Иван Крастев

После Европы

AFTER EUROPE by Ivan Krastev

Copyright © 2017 University of Pennsylvania Press

Все права сохранены. Публикуется по соглашению с University of Pennsylvania Press, Филадельфия, Пенсильвания. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в какой-либо форме или какими-либо средствами без письменного разрешения University of Pennsylvania Press.

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2018

Благодарности

Порой кажется, что будет проще переписать сотни тысяч беженцев и мигрантов, прибывших в Европу в 2016 году, чем назвать всех людей, повлиявших на эту книгу, и все институции, оказавшие мне поддержку в работе над ней.

В значительной степени повлиял на этот текст Ленни Бенардо, который дважды его прочел и отредактировал. Его мысли встречаются на многих страницах. Немало идей, изложенных в книге, родилось в беседах со Стивеном Холмсом и Марком Леонардом. Ян-Вернер Мюллер и Джон Палателла не только прочли и подробно прокомментировали книгу, но также во многом сформировали мое видение популизма. Соли Озел и Федор Лукьянов делились со мной ценными мыслями относительно ситуации в Турции и России. Я глубоко обязан Дэймону Линкеру, моему редактору в Penn Press, и моему литературному агенту Тоби Манди за их постоянную поддержку и критику. Тоби сумел убедить меня в том, что хуже идеи написать книгу в разгар великой трансформации может быть только идея не написать ее.

Я бы хотел поблагодарить моих коллег из Центра либеральных стратегий в Софии, Болгария, в особенности Яну Папазову, за безусловную поддержку и помощь. Без Яны эта книга никогда не была бы закончена. Институт гуманитарных наук (IWM) предоставил мне необходимое время и обеспечил идеальными рабочими условиями. Я также многое почерпнул в беседах и обеденных диалогах с коллегами по институту и хотел бы отдельно выделить Холли Кейс и Шалини Рандериа. Холли так страстно интересуется ЕС, как это может делать только американский историк Европы XIX века, а Шалини знает о Европе столько, сколько этого можно ожидать от индийского интеллектуала, сделавшего карьеру на континенте. Два года назад мне выпала честь вести ежемесячную колонку в The New York Times. Регулярность этой задачи дисциплинировала мой ум, а редакторы Клэй Ризен и Макс Штрассер помогали уловить главное в текущей повестке. Марк Платтнер из Journal of Democracy позволил мне изложить основные темы книги на страницах журнала и тем самым дал возможность воспользоваться его редакторскими советами. Адаму Гарфинкелю я обязан литературным неологизмом «Можетград». Одно это слово подтолкнуло меня посмотреть на Европу под другим исследовательским углом.

Я бы хотел поблагодарить мою семью, с которой я ежедневно практикую искусство размышления о событиях, происходящих в мире: мою жену Десси, адепта цивилизованного спора и мастера задавать вопросы, которые никто другой не осмелится задать; мою дочь Нию и сына Йото, чье присутствие в моей жизни побуждает меня пытаться понять мир, в котором они будут расти и преуспевать.

Введение

Хроническое дежавю

В один из последних дней июня 1914 года в отдаленный военный городок на границе империи Габсбургов пришла телеграмма. Она состояла из единственного предложения, напечатанного заглавными буквами: «ПО СЛУХАМ, НАСЛЕДНИК УБИТ В САРАЕВЕ». Обсуждая с земляками смерть эрцгерцога Франца Фердинанда, слывшего особо расположенным к славянам, один из офицеров, граф Баттьяни, от волнения перешел на венгерский. Лейтенант Елачич, словенец, не любивший венгров в первую очередь за их мнимую неверность престолу, настоял, чтобы беседа велась, как принято, на немецком. «Я скажу по-немецки, – ответил граф Баттьяни. – Мы, мои соотечественники и я, пришли к убеждению, что должны радоваться, если эту свинью действительно прикончили».

Это был конец многонациональной империи Габсбургов – по крайней мере, в том виде, в каком Йозеф Рот описал ее в своем главном романе «Марш Радецкого»[1]. Крах империи был отчасти роком, отчасти убийством, отчасти самоубийством и отчасти простым невезением. Пока историки спорят о том, был ли распад империи естественной смертью, вызванной разложением институтов, или жестоким убийством на полях Первой мировой войны, призрак неудавшегося габсбургского эксперимента продолжает преследовать Европу. Свидетель (и историк) падения монархии Оскар Яси был совершенно прав, когда в 1929 году писал, что

…если бы эксперимент Австро-Венгерского государства и впрямь оказался удачным, Габсбургская монархия сумела бы на своей территории решить основополагающую проблему современной Европы… Как можно уравновесить нации с абсолютно разными идеями и традициями таким образом, чтобы все они могли и дальше продолжать жить своей особой жизнью, но в то же время ограничили национальный суверенитет до такой степени, чтобы обеспечить мирное и эффективное сосуществование?[2]

Как известно, эксперимент так и не был завершен, поскольку Европа не смогла решить сложнейшую из стоявших перед ней проблем. Книга Рота – яркая иллюстрация того, сколь быстро рушатся выстроенные человеком политические и культурные миры. Их распад является следствием структурных изъянов и одновременно представляет собой нечто вроде дорожного происшествия – непреднамеренное следствие или случай сомнамбулизма, событие со своей особой динамикой. Оно случайно и вместе с тем неизбежно.

Переживает ли Европа подобный «момент дезинтеграции» сегодня? Свидетельствует ли демократическое решение Британии покинуть Союз (в экономическом плане равнозначное выходу двадцати менее крупных стран – членов ЕС) и взлет популярности партий евроскептиков о крахе последнего эксперимента, призванного решить главную проблему континента? Суждено ли Европейскому союзу распасться подобно Габсбургской империи?

Ян Зелёнка верно заметил, что «у нас есть много теорий европейской интеграции, но нет практически ни одной теории европейской дезинтеграции»[3]. И это не случайно. Архитекторы европейского проекта заставили себя поверить, что, избегая слова на букву «д», можно гарантированно миновать катастрофу. Европейская интеграция была для них чем-то вроде скоростного поезда, главное – не останавливаться и не оглядываться назад. Вместо того чтобы сделать интеграцию необратимой, они предпочли сделать дезинтеграцию немыслимой. Есть еще две причины отсутствия теорий дезинтеграции. В первую очередь – это недостаток четкого определения. Как отличить дезинтеграцию от реформы или реконфигурации Союза? Можно ли признать дезинтеграцией выход нескольких государств из еврозоны или ЕС? Станет ли ею ослабление влияния ЕС в мире или отказ от важнейших достижений европейской интеграции (например, от свободного передвижения людей или упразднение таких институтов, как Суд Европейского союза)? Считать ли дезинтеграцией возникновение двухуровневого ЕС, или же это шаг на пути к более прочному и совершенному объединению? Может ли союз нелиберальных демократий быть продолжением прежнего политического проекта?

Есть некоторая ирония в том, что страх дезинтеграции парализовал политических лидеров и простых граждан Европы в момент наибольшей ее интеграции. Финансовый кризис сделал идею банковского союза реальностью. Необходимость действенного ответа на угрозу терроризма подтолкнула европейцев к невиданному доселе сотрудничеству в сфере безопасности. Парадоксальным образом множественные кризисы, которые Европа переживает сегодня, обратили простых немцев к проблемам греческой и итальянской экономик, а поляков и венгров – к немецкой миграционной политике. Европейцы с ужасом думают о том, что ЕС может распасться, хотя сегодня он ближе чем когда-либо к сообществу судьбы.

Тема распада Европейского союза не интересует даже писателей. Бесчисленные романы рисуют будущее после победы нацистов во Второй мировой войне. Мы пытались вообразить, чем закончилась бы победа Советского Союза в холодной войне или если бы коммунистическая революция случилась в Нью-Йорке, а не в Петрограде. Но практически никого не вдохновляет сюжет распада Европейского союза. Пожалуй, единственным исключением служит Жозе Сарамаго. В его романе «Каменный плот» река, текущая из Франции в Испанию, уходит под землю, и весь Пиренейский полуостров откалывается от Европы и дрейфует по Атлантическому океану на запад[4].

Джордж Оруэлл был совершенно прав: «Чтобы увидеть то, что происходит прямо перед вашим носом, необходимо отчаянно бороться». 1 января 1992 года мы проснулись в мире, с карты которого исчез Советский Союз. Одна из двух сверхдержав рухнула без войны, вторжения инопланетян или иной катастрофы, если не считать одного нелепого и неудачного переворота. Распад Советской империи произошел вопреки всем представлениям о ней как о слишком большой, чтобы рухнуть, слишком устойчивой, чтобы пасть, слишком вооруженной, чтобы быть поверженной, и пережившей слишком много потрясений, чтобы просто обвалиться. Еще в 1990 году группа ведущих американских экспертов настаивали, что «сенсационные сценарии хороши в качестве захватывающего чтива, но… в реальности существует множество стабилизирующих факторов; общества постоянно преодолевают кризисы, даже самые серьезные и опасные, но редко совершают самоубийства»[5]. Однако иногда общества действительно совершают самоубийства – и делают это даже с некоторым пылом.

Сегодня, как и сто лет назад, европейцы переживают период, когда парализующая неизвестность захватывает воображение общества. В подобные моменты политические лидеры и простые граждане колеблются между лихорадочной активностью и фаталистическим бездействием. Прежде немыслимый распад Европейского союза начинает казаться неизбежным. Сюжеты и представления, еще вчера определявшие наши поступки, сегодня звучат не только анахронично, но и невразумительно. История показывает, что если некое событие кажется нам абсурдным и нелогичным, это еще не значит, что оно не может произойти. Всеобщая ностальгия Центральной Европы по либеральным Габсбургам – лучшее подтверждение тому, что иногда оценить что-то можно, лишь потеряв.

Европейский союз всегда был идеей в поисках реальности. Но сегодня в обществе растет подозрение, что скрепляющие Союз силы ослабли. Общая память о Второй мировой войне, к примеру, давно испарилась: половина школьников Германии в возрасте 15–16 лет не считают Гитлера диктатором, а треть полагают, что он защищал права человека. В сатирическом романе 2011 года «Он снова здесь» Тимур Вермеш пишет, что вопрос сегодня даже не в том, возможно ли возвращение Гитлера, а в том, сможем ли мы его распознать. В Германии книга разошлась более чем миллионным тиражом. Вполне возможно, что «конец истории», предсказанный Фрэнсисом Фукуямой в 1989 году, уже наступил, но в том странном смысле, что исторический опыт больше ничего не значит и мало кому по-настоящему интересен[6].

Геополитическое обоснование европейского единства утратило смысл после распада Советского Союза. И путинская Россия, сколь бы угрожающей она ни была, не заполняет этой лакуны. Европейцы сегодня уязвимее, чем на излете холодной войны. Опросы показывают, что большинство британцев, немцев и французов верят, что мир движется к большой войне и что внешние угрозы разделяют, а не скрепляют европейский континент. По результатам недавнего исследования, проведенного Gallup International, в случае серьезной угрозы безопасности жители минимум трех государств – членов ЕС (Болгарии, Греции и Словении) будут ожидать поддержки от России, а не от Запада. Радикально изменился и характер трансатлантических отношений. Дональд Трамп – первый американский президент, не считающий сохранение Европейского союза стратегической задачей внешней политики США.

Социальное государство, некогда лежавшее в основе послевоенного консенсуса, сегодня также под вопросом. Европа стареет: к 2050 году средний возраст на континенте достигнет примерно 52 лет (против 37,7 в 2003 году), и будущее процветание Европы перестает казаться чем-то безусловным. Большинство европейцев считают, что жизнь сегодняшних детей будет сложнее их собственной; и, как показывает миграционный кризис, иммиграция вряд ли улучшит демографическую ситуацию в Европе.

Но только ли демография подрывает европейское социальное государство? По мнению Вольфганга Штрика, директора Института Макса Планка и одного из ведущих социологов Германии, европейская модель социального государства находится в кризисе с 1970-х годов. Капитализм успешно освободился от институтов и ограничений, навязанных ему после Второй мировой войны, в результате чего прославленное европейское «налоговое государство» обернулось «долговым». Вместо перераспределения налоговых поступлений от богатых к бедным европейские государства обеспечивают свою финансовую стабильность за счет дефицита бюджетов, занимая у будущих поколений. Избиратели утратили возможность влиять на рынок, что подтачивает сам фундамент послевоенного социального государства.

Наконец, Европейский союз претерпел смену идеологических веяний. В 2014 году у него был диагностирован своего рода аутизм. Диагноз стал неожиданностью, хотя симптомы невозможно было не заметить: нарушение социального взаимодействия, ухудшение навыков общения, сужение круга интересов, зацикленность. Европа утратила чувствительность к другим, которую многие считали чем-то естественным. Это стало очевидно во время кризиса на Украине, когда ЕС сначала долго делал вид, что Россия не станет препятствовать вступлению в Союз Киева, а последующее присоединение Путиным Крыма оказалось полной неожиданностью. Другой пример – неоднократные заявления Брюсселя, что отчуждение граждан от европейского проекта – всего лишь результат неэффективной коммуникации. В разгар украинского кризиса канцлер Германии Ангела Меркель после телефонного разговора с российским президентом Владимиром Путиным пришла к выводу, что тот живет в «другом мире». Три года спустя уже сложно сказать, кто из них двоих живет в «реальном».

После окончания холодной войны и расширения Союза Брюссель был зачарован социальной и политической моделью Европы, сформировав совершенно некритическое представление о векторе истории. Европейская общественность решила, что глобализация ослабит роль государств в качестве ключевых международных акторов и национализма – как основного ресурса политической мобилизации. Собственный послевоенный опыт преодоления этнического национализма и политической теологии европейцы приняли за глобальную тенденцию. Как пишет Марк Леонард в своей преисполненной оптимизма книге «XXI век – век Европы»,

Европа олицетворяет собой синтез энергии и свободы, которые дает либерализм, со стабильностью и благосостоянием, которые обеспечивает социальная демократия. По мере того как благосостояние человечества будет расти, преодолевая рубеж удовлетворения основных потребностей, таких как утоление голода и сохранение здоровья, европейский образ жизни будет обретать все более притягательную силу[7].

Но то, что еще вчера казалось правилом, сегодня все чаще выглядит как исключение. Беглого взгляда на Китай, Индию и Россию, не говоря уже о большинстве мусульманских стран, достаточно, чтобы заметить, что и этнический национализм, и религия остаются главными движущими силами в мировой политике. Европейский постмодернизм, постнационализм и секуляризм скорее выделяют Европу, нежели делают образцом для остального мира. Миграционный кризис показал, что национальные идентичности, отпетые и похороненные, с новыми силами возвращаются в современную Европу.

В последние годы европейцы начали осознавать, что заслуживающая всяческих похвал европейская политическая модель едва ли будет принята во всем мире или хотя бы ближайшими соседями Европы. Таков европейский извод «галапагосского синдрома», который постиг японские технологические компании, пару лет назад столкнувшиеся с тем, что производимые ими лучшие в мире 3G-телефоны не могут выйти на мировой рынок просто потому, что тот не поспевает за необходимыми для их использования инновациями. Разработанные в тепличных условиях изоляции от вызовов окружающего мира, японские чудо-телефоны оказались слишком идеальными, чтобы быть успешными. Сегодня Европа переживает собственный «галапагосский синдром»[8]. Возможно, ее постмодернистский порядок стал настолько передовым и специфичным для своего контекста, что совершенно непригоден за его пределами.

Новая реальность, в которой Старый Свет утратил свое центральное положение в глобальной политике и веру собственных граждан в то, что его политический выбор может определять будущее остального мира, побудила меня мыслить в категориях после Европы. После Европы означает, что европейский проект лишился телеологической привлекательности, а идея «Соединенных Штатов Европы» сегодня вдохновляет меньше, чем когда-либо за последние полвека. После Европы означает, что континент переживает кризис идентичности, а наследие европейского христианства и Просвещения находится под угрозой. После Европы означает если не конец Европейского союза, то необходимость отбросить наивные представления и надежды на будущее Европы и мира.

Эта книга – размышления о судьбе Европы в духе грамшианского «пессимизма разума, оптимизма воли». Я из тех, кто верит, что поезд дезинтеграции давно покинул центральный вокзал Брюсселя и на всех парах мчит к неразберихе на континенте и глобальной неопределенности. Дружелюбная среда толерантности и открытости вполне может смениться агрессивным невежеством. Дезинтеграция может вызвать кризис либеральных демократий на периферии Европы и крах нескольких действующих государств – членов ЕС. Она не обязательно приведет к войне, но породит смятение и беды. Политическое, культурное и экономическое сотрудничество никуда не денется, чего не скажешь об идеале свободной и единой Европы.

Однако я продолжаю верить, что Европейский союз может вновь обрести легитимность, даже не решив всех своих нынешних проблем. Необходимо лишь, чтобы через пять лет европейцы могли свободно перемещаться по континенту, евро оставался общей валютой хотя бы для нескольких стран, а граждане свободно выбирали свои правительства и судились с ними в Европейском суде по правам человека. «Не победить, но выстоять», – писал великий немецкий поэт Райнер Мария Рильке. Но выстоять будет непросто.

Распад Союза будет больше похож на банковскую панику, чем на революцию. Для этого даже не потребуется победы евроскептиков в референдуме. Более вероятно, что коллапс станет непреднамеренным следствием хронической (или мнимой) дисфункции, помноженной на заблуждения элит относительно политической динамики национальных правительств. Опасаясь развала Союза и пытаясь его предотвратить, многие европейские лидеры и государства предпримут шаги, только приближающие конец европейского проекта. И если дезинтеграция все-таки произойдет, это случится не из-за бегства периферии, но из-за охваченного смутой центра (Германия, Франция).

Цель этой книги – не сохранить Союз и не оплакать его. Это не очередной трактат об этиологии европейского кризиса и не памфлет против коррупции и бессилия элит. И это ни в коем случае не сочинение евроскептика, но лишь размышления о грядущем и анализ того, как личный опыт радикальных исторических перемен влияет на наши сегодняшние поступки. Меня поражает политическая сила того, что я называю «хроническим дежавю» – навязчивой убежденности, что все происходящее с нами сегодня повторяет прошлые исторические события и эпизоды.

