуголая девка — в коротюсенькой юбке и топе из которого грозили вывалиться объемистые мячики. Она болтала ногой и курила неестественно длинную сигарету, стряхивая пепел в баночку от пепси. Рядом с ней стоял Джеймс, обольстительно улыбаясь и рассказывал какой-то анекдот. Он как раз договорил когда я зашел, и девка захохотала низким мужским голосом, откинув голову назад и качнувшись на столе чуть было на падая на спину. Джеймс услужливо ее подхватил, задев при этом грудь, которая выскочила наружу и тепер глупо смотрела на мир большим розовым соском. Они смущенно захихикали увидев меня, девка сделала вид что смутилась и поправила грудь, одновременно слезая со стола.

— Ну что, началось? — безразлично спросил я. — Сколько можно тебе говорить — на работе никаких шалостей…

Шубрик зарделся и ответил:

— Я тестирую его социальную адаптабельность…

— Тестирование будет через четыре дня и ни часом раньше — все по плану. — сердито перебил его я. Он нехотя одернул юбченку и пошел к своему столу, по дороге бросив Джеймсу многозначительный взгляд. Хотя почему, собственно я называю его Он?

Программы бесполы и если данный кусок кода хочет быть Она — пусть будет. Я могу даже переименовать его — в Шурочку. Тогда что он, что она все едино. Я сообщил Шубрику о моем решении, выдал список добрых дел, пообещал вернуться через пятнадцать минут и свалил из этого сумасшедшего дома в нормальный реальный мир.

Реальный мир встретил меня настойчивыми звонками в дверь. Я поторопился открыть и наткнулся на хмурого почтальона, который сурово взглянув на меня протянул помятую бумажку телеграммы и потребовал росписи. Я расписался и закрывая дверь прочел — «Приезжаю завтра самолетом встречай твой Ангел.» да моя дорогая девушка не баловала меня подробностями. Я поставил чайник и задумался глядя на листок бумаги. Ангелина была для меня загадкой и радостью жизни. Я знал ее давно, иногда казалось — с детства, хотя познакомились мы всего полгода назад. Ее наняли на один из проектов, писавшихся на территории заказчика, в группу тестирования и поддержки.

Мы сидели в одной комнате и я влюбился в нее сразу и безповоротно, но долгое время не решался познакомиться. Совершенно не умею ухаживать, хотел пригласить ее в кино, но почему-то позвал в книжный. До сих пор удивляюсь — что ей во мне понравилось? Она чертовски умна, недостижима и прекрасна, как снежная королева, которая позволяет наслаждаться собой издалека, никогда, даже в минуты близости не позволяя прокрастся в душу, или почувствовать себя хозяином положения. Она еще хуже чем Терка — та хоть время от времени требовала внимания, могла рассердиться и цапнуть когтями в конце концов. Ангелина никогда на меня не седилась — она поправляла светлые волосы, чуть щурила ярко-голубые как искусственные топазы глаза, и ждала пока я выговорюсь, пока размахивая руками выплесну злость, пока все мои силы вырвутся наружу в этом бессмысленном взрыве эмоций. После этого она обычно давала мне бутылку пива, брала одну себе и мы разговаривали о чем-то не стоящем и не серьезном. Я всегда чувствовал себя виноватым после таких сцен и начинал целовать ее, она не сопротивлялась, мы занимались любовью, иногда прямо там где застала нас эта минута, иногда успевали дойти до кровати…

Ее никогда не интересовал собственный оргазм. Это было так странно и первое время я пытался заставить ее кончить вместе со мной, или хотя бы вообще — кончить, но потом перестал, и привык что она следила за мной, с наслаждением пила меня и мои оргазмы. Я давал ей все что мог, она прикусывала губу, когда я кончал и иногда мне казалось что она испытывает что-то сама. После этого она долго лежала с закрытыми глазами, а потом была готова делать это опять и могла заставить меня заниматься этим всю ночь, и даже если я был мертвый от усталости и на следующее утро надо было рано вставать, я все равно делал так как она хотела и следил как она закрывает глаза и ее зрачки двигаются под полупрозрачными веками и она закусывает тонкие красные губы. Иногда она начинала скучать, сидела целыми днями глядя в одну точку, пила кофе, курила смешные игрушечные сигареты Капри, кажется. Меня эта ее скука страшно раздражала — ну ладно день, ну два, но неделю, и я опять начинал нервничать, кричать, размахвать руками и все заканчивалось постелью. Мне казалось что она не способна на эмоции, порой мне снились кошмары в которых большая черная паучиха с прекрасной головой моей Ангелины пила из меня что-то, засунув тонку трубочку губ мне в грудь, через тайную ямку между ключиц. Почему-то для меня всегда было ясно, что если я и женюсь, то только на этой девушке.

Я налил чай, нагрел в печке замороженную пиццу — не самая лучшая еда, но когда нет времени выбирать не приходится, и вернулся к столу. Проект продвигался неплохо — ребята попались работящие, подгонять никого не надо было и если так пойдет дальше то закончим до срока. Премию ожидать не приходится, но хоть будет время хорошо протестировать.

Я надел виреафон, вернулся в офис и работал пока за окном не стемнело и небо стало фиолетового цвета. Я бы продолжал работать и дальше, но явился управляющий и даже не удосужившись постучать зашел в кабинет. Терка стала в угрожающую позу и пустила по хребту фейерверк холодных искр. Управляющий остановился и своим неприятным мягким голосом попросил снять защиту и впустить его. Я позвал к себе Терку, почесал ей за ухом и она, не сводя глаз с Хлебанора легла на стол с личными файлами. Карман штанов у Хлебанора оттопыривалася и в нем что-то шевелилось.

Интересно, он действительно считает меня за идиота и думает что я не замечу его карманного шпиона? Я решил первое время ему подыграть и сделал гостеприимное лицо.

— Заходите, присаживайтесь, — широко поведя рукой сказал я.

Хлебанор зашел, оглядываясь по сторонам. Он скользнул взглядом по книжным полкам, подошел к окну и минуту смотрел вниз, на гудящее желтое месиво машин, потом шлепнулся на диван и подогнул под себя ногу. Сидя в этой непринужденной позе он похвалил мой вкус и посетовал на отсуствие времени и как следствие этого на невозможность заняться обустройством собственного кабинета. Я поддакнул. Шурочка, тоже заметившая шпиона, подошла хлопая накрашенными рестницами и безумно улыбаясь во все 32 зуба. Теперь на ней были обтягивающие брючки и свитерок, подчеркивающий объемные выпуклости. Она предложила Хлебанору кофе, потом сделала вид что только заметила его шевелящиеся штаны и глупо захихикала, не переставая пялиться. Поняв что его разоблачили, Хлебанор нехотя достал из кармана зеленую мартышку (ну, и почему зеленую?) и дал ее Шурочке, попросив напоить бедное животное, которое он забыл оставить дома. Она нежно но крепко взяла скотинку на руки и посадила в наш вольер, задуманный специально для подобных гостей — вроде и на за решеткой сидит, а двинуться на может. И не запоминает ничего, кроме дурацких детских песенок, которые Шурочка коллекционирует для таких гостей.