Европа разделена не только между правыми и левыми, Севером и Югом, крупными и небольшими государствами, теми, кто хочет больше и меньше Европы (или не хочет вовсе), но еще и между теми, кто пережил распад в прошлом, и теми, кто знает о нем из учебников. Этот разлом проходит между людьми, пережившими крах коммунизма, распад некогда мощного коммунистического блока, и жителями западных стран, не затронутых этими травмирующими событиями.

Разные взгляды на европейский кризис сегодня, будь то из Парижа или Будапешта, обусловлены в первую очередь опытом. Жители Восточной Европы смотрят на кризис с тревогой и страхом, тогда как западные европейцы продолжают верить, что все обойдется. «В начале декабря 1937 года во Франции, – пишет историк Бенджамин Ф. Мартин, – если бы вы закрыли глаза и изо всех сил захотели, то почти смогли бы убедить себя, что всё в порядке – или по крайней мере не хуже, чем было раньше»[9]. В начале 2017 года, если вы закроете глаза и изо всех сил захотите, то сможете добиться того же. Но жителям Восточной Европы – и я один из них – сделать это гораздо труднее, чему виной их исторический опыт.

Эту книгу можно прочесть как размышления пойманного в ловушку дежавю. В 1989 году я заканчивал обучение на философском факультете в Софии, когда мир перевернулся с ног на голову. В одном интервью русский музыкант Андрей Макаревич сказал: «Никому не приходило в голову, что в этой стране вообще что-то может измениться. Об этом ни взрослые, ни дети не думали. Была абсолютная уверенность, что так мы будем жить вечно»[10]. Живя в коммунистической Болгарии, я чувствовал то же самое. Опыт мгновенного и ненасильственного краха того, что казалось нам вечным (пока не кончилось), – определяющий для моего поколения. Нас переполняли открывшиеся возможности и новое, доселе неведомое чувство личной свободы. Но вместе с тем мы были поражены сознанием уязвимости и хрупкости любых политических конструкций.

Опыт великих крушений учит многому. Главный его урок заключается в том, что решающим фактором истории может стать череда незначительных событий, разворачивающихся на фоне великих идей. Как утверждает историк Мэри Элиз Саротт в своей книге «Крушение», падение Берлинской стены ночью 9 ноября 1989 года «не было вызвано решением, принятым политическими лидерами в Восточном Берлине… или соглашением с правительством Западного… [Оно] не было спланировано четырьмя державами, которым по-прежнему принадлежала законная власть в разделенном Берлине… Падение явилось драматической неожиданностью, моментом внезапного обвала реальных и символических структур. Серией случайностей, включая ошибки, незначительные настолько, что в других условиях на них никто бы не обратил внимания»[11]. Лучшим объяснением краха коммунизма поэтому служит не «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы, а слова Гарольда Макмиллана «события, мой мальчик, события».

Опыт распада Советской империи во многом определяет взгляд жителей Восточной Европы на сегодняшние события. Глядя на политическую неразбериху в Европе, трудно отделаться от ощущения, что все это мы видели раньше, с той лишь разницей, что тогда рушился их мир, а сейчас – наш.

Искать корни европейского кризиса в фундаментальных изъянах институциональной архитектуры (например, во введении общей валюты в отсутствие общей фискальной политики) или объявлять его результатом демократического дефицита – таков сегодняшний консенсус. Мне сложно с этим согласиться. Я убежден, что единственный способ противостоять возможной дезинтеграции – осознать, что миграционный кризис кардинально изменил характер демократии на национальном уровне, и то, что мы наблюдаем сейчас, не сводится к бунту популистов против истеблишмента, это восстание избирателей против меритократической элиты (лучше всего олицетворяемой чиновниками из Брюсселя, прилежными и компетентными, но бесконечно далекими от народа, который должны представлять). Как миграционный кризис изменил европейские общества и почему европейцы так недовольны меритократическими элитами – два главных вопроса, на которые пытается ответить эта книга. (Миграционный кризис показал, что европейцы больше не мечтают о некой отвлеченной утопии. Нет никакой воображаемой прекрасной страны, в которой они хотели бы жить. Их новая мечта – я бы назвал ее Нативией[12] – далекий остров, на который можно сослать всех нежеланных чужаков без малейшего укола совести.)

Эта книга также о революции, которой в XXI веке стала миграция. Не революция масс века XX, но вынужденная революция одиночек и семей. Она вдохновлена не идеологизированными образами лучезарного завтра, а снимками Google Maps, позволяющими увидеть жизнь по ту сторону границы. Для успеха этой новой революции не нужны идеология, политические движения и лидеры. Для обездоленных масс мира сего пересечение границы Европейского союза – вопрос насущной необходимости, а не утопического будущего.

Для все большего числа людей идея перемены означает смену страны проживания, а не правительства. Проблема миграционной революции – как, впрочем, и любой другой – в том, что она несет в себе самой потенциал контрреволюции. В нашем случае революция пробудила испуганные толпы в качестве главных действующих сил европейской политики. Встревоженное большинство боится, что чужеземцы захватят их страны и поставят под угрозу их образ жизни; они убеждены, что сегодняшний кризис вызван сговором космополитически настроенных элит и иммигрантов с племенным сознанием.

В век миграции демократия из инструмента вовлечения превратилась в механизм исключения. Основная черта многих правых популистских партий в Европе – не национальный консерватизм, а реакционность. Как отметил Марк Лилла, «живучесть реакционного духа даже в отсутствие революционной политической программы» порождена ощущением, что «современная жизнь в любой точке планеты подвержена постоянным социальным и технологическим изменениям. Жить такой жизнью – значит находиться в психологическом состоянии перманентной революции»[13]. Для реакционеров «единственный разумный ответ на апокалипсис – вызвать другой в надежде начать все с начала».

Глава 1

Мы, европейцы

В выдающемся романе «Перебои в смерти» (2005) Жозе Сарамаго описывает общество, в котором люди живут так долго, что смерть утрачивает свое экзистенциальное значение[14]. На заре новой реальности возможность продления жизни наполняет людей восторгом. Но довольно скоро ему на смену приходит замешательство – метафизическое, политическое и практическое. Разные общественные институты начинают сомневаться в преимуществах долгой жизни. Католическая церковь обеспокоена тем, что «без смерти не будет и воскресения, а без воскресения теряет смысл существование церкви». Жизнь без смерти подрывает политику страховых компаний. На государство ложится непосильное финансовое бремя выплаты вечных пенсий. Люди с пожилыми и немощными членами семьи понимают, что только смерть избавит их от бесконечного ухода за родными. Премьер-министр предупреждает монарха: «Если мы не начнем умирать, то лишимся будущего». Вскоре возникает мафиозная группировка, которая тайно вывозит старых и больных умирать в соседние страны, где смерть еще возможна.

Европейский опыт мира без границ, который мы называем глобализацией, чем-то напоминает заигрывания Сарамаго с бессмертием, сказку о возвышенной мечте, обернувшейся кошмаром. Вызванное падением стен воодушевление 1989 года сменилось приступом тревоги и требованием возвести заборы. С момента падения Берлинской стены – события, возвестившего открытость мира, – Европа построила или заложила 1200 километров заборов, прямо предназначенных для сдерживания чужаков.

Если еще вчера большинство европейцев ожидали, что глобализация изменит их жизнь к лучшему, то сегодня образ глобализованного мира будущего вызывает у них беспокойство. Как показывают недавние исследования, многие европейцы верят, что жизнь их детей будет тяжелее их собственной, и считают, что их страны движутся в неверном направлении.

Турист и беженец – два противоречивых символа глобализации. Турист – главный герой глобализации, превозносимый и принимаемый с распростертыми объятиями. Это щедрый и великодушный иностранец. Он приезжает, тратит деньги, улыбается, восхищается и уезжает. Он позволяет нам почувствовать связь с остальным миром, не обременяя своими проблемами.

Беженец же (возможно, вчерашний турист), напротив, – символ угрожающей природы глобализации. Он приходит обремененный несчастьями и проблемами другого мира. Даже среди нас он не один из нас. Греческое правительство, к примеру, считает одной из важнейших своих задач удерживать беженцев как можно дальше от туристических зон. Привлекать туристов и защищаться от мигрантов – вот краткая формула идеального европейского миропорядка.

В XIX веке европейский высший свет увлекался кадрилью – танцем, в котором участники меняют партнеров и роли. Из-за широкой популярности кадриль быстро превратилась в метафору: газеты писали о «государственной кадрили», имея в виду образованные переменой партнеров новые политические альянсы и поддержание баланса сил в Европе.

Последнее десятилетие – после того как банкротство Lehman Brothers спровоцировало глобальную рецессию – Европейский союз танцует со своими собственными кризисами: еврозона, Брекзит, революция (и возможная контрреволюция) на Украине. Но я убежден, что миграционный кризис среди них – primus inter pares и тот «партнер», которого Европа приняла надолго. Единственный по-настоящему всеевропейский кризис, он ставит под сомнение политическую, социальную и экономическую модели Европы.

Миграционный кризис в корне изменил расклад сил на континенте. Его невозможно объяснить одним лишь притоком беженцев и трудовых мигрантов. Помимо прочего, он означает миграцию взглядов, чувств, политических идентичностей и голосов. Миграционный кризис стал для Европы тем, чем 11 сентября 2001 года было для Америки.

Миграционный кризис, или Почему конец истории не наступил

Немногим более четверти века назад, в таком далеком сегодня 1989 году – annus mirabilis, заставшем немцев ликующими на развалинах Берлинской стены, – американский интеллектуал и служащий Госдепартамента Фрэнсис Фукуяма сумел очень точно ухватить дух времени. С окончанием холодной войны, писал он, все главные идеологические конфликты оказались разрешены. Состязание закончилось, и история объявила победителя: западную либеральную демократию. Ссылаясь на Гегеля, Фукуяма представил победу Запада в холодной войне как благоприятный вердикт, вынесенный самой историей. Победа над коммунизмом была самой удивительной из всех революций не только потому, что произошла мирно, но и потому, что была революцией сознания. «Появляющееся в конце истории государство либерально – поскольку признает и защищает через систему законов неотъемлемое право человека на свободу; и оно демократично – поскольку существует с согласия подданных»[15]. Западная модель осталась единственно возможной и совершенной. В последующие годы некоторым странам не удастся ее воплотить, но у них не будет иного выхода, кроме как продолжать попытки.

Чтобы понять природу современного кризиса, нужно осознать, насколько нынешний европейский проект интеллектуально укоренен в идее «конца истории». Европейский союз – высокорисковая ставка на то, что развитие человечества пойдет в сторону более демократичного и толерантного общества. В идеологическом контексте, основанном на вере в универсальность подобных либеральных средств улучшения человека, миграционный кризис ставит под сомнение абсолютно всё. Его радикальность – не в новых ответах на поставленные в 1989 году вопросы, но в переформулировании их самих. Мы ступили на принципиально иную интеллектуальную почву, чем четверть века тому назад.

С точки зрения Фукуямы, главные вопросы, ответы на которые человечеству предстояло найти, очевидны. Как Западу преобразовать остальной мир и как остальному миру приблизиться к Западу? Какие именно институты и практики необходимо перенять и скопировать? Какие книги нужно перевести и издать? В каком направлении развивать старые институты и какие новые следует создать?

Массовое распространение интернета утвердило Запад в намерении воплотить фукуямовский образ будущего. Крах коммунизма и рождение интернета дополняли друг друга в том смысле, что конец истории требовал некоторой имитации в политической и институциональной сферах и одновременно приветствовал инновации в сферах технологической и социальной. Само слово «революция» мигрировало из мира политики в мир технологий. 1989 год возвестил эпоху нарастания глобальной конкуренции, но только не между идеологиями и государствами, а между фирмами и частными лицами. Фукуяма воображал себе мировой рынок, на котором свободно обращаются идеи, капитал и товары, тогда как люди, сидя дома, заняты демократизацией своих обществ. Само слово «миграция», ассоциируемое с толпами лиц, пересекающих международные границы, в истории Фукуямы отсутствовало начисто. Значение для него имело беспрепятственное перемещение идей. Он считал, что глобальные идеи будут свободно пересекать границы, и в итоге либеральная концепция завоюет умы и сердца.

Подобный образ мира рушится на наших глазах. Лишь оспаривая его ключевые положения, мы можем адекватно оценить риски развития европейского проекта. Вопросы, лежащие в основе экзистенциального кризиса Европейского союза и поставленные расшатыванием либерального порядка, состоят не в том, что Запад сделал не так в своих попытках преобразовать мир. Они о том, как за последние три десятилетия изменился сам Запад и как его амбиции экспортировать ценности и институты обернулись глубоким кризисом идентичности западных обществ. Тот факт, что многие европейцы безоговорочно усматривают в потоке мигрантов признак неработающей демократии, – верный симптом сегодняшних проблем. Только радикальное переосмысление непреднамеренных последствий окончания холодной войны поможет понять, почему озлобленные популисты штурмуют выборы по всему Западу и почему либеральные принципы толерантности, сведенные к пародии на «политкорректность», воспринимаются как враждебные народу.

Не идеи, фукуямовский двигатель прогресса, а миллионы людей, легально и нелегально пересекающих границу Европейского союза, будут творить историю Европы в XXI веке. Другими словами, мигранты – субъекты истории, определяющие судьбу европейского либерализма. Но решающая роль миграционного кризиса в европейской политике заставляет нас не только перевообразить будущее, но и переосмыслить прошлое.

Пока Фрэнсис Фукуяма под восторженные овации западных политических элит объявлял конец истории, другой американский политолог, Кеннет Джовитт из Калифорнийского университета в Беркли, предложил иную интерпретацию исхода холодной войны. Согласно Джовитту, ее окончание не было моментом триумфа, а, напротив, свидетельствовало о кризисе и травме, начале того, что Джовитт назвал «новым мировым беспорядком»[16]. Ветеран холодной войны, посвятивший свою карьеру изучению мутаций советской модели в периферийных коммунистических режимах, наподобие Румынии при Чаушеску, Джовитт оспорил тезис Фукуямы о том, что ленинизм был «точечным ударом истории, практически не затронувшим остальной мир». С его точки зрения, конец коммунизма

…следует уподобить катастрофическому извержению вулкана, которое сначала поражает лишь прилегающую политическую «фауну» (например, другие ленинистские режимы), но последствия которого будут глобальными и скажутся на границах и идентичностях, на протяжении полувека определявших политический, экономический и военный миропорядок[17].

Для Фукуямы мир после холодной войны еще сохранял формальный порядок, в котором границы между государствами продолжали существовать, но больше не были способны провоцировать войны и конфликты. Он предсказывал распространение идеи постмодернистского государства, в котором ценности важнее интересов, – надгосударства, воплощенного, как и следовало ожидать, в устройстве Европейского союза. Джовитт рисовал менее радужную картину: нарушенные границы, измененные идентичности, разрастающиеся конфликты и парализующая неопределенность. Он не считал посткоммунистический период эпохой имитации, в которой почти не осталось места драматическим событиям. Напротив, он видел в нем болезненное и опасное время с антиутопическими, мутировавшими и непредсказуемыми режимами. В воображении Фукуямы Европа служила моделью грядущего мирового либерального порядка. Для Джовитта же Старый Свет находился в эпицентре нового мирового беспорядка.

Джовитт соглашался с Фукуямой в том, что универсальной идеологии, способной конкурировать с либеральной демократией, не существовало, но его беспокоил принцип постидеологической политики. Если Фукуяма не считал нужным отвечать на «все вызовы либерализму, исходящие в том числе и от всяких чокнутых мессий», или на странные нелиберальные мысли, которые «приходят в голову жителям Албании или Буркина-Фасо»[18], Джовитт держался другого мнения. Профессор из Беркли предвидел возвращение вытесненных этнических, религиозных и племенных идентичностей. Для него конец истории предвещал век ресентимента. Отсутствие влиятельной универсальной идеологии, способной противостоять либерализму, не столько подводило черту под революциями как таковыми, сколько запускало пересмотр самой идеи универсализма и вестернизированной космополитической элиты, защищавшей эту идею.

Джовитт предсказывал, что в мире, одержимом коммуникацией, но страдающем от экономического, политического и культурного неравенства, нужно быть готовыми к вспышкам гнева и возникновению «воинственных движений» на обломках ослабленных национальных государств. Мировой порядок после холодной войны был для Джовитта чем-то вроде бара для одиночек: «Кучка незнакомцев, которые случайно встречаются, идут домой, занимаются сексом, больше не видятся, не помнят, как друг друга зовут, возвращаются в бар и снова с кем-то знакомятся. То есть это мир, построенный на разобщенности»[19]. Иными словами, мир, богатый на опыт, но лишенный прочных связей и устойчивых идентичностей.

Неудивительно, что одной из реакций на вызванную глобализацией неопределенность стало возвращение барьеров, вожделенных границ между людьми и государствами. По выражению Джовитта, «барьеры – это католический брак. Женившись, вы уже не можете развестись»[20]. Именно этот переход от разомкнутого мира 1990-х к изолированному, возникающему сегодня, меняет перформативную роль демократических режимов. Демократия как режим, поддерживающий эмансипацию меньшинств (гей-парады, женские марши, политика позитивной дискриминации), вытеснена политическим режимом, потакающим предрассудкам большинства. Движущей силой этого перехода служит политический шок, вызванный наплывом беженцев и мигрантов. Исследование лондонского аналитического центра Demos, проведенное задолго до Брекзита и победы Дональда Трампа на президентских выборах, показало, что ключевая характеристика сторонников правых популистских партий состоит в неприятии либеральной миграционной политики[21]. Неприязнь к либерализму объясняется не экономическим кризисом или растущим социальным неравенством, а в первую очередь неспособностью либерализма ответить на вызов миграции. Неумение и нежелание либеральных элит обсуждать миграцию и справляться с ее последствиями, их уверенность в том, что существующая политика выгодна всем, для многих уподобляет либерализм лицемерию. Бунт против лицемерия либеральных элит в корне меняет политический ландшафт Европы.

Подобно свободному потоку идей, уничтожившему коммунизм (а с ним и холодную войну), движение людей через границы Европейского союза и Соединенных Штатов похоронило мировой порядок, сложившийся после холодной войны. Миграционный кризис обнажил несостоятельность существующей парадигмы, в особенности неспособность институтов и правил холодной войны справиться с проблемами современного мира. Конвенция о статусе беженцев 1951 года – один из самых поразительных примеров этого провала.

Конвенция о статусе беженцев – это многосторонний договор ООН, определяющий понятие беженца и права людей, которым предоставлено убежище, а также обязанности принимающих государств. Первая статья конвенции, дополненная протоколом от 1967 года, определяет беженца как лицо, которое

…в силу вполне обоснованных опасений стать жертвой преследований по признаку расы, вероисповедания, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений находится вне страны своей гражданской принадлежности и не может пользоваться защитой этой страны или не желает пользоваться такой защитой вследствие таких опасений; или, не имея определенного гражданства и находясь вне страны своего прежнего обычного местожительства в результате подобных событий, не может или не желает вернуться в нее вследствие таких опасений[22].

Очевидно, что при составлении конвенции подразумевалась в первую очередь Европа, беженцы Второй мировой и те, кто бежал с коммунистического Востока в начале холодной войны. Конвенция не была рассчитана на огромные массы людей, которые хлынут на Запад из-за его пределов. В конце концов, в 1951 году мир все еще состоял преимущественно из европейских империй.

Европейский миграционный кризис и неспособность Конвенции о статусе беженцев эффективно ему противостоять служат поворотным моментом в переосмыслении современного мира. То, что еще вчера считалось миром после холодной войны, сегодня все больше походит на вторую волну деколонизации. Но если колонизаторы первой волны возвращались домой, то в ходе второй, сегодняшней, «колонизированные» мигрируют в бывшие метрополии. Полвека тому назад колонизированные народы боролись за обещанное Европой самоуправление в надежде на освобождение; сейчас они требуют защиты прав человека в расчете отстоять возможность попасть в Европу.

В практическом и правовом отношении нет большого смысла разделять понятия беженца и мигранта, тем не менее это разные вещи. Мигранты покидают дома в надежде на лучшее будущее, тогда как беженцы бегут из своих стран в надежде спасти свою жизнь. Но чтобы передать масштаб угрозы, которую в сознании европейцев несет массовый наплыв людей, – а мое исследование сосредоточено именно на этом, – я буду использовать термины «мигранты», «миграционный кризис» и «кризис беженцев» как взаимозаменяемые.

Несмотря на различия в политических контекстах, наша ситуация чем-то напоминает страсти, кипевшие в 1960-х. Встревоженное большинство опасается, что приезжие захватывают их страны и угрожают их образу жизни, и усматривает причину кризиса в сговоре между космополитически настроенными элитами и иммигрантами с племенным сознанием. В основе подобных опасений лежат не ожидания угнетенных, а фрустрация властей предержащих. Это не популизм «народа», плененного романтическими фантазиями националистов, как это было век и более назад, но популизм, подпитываемый демографическими прогнозами об ослаблении роли Европы в мире и ожиданием массового переселения народов на континент. К такого рода популизму история и примеры из прошлого нас не готовили.

Голосующие за нынешних ультраправых в Европе во многом разделяют настроения французских pied noirs[23], которые вынуждены были покинуть Алжир во время войны за независимость. И те, и другие радикализированы и чувствуют себя обманутыми. Противоречивый и горячо обсуждаемый роман Мишеля Уэльбека «Покорность» точно описывает взрывоопасный коктейль ностальгии и фатализма, подогреваемый новыми популистами и разлитый по охваченной страхом Европе[24]. Герою романа Франсуа немного за сорок, он преподает в Сорбонне, живет один, ужинает готовой едой из супермаркета, периодически спит со своими студентками. У него нет друзей (и, стало быть, врагов) и привязанностей и нет интересов за пределами французской литературы XIX века. Франсуа изучает порно в сети, посещает проституток и наблюдает, как ядовитая смесь конформизма и политкорректности приводит к власти во Франции исламистов, превращая его страну в просвещенную Саудовскую Аравию. Норвежский писатель Карл Уве Кнаусгор заметил по поводу этого романа, что «если смотреть отвлеченно, ясно, что мы имеем дело с одиночеством, отсутствием любви и смысла… неспособностью испытывать эмоции или выстроить близкие отношения с другими»[25].

Но для Уэльбека одиночество Франсуа, конечно, не более чем литературный прием. «Покорность» – анатомия упадка и капитуляции секуляризированной Европы перед лицом восходящего ислама. Это роман о Европе, лишенной воли к сопротивлению, способных за нее побороться лидеров и пространства для отступления. Любовница Франсуа, двадцатидвухлетняя Мириам, уезжает с родителями в Израиль, но ему самому ехать некуда. В истерзанном воображении европейских масс иммиграция – это форма нашествия, когда чужаки наступают со всех сторон, а местным некуда бежать. В этом смысле приверженцы ультраправых взглядов кажутся себе очень трагическими героями, которым, в отличие от франкоалжирцев, некуда возвращаться.

Миграция мнений и голосов

Десять лет назад венгерский философ и бывший диссидент Гашпар Миклош Тамаш заметил, что Просвещение, к которому восходит идея Европейского союза, требует универсального гражданства[26]. Но для универсального гражданства необходимо соблюдение одного из двух условий: либо люди пользуются абсолютной свободой передвижения в поиске работы и более высокого уровня жизни, либо глубокое экономическое и политическое неравенство между странами должно исчезнуть, позволив людям одинаково пользоваться своими правами в любой точке мира. Ни того, ни другого в ближайшем или возможном будущем ожидать не приходится. (В 2014 году журнал The Economist на основе данных МВФ подсчитал, что развивающимся экономикам потребуются три столетия, чтобы достичь западного уровня жизни.) В современном мире полно несостоятельных или переживающих не лучшие времена государств, в которых никто не хочет жить и работать; более того, Европа не имеет ни возможности, ни желания открыть границы.

Миграционный кризис обнажил основополагающее противоречие философии либерализма. Как идея всеобщих прав совместима с тем, что мы пользуемся ими как граждане не одинаково свободных и процветающих обществ? Точнее всего предсказывать доход человека на протяжении всей жизни позволяет не его образование или образование его родителей, а место рождения. Согласно статистике, дети, рожденные в беднейших странах, имеют в пять раз меньше шансов дожить до пяти лет. Выжившие, скорее всего, будут лишены возможности удовлетворить такие базовые потребности, как чистая вода и кров, и с десятикратной вероятностью будут недоедать. Их шансы столкнуться или испытать нарушения прав человека тоже гораздо выше. Лучшее, что вы можете сделать, дабы обеспечить своим детям экономическую стабильность, – это добиться, чтобы они родились в Германии, Швеции или Дании. Это намного важнее, чем престижный университетский диплом, успешный бизнес или меньшее число детей.

Как отмечает в своей работе «Лотерея рождения» Айелет Шахар, принадлежность тому или иному государству (с определенным уровнем благосостояния, стабильности и уважения прав человека) во многом определяет идентичность, безопасность, благополучие и предоставленные человеку возможности[27]. Самым ценным имуществом немцев в книге назван их национальный паспорт; неудивительно в таком случае, что его обесценивание пугает их не меньше инфляции. Любой актив теряет в цене, когда становится слишком распространенным. Полное членство в процветающем обществе в данном случае выступает сложной формой наследуемого имущества: ценный титул, предоставляемый по закону ограниченному кругу лиц, с неотчуждаемым правом передачи наследникам. Подобное наследование включает в себя набор прав, привилегий и возможностей исключительной ценности. Более шести миллиардов человек, 97 % мирового населения, получают пожизненное членство через лотерею рождения – и либо решают, либо оказываются вынуждены его сохранить.

Лотерея рождения бросает вызов главному обещанию либерализма и отводит центральную роль в мировой политике миграции. В сегодняшнем мире миграция – это новая революция. Не революция толпы XX века, а вынужденная революция семей и одиночек века XXI, вдохновляемая не идеологическими образами сияющего будущего, а фотографиями Google Maps по ту сторону границы. Мигрантов едва ли можно назвать «виртуальным авангардом гигантских масс», как пишут радикальные теоретики вроде Алена Бадью. Скорее, революционеры-одиночки[28], они не пишут (и не читают) манифестов – коммунистических или любых других. Для успеха новой революции нет нужды во внятной идеологии, политическом движении и даже лидере. Пересечение границы Европейского союза желаннее любой утопии. Для столь многих damnés de la terre[29] перемены сегодня означают не изменение политического строя, а смену страны проживания.

В 1981 году, когда ученые из Мичиганского университета провели первое всемирное исследование ценностей, они с удивлением обнаружили, что счастье нации не зависит от ее материального благополучия[30]. В те времена нигерийцы были не менее счастливы, чем жители Западной Германии. Но 35 лет спустя ситуация изменилась. У всех теперь есть телевизор, а распространение интернета позволило молодым афганцам и африканцам в один клик мыши увидеть, как живут европейцы и как работают их школы и больницы. Глобализация превратила мир в деревню, живущую под своего рода диктатурой постоянного сравнения с глобальным контекстом. Люди больше не сравнивают свою жизнь с соседской, теперь они сравнивают себя с жителями самых процветающих обществ планеты. Раймон Арон справедливо заметил 50 лет назад, что «в человечестве, находящемся на пути объединения, неравенство народов принимает то же значение, которое когда-то имело классовое неравенство»[31].

Кризис и левые

Размышляя о влиянии миграционного кризиса на Европу, словенский философ Славой Жижек обращается к классической работе Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании»[32]. В своей книге Кюблер-Росс предлагает хорошо известную схему из пяти стадий реакции человека на новость о неизлечимой болезни:

1. Отрицание («Это невозможно, не со мной»).

2. Гнев («Почему я?!»).

3. Торг («Я хочу лишь увидеть, как мои дети окончат университет»).

4. Депрессия («Я все равно умру, так зачем что-то предпринимать»).

5. Принятие («Я не могу побороть это, но я могу хотя бы подготовиться»).

По Жижеку, общественное мнение и реакция властей Западной Европы на поток беженцев из Африки и с Ближнего Востока проходят сходные этапы. Отрицание: «Ничего серьезного, будем их просто игнорировать». Гнев: «Беженцы угрожают нашему образу жизни, среди них скрываются мусульманские фундаменталисты, их надо остановить любой ценой!» Торг: «Хорошо, давайте установим квоты и будем поддерживать лагеря для беженцев в их собственных странах». Депрессия: «Все пропало; Европа превращается в Европастан!» В этой схеме, по мнению Жижека, отсутствует принятие, которое в этом случае означало бы последовательный всеевропейский план по работе с беженцами.

Нынешний кризис левых партий перед лицом наплыва беженцев вызван противоречием между универсальным характером прав человека и их реальным воплощением в национальном контексте. Жижек, один из культурных символов левых, вызвал шквал критики, в самый разгар миграционного кризиса заявив, что «защита своего образа жизни не исключает этического универсализма» и что для сохранения своей прогрессивной роли в обществе левые должны положить конец многолетней войне с евроцентризмом. В конце концов, в 1970-е именно западные левые отстаивали право деревенских общин Индии на собственный образ жизни и сопротивление глобализации. Сегодня же защита права процветающих европейских обществ на свой образ жизни и сопротивление беженцам, желающим жить в Европе как у себя дома, – прерогатива в основном правых партий. Левые ищут свое место в этой новой реальности.

За годы массовой миграции с кризисом идентичности столкнулись европейские левоцентристы, потерявшие множество голосов. Социал-демократы теряют политическое влияние по всему континенту, уступая голоса рабочих ультраправым партиям. В Австрии почти 90 % синих воротничков поддержали ультраправого кандидата во втором туре президентских выборов в мае 2016 года. На немецких региональных выборах более 30 % представителей рабочего класса проголосовали за реакционную «Альтернативу для Германии». На французских региональных выборах в декабре 2015 года «Национальный фронт» получил 50 % голосов избирателей из числа рабочих. Но, пожалуй, еще удивительнее, что самыми активными сторонниками выхода из ЕС на британском референдуме оказались избиратели с севера Англии, традиционной вотчины лейбористов.

Очевидно, что у постмарксистского рабочего класса, разуверившегося как в своей авангардной роли, так и в глобальной антикапиталистической революции, не осталось причин быть интернационалистским. Деление на левых и правых как структурный фундамент европейской модели демократии больше не совпадает с реальными разделительными линиями в обществе. Бывший редактор журнала Prospect Дэвид Гудхарт описал ситуацию так:

Старое деление на классы и экономические интересы не исчезло, на него наложилось другое, более масштабное и размытое: это разделение между людьми, смотрящими на мир Отовсюду, и теми, кто смотрит на него Откуда-то. Первых больше в нашей культуре и обществе. Они… обладают мобильными «благоприобретенными» идентичностями, основанными на образовании и карьере, которые позволяют им чувствовать себя комфортно и уверенно в новых местах и с новыми людьми. Вторые по определению более укоренены и обычно имеют «предписанные» идентичности (шотландский фермер, джорди из рабочей среды, корнуоллская домохозяйка), основанные на принадлежности к определенной группе и конкретному месту, а потому резкие перемены вызывают у них большее беспокойство[33].

Конфликт между Отовсюду и Откуда-то, между глобалистами и нативистами, между открытыми и закрытыми обществами стал играть более важную роль в формировании электоральных идентичностей, нежели привычное деление на классы. Одна из множества опубликованных после выборов американского президента электоральных карт демонстрирует эту тенденцию весьма наглядно: хотя 85 % территории США принадлежат сторонникам Трампа, избиратели Клинтон составляют около 54 % населения. Если вообразить эти регионы двумя странами, страна Клинтон, состоящая из прибрежных территорий и урбанизированных островов, будет напоминать Британию XIX века, тогда как страна Трампа будет больше походить на континентальные просторы Евразии, контролируемые Россией и Германией. Политическая борьба Клинтон и Трампа была противостоянием между морской и сухопутной державами, между теми, кто мыслит в категориях пространства, и теми, кто мыслит в категориях места. Эти новые разделительные линии объясняют неспособность традиционных социал-демократических партий привлечь избирателей, несмотря на рост антикапиталистических настроений, особенно среди молодежи. Исчезновение интернационалистски настроенного рабочего класса сигнализирует о серьезных изменениях в расстановке сил в европейской политике.

Неудивительно, что новый постутопический популизм не выстраивается вдоль привычной дихотомии между левыми и правыми. В отличие от католической церкви или коммунистов прошлого, новый популизм лишен каких бы то ни было катехизических или педагогических амбиций. Новые популисты не грезят об изменении своих обществ. Они не изобретают новых людей, люди нравятся им такими, какие есть. Их задача – мобилизовать людей в отсутствие общего проекта. Такой популизм идеально подходит обществам, граждане которых в первую очередь потребители и видят в своих лидерах официантов, обязанных расторопно исполнять их желания.

Права человека и кризис

Миграционный кризис оттеснил дискурс прав человека на периферию европейской политики. «Обычно историю представляют себе очень долгим процессом, – пишет Филип Рот в „Американской пасторали“, – а ведь история творится в одночасье». Мало что иллюстрирует эту мысль лучше, чем наши представления о движении за права человека. Людям хочется верить, что оно старо как мир, однако, как убедительно показывает гарвардский историк и правовед Сэмюэл Мойн, это сравнительно недавнее изобретение датируется примерно 1970-ми годами. Чтобы лучше понять популярность парадигмы прав человека, нужно признать, что она пришла на смену как национальным, так и интернационалистическим утопиям вроде социализма.

По сути, именно постутопическая природа прав человека делает их естественной идеологией конца истории, мира после 1989 года. В 1990-х считалось само собой разумеющимся, что права человека не ограничиваются страной рождения. Неодолимая притягательность так называемых фундаментальных свобод обусловлена их независимостью от ресурсов государства, нехватка которых, по общему признанию, не может служить оправданием несправедливому обращению с гражданами. Настойчивые попытки политологов вроде Стивена Холмса объяснить, что права имеют цену и что необходимо учитывать возможности государства и способность режима обеспечить соблюдение прав человека, игнорировались[34]. Однако в ходе миграционного кризиса дебаты о беженцах и мигрантах из разговора о правах и экономике перешли в плоскость безопасности. Правительства и граждане убеждены, что свой моральный долг нельзя рассматривать в отрыве от реальной возможности помочь и тех общественных рисков, которые мигранты несут с собой.

Подобная перемена во взглядах европейцев тем более парадоксальна, что подвергнутые сомнению идеи принадлежали к числу всеми разделяемых. Открытые границы из символа свободы стали символом уязвимости. Как заметила Келли Гринхилл, европейцы были шокированы новостью о том, что

с момента принятия Конвенции о статусе беженцев в 1951 году государственные и негосударственные субъекты не менее 75 раз пытались использовать перемещенных лиц в качестве политического орудия. Тем самым достигались политические, военные и экономические цели – от получения материальной помощи до полномасштабных вторжений с целью смены режима. В 75 % случаев некоторых из этих целей удавалось достичь. В более чем половине примеров достигнуты были все или почти все цели, что позволило столь нестандартному инструменту государственного влияния превзойти в эффективности экономические санкции или традиционную, подкрепленную военной силой дипломатию[35].

Сильнее всего европейцев пугает то, каким эффективным в мире взаимно гарантированных подрывных действий стало использование мигрантов в качестве инструмента давления на либеральные демократии.

Если ранее европейцы склонны были видеть в распространении демократии непременное условие безопасного и процветающего мира, то миграционный кризис глубоко пошатнул это представление. Поддержка демократии за пределами Европейского союза резко ослабла – можно счесть это побочным следствием миграционного кризиса. Если прежде европейцы считали экспорт своей политической системы залогом стабилизации хрупкого мира, то теперь им ближе взгляд российского президента Владимира Путина на распространение демократии как источник дестабилизации. Будь это гипотетически возможно, многие европейцы проголосовали бы за воскрешение и возвращение к власти ливийского лидера Муаммара Каддафи. В новом европейском консенсусе он остался бы диктатором, но диктатором, защищающим Европу от нежеланных мигрантов.

Миграционный кризис не только нарушил баланс правых и левых сил в европейской политике и расшатал либеральный консенсус, десятилетиями задававший тон на континенте, но спровоцировал кризис идентичности по всему политическому спектру и перевернул с ног на голову те самые убеждения, которыми Европейский союз оправдывал свое существование. Европа больше не претендует на роль ориентира для остального мира. Европейский союз теперь преподносится многими своими сторонниками как последняя надежда на сплоченный континент.