Расставшись с обезьяной Хлебанор скис, его вшивые глаза ползали по лицу рассеянно, как слепые, потерявшие в толпе поводыря, он без энтузиазма выпил кофе и похвалив скорость продвижения проекта, заторопился уходить, прихватив с собой танцующую обезьяну. Кстати, все эти шпионы после нашей обработки песенками никуда уже не годились — песенки занимали и фрагментировали у них память и никакая информация там больше не держалась. Впрочем из них получались неплохие клоуны.

За окном совсем стемнело, но звуки большого города не исчезли, а наоборот усилились, подчеркнутые светом фонарей. Пора было собираться. Я разослал всем мыло с примерным списком того что должно быть готово на послезавтра, сказал что буду работать из дому и попросил если что писать письма. Засыпал корму Терке, поцеловал на прощание Шурочку и завалился реально спать.

3

Ехать до аэропорта надо было почти два часа. Я забыл поставить будильник и вскочив в десять как ошпаренный олень бросился умываться, чистить зубы и ехать в аеропорт.

На мое счастье движение было весьма умеренное, я добрался за полтора часа и успел попить кофею с донатом (шоколадная глазурь сверху и крем внутри м-м-м вкусно), подумывал не съесть ли еще один, но объявили о прибытии нужного мне рейса и я поспешил за моей прекрасной королевой — она ненавидела когда я опаздывал.

— Милая как я соскучился, — выпалил я забирая ее сумку и одновременно чмокая ее прохладную розовую щеку.

Она не ответила, но улыбнулась и дала себя приобнять по дороге. Сев в машину она посмотрелась в зеркальце и убедившись в своей безупречности сказала не глядя на меня:

— Нам надо поговорить.

Я почувствовал как внутри меня все оборвалось. Я ничего не ответил и сжав зубы рулил распугивая мерно текущее движение. «Я знал что все так закончится!» твердил я мысленно всю дорогу. Она ехала молчала глядя в окно, а я думал что, может, не все еще кончено и можно что-то изменить, может это всего лишь ее очередной приступ скуки и надо просто устроить скандал, потом этот безумный трах на всю ночь — что ж, я готов.

Уговаривая себя так всю дорогу я доехал до дома почти успокоенный и когда открывал дверь квартиры мои руки не дрожали. Она сразу прошла на кухню, и села на стул, положив руки на колени как примерная девочка.

— Ты знаешь, я первый раз попадаю в такую ситуацию, — сказала она и на минуту задумалась. — Мне надо бы просто выключить все и забыть об этом, но что-то мешает мне это сделать.

Я насторожился но продолжал стоять недвижимо, прислонившись к дверному косяку, как это сделал бы мой виртуалный образ — сильный и невозмутимый. Она продолжила:

— Как продвигается твой проект?

— Спасибо, хорошо, — лаконично ответил я.

Она опять замолчала.

Повисла неловкая пауза, у меня зачесалась левая ягодица, но не хотелось нарушать позу и печальную торжественность момента. Она вздохнула и сказала:

— Попу почеши, не мучайся…

Я почесал, чувствуя себя достаточно глупо. Момент был потерян. Я спросил хочет ли она чего-то и в ответ на молчаливый кивок достал из холодилника две бутылки пива и сел напротив.

— Откуда ты знала… про мою задницу? — спросил я стараясь звучать небрежно.

Она пожала плечами.

— Видишь ли, я очень много про тебя знаю. Про твое прошлое и настоящее… и будующее. Я знаю о том о чем ты не рассказывал даже маме…

Я промолчал, потягивая пиво. В конце концов подобные высказывания еще ни о чем не говорят.

Она продолжила:

— Твои программы — те, которые ты написал для виртуалки, как ты думаешь они догадываются о своей зависимости от тебя?

— В смысле?

— Ну, в смысле они понимают что ты можешь их создать, убрать, изменить, сделать что хочешь? Или у них в сознании ты такой же как они? Может они думают что и ты так же появился — из кусков кода, а не родился и вырос из маленького мальчика?

— Они программы, какое у них сознание? — пробормотал я не понимая к чему она клонит.

— Для тебя-то они программы, а для себя — куски сознания.

— Ты говоришь полнейшую чушь. Я никогда не думал что ты против виртуалки! Или тебе сделали промывку мозгов какие-нибудь нео-буддисты? Это моя работа и так я зарабатываю деньги на то чтобы платить по счетам, покупать еду, а когда-нибудь купить домик где-то в… в Бразилии и переехать туда вместе с тобой, где ты мне родишь детей и перестанешь думать о всякой ерунде…

Она покачала головой. Я в первый раз разговаривал с ней в таком тоне и испугался пост фактум — не знаю что со мной случилось, я вообще не способен на то чтобы так грубо пытаться подчинить себе кого-то, тем более Ангелину. Я замолчал тяжело дыша.

Она вздохнула и взяла меня двумя руками за руки. Руки у нее были холодные и сухие, как у моих первых программ. Она взглянула мне в глаза и сказала:

— Все, не сердись. Я не хочу больше твоих эмоций.

— Что это значит, — я почувствовал как во мне все вскипело. — То есть ты хочешь сказать что я черезчур эмоционален?

Она не дала мне договорить, и наверное к лучшему, потому что я бы сейчас наговорил глупостей о том какая она холодная рыба и вообще. Она встала и провела рукой в воздухе вокруг себя. Я увидел как воздух мгновенно затвердел и превратился в стеклянный кокон изпещренный множеством трещинок. Она стояла внутри него глядя на меня. Я замолчал на полуслове. Я умел делать подобные штуки в виртуалке, но здесь, в реальном мире… Ее кокон медленно растаял в воздухе и она сказала:

— Присядь, нам надо поговорить.

Я послушно сел.

— Я буду кратка. Я работаю в компании которая занимается разработкой новых устройств ввода-вывода информации. Сейчас мы тестируем некое устройство «V-Reaphone», которое позволяет человеку, вернее его сознанию, попадать в виртуальную реальность, в компьютерный мир, созданный воображением людей.

— Ты работаешь в Virtual Bridge? — поразился я. — Ты испытываешь на мне виреафоны? На живом человеке? Смотришь как они отражаются на половой активности, что-ли? Это разве законно?

— Погоди, — вздохнула она огорчаясь что я ее перебил. — В общем-то ты прав — я испытываю на тебе виреафоны и это незаконно о отношению к живому человеку, только ты не живой человек…

Я промолчал, в который раз за этот вечер теряясь в догадках — или она сошла с ума и надо вызывать скорую, или мне все это снится и тогда показаться врачу надо мне.

— Я работаю тестером. Для тестирования изобретений, любых — от лекарств до автомобилей, мы создаем виртульных подопытных и ставим на них опыты.