Бунт против толерантности

В 1990-е годы глобализация означала открытие границ для идей, товаров и капитала и воспевалась как демократизирующая мир стихия. С тех пор ситуация изменилась. Еще в 1994 году Эдвард Люттвак предостерегал, что глобальное распространение капитализма может привести к возвращению фашизма. «Не обязательно знать, как пишется gemeinschaft и gesellschaft, чтобы опознать фашистские наклонности, заложенные в сегодняшнем турбокапитализме»[36], – писал он. Многие из нас сочтут его слова пророческими. В основе нашего опыта глобализации лежала идея «созидательного разрушения», но если десять лет назад акцент приходился на созидание, то сегодня, к сожалению, ключевое слово – разрушение.

Толерантность и цивилизованность долгое время оставались определяющими характеристиками Европейского союза. Сегодня их все чаще признают его ахиллесовой пятой. Бунт против толерантности парадоксально популярен как среди популистов, так и среди либералов. И если популисты заявляют, что наши общества «буреют», «загрязняемые» небелыми расами, культурами и религиями, и что Европа не способна или не хочет защищать свои ценности, то либералы боятся, что общества «буреют» в смысле растущего числа сторонников идеологии «коричневых».

«Идентичность – как грех, – заявил Самюэль Хантингтон в одной из своих поздних работ. – Сколько бы мы ей ни противились, избежать ее мы не в силах»[37]. Картина либеральных, толерантных западных обществ, опустившихся до худшего сорта политики идентичности, поистине шокирует. Европейские элиты поражены страхом возвращения нелиберальных 1930-х, хотя и говорят об этом чаще в психологических, нежели социологических терминах. В 1930–1940-х годах немцев, которым удалось покинуть страну, мучил вопрос: может ли фашизм расцвести на их новой родине? Не желая объяснять авторитарность исключительно немецким национальным характером или классовой политикой, они были искренне напуганы перспективой глобального распространения фашистской идеологии. Некоторые из них, не зараженные идеей иррациональности толпы, считали авторитарность устойчивой чертой индивидов или определенного типа личности. В 1950-х годах Теодор Адорно предпринял первое масштабное исследование «авторитарной личности». С тех пор изначальная гипотеза была существенно пересмотрена и скорректирована, а исследование психологических истоков авторитарной политики претерпело множество пертурбаций. Тем не менее этот подход сохраняет свое влияние.

Значимость психологического подхода к изучению актуальной политики западных обществ описана в книге Карен Стеннер 2005 года «Динамика авторитаризма»[38]. Стеннер отказывается признавать потребность в авторитарном правлении стабильной психологической чертой, но усматривает ее причину в предрасположенности людей к нетерпимости в ситуации растущей угрозы. Согласно Джонатану Хайдту, «у некоторых людей на лбу словно есть кнопка, и, если на нее нажать, они внезапно начинают активно защищать свое сообщество, отвергая чужаков и нонконформистов и подавляя любое инакомыслие»[39]. Активирует эту кнопку не любая угроза, но лишь та, которую Стеннер называет «нормативной», – ситуация, в которой индивид чувствует, что целостность морального порядка нарушена, что «мы», к которому он себя причисляет, распадается, или когда вектор истории представляется ему опасным. Эксперименты показали, что люди готовы быть толерантнее к мигрантам не только когда считают их численность приемлемой, но и когда видят признаки успешной ассимиляции.

По утверждению психологов, люди постоянно задаются вопросами «Как много их среди нас?» и «Насколько они готовы стать такими, как мы?», но ответы становятся все более мрачными, если ситуация начинает выглядеть неконтролируемой. Именно страх распада морального порядка, а не личные обстоятельства, заставляют человека отвернуться от чужаков и тех, кто кажется ему опасным. Успех таких политических лидеров, как Дональд Трамп, лучше всего объясняется их способностью убедить американских избирателей в необратимом пересечении некоей черты. В свою очередь успех кампании по выходу Британии из ЕС можно объяснить согласием большинства британцев на протяжении нескольких лет со следующим утверждением: «За последнее время Британия изменилась до неузнаваемости. Иногда кажется, словно это другая страна, и мне это совсем не нравится».

В своей великой пьесе «Носорог» Эжен Ионеско показывает, как общество, охваченное ужасом перед носорогами, в одну ночь превращается в общество носорогов. Ионеско был склонен считать кризис либерализма и зарождение фашизма и коммунизма в предвоенной Европе следствием патологического конформизма, вызванного коллективным помешательством. Карен Стеннер, напротив, указывает на существование невидимых границ, очерчивающих моральный порядок, при нарушении которых толерантные граждане либеральных демократий превращаются в разгневанных приверженцев ультраправых взглядов. Показательно, что точнее всего предсказать позицию британцев о Брекзите позволяло их отношение к смертной казни. Требовавшие ее возврата с высокой долей вероятности поддерживали выход страны из ЕС.

Решающим следствием миграционного кризиса для европейской политики стала вызванная им моральная паника и ощущение потери контроля над ситуацией. Бесчисленные жесты поддержки и открытости к спасающимся от войн и преследований беженцам в Германии и Австрии 2015 года сменились неистовой тревогой, что тепло встреченные два года назад чужаки поставят под угрозу социальную модель и историческую культуру Европы и разрушат наши либеральные общества. В основе европейской моральной паники лежат страх перед исламским терроризмом и простая боязнь неизвестного. Как показал опрос, проведенный YouGov в январе 2017 года, 81 % французов, 68 % британцев и 60 % немцев ожидают крупной террористической атаки в своей стране в наступившем году[40]. Перспектива, в которой границы Европейского союза перманентно штурмуют беженцы и мигранты, разъедает веру европейцев в свою политическую систему.

Особую форму тревожности провоцирует и технологический прогресс. Ужас перед нашествием варваров дополняется страхом роботизации рабочих мест. В своем недавнем докладе эксперты в области исследований искусственного интеллекта прогнозируют, что тот «превзойдет человека в переводе иностранных языков к 2024 году, в написании школьных сочинений – к 2026 году, в вождении грузового транспорта – к 2027 году, в продажах – к 2031 году, в сочинении бестселлеров – к 2049 году и в проведении хирургических операций – к 2053 году». Ученые уверены, что шансы искусственного интеллекта превзойти человека в любой области в ближайшие 45 лет составляют 50 %. С той же вероятностью через 120 лет все человеческие профессии будут автоматизированы[41]. В грядущей технологической антиутопии не останется человеческих профессий. По результатам исследования, субсидированного британским правительством, в следующие 30 лет 43 % нынешних профессий в Европейском союзе будут автоматизированы.

Вопрос о том, как будет функционировать общество, в котором работа – привилегия, а не право или обязанность, далеко не праздный. Крупный бизнес-инкубатор Y Combinator уже объявил о запуске эксперимента по выплате безусловного базового дохода, в котором примут участие около сотни семей в Окленде, штат Калифорния. Компания будет в течение года выплачивать им от одной до двух тысяч долларов ежемесячно без каких-либо обязательств. Цель эксперимента – проверить, как люди обходятся со своим временем, когда не вынуждены зарабатывать на жизнь. Будущее без работы – серьезный интеллектуальный и экзистенциальный вызов. Как люди будут наполнять свою жизнь смыслом в посттрудовом обществе – вопрос не менее сложный, чем перспективы демократии в политическом мире постправды.

В демографической антиутопии перед людьми стоит не менее суровый выбор. Чтобы гарантировать себе процветание, европейцам необходимо открыть границы; но открытие границ ставит под угрозу культурное своеобразие. Европейцы могут закрыть границы, но тогда их ожидает резкое падение уровня жизни и будущее, в котором каждому придется работать до глубокой старости.

Миграционный раскол или столкновение солидарностей?

Миграционный кризис не только заставляет европейцев усомниться в своей политической модели, но раскалывает Европейский союз и возвращает разделение на Восточную и Западную Европу, преодоленное в 1989 году. Современная Европа испытывает не живописуемый Брюсселем недостаток солидарности, а, скорее, столкновение солидарностей – национальной, этнической и религиозной, вступающих в противоречие с нашим человеческим долгом. Полем борьбы солидарностей выступают не только сами общества, но и отношения между ними.

Беглого взгляда на опросы общественного мнения последнего десятилетия достаточно, чтобы заметить, как доверие к европейским институтам разнится на Западе и на Востоке. Западные европейцы, как правило, доверяют своим правительствам больше, чем Брюсселю, не скрывая, что готовы поддерживать его лишь до тех пор, пока их собственные правительства влияют на вектор европейского развития.

Иной логике следуют на Востоке. Большинство жителей здесь доверяют Брюсселю больше, чем национальному правительству. Надежда на брюссельских технократов связана с представлением об их большей компетентности и меньшей коррумпированности в сравнении с местными политиками. Миграционный кризис в корне изменил эту ситуацию. Немцы и шведы теперь не верят в способность своих правительств формулировать общую политику ЕС, тогда как восточные европейцы, продолжая сомневаться в профессионализме и честности национальных властей, стали доверять им больше, чем Брюсселю, поскольку их политические лидеры готовы отстаивать национальные интересы. Словом, миграция спровоцировала ренационализацию политики и реабилитировала деление на Запад и Восток, если оно вообще когда-либо исчезало.

Вопрос о том, исчезало ли деление на Восток и Запад, ставится вполне буквально в недавнем исследовании, показывающем, что немцы склонны больше преувеличивать расстояние между двумя городами, если один из них раньше находился в Западной Германии, а другой – в Восточной, чем если оба города находились в одной стране. И чем хуже респондент относится к объединению Германии, тем больше в его представлении это расстояние. Объединение Европы, таким образом, всегда было скорее мечтой, чем реальностью. Возвращение разделения на Восток и Запад больше, чем любые другие политические процессы, повышает риск полной или частичной дезинтеграции Европейского союза.

Все стоящие перед Европой вызовы так или иначе раскалывают ее. Кризис еврозоны разделяет Союз по оси Север/Юг. Брекзит оттеняет разрыв центра и периферии. Кризис на Украине разделяет Европу на «ястребов» и «голубей» в том, что касается отношений с Россией. Но именно разделение между Востоком и Западом, актуализированное миграционным кризисом, ставит под вопрос выживание Союза как такового.

Нехватка сочувствия у Восточной Европы

«Мне сложно понять, – признался однажды немецкий президент Йоахим Гаук, – как народы, раз пережившие политическое притеснение и познавшие чувство солидарности, могут не проявлять сочувствия к другому притесняемому народу»[42]. Почему жители Центральной Европы так отдалились от фундаментальных ценностей, лежащих в основе Европейского союза, и проявляют так мало сочувствия к страданиям других?

Возмущение Запада вызывает не готовность Восточной Европы строить заборы для защиты от беженцев, а ее убежденность в том, что «мы этим людям ничего не должны». Миграция провоцирует раскол и на Западе, где с каждой террористической атакой растет число противников политики открытых границ канцлера Меркель. Но если в Германии около 10 % населения приняли участие в волонтерских инициативах по помощи беженцам, то жители Восточной Европы (за исключением горстки несгибаемых либералов) остаются равнодушными к участи тех, кто просит убежища. Именно поэтому их политические лидеры обрушиваются с критикой на решение Брюсселя распределять беженцев между странами ЕС. Премьер-министр Словакии Роберт Фико заявил, что его страна готова принять только христиан (в Словакии нет мечетей, и из-за этого, по его словам, мусульмане будут чувствовать себя в ней неуютно). Лидер польской правящей партии «Право и справедливость» Ярослав Качиньский предостерегал, что принятие беженцев создаст угрозу для здоровья населения, так как мигранты могут принести с собой опасные болезни. Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан убежден, что моральный долг Европейского союза – не помочь мигрантам, а обеспечить общую безопасность. Продолжая гнуть свою линию, в октябре 2016 года Орбан организовал референдум, на котором более 98 % проголосовавших (явка составила 44 %, не достигнув минимальных 50 % для признания референдума действительным) высказались против размещения в Венгрии мигрантов.

Поразительно, что по вопросу о мигрантах католическая Польша ничем не отличается от православной Румынии, а экономически развитая Чехия не более приветлива, чем куда более бедная Болгария.

Неприязненное отношение Центральной Европы к беженцам выглядит особенно странным, если учесть три обстоятельства. Во-первых, на протяжении большей части XX века жители Центральной и Восточной Европы либо пытались эмигрировать сами, либо заботились об иммигрантах. Достаточно вспомнить, что в конце XIX – начале XX века большую тревогу вызывала «полонизация Запада», во многом схожая с сегодняшними опасениями немцев насчет ислама.

Во-вторых, на территории Центральной и Восточной Европы вообще очень немного беженцев. В 2015 году число беженцев, пересекших границу Словакии, составило вопиющие 169 человек, и только 8 из них пожелали остаться. (Плакат «Партии двухвостой собаки», группировки художников-пранкеров, призывает читателей задуматься над тем удивительным фактом, что вероятность увидеть НЛО для венгров выше, чем встретиться с мигрантами.)

В-третьих, и в этом заключается печальная ирония, Центральной Европе просто необходимы мигранты. Вследствие волны эмиграции начала 1990-х численность населения стран Восточной Европы резко сократилась, из-за чего возникли серьезные трудности с поддержанием систем социального обеспечения. После падения коммунистического режима из Польши эмигрировали 2,5 миллиона человек, 3,5 покинули Румынию, а население Литвы сократилось с 3,5 до 2,9 миллиона и продолжает сокращаться.

Почему же тогда жители Восточной Европы так враждебны к беженцам? Поведение Болгарии в этом плане вызывает особое недоумение. После трагедии Балканских войн и Первой мировой войны число беженцев, принятых Болгарией, составило четверть ее населения. При поддержке Лиги Наций болгары смогли обеспечить всех пищей и кровом. Болгария выглядела тогда, как сегодняшние Иордания и Ливан, и болгары справедливо гордятся тем, что в короткий срок смогли интегрировать так много людей.

Почему болгары пришли на помощь тогда и не готовы к этому сейчас? Ответ прост: 100 лет тому назад люди, ищущие убежища, были этническими болгарами. Болгары не считают, что солидарность, однажды проявленная к своему народу, должна распространяться на всех, кто бежит от войны и преследований. На деле гораздо больше болгар участвуют в нынешних добровольных «гражданских арестах» беженцев, нелегально пересекающих границу, чем в предоставлении им помощи. Миграционный кризис показал, что сами космополитические ценности, на которых выстроен Европейский союз, воспринимаются болгарами как опасные, тогда как для многих западных европейцев они лежат в основании новой европейской идентичности.

Враждебное отношение жителей Восточной Европы к беженцам может шокировать, но не должно удивлять. Оно уходит корнями в историю, демографию и запутанные парадоксы посткоммунистического перехода, будучи вместе с тем центральноевропейской версией народного бунта против глобализации.

В Центральной и Восточной Европе история играет важную роль, и очень часто исторический опыт страны вступает в противоречие с некоторыми чертами глобализации. Центральная Европа знает не только о преимуществах, но и об изнанке так называемого мультикультурализма лучше, чем кто-либо еще на континенте. Восточноевропейские государства и народы возникли в конце XIX – начале XX века практически одновременно. Характер взаимоотношений Западной Европы с миром за ее пределами был обусловлен наследием колониальных империй, тогда как центрально-европейские государства появились в результате распада европейских континентальных империй – Германии, Австро-Венгрии, России – и последующей этнической кристаллизации. Общая этническая мозаика Западной Европы в XIX веке была гармоничной – как пейзаж Каспара Давида Фридриха, тогда как восточноевропейская больше походила на экспрессионистское полотно Оскара Кокошки. Если до войны Польша была полиэтническим, многоконфессиональным обществом, больше трети населения которого составляли немцы, украинцы или евреи, то сегодня это одно из самых этнически гомогенных государств в мире, на 98 % состоящее из этнических поляков. Для многих из них возвращение этнического разнообразия означает возвращение тревожных межвоенных времен. В конце концов, именно уничтожение и изгнание евреев и немцев позволило Восточной Европе сформировать национальный средний класс. И хотя Европейский союз основан на французском представлении о нации (принадлежность которой определяется как верность институтам республики) и немецком представлении о государстве (мощные земельные правительства и относительно слабый федеральный центр), центральноевропейские государства устроены с точностью до наоборот: они сочетают французскую приверженность централизованному и всесильному государству с почерпнутой у немцев идеей о гражданстве как общем происхождении и единой культуре. По мнению французского политолога Жака Рупника, особое возмущение у жителей Центральной Европы вызвала критика их позиции в миграционном кризисе со стороны немцев. Ведь именно у них Центральная Европа позаимствовала идею нации как культурного единства в XIX веке.

Враждебность Центральной Европы к сегодняшним беженцам объясняется не только ее долгой историей, но и опытом посткоммунистической трансформации. На смену коммунизму и череде либеральных реформ пришел повсеместный цинизм. Центральная Европа опережает остальной мир по уровню недоверия по отношению к общественным институтам. Брехта больше не изучают в школе, но многие восточноевропейцы подписались бы под его словами, что для мира, в котором мы живем, «в человеке скуден подлости запас»[43]. Перед лицом угрозы наплыва мигрантов и экономической незащищенности многие жители Восточной Европы чувствуют, как тает их вера в то, что вступление в Европейский союз принесет им процветание и положит конец постоянными кризисам. Находясь в худшем положении, чем жители Западной Европы, они удивлены, что мир ждет от них внезапной гуманитарной солидарности. Будем откровенны – реакция восточноевропейцев на глобализацию немногим отличается от реакции белых сторонников Трампа из рабочего класса. И те, и другие считают себя всеми забытыми неудачниками.

Враждебное отношение Восточной Европы к беженцам и мигрантам объясняется также тем, что многие ее жители чувствуют себя обманутыми, когда европейские лидеры объявляют массовую миграцию выгодной для всех. В своей книге «Исход» оксфордский экономист Пол Коллиер показывает, что хотя миграция из бедных государств на Запад выгодна мигрантам и в целом способствует процветанию принимающих стран, в проигрыше могут оказаться их беднейшие слои, лишенные шансов на лучшее будущее для детей[44]. Отказ либералов обсуждать негативные следствия миграции вызвал шквал критики истеблишмента (особенно со стороны антимейнстримных медиа) во многих демократических режимах Европы.

Как ни странно, из всех факторов, определяющих реакцию восточноевропейцев на беженцев, обеспокоенность демографической ситуацией обсуждается меньше всего. Однако это принципиальный вопрос. Народы и страны Центральной и Восточной Европы еще не так давно демонстрировали досадную привычку исчезать. За последние 25 лет около 10 % болгар уехали из страны, чтобы работать и жить за рубежом. По подсчетам ООН, к 2050 году население Болгарии сократится на 27 %. Обеспокоенность «этническим вымиранием» свойственна всем небольшим нациям Восточной Европы. Для них наплыв мигрантов означает конец их истории, и расхожий аргумент о том, что стареющей Европе необходимы мигранты, лишь усугубляет чувство экзистенциальной меланхолии. Когда видишь по телевизору стариков, протестующих против размещения беженцев в их опустевших деревнях, где уже десятки лет не рождались дети, становится больно за всех: и за беженцев, и за этих старых одиноких людей, чей мир однажды был разрушен. Будет ли кому читать болгарскую поэзию через сто лет?

В политическом воображаемом испуганного большинства демократическое стало демографическим. Нация, подобно богу, защищает человечество от идеи смертности. После смерти мы надеемся жить в памяти нашей семьи и народа. Одинокий человек смертен иначе, чем принадлежащий к группе. Неудивительно поэтому, что демографическое воображение формирует враждебность не только к беженцам, но и к таким социальным новшествам, как однополые браки. Посткоммунистические общества, в большинстве своем секулярные, довольно толерантны в вопросах сексуальной жизни. Но для многих консерваторов однополые браки означают сокращение числа детей и дальнейший демографический спад. Для восточноевропейского народа в условиях низкой рождаемости и миграции поддержка гей-культуры равнозначна поддержке своего собственного исчезновения.

Требование стран Центральной Европы закрыть границы – это еще и запоздалая реакция на волну эмиграции начала 1990-х годов. В известном анекдоте трое болгар, одетых в японскую одежду и вооруженные мечами, идут по улицам Софии: «Кто вы и чего вы хотите?» – спрашивает удивленная толпа. «Мы – семеро самураев, и мы хотим сделать эту страну лучше». «Но почему вас только трое?» «Мы те, кто остались, все остальные уехали». По данным официальной статистики, в 2011 году 2,1 миллиона болгар жили в эмиграции. Это невероятно много для страны с населением немногим свыше 7 миллионов.

Открытие границ было лучшим и худшим из того, что могло случиться с болгарским обществом после падения Берлинской стены. «Я могу любить лишь то, что могу покинуть», – писал восточногерманский диссидент Вольф Бирман в 1970-х[45]. На протяжении полувека болгар заставляли любить страну, из которой они не могли уехать, и открытие границ было встречено с предсказуемым восторгом. Опрос общественного мнения, проведенный четверть века спустя после падения Берлинской стены, показал, что главным достижением посткоммунистической эпохи болгары считают открытие границ.

Массовая эмиграция людей в возрасте от 25 до 50 нанесла непоправимый вред экономике и политике страны. То, что началось в 1989 году как демократическая революция, обернулось демографической контрреволюцией. Международный валютный фонд подсчитал, что, если отток людей продолжится в сегодняшнем темпе, страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в период с 2015 по 2030 год потеряют около 9 % ожидаемого ВВП. Компании и предприниматели постоянно жалуются на недостаток квалифицированных работников. Системы здравоохранения Восточной Европы испытывают дефицит квалифицированных медсестер, предпочитающих получать на порядок больше, ухаживая за одной семьей в Лондоне, чем работать по специальности в местной больнице за низкую зарплату. Большинство лучших болгарских студентов даже не думают поступать в национальные университеты, лишая их талантов и амбиций. Болгары составляют второе по численности сообщество иностранных студентов в Германии, уступая лишь китайцам. И хотя большинство уезжающих планируют вернуться, действительно возвращаются немногие. Тем, кто уехал в юности, не хватает социальных связей и понимания местных реалий. Они с огорчением обнаруживают, что дома их ждут гораздо меньше, чем они рассчитывали. С глаз долой – из сердца вон. Популярность самой идеи «свалить» лишает возвращение привлекательности. Распространено искаженное представление, что возвращаются домой лишь неудачники.

Понять, почему в последние годы в правительстве Болгарии заседали не те люди, помогает проблема массовой эмиграции. Человек, решивший покинуть страну, вряд ли планирует добиваться в ней изменений. Он хочет изменить собственную жизнь, а не жизнь других. Массовые антиправительственные протесты, прокатившиеся по стране в 2013 году, прекрасно иллюстрируют парадокс открытых границ. Протестующие на улицах кричали: «Мы не хотим уезжать!» – хотя некоторые из них предпочли бы эмиграцию, поскольку переехать в Германию намного проще, чем приблизить к ней Болгарию. Есть лишь два способа эффективной борьбы с политическим и экономическим застоем, гласит известная болгарская шутка, – Терминал 1 и Терминал 2 (международного аэропорта Софии).

Главными бенефициарами открытия границ оказались отдельные талантливые эмигранты, плохие восточноевропейские политики и ксенофобские западноевропейские партии. Четверть века спустя многие жители Восточной Европы начали сомневаться в том, была ли политика открытых границ таким уж благом для их стран.

Неудавшаяся интеграция цыган также сказалась на отношении Восточной Европы к мигрантам. Восточноевропейцы боятся приезжих отчасти потому, что не верят в способность своих обществ и государств интегрировать тех «других», которые уже живут среди них. История цыган – одна из самых безнадежных в современной Европе.

Во многих восточноевропейских странах цыгане не просто не имеют работы, но лишены всяких шансов ее получить. Они рано бросают школу и не приобретают элементарных навыков, необходимых для конкуренции на рынке труда в XXI веке. В конце 2016 года Агентство ЕС по основным правам выпустило отчет о положении европейских цыган, основанный на тысячах личных интервью, проведенных в девяти странах со значительным цыганским населением[46]. В их число вошли страны Восточной и Юго-Восточной Европы, в том числе 6 стран из бывшего коммунистического блока. Здесь проживает бо́льшая часть шестимиллионного цыганского населения Европы. Исследование показало, что 80 % цыган живут за чертой бедности, треть – без водоснабжения и каждый десятый – без электричества. Уровень занятости составляет 34 % для мужчин и 16 % для женщин, две трети цыган в возрасте от 16 до 24 лет не работают и не учатся. Цыганские дети рано бросают школу, а если и учатся, то намного хуже остальных. Предыдущие исследования положения цыган в Европе показывали сходный уровень бедности, безработицы и низкого образования. Опросы общественного мнения, в том числе последний отчет Pew Global об отношении к меньшинствам в Европе, показывают, что к цыганам относятся хуже, чем к мусульманам, и гораздо хуже, чем к евреям[47]. Люди, живущие по соседству с цыганами (что, как правило, означает, что у них нет средств для переезда), с еще большей охотой обвиняют цыган в нежелании и неспособности интегрироваться.

Истории неудачной ассимиляции меньшинств складываются в общий нарратив. По данным Gallup, 60 % болгар не верят в возможность интегрировать цыган, большинство полагают, что любые стратегии интеграции обречены на провал. Цыгане живут среди нас, но не становятся такими, как мы. Именно неудавшаяся интеграция цыган внушает жителям Восточной Европы мысль, что их страны просто не способны интегрировать «других». Повсеместная конкуренция за рабочие места на Западе, которую болгарам составляют беженцы из Азии и с Ближнего Востока, также не располагает восточноевропейцев к открытости в вопросе интеграции. Напротив, антицыганские настроения в Центральной Европе отвращают большинство местного населения от риторики прав человека. Если в Западной Европе дебаты о правах человека воспринимаются как дебаты о «наших правах», то в Центральной Европе к ним относятся в первую очередь как к дебатам об «их правах». Правозащитников обвиняют в игнорировании проблем большинства и нездоровом соперничестве за статус жертвы.

Однако главной отличительной чертой Востока служит глубокое недоверие Центральной Европы к космополитическому взгляду на мир. У Восточной Европы нет колониального прошлого и чувства вины, как нет и общей судьбы, которая часто сопутствует колониальным отношениям. Сегодняшнее неприятие космополитизма, во многом напоминающее успехи кампаний по борьбе с ним в советской зоне влияния в Европе при Сталине, проявляется в росте электоральной поддержки нативистских политических лидеров. Их основное достоинство состоит в том, что им не интересен мир, они не говорят на иностранных языках, безразличны к другим культурам и избегают поездок в Брюссель. Польский министр иностранных дел Витольд Ващиковский выражает распространенную позицию, когда отрицает западноевропейский либерализм как «новую смесь рас и культур, мир, населенный велосипедистами и вегетарианцами, которые используют только возобновляемую энергию и борются против любых признаков религиозности». По его мнению, «для поляков важны традиции, историческое сознание, любовь к своей стране, вера в Бога и нормальные семейные отношения между мужчиной и женщиной»[48]. В первое десятилетие после окончания холодной войны Европа, и Европейский союз в частности, служила идеальной моделью либерализма. Восточноевропейское общество стремилось к нормальности Запада с его процветанием, цивилизованностью и экономическим преуспеванием. Три десятилетия спустя многие восточноевропейцы считают постмодернистскую Европу культурной аномалией.

Расхождение между Западной и Восточной Европой в вопросах мультикультурализма и миграции напоминает противоречия между космополитичными мегаполисами и провинцией внутри самих западных обществ, этими двумя питающими глубокое взаимное недоверие мирами. Характерно, что поколенческий разрыв, столь очевидный в вопросах толерантности или сексуальных меньшинств – молодые восточноевропейцы намного либеральнее своих родителей, – исчезает, когда речь заходит о миграции. В этом вопросе молодежь так же непримирима, как старшие поколения.

Австрийский еврей, писатель Йозеф Рот провел межвоенное время, путешествуя по Европе и общаясь с беженцами в холлах гранд-отелей. Для Рота эти отели были последними осколками старой Габсбургской империи, открыткой из ушедшей эпохи, местом, где он чувствовал себя как дома. Некоторые центральноевропейские интеллектуалы разделяют ротовскую ностальгию по космополитическому духу империи, но не простые граждане. Им намного комфортнее в своих этнических государствах, и они не доверяют тем, чье сердце принадлежит Парижу или Лондону, деньги – Нью-Йорку или Кипру, а лояльность – Брюсселю. Историк Тони Джадт описывает это так:

С момента своего появления центрально– и восточноевропейцы, чья идентичность, как правило, определялась через отрицание – не русские, не православные, не турки, не немцы, не венгры и т. д., – вынуждены были признать провинциальность государствообразующим фактором. Их элитам приходилось выбирать между космополитической приверженностью экстерриториальной единице или идее – Церкви, империи, коммунизму или, как сегодня, «Европе» – и сужающим горизонт национализмом и местными интересами[49].

Быть космополитом и одновременно «хорошим поляком», «хорошим чехом» или «хорошим болгарином» – невыполнимая задача. Показательно, что пока папа римский Франциск располагал у себя дома сирийских беженцев, католические епископы Венгрии и Польши поддерживали антимиграционную политику своих правительств.

Традиционное подозрение ко всему космополитическому и уверенность в неразрывной связи коммунизма с интернационализмом отчасти объясняет болезненную реакцию Центральной Европы на миграционный кризис.

Обсуждая различия в отношении к ценностям космополитизма на Востоке и на Западе, необходимо учитывать соответствующий опыт нацизма и коммунизма. Немецкое рвение в этом вопросе в какой-то мере обусловлено попыткой преодолеть ксенофобское наследие нацизма, тогда как антикосмополитизм Центральной Европы можно объяснить отвращением к навязанному коммунистами интернационализму. Эти странные отголоски позволяют понять, почему восстание против космополитичных элит принимает форму не только критики Брюсселя, но и антикоммунистических настроений, особенно в момент, когда большинство разделяет левые экономические и политические воззрения. (В Западной Европе 1968 год символизирует торжество ценностей космополитизма, тогда как на Востоке это символ возрождения национального духа.)

Поведение популистских правительств Центральной и Восточной Европы во многом напоминает взгляды и поведение второго поколения европейских мигрантов по отношению к своей новой стране. Первое поколение центральноевропейских лидеров в лице таких политиков, как Вацлав Гавел, поставили вхождение в Европейский союз во главу угла своей карьеры, пытаясь доказать, что центральноевропейцы могут быть бо`льшими европейцами, чем жители Запада. Однако новое поколение политиков воспринимает насаждение европейских норм и институтов как унижение и выстраивает свою легитимность вокруг идеи национальной идентичности в противовес Брюсселю.

Парадокс вызванного миграционным кризисом раскола между Востоком и Западом заключается в том, что на наших глазах происходит сближение позиций, и дружелюбно настроенные к беженцам немцы начинают походить на ксенофобских венгров. Более того, тот факт, что еще год назад многие немцы лично приветствовали беженцев, сегодня как будто дает им моральное право протестовать против чужаков в своей стране. Но сближение мнений не делает Европу более сплоченной. Его парадокс в том, что ренационализация политики делает восточноевропейцев бо́льшими чужаками в Западной Европе, чем когда-либо прежде. В Британии после Брекзита случаи агрессии по отношению к выходцам из Восточной Европы участились в разы. Растущая враждебность к жителям других европейских стран встречается во всех частях континента, что подтверждает история знакомого мне владельца ресторана в Вене. Серб по происхождению, он был возмущен наплывом беженцев с Ближнего Востока и высмеивал приветствующих их австрийцев за наивность. Но когда отношение австрийцев изменилось, он с растерянностью обнаружил, что многие местные перестали к нему ходить только потому, что слышали, как он говорил на сербском.

Миграционный кризис имеет решающее значение при оценке шансов Европейского союза на выживание, поскольку он одновременно укрепляет национальную солидарность и сводит на нет шансы на конституционный патриотизм в Союзе как едином целом. Таким образом, кризис представляет собой поворотный момент в политической динамике европейского проекта. Он отмечает момент, когда требование демократии в Европе трансформировалось в призыв защитить свое политическое сообщество, а значит, исключать, нежели принимать и приобщать. Он также запустил процесс, в ходе которого европейский проект перестал казаться воплощением либерального универсализма и превратился в печальный образ закрытости и глухой обороны.

Глава 2

Они, народ

Британский историк, один из ведущих европейских интеллектуалов Тимоти Гартон Эш пишет:

Если бы в январе 2005 года я погрузился в летаргический сон, на этот временный покой я отправился бы счастливым европейцем. С расширением Европейского союза мечта 1989 года о «возвращении в Европу», разделяемая многими моими друзьями в Центральной Европе, становилась реальностью. Страны – члены ЕС пришли к согласию в отношении конституционного договора, условно называемого Европейской конституцией… Поразительно было путешествовать из конца в конец континента без каких-либо ограничений, без пограничного контроля в расширяющейся шенгенской зоне и с единой валютой в кармане.

Мадрид, Варшава, Афины, Лиссабон и Дублин казались залитыми солнцем, как бывает, когда в старинных темных дворцах вдруг открывают все окна. Периферия Европы сближалась с историческим ядром континента вокруг Германии, Бенилюкса, Франции и северной Италии. Молодые испанцы, греки, поляки и португальцы с оптимизмом говорили о новых возможностях, предлагаемых им «Европой». Даже известная своим евроскептицизмом Британия приветствовала свое европейское будущее под лидерством премьер-министра Тони Блэра. Затем произошла откровенно проевропейская «оранжевая революция» на Украине…

Пробудившись от сна в январе 2017 года, я бы мгновенно вновь упал замертво от потрясения. Потому что сегодня я повсюду вижу кризис и дезинтеграцию: еврозона хронически неэффективна, залитые солнцем Афины погружены в нищету, молодые испанцы с докторскими степенями вынуждены обслуживать посетителей кафе в Лондоне и Берлине, дети моих португальских друзей ищут работу в Бразилии и Анголе, а периферия Европы отходит от центра все дальше. Европейской конституции не существует, потому что она была отвергнута на референдумах во Франции и Нидерландах в 2005 году… И из-за Брекзита я могу лишиться своего европейского гражданства к тридцатой годовщине 1989 года[50]. Так сегодня чувствуют себя европейцы, поддерживающие ЕС.

В Европе XX века недемократические империи распались под демократическим давлением собственных подданных. Империи были разрушены демократами; либералы пытались их сохранить и реформировать. В 1848 году в империи Габсбургов либералы и националисты были союзниками в борьбе против общего противника в лице авторитарного (но этнически не специфичного) центра. К 1918 году они стали заклятыми врагами.

В 1848 году и демократы (в большинстве своем также националисты), и либералы соглашались в том, что решения должен принимать народ. В 1918 году либералы с тревогой смотрели в будущее народной демократии, а демократам претила идея правления неизбираемых либеральных элит. Битва между космополитичными либералами и национал-демократами окончилась победой националистов и гибелью Австро-Венгерской империи.

В противовес Габсбургской монархии Европейский союз – это «демократическая империя», добровольная квазифедерация демократических государств, в которых гарантированы права и свободы граждан, а вступить могут только демократии. Несмотря на это различие, вопрос о демократии вновь оказался яблоком раздора в Европе. Если во времена Габсбургов массы были очарованы демократией, то граждане современного Европейского союза свободны от иллюзий. Общее настроение, господствующее в нынешней Европе, можно описать так: «Одна из причин, по которой многие сомневаются в демократии, состоит в том, что эти сомнения обоснованны». В 2012 году опрос «Будущее Европы» показал, что только треть европейцев считают свои голоса весомыми на уровне ЕС, и ничтожные 18 % итальянцев и 15 % греков полагают, что их голоса имеют значение в их собственных странах[51].

По результатам недавнего опроса, парадоксальный эффект глобального распространения демократии за последние полвека заключается в том, что граждане многих предположительно устойчивых демократий в Северной Америке и Западной Европе стали сильнее сомневаться в своих политических лидерах[52]. Но это еще не всё. Они стали циничнее по отношению к ценности демократии как политической системы, реже верят, что могут повлиять на государственную политику, и с большей готовностью поддержат авторитарную альтернативу. Исследование показало также, что «молодое поколение меньше верит в ценность демократии» и «с меньшей вероятностью будет политически активно»[53].

C современных бескомпромиссных позиций кажется очевидным, что политический союз, способный поддерживать евро при помощи единой фискальной политики, не может существовать в условиях полной демократии во всех странах-членах. Жители это просто не поддержат. Отказ от общей валюты, скорее всего, приведет к фрагментации Союза, что, в свою очередь, может привести к расцвету авторитаризма на периферии Европы. Перспективы «более прочного союза» и «более глубокой демократии» особенно плохо сочетаются друг с другом сегодня.