Никто не думал что они могут быть чем-то большим, чем подопытные. Ты один из них, ты ненастоящий.

Она замолчала но я не проронил ни звука. Теперь было абсолютно ясно кто-то тут сошел с ума и надо было либо бежать от нее либо сидеть тихо и ждать что будет дальше. Она продолжила:

— Для тестирования был создан реальный прототип прибора и я не имела права его одевать. Я должна была испытывать его только на тебе, виртуально…

Но… в общем я попробовала.

Тут она стала говорить неожиданно быстро, как бы извиняясь или пытаясь мне что-то объяснить, я не привык видеть ее такой, я не мог понять о чем она, только назойливая мысль с каждым ударом пульса стучала мне по лбу, повторяя что она меня не любит.

Она несла что-то о невхождении в контакт, кодексе тестеров, о смещении приоритетов и приводила какие-то цифры и чьи-то высказывания. Я потерялся в этом потоке. Я держал в руке бутылку, чувствуя влажную прохладу стекла, я ощущал привкус пива во рту, мне захотелось есть и опять зачесалась задница. Мое сознание отказывалось соглашаться с тем что я, обладающий таким букетом ощущений могу быть ненастоящим. Сквозь мысли донесся ее голос:

— …к примеру — ты ешь три раза в день примерно в одно и то же время, ты спишь по восемь часов и регулярно ходишь в туалет. Ты создаешь программы подобные тебе, они практически тождественны твоей реальности цикличны и ограниченны. Сам подумай — похож ты на человека?

— А как люди себя ведут — ставят опыты на себе подобных? — злобно спросил я сам не зная почему — мне вовсе не хотелось ее обидеть, и продолжил тупо разглядывать засохшее на столе пятно от кофе. Оно напоминало очертания Австралии.

— Австралии не существует, — сказала она. — Твой мир всего лишь программа, в которой задано что имеется Австралия и оговорено в каком месте она находится.

— Но я могу туда поехать, — упрямо возразил я.

— Ты можешь поехать куда я тебя пошлю.

Я промолчал. Конечно я иногда задумывался о том как чувствуют себя программы в виртуалке, но мысль, высказанная Ангелиной была либо порождением ее интеллекта (тяжелый перелет может) либо с ней все-таки поговорили нео-буддисты.

— Ты — игра моего интеллекта. Нео-буддисты игра моего интеллекта.

Весь этот мир игра моего интеллекта.

Она размахнулась и бросила в меня неизвестно откуда взявшейся Теркой.

Кошка шлепнулась мне на колени и осталась лежать не шевелясь. Я погладил ее и пушистая шкура слезла вслед за моей рукой обнажая торчащие ребра. Я вскочил и полуободранная тушка шлепнулась на пол и осталась там лежать, как тряпичная кукла раскинув беспомощные лапы.

— Терку за что? — возмутился я.

Ангелина присела на корточки возле трупа и сделала несколько пассов руками. Кошка перевернулась на живот, потянулась и мурлыкнула. У нее была белая пушистая шерстка и голубые глаза. Она была толстая и смотрела добродушно.

— Ты колдунья, что ли? — так же тупо спросил я.

— Нет. То что ты видел как движения руками являют собой всего лишь изменения кода.

Это твой кот Алекс, он жил с тобой, потом он мне надоел и я сделала из него Терку. Ты просто не помнишь.

— Верни мне Терку, — потребовал я.

— Зачем — ты жил с Алексом дольше чем с ней. Ты его любил, он встречал тебя с работы и приносил тапочки — как собака. Ты просто не помнишь — я изменила код заведующий твоей памятью.

Я смотрел на незнакомого толстого кота который терся мне об ноги оставляя на джинсах белые шерстинки.

— Верни Терку, — попросил я чуть не плача.

— А может тебе вернуть память? — возразила она, и не дожидаясь ответа взмахнула рукой.

Я нагнулся и поднял Алекса на руки. Боже мой как он исхудал — под пушистой белоснежной шерстью чувствовались кости.

— Бедный котик, — сказал я и прижал его к себе. Он обнял меня лапами и принялся тереться мордой о небритый подбородок. Мой самый лучший кот в мире — Алекс. Я вспомнил как он любит залезать мне на плечи когда я смотрю телевизор и мять лапами затекшую шею, как он потешно купается летом в жару, бесстрашно прыгая в ванну с водой и барахтаясь там, как он забирается под одеяло и греет мне ноги когда я простужаюсь. Я подошел к холодильнику и достал кусочек свежей рыбы.

Алекс довольно принялся ее уничтожать.

— Вспомнил? — спросила Ангелина.

— Ты мне можешь объяснить что происходит? — миролюбиво попросил я.

— Да, могу. Вся твоя жизнь — моя работа ставшая моей игрой. Я сделала твою жизнь, впрочем как тебя и этот мир, и играла, радуясь и огорчаясь вместе с тобой. Я построила для тебя мир у которого существует история — я создала эту историю для тебя. Я придумала людей вокруг тебя, и животных тоже. Я создала иллюзию огромной планеты на которой ты был лишь маленькой пылинкой, хотя в действительности все что происходило на этой планете было для тебя — научные открытия, телепередачи, конкурсы красоты, забастовки рабочих, войны, рождения и смерти людей — все для того чтобы вызвать в тебе эмоции, понимаешь? Потому что попав в твой мир — вернее в мир созданный мной для тебя, я испытывала их вместе с тобой.

Я не понимал. Или она сошла с ума, что на нее очень не похоже, или в нее вселился какой-то бес. А может она меня разыгрывает?

— Боже мой, до чего ты иногда тупой идиот! Я тебя не разыгрываю.

— Ты читаешь мои мысли? — вяло догадался я.

— Да, в прямом смысле слова, да, я читаю то что ты называешь своими мыслями. Они написаны у тебя на лице, понимаешь, на лице.

— Всегда? — недоверчиво переспросил я.

Она всплеснула руками — никогда еще я не видел ее такой возбужденной.

Вот когда ее надо трахнуть.

— О, боже мой… Он все еще не верит. Ты для меня то же что для тебя Шубрик или грузчики для Джимми!

— Почему ты все это просто не выключишь, если это не более чем игра? — поинтересовался я постепенно начиная верить.

— Потому что это перестало быть для меня просто работой или игрой. Но продолжать я тоже не могу — проект закончен — V-Reaphone признан незаконным.

Доказано что происходит непредвиденное — у образов созданных программой появляется самосознание, и они перестают быть кусками кода и становятся сущностями, манипулирование которыми противозаконно, а уничтожение равносильно убийству.

Кроме того предполагается что количество преступлений в виртуальном мире превзойдет все ожидания, поэтому решено не пускать аппарат в массовое производство, по крайней мере до тех пор пока не будут найдены эффективные способы борьбы с виртуальным криминалом. Проект закрыт. Я должна все выключить…

Я опять молчал, поглаживая Алекса, взобравшегося ко мне на колени.

Она сказала:

— Помнишь когда умер твой отец? Я переигрывала этот эпизод несколько раз — все не могла добиться от тебя слез. Ты никогда не плакал, никогда в жизни.

Ты мог нервничать, злиться, радоваться, огорчаться, злорадствовать, разочаровываться, любить… Ты никогда не дал мне почувствовать как ты плачешь… За ее спиной показался темный силуэт. Он помедлил в дверях и вошел тяжело ступая босыми ногами.

— Я спал, вы меня разбудили. Что это вы тут, ссоритесь, что ли?

— Извините, Глеб Михалыч, увлеклись. Обсуждали новую программку, ответила Ангелина.

Он потрепал ее по плечу и достал из холодильника бутылку молока.

— Папа, — сказал я чужим хриплым голосом, — папа… папа…

Я бросился к нему и обнял его сильные плечи, прижался щекой и застыл так, как я делал когда был маленьким и спасаясь от чего-то бежал к нему в поисках защиты.

— Ты что, — удивился он, поглаживая меня по спине, — у тебя все в порядке?

И он отстранился заглядывая мне в глаза. На его лице появились тонкие усы и вредная улыбка, он внезапно облысел и стал моим первым начальником.

— Ты уволен, — с видимым удовольствием сказал он и пощелкал по привычке пальцами.

Его лицо внезапно сморщилось, как сушеная груша, усы исчезли, и оно стало похоже на лицо моей училки по русскому. Он уменьшился до росту описываемого в народе как метр с кепкой и визгливым женским голосом сказал:

— Что ты себе позволяешь? Ты где находишься? Вон из класса!!

Я хлюпнул носом, спрятал в карманы испачканные в чернилах пальцы с обгрызенными ногтями и повернулся выходить, когда увидел на первой парте Ангелину. У нее были аккуратные синие бантики и челочка. Она ехидно посмотрела на меня, потом показала язык, надула щеки, шею, лоб, стала похожа на воздушный шар с нарисованным на нем смайликом. Он рос, поднимаясь все выше и втягивая в себя окружающий мир, который вливался в этот шар, делая его все больше и больше, он тащил меня за собой, держа невидимыми нитями и я заорал что было сил, сначала просто безумное а-а-а, а потом как будто что-то вспомнив — ее имя, как заклинание.

— Ангелина, Ангелина, Ангелина, — кричал я уже не надеясь на успех, когда почувствовал что отпустило. Расслабились тонкие нити и я стоял на земле, выжженной, черной, как небо, а надо мной было небо, черное как земля и посреди этой пустыни стоял я, рассматривая неизвестное создание, выжидающе глядящее на меня голубыми глазами.

— Ангелина, — сказал я переводя дыхание. — Я хочу тебе что-то показать, то что ты так хотела… я сделаю это для тебя. Она смотрела на меня очень внимательно, ее лицо, оставаясь частью ее тела в то же время блуждало вокруг меня, заглядывая из-за плеча, недоуменно взирая со звездного неба и складками пыли глядя из-под моих ног.

— Сколько у тебя сейчас время, — спросил я стараясь оставаться спокойным.

— 12:14, я иду на обед… — ответила она. — А зачем?

— А сколько по-нашему до ваших… к примеру 13:14?

— Ну, лет, наверное 200, а если не перегружать и не переигрывать время от времени то и 500…

— Я хочу предложить тебе сделку, — я облизнул пересохшие губы. — Дай чего-то попить — попросил я.

— Это — сделка? — спросила она насмешливо, но попить дала — у моих ног появилось мокрое пятно, которое ширилось и вскоре превратилось в широкую лужу со мной посредине. Лужа разливалась и становилась все глубже, но я каким-то чудом оставался стоять на блестящей, чуть колеблющейся глади.

— Пива дай, — потребовал я более уверенно.

Откуда-то из-под моих ног вынырнула бутылка и заплясала на поверхности. Я нагнулся, сорвал пробку и залпом отпил пол-бутылки. Ангелина терпеливо ждала что я скажу дальше. Я вытер губы и посмотрел себе под ноги. Под моими ботинками проплыла пошевеливая жабрами полосатая рыбина. Она вильнула хвостом и мое отражение расплылось на маленкие волны — в одной глаза, в другой кусок растрепанной шевелюры (эх, постричься пора), искривленные водой губы…

— Дай мне время, я сделаю себе женщину, такую о которой мечтал и с которой буду счастлив, помоги перенести ее из виртуалки в мою жизнь и оставь наш мир в покое… Хотя бы до 13:14. А я научу тебя плакать… — Я не имел ни малейшего понятия как я это сделаю — я действительно не умею плакать.

Она согласилась. В конце концов, что она теряла — несколько часов времени.

— Я не буду терять время, я поставлю таймер и ваш мир исчезнет ровно в 13:13:59, - пояснила она читая мои мысли.

— Неважно, — перебил ее я, — у меня мало времени, верни меня домой.

4

Я очнулся у себя в постели. Нестерпимо болела голова. На часах было ровно 3 и за окном стояла ночь. Я включил лампу и сел на кровати, размышляя о том, какой странный сон мне приснился и о том что я, наверное, переработал.

Одеяло зашевелилось и из-под него легко спрыгнул на пол большой пушистый кот. Он потянулся, топорща аккуратные розовые пальцы с острыми когтями и разинул розовый зубастый рот, издавая спросонья что-то вроде «я-аа-у-у».

— Алекс, — вслух, чтобы окончательно убедиться что проснулся, сказал я. Кот охотно запрыгнул на кровать, потом мне на плечи и заурчал, топча лапами мою спину. Он старался не делать больно, но когти проходили сквозь футболку и кололи плечи. Я согнал его, пошел к компьютеру и напялив виреафон очутился в офисе.

Терка спала, Шубрик болтал с кем-то в чате, я попросил меня не трогать и в офис никого не пускать.

Я давно делал заготовки для любимой женщины, как ни безумно это звучит, но никогда даже не пробовал создать ее, памятуя о том как тяжело порой обходиться в реальности без верных Шубрика, Терки и других, созданных мной за долгие годы, а уж без любимой женщины — вообще кранты. Потом появилась Ангелина и надобность в создании любимой женщины отпала — так она была прекрасна и в миллион раз лучше чем я мог бы придумать. Несколько раз я порывался выбросить мои заготовки, но все не поднималась рука.

Я создавал ее, собирая из кусочков как художник мозаику из драгоценных камней. Она возникала, полупрозрачный угловатый силуэт с задумчивым взглядом закрытых глаз, постепенно обретающий плоть и материальность. Я слегка завил ее волосы, и они небрежно упали на спину, бережно, как птенцов в гнезде касался ее груди, заставив чуть сжаться и потемнеть соски, я гладил ее бока и уже знал что она будет бояться щекотки — так поеживалось под моими руками это прозрачное несформировавшееся тело, тронул живот, сделал маленкий аккуратный пупок, куда ее тут же и поцеловал, а она засмеялас тихим как у белки смехом и я узнал что ей понравятся мои ласки, я вывел линию бедер, создал ей лучшее в мире лоно тесное на входе и просторное внутри, где будут счастливо рости и легко рожаться наши дети, я вылепил тонкие нежные пальцы которые буду целовать, я покрыл ее пах и подмышки нежным золотистым пухом и он засиял мне навстречу. Закончив с телом я сделал глаза, синие, как два больших озера, но не позволил ей их открывать, я пока не хотел чтоб она меня видела.