Призрак популизма

В июне 2006 года, когда словак Роберт Фико получил большинство голосов на выборах и сформировал коалиционное правительство совместно с крайне националистической Словацкой национальной партией, возглавляемой Яном Слотой, конституционный суд объявил, что один из жителей потребовал отменить результаты голосования. Заявитель был уверен, что республика не смогла сформировать «нормальную» избирательную систему и потому нарушила закрепленное конституцией право граждан на разумное управление. По его мнению, выборная система, способная привести к победе разношерстной коалиции наподобие нового словацкого правительства не может быть «нормальной».

В этом аргументе есть смысл. Право на разумное управление может вступать в противоречие с правом голоса. Именно это всегда смущало либералов в демократии. Те, кому знакомы работы влиятельного французского либерального историка XIX века Франсуа Гизо, могут подумать, что он перевоплотился в фигуре одинокого словацкого гражданина, призывающего конституционный суд к ответу. Возможные пагубные последствия демократического правления для Европы – известный предмет тревог многих европейских либералов. Их главный аргумент был изложен Джорджем Оруэллом: «Общественное мнение по своей природе не более мудро, чем люди добры»[54].

Наглядным проявлением сегодняшних страхов служит реакция европейских лидеров на главную жертву финансового кризиса: Грецию. Годами поддерживавшая неконкурентоспособную экономику, в которой высокий уровень социальных расходов уживался с чудовищной коррупцией, Греция переживала настоящую катастрофу. Просто стихийное бедствие. В предшествующее кризису десятилетие зарплаты в ЕС выросли в среднем на 30 %, в Греции же они взлетели на 85 %. В государственном секторе дела обстояли еще хуже: 40 %-й рост зарплат в среднем по Европе и оглушительные 117 % в Греции. К лету 2011 года единственной надеждой страны избежать банкротства и остаться в еврозоне был ЕС. Но платой за помощь Европейского союза была затратная – в политическом и человеческом смысле – программа мер жесткой экономии. 31 октября 2011 года премьер-министр Греции Георгиос Папандреу объявил референдум по вопросу о принятии антикризисного плана, разработанного ЕС, Европейским центральным банком и Международным валютным фондом. Он попросил своих сограждан поддержать предлагаемую кредиторами реформу. Такова была цена за то, чтобы остаться в еврозоне.

Но референдум так и не состоялся. После резкой критики со стороны Берлина и Брюсселя греческое правительство отказалось от идеи референдума и перенесло голосование в парламент. Перед нами яркий пример «фрустрированной демократии». Западноевропейские лидеры были уверены, что простые греки не должны иметь права голоса, когда от принятого решения зависит судьба валюты, общей для всех стран еврозоны. Выражаясь проще, мысль о том, что должники будут решать, устраивают ли их поставленные кредиторами условия, казалась многим абсурдной. Неудивительно, что социалистическая партия Папандреу проиграла на следующих выборах и недолго продержалась на политической карте Греции. Разделение Европы на должников и кредиторов стало одним из самых горьких последствий кризиса евро.

Несколько лет спустя идея референдума возникла в Греции повторно с подачи Алексиса Ципраса и его крайне левой партии СИРИЗА. На этот раз перед нами пример «оскопленной демократии». Голосование состоялось 5 июля 2015 года, и подавляющим большинством голосов (как и рассчитывало правительство Ципраса) отвергло новый, третий по счету, план реформ, разработанный так называемой тройкой: МВФ, Европейским центральным банком и Европейской комиссией. Но героическое сопротивление кредиторам продолжалось не больше недели. К следующему понедельнику Ципрас проглотил гораздо более жесткую программу, согласившись на проведение политики, которую еще вчера называл «преступной».

Временное разрешение греческого кризиса демонстрирует один принципиальный момент. Чтобы единая европейская валюта могла выжить, жители стран-должников должны отказаться от права влиять на экономическую политику, несмотря на возможность менять правительство. Тем самым кризис позволил укрепиться действующей формуле управления ЕС, а именно – политические стратегии без политиков в Брюсселе и политики без политических стратегий на национальном уровне. В свете описанных событий очевидно, что Ципрас и его министр финансов Янис Варуфакис боролись не столько с антикризисной политикой кредиторов, сколько с бременем ответственности за нее. Греческое социальное государство оказалось в крайне тяжелом положении. Правительство страны не способно было перераспределить богатства и вместо этого отчаянно пыталось перераспределить вину.

Восстание Афин поставило европейских политиков перед суровым выбором. Они могли либо позволить Греции объявить дефолт и тем самым подвергнуть риску общую валюту, разрушить греческую экономику и дать всем понять, что в политическом союзе должников и кредиторов нет места солидарности. Либо они могли спасти Грецию на условиях Ципраса и показать, что политический шантаж эффективен, воодушевив популистские партии на всем континенте.

Столкнувшись с этой дилеммой, европейские лидеры нашли третью возможность: спасти Грецию на таких чудовищных условиях, что ни одно популистское правительство не посмеет последовать ее примеру. Ципрас сегодня – живое подтверждение тому, что экономической политике Европейского союза нет альтернативы.

Соглашение произвело мгновенный и ожидаемый эффект: рынки успокоились, греки были раздавлены, немцы остались при своем скептицизме. Но способствует ли победа экономического благоразумия над волей избирателей долговечности Союза? Вопрос куда менее очевидный.

«Демократия» в Европе для многих вскоре стала синонимом политического бессилия граждан. Вместо славы общеевропейского дома Брюссель олицетворяет собой безграничную власть рынков и губительную силу глобализации.

Если греки были раздавлены поражением в борьбе с диктатом рынка, то итальянцы его приветствовали. Последним действием Сильвио Берлускони на посту итальянского премьер-министра осенью 2011 года стал его триумфальный проезд через толпу протестующих, выкрикивающих ему «Шут!» и «Позор!».

Когда 75-летний олигарх и медиамагнат встречался с президентом Италии для обсуждения условий своей отставки, за окном президентского дворца бушевала толпа. Улица пульсировала скандирующими манифестантами, которые размахивали итальянскими флагами и откупоривали бутылки с шампанским. На одной ее стороне люди пели Hallelujah Леонарда Коэна под аккомпанемент импровизированного оркестра, на другой отплясывали летку-енку. Машины сигналили, прохожие подпевали. Казалось, на наших глазах вершилась революция.

Но все было далеко не так. Уход Берлускони едва ли был классическим триумфом «власти народа», скорее, торжеством власти финансовых рынков. Не воля избирателей отстранила от власти коррумпированную и неэффективную клику Берлускони; сигнал к его отставке поступил одновременно с финансовых рынков, с бюрократических командных высот Брюсселя и от руководства Европейского центрального банка во Франкфурте. Они же выбрали на его место бывшего европейского комиссара, технократа (и поэтому не «политика») Марио Монти. Люди на улицах Рима имели все причины торжествовать, но были совершенно бессильны. Хотя Берлускони и ушел, в переживающей кризис Италии избиратель больше не был главным действующим лицом. Народное празднование отставки Берлускони напоминает энтузиазм, с которым итальянцы приветствовали победоносное шествие наполеоновской армии в 1796 году. Люди на улицах были не действующей силой истории, а лишь ее наблюдателями.

В случае Греции Брюссель стал символом высокомерной элиты, перекладывающей издержки кризиса на хрупкие плечи беззащитных греческих граждан. Для Италии, пусть и ненадолго, Брюссель был единственной надеждой сместить непопулярного премьер-министра и снести выстроенный им олигархический режим. В основе ослабления легитимности Европейского союза лежит утрата Брюсселем роли союзника народа в борьбе с коррумпированными национальными элитами на фоне углубления кризиса. Итальянцы начали связывать свои надежды на лучшее будущее с партиями популистов и евроскептиков вроде «Движения пяти звезд» Беппе Грилло. Подобно тому как итальянский национализм, вдохновленный Великой французской революцией, обернулся против Наполеона, итальянцы, праздновавшие в 2011 году отставку правительства Берлускони, сегодня отдают свои голоса за партии, выступающие против ЕС.

В своей книге «Парадокс глобализации» гарвардский политэкономист Дэни Родрик предлагает три способа разрешить противоречие между национальными демократиями и глобализацией[55].

Мы можем ограничить демократию для повышения конкурентоспособности на международных рынках. Мы можем ограничить глобализацию в надежде выстроить демократическую легитимность в своем государстве. Или мы можем глобализировать демократию ценой национального суверенитета. Чего мы не можем, утверждает Родрик, так это одновременно иметь гиперглобализацию, демократию и самоопределение. Однако именно их добивается большинство государств. Они хотят дать людям право голоса, но не готовы мириться с тем, чтобы эти голоса санкционировали популистскую повестку. Они стремятся снизить затраты на рабочую силу и игнорировать социальные протесты, но избегают вступать на скользкую дорожку публичного одобрения авторитарной «сильной руки». Им нравится свободная торговля и взаимозависимость, но они хотят быть уверены, что в случае необходимости (наподобие текущего кризиса) смогут вернуть национальную экономику под контроль. Вместо того чтобы выбирать между суверенной демократией, глобализированной демократией и открытым к глобализации авторитаризмом, политические элиты пытаются переопределить демократию и суверенитет в надежде добиться невозможного. Результат предсказуем: вы имеете демократию без выбора, суверенитет без смысла и глобализацию без легитимности.

То, что еще недавно было соревнованием между двумя различными формами правления – демократией и авторитаризмом, – в ходе мирового финансового кризиса переросло в состязание двух различных форм утверждения: «У этой политики нет альтернативы». В демократической Европе «отсутствие альтернативы» политике жесткой экономии стало мантрой: безусловно, избиратели могут сменить правительство, но они не в силах изменить экономическую политику. Придавая многим макроэкономическим решениям (дефициты бюджета, уровни внешней задолженности и т. п.) статус конституционных, Брюссель де-факто выводит их за пределы электоральной политики.

В России и Китае дискурс безальтернативности означает невозможность сменить нынешнее руководство. Правящая элита этих стран может более свободно экспериментировать с различными экономическими стратегиями, но оспорить ее власть нельзя. Людям не позволено выбирать «неправильных» лидеров, поэтому выборы либо контролируют и фальсифицируют, либо отменяют во благо «эффективного управления».

Чтобы оценить роль демократии в нынешнем европейском кризисе, необходимо признать, что общественные настроения движимы не демократическими устремлениями, но демократическим замешательством. Это своеобразная ловушка для аналитиков европейского политического кризиса. С одной стороны, что было верно для монархии более века назад (замечание Уолтера Бэджета о том, что «это ясная форма правления, [поскольку] бо́льшая часть человечества ее понимает, и вряд ли где-либо на земле понимают другую»)[56], верно и для современной демократии. С другой, растут опасения, что демократия просто не работает.

Чтобы оценить, насколько недовольство демократией (часто принимающее форму требования другой демократии) может повлиять на шансы Европейского союза уцелеть, необходимо разобраться с тремя парадоксами. Во-первых, почему избиратели в Центральной Европе, придерживающиеся, судя по опросам, самых проевропейских взглядов на континенте, готовы наделить властью антиевропейские партии, которые выражают открытое недоверие независимым институтам, таким как суды, центральные банки и медиа? Назовем это «центральноевропейским парадоксом». Во-вторых, почему политическая мобилизация западноевропейской молодежи, которая, по результатам опросов, намного более либеральна и открыта в сравнении со старшим поколением, не привела к появлению всеевропейского популистского движения сторонников ЕС? Назовем это «западноевропейским парадоксом». И наконец, почему европейцы так недовольны брюссельской элитой, самой меритократической в Европе? Назовем это «брюссельским парадоксом».

Центральноевропейский парадокс

В последние десять лет в европейской интеграции видели главную гарантию необратимости демократических изменений в бывших коммунистических странах Центральной Европы. Подобно европейскому социальному государству, обеспечивавшему защиту самых уязвимых членов общества, считалось, Европейский союз является «страховочной сеткой» для новых демократий с Востока. ЕС разработал институциональные механизмы общественного участия и политику кнута и пряника, призванные не допустить антидемократического реванша в новых странах-членах. Однако эта большая надежда не оправдалась. Победа Виктора Орбана на выборах в Венгрии и Ярослава Качиньского в Польше наряду с «нелиберальным поворотом» в большинстве центральноевропейских стран вынудил многих наблюдателей пересмотреть свой взгляд на «эффект Брюсселя» в процессе демократической консолидации Центральной Европы.

По мнению политологов Джеймса Доусона и Шона Хэнли, сочетание процессов демократизации и европейской интеграции способствовало возникновению на Востоке неустойчивых демократий с политическими элитами, в полной мере не разделяющими либеральные ценности[57]. Еще более важными оказались последствия, связанные с ролью Европейского союза как «страховочной сетки», которая смягчала риски (удерживая страны от непродуманной политики), но одновременно побуждала избирателей поддерживать безответственные партии и политиков, чтобы поделиться своим разочарованием и возмущением. С какой стати полякам бояться кого-то наподобие Качиньского, если они знают, что Брюссель не позволит ему зайти слишком далеко? Парадоксальным образом отождествление европеизации и демократизации превратило Центральную Европу в образцово-показательный случай демократического нелиберализма (illiberalism). Как пророчески выразился венгерский премьер-министр Виктор Орбан, «демократия не всегда либеральна. Если некая форма правления не является либеральной, это еще не значит, что перед нами не демократия». Более того, «можно – и нужно – предположить, что общества, основанные на либеральных принципах организации государства, в ближайшем будущем вряд ли сумеют сохранить глобальную конкурентоспособность. Скорее всего, их ожидает регресс, если только они не пойдут на радикальные реформы»[58]. Скатывание Центральной Европы к нелиберализму, таким образом, не было случайным. Это был выбор, понять который можно, лишь уяснив, что так тревожит жителей Центральной Европы в либеральной демократии.

«Поворот к популизму» в разных странах происходил по-разному, но общие черты все же можно выделить. Рост популистских настроений свидетельствует о возвращении политической поляризации и более конфронтационного стиля политики. Возвращается и более персонифицированная политика, огромную роль в которой играют политические лидеры, а к институтам зачастую относятся с недоверием. Деление на левых и правых сменилось конфликтом между интернационалистами и нативистами, а спровоцированные им вспышки страха сопровождают опасное расхождение демократии и либерализма. Но ключевая черта популизма состоит не во враждебности к элитам, а в неприятии плюрализма. Как пишет Ян-Вернер Мюллер в работе «Что такое популизм?», «популисты утверждают, что по-настоящему народ представляют только они… Такая апелляция к исключительному представительству носит не эмпирический характер, а отчетливо моральный»[59]. Популисты не настаивают, что за ними стоят все поляки, все французы или все венгры, – они убеждены, что за ними все «настоящие поляки», «настоящие французы» и «настоящие венгры». Успех популистских партий на выборах превращает демократию из инструмента включения в инструмент исключения.

Новое популистское большинство воспринимает выборы не как возможность предпочесть определенную политику другим, но как акт восстания против привилегированных меньшинств, в случае Европы – против элит и главных коллективных «других», мигрантов. В риторике популистских партий элиты и мигранты – сиамские близнецы: они не такие, как «мы», они воруют и грабят честное население, они не платят положенные налоги и совершенно равнодушны или враждебны к местным традициям.

Несмотря на глубокое общественное недоверие к политикам, люди демонстрируют поразительную готовность выбирать партии, стремящиеся снять любые ограничения с государственной власти. Эта загадка поможет нам найти ключ к центральноевропейскому парадоксу.

Решение популистских правительств Венгрии и Польши взять под контроль конституционные суды, ограничить независимость центральных банков, объявить войну свободным медиа и организациям гражданского общества должно стать тревожным звонком для тех, кто не доверяет своим политикам. Однако вопреки ожиданиям, подавляющее большинство венгров и заметное число поляков не были обеспокоены решениями своих правительств сконцентрировать серьезные полномочия в руках исполнительной власти. Каким образом идея разделения властей утратила свою привлекательность? Связано ли это с тем, что люди не видят отличий свободной прессы и независимых судов от медиахолдингов, которые они винят в пренебрежении правдой, и судей, которых они считают коррумпированными и неэффективными? Возможно ли, что в глазах общественности разделение властей выглядит очередным трюком в интересах элит, а не средством обеспечить их подотчетность?

Главное преимущество либеральной демократии в том, что она защищает не только права собственности и претензии политического большинства на управление, но и права меньшинств, гарантируя, что проигравшие на выборах сегодня смогут вернуться и вновь принять участие в борьбе за власть завтра без необходимости бежать или скрываться, пока их собственность присваивают победители. Редко обсуждаемая обратная сторона такого устройства – невозможность полного и окончательного триумфа победителей. В додемократические времена, то есть бо́льшую часть человеческой истории, споры не решались путем мирного обсуждения и упорядоченного процесса передачи власти. Вместо этого побеждал сильнейший. Потерпевшие поражение от завоевателей или в гражданской войне сдавались на милость победителей, обращавшихся с поверженными врагами как им вздумается. В либеральных демократиях «завоеватели» лишены такого удовольствия. Парадокс либеральной демократии состоит в том, что хотя граждане в ней пользуются большей свободой, они ощущают себя бессильными. Требование реальной победы – ключевой элемент привлекательности популистских партий. «Наша страна в большой беде, – неоднократно повторял Дональд Трамп в ходе своей предвыборной кампании. – Мы больше не побеждаем. Раньше у нас были победы, но теперь это в прошлом. Когда мы в последний раз брали верх, скажем, в торговом соглашении с Китаем?»[60]

Секрет успеха популистских партий – в обещании безоговорочной победы. Они привлекают тех, кому разделение властей (пожалуй, любимый принцип либералов) кажется не способом сохранять подотчетность властей предержащих, но средством избежать ими выполнения своих предвыборных обещаний. Правящие популисты предпринимают постоянные попытки ликвидировать систему сдержек и противовесов и получить контроль над такими независимыми институтами, как суды, центральные банки, СМИ и организации гражданского общества.

Популистские и радикальные партии – не просто партии, это конституционные движения. Они обещают избирателям то, чего не может дать либеральная демократия: ощущение победы, когда большинство – не только политическое, но и этническое, и религиозное – может делать что ему вздумается.