Я дал ей счастье, и горе, и надежду, и разочарование, и ликование, и отчаяние. Я вложил в ее душу любовь, столько любви, сколько она могла вместить. Я работал забыв обо всем, до полного изнеможения, и последнее что я помню было дрожание ее ровных как лучи рестниц и легкая улыбка, блуждающая на губах.

— Вставай, сонечка, — легкая рука потрепала меня по затылку.

Я поднял голову наводя резкость. Она упала рядом со мной на кровать и приблизила свое лицо, так что ее голубые как осеннее небо глаза оказались прямо напротив моих.

— Ты проспал меня, а я взяла такси и приехала домой, — сказала она.

— Сколько время? — спросил я подскочив на кровати.

— Десять.

Она повалила меня обратно на кровать и села сверху как на скаковую лошадь.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала она серьезно.

— О нет, только не это, — простонал я, — почему это со мной случается опять, сколько можно!

Она сползла с меня и обиженно села на краю.

— Зачем ты это делаешь, неужели тебе нравится надо мной издеваться? Я же тебя люблю!

— Я тоже тебя люблю и я не понимаю о чем ты говоришь! Что я опять сделала? — ее голос дрожал.

В это время в комнату постучали.

— Кто это? — спросил я у нее.

— Твой папа приехал, я с ним в аэропорту столкнулась — всхлыпывая сказала она.

— Мой папа?

Дверь приоткрылась и появилось удивленное папино лицо.

— Уже проснулся? — спросил он, — и уже скандал? Как ты успеваешь?

— Пап? — только и нашелся сказать я.

Прошмыгнув мимо его ног в комнату ворвались две кошки и играя заскочили на кровать.

— Терка, Алекс, пойдем на кухню, — позвал папа, — потом взглянул на меня и добавил, — а ты иди чисть зубы и приходи завтракать, все готово.

Кошки послушно выскочили и он прикрыл дверь.

— Что происходит? — спросил я не обращаясь ни к кому и старательно вслушиваясь в звуки собственного голоса. Она продолжала сидеть на краю кровати, прижав руки к лицу и всхлыпывая как обиженная девочка. Я подвинулся и обнял ее вздрагивающие плечи.

— Извини меня, — сказал я, — мне приснился страшный сон, что ты меня не любила и это было такое горе что я умер. Скажи мне пожалуйста, что ты хотела.

* * *

— Ну чего ты переживаешь, — сказал он, — как можно так серьезно воспринимать происходящее в компьютере… И о чем это они рыдают?

— Имя детское выбирают, — вытирая слезы ответила я.

— С каких это пор ты плачешь? Вот уж чего от тебя не ожидал… Пойдем обедать. Кстати… если ты не против… давай зайдем в книжный.

Андрей ААрх

Теория доктора Комиссарова

— Приникнуть к ней, вцепиться в нежную шею, сначала слегка, а потом все сильнее сжимая зубы и давить, пока тонкая кожа не лопнет под клыками и появится слабый вкус крови, даже не вкус, а скорее, запах, а потом кровь начнет сочиться пульсирующей струйкой и заполнит рот, затечет между зубами, обволочет язык соленой пеленой, закапает из уголка губ, и тогда, не разжимая челюстей, глотать горячую соленую влагу, захлебываясь и дрожа от наслаждения, пока ноги не наполнятся приятной слабостью, потеплеет в груди, затуманятся глаза и голова поплывет сама по себе, зубы разожмутся и тело, обмякшее, повалится на пол рядом с обескровленной жертвой…

Виктор Андреевич непроизвольно передернул плечами и потер больную голову, старясь чтобы пациент этого не заметил.

— А вы пробовали с женой говорить об этом? — невозмутимым профессиональным голосом поинтересовался он.

— Нет, — просто ответил Косолович, — я думаю она не поймет. Кроме того я ее побаиваюсь.

Виктор Андреевич аккуратно закрыл тетрадку и сказал:

— Ну чтож, Михаил, на сегодня наш сеанс закончен, и я должен сказать — вы делаете заметные успехи. Я жду вас в следующую пятницу. Всего хорошего.

Пациент попрощался и ушел. Виктор Андреевич подошел к окну и через полуприкрытые жалюзи проследил как тот вышел, хлопнув дверью, выпустил облако морозного пара, и сунув руки поглубже в карманы быстрым шагом направился к машине. Под ночным фонарем искрился ранний снег и на второй этаж к доктору доносились скрипучие шаги Косоловича. Дождавшись пока тот прогреет мотор и уедет, Виктор Андреевич набрал номер на старом дисковом аппарате кромешно черного цвета, какие часто показывают в фильмах про Великую Революцию. После четвертого гудка на другом конце провода образовался скрипучий старческий голос, который быстро, как скороговорку, произнес:

— Профессор Комиссаров, я слушаю.

— Здравствуйте, Юлий Никанорович, — стараясь выговаривать четко каждую букву имени сказал Виктор Андреевич. — Это Сумин, Виктор Андреевич, вы должны меня помнить по конференции в Ялте, в позапрошлом году. Я тогда выступил против вашей теории по поводу странностей очередного витка эволюции…

— Как же, как же, помню, — так же бодро прострекотал телефон, — Такой агрессивный молодой человек, помнится камня на камне не оставил от моей теории… Чем могу?

Виктор Андреевич сглотнул склизкий комок в горле и сказал:

— У меня есть основания полагать… что в ваших высказываниях была доля истины.

— Надо же, как мне повезло старику! Наконец-то такое светило как Сумин меня признал, — еxидно обрадовался телефон. — Большое спасибо, молодой человек, премного вам, так сказать, благодарен… А теперь позвольте попрощаться, у меня есть еще несколько дел, запланированных на сегодня, а я, к слову сказать, несколько отстаю от графика. Прощайте…

— Постойте, не кладите трубку, — взмолился Сумин, мне надо с вами поговорить, это очень важно, я прошу прощения за мою резкость тогда, два года назад, нам очень нужно встретиться, пожалуйста…

— Помилуйте, — сердито возразила трубка. — Вы уже высказали свое мнение, кроме того вам удалось убедить в своей правоте и моем, следовательно, старческом маразме остальных участников конференции… пределы моего поклонения перед напором столь харизматичного доктора просто не…

— Юлий Никанорович, простите меня, пожалуйста. Все о чем я прошу это одна встреча, и больше я не потревожу вашего спокойствия, поверьте мне.

Телефон задумался. Потом покашлял и нехотя проскрипел:

— Хорошо, можете приехать. Сегодня, прямо сейчас, но выделю я вам только 45 минут. Завтра я улетаю и обратно вернусь месяца через три… Нда… Купите по дороге хлеба, если хотите есть, у меня закончился, есть толко сыр… Записывайте адрес.

* * *

Когда Комиссаров отворил Сумину дверь из недр квартиры раздался призывныий свист чайника и махнув рукой в сторону вешалки, что видимо должно было означать «заходите и раздевайтесь», шаркая тапочками и цепляя стены развевающимся халатом старичок вприпрыжку умчался по коридору. Сумин повесил тяжелое зимнее пальто и потоптавшись минуту в полутемной прихожей шагнул вперед. В длинном коридире, конца которому видно не было, потому что он плавно заворачивал направо, обнаружилось несколько дверей. Виктор нерешительно заглянул в ближнюю. За широкой двухстворчатой дверью сияющей вымытыми прямоугольниками старого стекла открылась огромная комната с двумя широкими полукруглыми окнами и балконной дверью посредине. Обстановка комнаты представляло собой произведение современной эклектики — массивная антикварная мебель вперемежку с двумя компьютерами и большим телевизором, беззвучно транслировавшим новости, похоже СНН. Слева от двери обнаружился кожанный диван перед которым находился журналный стол с серебрянным подносом, где стояло не только все необходимое для чаепития, но и некоторые излишества как-то две розочки с вареньем, ваза с большими шоколадными конфетами и песочным печеньем, сочно блестевший свеженарезанными дольками лимон, хрустальная масленка и тарелка с обильным количеством сыра наскольких сортов. Виктор Андреевич сглотнул слюну, внезапно почувствовал что он зверски голоден и с трудом оторвав взгляд от стола продолжил осмотр комнаты. В углу возле окна стояла пальма, настоящая и ухоженная, дружелюбно отсвечивая узорными зелеными листями, на которых не было ни пылинки. На ее мохнатом стволе сидела искусственная белка, наверное даже беличье чучело, так натурально она выглядела, застывшим бусиничным взглядом уставившись на Сумина. Возле двери через которую только что зашел Виктор Андреевич висела большая картина, по-видимому очень хорошая копия Айвазовского. Три корабля слегка накренившись на вечерней волне, на раскрытых парусах стремились за уходящим солнцем, а паруса были красно-оранжевые, как в мечтах героини Грина.

— Очень романтично, — не сдержался и пробормотал Сумин. На этом осмотр комнаты был прерван вернувшимся Комиссаровым, который нес большой фарфоровый чайник, имитировавший орущего цветного петуха пускавшего клювом настояший пар который наполнил комнату запахом хорошего чая.

— Хлеб? — выжидающе взглянул он на Сумина. Тот молча подал ему пакет. Потом спохватился и извиняясь сказал:

— Я забыл спросить какой вам больше нравится и купил разного. Он весь свежий, только привезли. Комиссаров сунул тонкий с горбинкой нос в пакет, шумно втянул в себя воздух, на секунду задержал дыхание, как бы оценивая качество хлеба, и сказал:

— Присаживайтесь, я сейчас вернусь.

Вернулся он действительно быстро, принес изящную хлебную корзинку с аккуратно нарезанным белым и черным хлебом и изюмным калачом. Там же лежали сдобные булки с маком.

— Все так красиво накрыто, — сказал Сумин не ожидавший такого внимания.

— Да, внучка моя, любит она это дело — красоту навести.

— Она будет пить чай с нами? — заинтересовался Сумин, ему никогда не приходило в голову что у Комиссарова могут быть родственники.

— Нет, мы ждем другого человека.

Не успел он договорить, как в дверь позвонили и сорвавшись с места как метеор, в следующую секунду Комиссаров открывал дверь и дружески обнимался с кем-то в прихожей. Пришедший оказался седеющим мужчиной лет пятидесяти, настолко импозантным что Сумин внутренне запереживал и приревновал к нему всех знакомых и незнакомых женщин мира, которые должны были быть от того просто без ума. Одет он был в прямые темные брюки, черный, крупной вязки, свитер, из-под которого выглядывал белый воротничок, в зубах сжимал небольшую зажженную трубку, наполнившую комнату запахом хорошего табака. Паркет под его шагами тяжело крякнул и звук веером тихих скрипов разбежался по комнате. Увидев Сумина он обрадовался, будто наконец-то встретил человека с которым давно пытался познакомится, протянул обе руки и не вынимая трубки сказал:

— Здравствуйте! Меня зовут Георгий, а вас как? — и улыбнулся, не разжимая зубов, такой очаровательной улыбкой что Сумин тот час же полюбил этого человека и с энтузиазмом пожал протянутую ему руку. Тем временем Георгий продолжил:

— Я социолог, должен сказать — независимый социолог. Занимаюсь анализом данных для разных заказчиков, иногда это государственные заказы, иногда частные.

— Я врач, — просто сказал Сумин. — В недалеком прошлом ярый противник теории доктора Комиссарова.

Георгий засмеялся.

— Все мы прошли через этот этап. Его теория настолько неожиданна что сперва рождается сомнение в нормальности ее автора. Но если вы оглянетесь вокруг — мы давно уже играем второстепенную роль в этом мире. К слову… Сколько у вас было женщин с которыми вы чувствовали себя свободно, спокойно, и… главным. Действительно главным.

Сумин задумался. В его голове возник тонкий овал Полининого лица, серые глаза, тонкие ноздри, вспомнилось как она нежно перебирала его непослушные волосы, как бродили они по тихим улочкам, и он держал ее за руку, как мальчишка, не решаясь поцеловать, как звенел ее голос когда она, волнуясь рассказывала ему о найденной на улице полумертвой белке и о том как она выхаживала ее дома… Как он расстался с ней когда дочка его начальника, главврача клиники, с которой он несколько раз ходил в кино, а после автоматически, как зомби, трахался, сказала что она беременна и он испугался последствий, испугался что его выкинут с такой денежной и перспективной работы… Вспомнил как он держал в последний раз тонкие, внезапно похолодевшие Полинины пальцы и плакал сам, пытаясь обьяснить почему, а она молча смотрела на него с каким-то недоумением, в ее волосах запутался желтый листок и ветер трепал его, он бился как птица в силках, пытаясь вырваться и улететь, Виктору хотелось освободить его, но он боялся отпустить эти безжизненные руки, как будто ее могло унести вслед за листом…

— Ее звали Полина и я бросил ее полгода назад, — удивляясь своей откровенности ответил он.

Вернувшийся в этот момент Комиссаров усадил гостей на диван, налил чай в тонкие фарфоровые чашки, и предложив им не стесняться и ухаживать за собой самим, придвинул одно из широких кожанных кресел, где удобно устроился сжимая птичьими лапками чашку чая.