Расцвет этих партий служит симптомом взрывного роста встревоженного большинства как действующей силы европейской политики. В потере контроля над собственной жизнью, реальной или воображаемой, они видят заговор между космополитически настроенными элитами и иммигрантами с племенным сознанием. Они винят либеральные идеи и институты в ослаблении национальной воли и подрыве национального единства. Компромисс кажется им мягкотелостью, а решимость и рвение – свидетельством правоты.

Больше всего встревоженное большинство возмущает то, что, хотя оно считает себя предназначенным стоять у власти (в конце концов, оно многочисленно), последнее слово всегда остается за кем-то другим. Поэтому в своей фрустрации оно готово винить разделение властей и другие неудобные принципы либеральной демократии и поддерживать партии вроде «Права и справедливости» в Польше или «Фидес» в Венгрии, которые с этими принципами борются.

Восстают популисты не только против институтов либеральной демократии, но против самого взгляда на политику как рациональное согласование интересов. Умножение числа теорий заговора и растущее недоверие по отношению к мейнстримным медиа, претендующим на «честное и взвешенное» изложение, точнее всего характеризуют сегодняшний популизм в Центральной Европе. Многие аналитики предпочитают объяснять этот феномен радикальными изменениями в технологиях коммуникации и винить социальные сети в распространении культуры недоверия. Но «эффектом „Фейсбука“» всего не объяснишь.

В 2007 году, когда первое правительство «Права и справедливости», возглавляемое Ярославом Качиньским, потеряло власть, легендарный польский режиссер Анджей Вайда выпустил свой эпический фильм «Катынь». На протяжении двух часов в нем рассказывается история тысяч польских военнопленных, в основном военнослужащих и представителей интеллигенции, убитых в 1940 году в Катынском лесу по приказу Сталина. Фильм повествует о двух преступлениях: казни польских патриотов в лесу под Смоленском и последующем сокрытии правды.

Официальная версия трагедии, распространявшаяся коммунистическим правительством послевоенной Польши, возлагала вину за казни на нацистов. Не все поляки готовы были мириться с этой ложью. Один из главных персонажей фильма, Агнешка, пытается поставить на могиле своего брата мраморное надгробие с подлинной датой его смерти, 1940 годом, в качестве доказательства того, что только контролировавший территорию Советский Союз мог быть ответственным за его убийство. Преследуемая за распространение теории заговора, она знает, что говорит правду.

Вернувшись в кресло премьер-министра в качестве председателя вновь правящей партии «Право и справедливость», в декабре 2015 года Качиньский объявил, что планирует установить в президентском дворце в Варшаве мемориальную табличку в память о своем погибшем брате. Вполне вероятно, он видел себя наследником Агнешки и всех тех, кто отказывался верить в ложь коммунистов. Брат Ярослава Качиньского, президент Польши Лех Качиньский, погиб вместе с 95 членами польской элиты, когда его самолет заходил на посадку в военный аэропорт Смоленска в западной части России. (По стечению обстоятельств целью визита была церемония, посвященная 70-й годовщине трагедии в Катыни.) С момента катастрофы Ярослав Качиньский потратил много времени и сил на попытки доказать, что это был не несчастный случай, а спланированное русскими преступление, и что находившаяся в тот момент у власти партия «Гражданская платформа» по политическим или геополитическим причинам скрывала правду.

Параллели между двумя описанными мемориалами – Агнешки и Качиньского – очевидны. Но аналогию провести сложнее. Открытие советских архивов в 1990-е годы не оставило сомнений в том, что в 1940 году именно русские убили около 22 тысяч поляков (точное число жертв до сих пор не установлено). Однако события 10 апреля 2010 года, когда польский самолет разбился в Смоленске, реконструировать намного сложнее. Тем не менее нет абсолютно никаких убедительных доказательств того, что катастрофа была скоординирована русскими или что русские диспетчеры могут быть к ней причастны. В фильме Вайды Агнешка пытается воздвигнуть монумент правде. Качиньский добивается совершенно иного: он хочет воздать дань теории заговора.

Борьба Качиньского за правду в истории под Смоленском и прославление наследия его брата определяла политическую стратегию «Права и справедливости» на протяжении последних пяти лет. Качиньский часто лично присутствовал на маршах памяти, проходящих в Варшаве 10-го числа каждого месяца, используя их как инструмент мобилизации партийной поддержки. Со своей стороны, поляки продемонстрировали удивительную внушаемость. Если пять лет назад большинство из них отвергали версию Качиньского и даже одобряли реакцию России на трагедию, то сегодня каждый третий винит Москву. По результатам опроса 2016 года, вера в скрываемую правду о смоленской трагедии являлась наиболее точным предсказывающим фактором поддержки Качиньского.

Поляки не единственные, кто верит в правительственный заговор вопреки отсутствию доказательств. Согласно опросам, от 50 до 75 % жителей стран Ближнего Востока сомневаются в том, что угнанным 11 сентября 2001 года самолетом управляли арабы; четверо из десяти россиян полагают, что американцы фальсифицировали высадку на Луну, а половина американцев убеждены, что их правительство, скорее всего, скрывает правду о том, кто стоял за атаками на Всемирный торговый центр[61]. Теории и теоретики заговора всегда расцветали там, где дело касалось загадочных обстоятельств смерти и влиятельных людей. Как отмечают исследователи, теории заговора наиболее популярны в периоды крупных социальных изменений, поскольку отражают желание упорядочить сложную и запутанную окружающую действительность. Десятки докладов[62], «доказывающих», что cмоленская катастрофа не была случайностью – классический пример: снабженные множеством примечаний, словно докторская диссертация, и построенные из головокружительных обобщений («когда руководитель государства гибнет в авиакатастрофе… факт диверсии не подлежит сомнению»)[63] и мельчайших деталей (10 тысяч мелких осколков[64], найденных в зоне крушения, как доказательство взрыва).

Из событий в современной Польше можно сделать еще один вывод: иногда общая вера в теорию заговора может занимать место, принадлежавшее прежде религии, этничности или четко сформулированной идеологии. Она может служить маркером политической идентичности. Вот почему смоленский заговор стал квазиидеологией партии «Право и справедливость». «Гипотеза об убийстве» способствовала консолидации некоторого «мы»: мы – те, кто не верит в ложь правительства, мы – те, кто знает, как мир устроен на самом деле, мы – те, кто винит либеральные элиты в предательстве заветов революции 1989 года. Смоленский заговор сыграл важнейшую роль в возвращении Качиньского к власти, поскольку дал выход глубокому недоверию поляков по отношению к любой официальной версии событий и наложился на их представление о самих себе как о жертвах истории. Но расцвет теорий заговора указывает на еще одну слабую сторону европейских демократий – их неумение выстраивать политические идентичности.

Десять лет назад британское агентство YouGov, занимающееся изучением общественного мнения, провело сравнительное исследование группы политически активных граждан и молодых людей сходного социального профиля, участвовавших в реалити-шоу «Большой брат»[65]. Тревожные итоги состояли в том, что британские граждане ощущали себя лучше представленными в доме «Большого брата». Им было проще идентифицировать себя с обсуждаемыми героями и идеями. Он казался им более открытым, прозрачным и представляющим людей вроде них самих. Формат реалити-шоу возвращал им чувство собственной значимости – той, которую должны сообщать, но почему-то не сообщают демократические выборы. Политические идентичности, конструируемые популистскими партиями, в действительности мало чем отличаются от тех, что формируются реалити-шоу. И те, и другие в первую очередь – про подтверждение сходного видения мира, и лишь потом – про репрезентацию интересов.

Популистский поворот в Европейском союзе, таким образом, можно рассматривать как реванш более узких и локальных, но культурно более глубоких идентичностей внутри отдельных стран-членов. Как следствие, европейская политика дрейфует в сторону более закрытого и, возможно, менее либерального понимания политического сообщества. Лежавшее в ее основе со времен Французской революции четкое разделение на левых и правых все больше размывается. В результате подъема правого популизма, не принимавшего таких форм с 1920–1930-х годов, рабочие классы оказались беззащитны перед неприкрыто антилиберальной риторикой. Встревоженное большинство, которому есть что терять и которое поэтому живет в постоянном страхе, стало главной действующей силой в европейской политике. Складывающийся нелиберальный политический консенсус не ограничивается правым радикализмом, он трансформирует весь европейский политический процесс. Угрозу Европе несут не заявления экстремистов; реальная опасность заключается в молчании мейнстримных политических лидеров – прежде всего о разнообразии, которое идет Европе на пользу.

Нынешнее встревоженное большинство искренне обеспокоено тем, что оказалось вытеснено на обочину глобализации. Способствовавшая росту среднего класса во многих странах за пределами развитого мира, глобализация подтачивает экономические и политические основания среднего класса послевоенной Европы. Тем самым новый популизм представляет интересы не сегодняшних проигравших, но тех, кто рискует оказаться ими завтра.

Подъем нелиберализма в традиционно еврооптимистической Центральной Европе должен помочь нам понять, что проевропейское большинство в подавляющем числе стран ЕС не гарантирует сохранения Союза. Более того, главная угроза выживанию европейского проекта со стороны популистских партий исходит даже не от евроскептиков – некоторые из них, по большому счету, не так уж и скептичны, – а от того, что они борются против принципов и институтов конституционного либерализма, фундамента, на котором построен Европейский союз.

Западноевропейский парадокс

Зайдя на European-Republic.eu, вы сможете составить примерное представление о возможной новой космополитической революции снизу. Революционеры верят, что людям нужна Европа, но не ЕС в его нынешнем виде. В их представлении дом – не указанное в паспорте гражданство, а место текущего проживания. В самом понятии нации поэтому заключено главное препятствие на пути к по-настоящему единой Европе.

Сайт Европейской республики создан харизматичным немецким политологом Ульрике Геро и представляет собой одну из множества попыток сформировать политическую платформу, одновременно направленную против статус-кво и за ЕС. Не новая редакция старой федералистской мечты, но попытка вообразить Европейский союз как демократию, а не технократию, управляемую кукловодами. Сторонники Европейской республики надеются мобилизовать политическую энергию проевропейской молодежи и запустить всеевропейское движение. Впрочем, идея Европейской республики, мобилизующей молодых космополитичных европейцев, едва ли имеет политические перспективы.

В вопросе о том, почему демократизация общественной жизни и появление заметно более космополитичного молодого поколения не смогли укрепить Европу, заключена суть западноевропейского парадокса. Достаточно посмотреть на статистику британского референдума 2016 года, чтобы увидеть, что возраст и образование были в числе главных прогнозных переменных. Более молодые и лучше образованные составляли ядро выступивших за сохранение членства в ЕС. После финансового кризиса 2008 года стали очевидны политизация и рост самосознания молодого поколения, в первую очередь благодаря социальным сетям и новым медиа. Протесты против поддерживаемой Брюсселем политики жесткой экономии стали повседневностью для большинства европейских столиц. Выросло поколение молодых европейцев, которые владеют другими языками, ценят свободу жить и работать в любом уголке ЕС и готовы бороться за равноправие и справедливость. Это сетевое поколение, ориентирующееся на социальные медиа. Их идеология и политический потенциал позволяют ожидать возникновения всеевропейского движения, которое противопоставило бы Европе элит Европу граждан. Почему подобное движение не возникло?

На неспособность поколения коммуникаций преодолеть национальные границы и создать эффективное политическое движение в поддержку более сильного ЕС проливают свет работы Зейнеп Тюфекчи, одной из самых проницательных исследовательниц политики социальных сетей. Свое недавнее выступление в медиалаборатории MIT Тюфекчи начала с фотографии ступени Хиллари, расположенной у вершины Эвереста. Сделанная в день гибели на Эвересте четырех человек, фотография изображает большое скопление людей, которое усугубляет риск для альпинистов, вынужденных ждать в очереди на подъем по очень узкой тропинке.

Благодаря новым технологиям и помощи шерп все больше людей пытаются подняться на Эверест, не будучи профессиональными альпинистами. Полный туристический пакет (за каких-то 65 000 долларов) включает в себя подъем до базового лагеря и бо́льшую часть восхождения на гору. Однако подготовить к нему людей достаточно хорошо проводники все еще не могут. Люди предлагали закрепить на ступени Хиллари, находящейся на высоте почти 9000 метров над уровнем моря, лестницу, чтобы сделать участок менее опасным. Но главная проблема не в отсутствии лестницы, а в исключительной сложности альпинизма на такой большой высоте. Альпинистское сообщество предложило разумное решение: обязать людей подняться на 7 других высокогорных пиков, прежде чем они начнут восхождение на Эверест.

Тюфекчи проводит аналогию между этим сюжетом и активизмом в эпоху интернета. В дискуссии об интернете и коллективных действиях политические аналитики обычно концентрируются на новых возможностях координации и создания сообществ. Но, по мнению Тюфекчи, в случае эффективных политических движений волшебная сила интернета становится его же проклятием. Общественные движения – как непрофессиональные альпинисты, поднимающиеся к базовому лагерю, не успев толком адаптироваться к экстремально большой высоте, – наглядно демонстрируют, как преимущества интернета могут обернуться серьезными ограничениями. В результате движений становится все больше, но часто они недолговечны или политически слабы, так как заявили о себе слишком рано. Застряв на стадии протеста, неспособные на представительство, они объединяются лишь вокруг отрицания, а не конструктивной программы.

В своих исследованиях протестных движений я пришел к сходным выводам. Зачарованным стихийностью и мечтающим о политике горизонтальных сетей новым социальным движениям, будь то Indignados, Occupy или любая другая инициатива против мер жесткой экономии в Европе, какое-то время удавалось демонстрировать протестный потенциал граждан. Но продолжительного политического эффекта они не имели. Анти-институциональная культура протестующих и отрицание ими любой из существующих идеологий обрекли их на неудачу. Можно начать революцию с твита, но нельзя твитнуть правительство к власти (даже Дональду Трампу понадобилась помощь аппарата Республиканской партии). Эти протестные движения запомнятся своими видео, но не манифестами; акциями, но не речами; теориями заговора, но не политическими памфлетами. Они – форма участия без представительства. Неслучайно две самые важные политические партии, вышедшие из молодежных протестных движений, СИРИЗА в Греции и «Подемос» в Испании, лишь отдаленно напоминают горизонталистские мечты протестующих. Обе имеют традиционную политическую организацию и своим успехом во многом обязаны популярности своих лидеров, Алексиса Ципраса и Пабло Иглесиаса.

В нашем распоряжении – лишь череда апорий. Протестующий гражданин хочет перемен, но осуждает любые формы политического представительства. Вооруженный представлениями об общественных переменах уровня рекламного проспекта из Кремниевой долины, он одобряет дестабилизацию и высмеивает политические программы. Он грезит о политическом сообществе, но отказывается следовать за кем-либо. Его не пугают стычки с полицией, но он боится довериться одной партии или политику. Мэри Калдор, исследователь новых европейских социальных движений из Лондонской школы экономики, отмечает, что хотя у этих движений есть транснациональная идентичность и протестующие из разных стран находятся в постоянном контакте, идея Европы и реальность Европейского союза почти начисто отсутствуют в их интересах и мечтах. Стихийность – вещь локальная.

Идея демократии без представительства практически исключает любую серьезную дискуссию о будущем ЕС. Единая Европа не может существовать без представительства. Но бескомпромиссный антиинституциональный этос молодых проевропейских активистов делает единую Европу невозможной. Еще тревожнее, что политическая мобилизация проевропейской молодежи породила партии вроде СИРИЗА и «Подемос», тесно связывающие идеи демократии и национального суверенитета. Однако поддержка проевропейской молодежи не исключает оппозиционность Брюсселю как основу легитимности. Имидж молодежных партий опасен по трем причинам. Во-первых, число молодых избирателей в Европе все сильнее сокращается. Во-вторых, даже если молодые люди увлечены политикой, они не привыкли ходить на выборы. И в-третьих, поддержка молодых избирателей внушает либеральным политикам мысль, будто все их сегодняшние проблемы умрут вместе со старшим поколением. Это глубокое заблуждение.

Парадокс Брюсселя

Бывший греческий министр финансов Йоргос Папаконстантину с горечью пишет в своих мемуарах:

Я – персона нон-грата в собственной стране, где многие винят меня в кризисе и в своих личных проблемах. Я был тем, кто, как только стихла музыка, включил свет и объявил конец вечеринки… В результате я годами жил словно под домашним арестом – уличные прогулки стали для меня опасным развлечением[66].

Папаконстантину не из тех коррумпированных греческих политиков, которые десятилетиями разворовывали страну. Он не богач, конвертировавший политическую власть в деньги. Он не принадлежит ни к одному из влиятельных греческих семейств, управляющих страной на протяжении века. Он – идеальный пример европейского меритократа, выходца из обычной семьи, получившего хорошее образование и поднявшегося по иерархии греческого общества. Место в правительстве Георгиоса Папандреу досталось ему не благодаря идеологическим воззрениям, а в силу компетентности и добросовестности.

Почему Папаконстантину и другие целеустремленные меритократы со всего континента вызывают такое раздражение в момент, когда мир особенно нуждается в их экспертизе и профессионализме? Почему люди, тяжким трудом обеспечивающие хорошее образование своим детям, отказываются доверять тем, кто это образование получил? Возможно ли, чтобы их, как выразился сторонник Брекзита Майкл Гоув, действительно «достали эксперты»?

Сегодня кризис ЕС принято обсуждать с точки зрения его космополитической природы или дефицита демократии, тогда как на самом деле он вызван кризисом меритократического видения общества. Лучшее тому подтверждение – рост недоверия к меритократической элите. Могут ли элиты быть легитимными как внутри, так и за пределами своей страны – таков ключевой для всего европейского проекта вопрос. Почему же меритократам так не доверяют, хотя далеко не они самые богатые или коррумпированные люди во власти?

Очевидно, меритократия как система, при которой правят наиболее талантливые и способные люди, предпочтительнее плутократии, геронтократии, аристократии и даже, возможно, демократии (власти большинства). Однако именно такому взгляду на общество сегодня вынесен вотум недоверия.

Ненависть к меритократическим элитам порождена не просто ксенофобской глупостью воинствующих популистов или растерянностью простых людей. Британский социолог Майкл Янг, впервые в середине прошлого века употребивший термин «меритократия», вряд ли был бы удивлен нынешним положением дел[67]. Он первый объяснил, что, хотя «меритократия» многим может показаться хорошей идеей, на деле такое общество обернулось бы катастрофой. Это было бы общество эгоистичных, высокомерных победителей и недовольных, отчаявшихся проигравших. Оно не было бы неравным, но таким, в котором неравенство оправдано разницей достижений. Триумф меритократии, утверждал Янг, привел бы к утрате политического сообщества.