Первым заговорил Георгий:

— Проблема из-за которой мы собрались неоднократно поднималась доктором Комиссаровым и его сторонниками в узкоспециализированных журналах, что скрывало и продолжает скрывать ее от внимания широкой общественности. В течении длительного времени, а точнее на протяжении последних 15 лет наблюдается заметный дисбаланс в человеческой популяции. Дисбаланс выражается в увеличении абсолютного числа женщин по отношению к количеству мужчин. Сперва было замечено что средняя продолжительность жизни женской половины человечества гораздо длиннее чем мужской, но этому не придали должного внимания. Поскольку проблема была пущена на самотек, женщины формировали общины где жили помогая друг другу. В данный момент существует более 2000 деревень затерянных в средней полосе России, а также на Украине и в Грузии в которых живут только женщины. К сожалению мы не располагаем точными данными по аналогичным поселениям «амазонок» в Европе, но известно что в Америке сугубо женских поселений насчитывается более 700. Основная возрастная группа в подобных поселениях от 45 до 75 лет, но в последнее время замечен приток молодых, 25–35 летних, зачастую с детьми женского пола. Живут они семьями по двое или трое, иногда четверо взрослых, обязанности между ними распределены, как в любой семье, ведут себя довольно миролюбиво, но к мужчинам на территории относятся нетерпимо, а чтобы изгнать непрошенного гостя могут пустить в ход кулаки и палки. Таким образом мы можем сказать что на всей территории планеты возникают стихийные поселения аналогичного друг другу устройства, которых становится все больше, и средний возраст которых ощутимо понижается. Если пятнадцать лет назад мы говорили о десятке заброшенных деревень в которых старухи пережили своих пьяниц-мужей и вели хозяйство, медленно дожидаясь смерти, то сейчас это вполне организованная сеть поселений, разбросанная по всему миру, с постоянно увеличивающейся популяцией. В этой папке находятся материалы с подробной статистикой и схемами, которые я подготовил для вашего внимания. Два экземпляра.

Георгий замолчал и сделал глоток чая, приятно согревший горло. Виктор Андреевич в ето время доедал третий ломоть белого хлеба, обильно намазанный маслом и укрытый сыром в несколько слоев, как грядка от мороза. Комиссаров задумчиво жевал кусочек сыра с лимоном посыпанным сахаром. Он откусывал маленькие кусочки передними зубами, как суслик на лугу, и тщательно жевал, задумчиво глядя на пар, поднимающийся из чайника. Было видно что он знаком с темой и слушает довольно рассеянно. По наступившему молчанию Виктор Андреевич догадался что пришел его черед говорить. Он торопливо запил чаем последний кусок и промокнув губы салфеткой начал:

— К сожалению я не подготовил столь стройную речь как уважаемый Георгий и боюсь что то что я скажу будет гораздо менее причесанным взглядом на происходящее. Итак: работая в области психоанализа я занимаюсь с людьми каким-либо образом чувствующими себя чужими в этом мире, чувствующими себя неуютно и ненужно, так сказать не вписывающимися в общий контекст. Я постоянно веду записи, но никогда не обращал специального внимания на статистику. Десять лет назад примерно половину моей клиентуры составляли женщины, преимущественно домохозяйки, достаточно обеспеченные, но подверженные душевным метаниям, связанным, в первую очередь, с внутренней неудовлетворенностью собой. Их мужья были, в основном, занятые люди, а жены сидели дома, занимаясь детьми и хозяйством. Мой совет им был найти какое-то занятие где они могли бы проявить себя в роли полноправного члена общества, не как приставка к мужчине, но как самостоятельная единица, достойная уважения окружающих. Не вдаваясь слишком в подробности я хочу сказать что проведя недавно пересмотр дел моих активных пациентов я обнаружил что 100 % из них — мужчины самого разнообразного возраста — от 16 до 50 лет. У большинства совершенно одинаковая проблема — они боятся своих жен и матерей, считают что те их игнорируют, не ставят во внимание и попросту используют. У некоторых налицо сильно выраженные суициидальные признаки, некоторые одержимы идеей убить жену, но что характерно — никто не хочет даже думать о том чтоб развестись. Типичный ответ — «Кому я такой нужен», «Что я буду без нее делать» или «Нет, только не это, я буду терпеть.» Когда я пытался поговорить с супругами пациентов, то сталкивался с уверенными в себе, очень радикально настроенными женщинами, которые отказываются помочь мужу в изменении самомнения. Стандартное определение мужа «слизняк», причем некоторые женщины признали что не нуждаются в мужьях даже в постели, предпочитая им механические устройства для понижения уровня естрогена. Более того, после открытия возможности клонирования женщины почувствовали себя совсем свободно, так как теперь мужчины оказываются не нужны даже для процесса воспроизводства. Я связался с коллегами и они подтвердили мои подозреня. Похожая ситуаця отмечена в России, в ближнем и дальнем зарубежье. Я закончил.

Повисшая тишина длилась недолго. Виктор Андреевич протянул руку за чашкой и заметив под столом быстрый серый силуэт вскочил, отпрыгнул в сторону и запулил в крысу толстой, невесть откуда взявшейся книгой, одновременно испуганно взвизгнув. Его собеседники изумленно воззарились на него, а крыса как ни в чем не бывало взобралась на ручку кресла к Комиссарову и попыталась отобрать у того почти целую печенюшку. Комиссаров оказался сильнее и печенюшку не отдал, но отломил кусочек, засыпав крошками халат, и вручил зверюге. Дернув пушистым хвостом крыса взяла еду передними лапками и стала сосредоточенно есть, не сводя глаз со все еще стоящего Сумина.

— Прошу прощения, я должен был предупредить вас о Сушке, она у нас живет. Извините если она вас напугала, — мягко сказал Комиссаров.

Виктор Андреевич покосился на пальму — беличьего чучела не ней не оказалось, и бочком сел на диван. Сердце ухало в груди и ему было нестерпимо стыдно за свой поросячий визг. Белка бросила печенье и встав на четыре лапки внимательно следила за его действиями. Когда он сел она опять принялась есть. Комиссаров подлил всем чаю и заговорил:

— Я буду короток. Несоответствие рождаемости мальчиков и девочек я заметил ровно 19 лет назад, но тогда это соотношение не было ужасающим, как правило 44 на 56 % в пользу девочек. Медсестры хихикали что у мальчиков будет гораздо больший выбор и никого всерьез не волновало происходящее. Я, признаться и сам шутил, дескать, мне в молодости не так везло. С течением времени разрыв увеличивался и 10 лет назад достиг соотношеня 22–27 % на 78–73 %. У меня сложилось впечатление что эта цифра находилась в зависимости от научных открытий. Так, каждый раз когда происходило открытие, прямым или косвенным следствием которого было уменьшение значения физического труда, процент рождаемости девочек чуть увеличивался. Вплоть до последнего времени соотношение радикально не менялось. Два года назад после того как теория клонирования была подтверждена практикой, количество рожденных девочек достигло 95.7 на каждые 100 младенцев рожденных на территории России. Точность этой цифры примерно 99.9 % и основана на статистике полученной напрямую из роддомов. Я склонен предполагать что та же картина наблюдается во всем мире. Таким образом…

Но закончить ему не удалось. В дверь позвонили, и, извинившись, он пошел открывать.

Новоприбывший представился Василием Лоханкиным, попросил не иронизировать по поводу его имени и достал из рюкзака лэптоп. По его виду можно было подумать что лэптоп он где-то украл и сейчас боялся что за ним прийдут. Ему было в районе тридцати, но коротко стриженные волосы, маленькие очки, растянутый свитер и потертые черные джинсы придавали ему вид вечного студента. Белка перепрыгнула с кресла ему на плечо и через растянутый ворот свитера залезла вовнутрь, появившись бугром в районе живота. Василий сделал вид что ничего не заметил. Его унылое лицо и беременный белкой живот выглядели достаточно комично. Он заговорил, замедляя речь в конце каждой фразы и обводя присутствующих внимательным взглядом.

— Я хакер. Вы все знаете что это такое и я никогда и никому этого не говорил, и сейчас бы не сказал если бы не Юлий Никанорович, который в прямом смысле слова спас мне жизнь четыре раза. После четвертого она просто принадлежит ему. Он попросил меня сказать вам это чтобы у вас не оставалось сомнений в достоверности информации которую я вам предоставлю. Недавно мне удалось взломать одну из закрытых библиотек американского правительства, где среди прочих материалов я нашел переводы древнеегипетских текстов. Это тексты найденные в недавно открытой гробнице Аримарха, признанного самым первым фараоном, вы, вероятно, видели репортажи об этом по телевизору. Среди прочего там говорится о том, что когда древние египтяне начали строить первую пирамиду, которая изначально была задумана как монумент богу Ра, а вовсе не как склеп, то они ощутили необходимость в помощи физически более сильных созданий чем они. Тогда, по указанию жрецов, они принесли в жертву богу 100 только что родившихся младенцев — оставили кричащих детей на ночь в пустыне. Когда они вернулись на следующее утро, то увидели что все младенцы живы, а вместо двух маленьких складочек между ногами у них были торчащие кусочки плоти. Жрецы сказали что бог Ра вложил в каждого младенца по своему пальцу и придал им силу. Дети выросли и действительно были гораздо более сильными и ловкими чем осталные. Но странное дело, другие жители Египта испытывали непонятную тягу к «Отмеченным Ра». Короче, через некоторое время кто-то додумался до полового акта с ними и с тех пор стали рождатся все — и мальчики и девочки. Отмеченными Ра, считались все младенцы рожденные с его «пальцами» и оставались элитарной группой по отношению к остальным. Постепенно они захватили государственную власть и окончателно поработили коренных жителей Египта, которыми, как вы уже догадались, были только женщины.

Василий открыл лэптоп и сказал:

— Вот здесь вы можете посмотреть на фотографии оригиналов и английский перевод текста. К сожалению я не могу сделать для вас копии, а также не могу оставаться здесь более 20 минут.

Трое мужчин склонились над мерцающим экраном, а Василий стал жадно есть булку с вареньем, попутно завернув себе несколько бутербродов с сыром.

* * *

В тот вечер они расстались, договорившись встретиться через три месяца, когда доктор Комиссаров вернется из Штатов, где он должен был читать курс лекций в Дюк Юниверситу штата Северная Каролина.

Прошла неделя, и как-то, обедая в своем кабинете под монотонно бубнящие новости Виктор Андреевич услышал как диктор с сожалением в голосе сообщила о внезапной смерти заслуженного, лауреата и т. д., всеми нами любимого доктора Комиссарова. Поперхнувшись, Сумин бросился к телевизору и сделал погромче звук. Диктор вкратце изложила обстоятельства смерти — доктор умер во время лекции, случился сердечный приступ, а потом добавила что у доктора из близких родственников осталась только внучка, которая и получила все его наследство, включая подлинники Айвазовского и импрессионистов. Возникшее на экране Полинино лицо грустно и требовательно смотрело Виктору Андреевичу прямо в глаза. Это двойное известие застигло его врасплох. Он стал нервным и рассеянным, что мешало работать и ужасно раздражало его жену. Не успел он оправиться от удара, как буквально через несколько дней в вечерних новостях та же, но на этот раз жизнерадостная дикторша рассказала что наконец-то был пойман злостный хакер, нанесший ущерб американской казне в несколко миллионов долларов. Увидев размытую фотографию бледного Василия Виктор Андреевич побледнел сам и схватился за голову. В это время зазвонил телефон. Голос Георгия раздавшийся на другом конце трубки быстро проговорил.

— Послушайте, мы все в опасности, я не могу сказать вам где я, и думаю что мы с вами больше никогда не увидимся. Если у вас будут дети, а это будут девочки, постарайтесь их не сердить. Тогда вы может быть умрете своей смертью…

— Надо что-то делать, — пролепетал Сумин.

— Что — избиение младенцев женского пола? Прощайте…

В трубке раздались короткие гудки.

Он задрожал и нетвердыми шагами прошел в спальню. Жена лежала на кровати с какой-то книжкой.

— Лена, мне плохо Лена. — простонал он и повалился на кровать рядом с ней надеясь что ее руки погладят его голову и прекратится эту чудовищная боль мучавшая его уже четвертый месяц. Жена безразлично взглянула на него и продолжила читать, поглаживая свой большой живот, где медленно росли и набирались соков две маленькие девочки. Они, вернее она, даже придумали для них имена — Арина и Юля. Потом она сказала:

— Все-таки ты такой слабый. Я так устала делать все за тебя, решать все за тебя, помогать тебе, слушать твои бесконечные рассказы о твоих придурошных пациентах… Все они какие-то… слизняки, вот! Я не понимаю как так можно. Как жены их терпят?

Некоторое время Виктор Андреевич лежал неподвижно. Пружины матраса мягко покачивали его тело в такт дыханию. Вверх-вниз… Вверх-вниз. Это успокаивало, боль утихла и он почувствовал как какое-то решение рождается в глубине его больной головы, пробирается наружу, расталкивая воспаленные извилины и медленно, как масляное пятно на воде заливает всю поверхность мозга, обволакивая затаившееся, как хищник в засаде серое вещество. Он повернул голову и увидел лицо жены склоненное к книге. Он попытался разобрать название. «Биологические основы женского главенства» гласило оно. Судя по всему жена была полностью поглощена чтением. Он приподнялся на локтях и подтянулся к ней ближе. Потом погладил пальцами ее аристократическую белизну, приникнул к ней, вцепился в нежную шею, сначала слегка, а потом все сильнее сжимая зубы и давил, пока тонкая кожа не лопнула под клыками и рот наполнился горячей соленой влагой…

Content

Аарх Андрей Из ненаписанного [Сборник]

Андрей ААрх Барбадару и его Женщина

Андрей ААрх Дождь

Андрей ААрх Проект для IGA

1

2

3

4

Андрей ААрх Теория доктора Комиссарова