Аналитики, изучавшие референдум о членстве Британии в ЕС, часто сходились во мнении, что результат голосования во многом стал следствием «медленного, но неуклонного сдвига в структуре и мнениях электората растущего влияния среднего класса и выпускников вузов, придерживающихся леволиберальных взглядов»[68]. В 1960-х более половины работающего населения Британии были заняты ручным трудом и менее 10 % голосующих имели высшее образование. К 2000-м годам рабочий класс сократился примерно до одной пятой работающих избирателей, из которых высшим образованием обладали уже более трети. Внезапно все утратили интерес к рабочему классу. Синие воротнички не потеряли свой политический вес, но аналитики перестали рассматривать их как группу, представляющую исследовательский интерес. Одновременно с этим резкий рост числа либерально настроенных университетских выпускников проложил между ними и остатками рабочего класса культурную пропасть. Миграция стала темой, согласия по которой двум Британиям было не достичь. Вопреки прогрессистским упованиям XX века, вместо консолидации образование послужило социальному разобщению.

Столь невыносимыми, особенно для тех, кто уступает им в социально-экономической гонке, меритократов делают даже не их академические достижения, а вера в то, что они преуспели потому, что работали больше других, были более компетентными и прошли испытания, с которыми другие не справились. Европейские меритократы – это наемная элита, в своем поведении немногим отличающаяся от футбольных звезд, которыми обмениваются успешные клубы на всем континенте. Они идеально подходят под определение «людей Отовсюду» Дэвида Гудхарта. Успешные голландские банкиры переезжают в Лондон. Компетентные немецкие бюрократы едут в Брюссель. Европейские институты и банки, подобно футбольным клубам, тратят колоссальные средства на приобретение топовых «игроков».

Но когда экономика замедляется или команды начинают проигрывать, фанаты быстро к ним остывают. Происходит это главным образом потому, что «игроков» с фанатами не связывают никакие человеческие отношения, кроме разве что совместного празднования победы. Не будучи выходцами из тех же мест, они не имеют ни общих друзей, ни воспоминаний. Многие игроки даже не происходят из стран, которые представляют их команды. Вы можете восхищаться наемными звездами, но у вас нет веских причин им сочувствовать. В глазах меритократических элит успех за пределами собственной страны лишь подтверждает их талант. Но в глазах большинства сама эта мобильность – повод для недоверия.

Люди доверяют своим правителям не только потому, что те компетентны, решительны и преданы делу, но поскольку убеждены, что в случае кризиса лидеры не бросятся наутек, а примутся за дело и придут на помощь. Как это ни парадоксально, именно «конвертируемые компетенции» правящих элит, их способность с одинаковым успехом управлять банком в Болгарии или Бангладеш либо преподавать в Афинах или Токио вызывают у людей наибольшее недоверие. Люди боятся, что в трудные времена меритократы предпочтут уехать, а не разделить участь оставшихся. В этом они мало походят на землевладельческую аристократическую элиту, привязанную к своим имениям, которые они не могут забрать с собой, если вдруг захотят скрыться. Не похожи они и на коммунистическую элиту, у которой всегда были лучшие товары, лучшее медицинское обслуживание и лучшее образование. Чего у них никогда не было, так это возможности покинуть страну. Обычному человеку всегда было проще эмигрировать. Как показал принстонский историк Стивен Коткин, коммунистические элиты были элитами «без выхода», в то время как меритократические элиты эпохи глобализации и объединения Европы – это элиты «без верности».

Традиционные аристократические элиты имели обязанности и обязательства и воспитывались с осознанием долга их исполнить. Его серьезность подтверждалась жизнями их предков, которые веками занимались тем же и чьи портреты украшали стены фамильных замков. В Британии, к примеру, доля молодых людей из аристократических семей, погибших в Первой мировой войне, была выше доли представителей низших классов. Новые элиты обучены управлять, но не обучены жертвовать. Их дети никогда не погибали (и не сражались) в войне. Характер и изменчивость новых элит наделяет их фактической автономией от своих наций. Они не зависят от образовательной системы своей страны (их дети учатся в частных школах) или государственной системы здравоохранения (они могут позволить себе лучшие больницы). Они больше не разделяют чувств своих сообществ. Люди воспринимают эту независимость элит как утрату влияния граждан. Меритократические элиты связаны между собой, но эти связи горизонтальны. Ведущий экономист из болгарской Софии состоит в приятельских отношениях с коллегами из Швеции, но ничего не знает о соотечественниках, проваливших свой технократический экзамен. Он сомневается, что может чему-нибудь у них научиться.

Неудивительно, что именно безусловная верность – этническим, религиозным или социальным группам – привлекает людей в новом европейском популизме. Популисты обещают людям не судить их по тому, насколько они преуспели в жизни. Они обещают если не справедливость, то солидарность. Пока меритократические элиты смотрят на общество как на школу, состоящую из отличников, которые борются за стипендии, и двоечников, которые дерутся на улице, популисты рисуют образ общества как семьи, все члены которой поддерживают друг друга не потому, что они того заслуживают, а в силу того общего, что их объединяет.

В основе вызова популизма лежат разногласия по вопросу о природе и обязанностях элиты. Нынешние мятежные лидеры не хотят национализировать промышленность, как это было век назад. Вместо этого они обещают национализировать элиты. Они не обещают спасти людей, но готовы остаться с ними. Они обязуются восстановить национальные и идеологические границы, разрушенные глобализацией. Они превозносят тех, кто не владеет иностранными языками и кому некуда уезжать. Словом, популисты сулят своим избирателям не компетентность, а близость. Они намерены укрепить связь между элитами и народом. И такое намерение находит отклик среди все большего числа европейцев.

Американский философ Джон Ролз выражал позицию многих либералов, когда утверждал, что быть неудачником в меритократическом обществе не так обидно, как в обществе открыто несправедливом. В его представлении честность игры примирит людей с неудачей. Судя по всему, великий философ мог заблуждаться.

Кризис меритократических элит отчасти объясняет кризис лидерства в Европе. Распространенный запрос на «лидерство» имеет два разных значения в зависимости от того, откуда исходит. В Брюсселе и многих европейских столицах он означает сопротивление популистам и мужество вести наиболее разумную и эффективную политику. В этих местах концентрации европейской элиты запрос на лидерство – своеобразный тест, пройти который позволят только верные ответы. Элита считает политический кризис ЕС прежде всего кризисом коммуникации, поскольку Брюссель просто не смог внятно разъяснить свою политику.

В деиндустриализированных и экономически отсталых частях континента запрос на лидерство звучит иначе – как запрос на самопожертвование и верность. От лидеров ждут готовности нести персональную ответственность за кризис и публичной демонстрации своих кровных обязательств перед обществом. С этой точки зрения кризис европейского проекта по существу представляет собой не столько результат дефицита демократии, сколько запрос на ревизию меритократического взгляда на общество. К сожалению для Европы, столкновение меритократических элит с популистами обернулось политической борьбой между «партией выхода» и «партией верности». Неслучайно сегодня впервые за последние полвека генералы снова в моде не только в России, но и на Западе. Достаточно лишь взглянуть на состав администрации Трампа, чтобы убедиться, что популистское будущее – это правительство генералов, знающих, как защитить свою страну, и топ-менеджеров, склонных принимать жесткие решения.

Уничтоженные референдумами

Электорат – это «правитель, чей словарь ограничен словами „да“ и „нет“», писал американский политолог Элмер Эрик Шаттшнайдер. С этим трудно спорить. Граждане уверены, что одними «нет» и редкими «да» можно достучаться до правящего класса. Резкое падение поддержки традиционных политических партий и ослабление веры в демократические институты навели многих на мысль, что лучший способ реформировать демократическую систему – ввести некую форму прямой демократии.

Вопрос легитимности референдумов – предмет одного из самых старых споров о демократии. Сторонники прямой демократии утверждают, что референдумы – самый разумный и прозрачный механизм гражданского влияния на государственную политику после избрания правительства. По их мнению, референдумы дают четкий мандат (чего выборам, как правило, не хватает), провоцируют общественную дискуссию и просвещают людей, приближаясь тем самым к демократическому идеалу общества информированных граждан.

Противники прямой демократии с этим не согласны. Они настаивают, что референдумы не наделяют граждан властью, а изощренно манипулируют ими. По словам Маргарет Тэтчер, референдумы – это оружие «диктаторов и демагогов»[69]. Они опасно упрощают сложные политические вопросы и порой приводят к непоследовательной политике, так как рассматривают проблемы изолированно, в результате чего люди часто одобряют противоречащие друг другу меры. Считается, что если в один и тот же день предложить избирателям проголосовать за повышение социальных расходов и снижение налогов, они с большой вероятностью поддержат обе меры, хотя политикам прекрасно известно, что одно исключает другое. Критики прямой демократии утверждают также, что референдумы зачастую играют на эмоциях, а не оперируют аргументами. Противники референдумов отрицают их воспитательную роль с точки зрения гражданской активности, и статистика их в этом поддерживает. С распространением референдумов уровень явки на национальных выборах по Европе упал с 71 % в начале 1990-х до 41 % – в последние несколько лет.

Я не стану обсуждать здесь достоинства и недостатки прямой демократии. Мой тезис в том, что в политической структуре, подобной ЕС, много общих стратегий и мало общих тактик. В условиях, когда одни страны-члены могут беспрепятственно голосовать по вопросам, серьезно затрагивающим будущее других, взрывной рост числа референдумов – верный путь к неуправляемому Союзу. Рост числа референдумов может спровоцировать банковскую панику, которая, в свою очередь, может запустить процесс дезинтеграции. Европа не может существовать как союз референдумов, поскольку ЕС – это пространство для переговоров, а референдум – последнее слово тех, кто к ним не готов. Поэтому референдумы представляют собой политический инструмент, который легко может быть использован евроскептическим меньшинством и европессимистическими правительствами, чтобы заблокировать решения Союза. Если Европейский союз совершит самоубийство, его орудием, скорее всего, станет всенародный референдум или серия референдумов.

Сокрушительный удар может с пугающей скоростью сделать немыслимое неизбежным. Именно это произошло с Европой после того, как британцы проголосовали за выход из Союза. Шок оказался особенно болезненным, поскольку европейские и британские элиты смогли убедить себя в том, что большинство голосующих захотят остаться в ЕС. Эксперты, социологи, рынки – практически все прогнозировали сохранение членства Британии в Союзе. Вероятность этого политические аналитики за несколько минут до объявления первых результатов оценивали в умопомрачительные 93 %. Разумеется, все предсказания оказались ошибочными, и всё изменилось в одночасье.

Ударная волна от Брекзита прокатилась по всему миру, сотрясая финансовые рынки, нагоняя страх на политических лидеров и провоцируя широкие политические дискуссии. Если еще накануне европейцы спорили о том, какая страна войдет в Союз следующей, то теперь все гадали, кто его покинет. В известном психологическом эксперименте испытуемому показывают изображения котов и каждый раз просят назвать животное, которое он видит. Естественно, он видит кота. Постепенно к котам примешивают собак, но человек продолжает везде видеть котов. Тут кто-то выкрикивает его имя, отвлекая от эксперимента. Вернувшись к изображениям, он начинает видеть собак. Именно это произошло с Европой в ночь на 23 июня 2016 года, когда британцы проголосовали за выход. Люди наконец стали видеть собак.

Историки без труда вспомнят, что референдумы сопровождали два роковых распада, пережитых Европой в конце XX века: крах Советского Союза и кровопролитный развал титовской Югославии. Референдумы в югославских республиках запустили процесс, который привел федерацию Тито на край пропасти; референдум марта 1991 года в девяти республиках Советского Союза завершился однозначной победой сторонников его сохранения, но парадоксальным образом приблизил его конец. Голосование показало, что национальные республики стали центрами политической жизни союза и что СССР неизлечимо болен. Урок этой истории в том, что референдум может привести к дезинтеграции, даже когда большинство голосует против.

Принципиально здесь то, что, справедливо усматривая в референдумах путь к разрушению Европейского союза, пессимисты боятся не тех референдумов. Хотя Брекзит вызвал всплеск интереса к бинарным референдумам за или против выхода из ЕС, опросы показывают, что со временем в большинстве европейских стран популярность подобных однозначных решений сошла на нет. В подавляющем числе стран ЕС вероятность проведения классических референдумов о членстве в Союзе невелика. Разумеется, ситуация может измениться, но на данный момент сторонников подобных референдумов стало гораздо меньше. Проевропейские элиты вряд ли рискнут воспользоваться этим крайним средством после произошедшего в Британии. Назовем это «эффектом Кэмерона». К тому же ни в одном из референдумов 2016 года правительства не достигли своих целей. Популисты, пожалуй, готовы только пугать референдумами за выход, но не проводить их. В конечном счете в ходе Брекзита всем стали очевидны проблемы, которые несет с собой успешный антиевропейский референдум. Более вероятной стратегией, чем требование прямого и однозначного голосования за выход, станет превращение любых выборов в неформальный референдум по вопросам ЕС.

Вместо того чтобы зацикливаться на референдумах по образцу Брекзита, стоит обратить внимание на три других, прошедших в Европе в 2016 году. На манер классического спагетти-вестерна Серджо Леоне назовем их Смелый, Гадкий, Злой. Смелый – это декабрьский референдум бывшего итальянского премьер-министра Маттео Ренци в Италии, Злой – голландский референдум об ассоциации между Европейским союзом и Украиной, состоявшийся в апреле, и Гадкий – октябрьский референдум Виктора Орбана против политики ЕС в отношении беженцев. Эти три референдума лучше прочих отражают риск распада ЕС, который следует сценарию своего рода дорожной катастрофы.

Смелый

В том, что весной 2016 года Маттео Ренци задумал провести референдум, нет ничего удивительного. Спустя пять лет после того, как финансовые рынки и брюссельское высшее командование выдавили Сильвио Берлускони из кресла премьер-министра, Италия продолжала оставаться одной из главных жертв европейского кризиса. Итальянская экономика находилась в хроническом застое, и ее банки были очень уязвимы. Политическая система Италии переживала беспрецедентную поляризацию, неэффективность и подъем эксцентричного протестного «Движения пяти звезд». Одновременно страна служила воротами для большинства прибывающих в Европу беженцев. После закрытия в 2016 году балканского пути Италия стала эпицентром европейского миграционного кризиса. Вдобавок Маттео Ренци стал премьер-министром помимо воли избирателей. В стране, где политические проблемы часто решаются путем референдума, у нового молодого премьер-министра возник соблазн использовать голосование для мобилизации общественной поддержки и одобрения реформ политической системы. Нежелание итальянских оппозиционных партий поддержать пакет реформ Ренци в парламенте и сенате сделало референдум неизбежным.

Вопрос, адресованный Ренци итальянцам, был тяжелым: «Согласны ли вы с текстом конституционного закона „Об упразднении равноправной двухпалатной системы, снижении числа парламентариев, ограничении операционных затрат государственных учреждений, упразднении Национального совета по вопросам экономики и труда и пересмотре пятого пункта второй части конституции?“» Ренци преследовал несколько целей: ограничить власть верхней палаты парламента – сената, равного по статусу палате депутатов, – и тем самым реформировать неэффективную итальянскую «ветократию» за счет сокращения числа сенаторов (с 315 до 100), лишения их права на вотум недоверия правительству и замены прямых выборов в сенат назначением в него мэров 21 региона, глав 74 региональных советов и 5 членов, отобранных президентом. Предложенные реформы ограничили бы власть 20 итальянских региональных правительств, полномочия которых по вопросам энергетики, инфраструктуры и внешней торговли перешли бы к центральному правительству. По мнению реформаторов, предложенный пакет снизил бы государственные расходы на полмиллиарда евро в год и ускорил законотворчество, положив конец «парламентскому пинг-понгу». В случае успеха референдум покончил бы с системой «идеального двухпалатного парламента», расширил полномочия правительства и ускорил принятие законов. Опросы общественного мнения перед голосованием подтверждали высокие шансы премьер-министра на успех, который позволил бы ему укрепить репутацию противника статус-кво и вынудил оппонентов защищать воцарившийся политический хаос. Как заявил сам Ренци, реформа была битвой между «ностальгией и будущим, между теми, кто не хочет ничего менять, и теми, кто смотрит вперед»[70].

4 декабря 2016 года более 65 % избирателей проголосовали против и почти 41 % – за. Конституционная реформа Ренци была окончательно отвергнута, и он был вынужден подать в отставку. Аналитики писали, что обещание премьер-министра покинуть пост в случае поражения превратило голосование из оценки избирательной системы в суждение об амбициях решительного премьер-министра. Нам остается лишь гадать, чем закончился бы референдум, не дай Ренци своего обещания.

В день голосования Италия напоминала пациента, сбежавшего из больницы перед операцией. Поражение правительства наполнило рынки еще большим скепсисом относительно способности Италии преодолеть кризис. Провал референдума ослабил позиции страны в переговорах с Брюсселем и усилил европессимизм на всем континенте. По словам лидера французского ультраправого «Национального фронта» Марин Ле Пен, «после греческого референдума, после Брекзита это итальянское „нет“ расширяет круг людей, готовых отвернуться от абсурдной европейской политики, погрузившей континент в нищету»[71].

Провал Ренци на референдуме отчетливо демонстрирует одну вещь. В контексте нынешнего европейского кризиса, когда люди утратили доверие к демократическим институтам и смотрят на правительство как на врага, любая попытка использовать референдумы для мобилизации поддержки реформ, скорее всего, обречена на провал. Правительство или парламент имеют полное право объявить референдум, но только люди решают, на какой именно вопрос им отвечать.

Злой

В 2015 году голландский парламент принял новый закон о референдумах, который позволяет гражданам требовать совещательного голосования по законам, прошедшим обе палаты парламента. Закон требует согласия 300 тысяч граждан для проведения «консультативного референдума» по законам и соглашениям «спорного характера». Член парламента от партии «Демократы 66» Херард Схау назвал инициативу способом вернуть доверие граждан. Он отметил, что «закон позволит гражданам выразить свою позицию и быть услышанными при принятии важных решений»[72]. Растущее недовольство элитой и политикой ЕС, в первую очередь по вопросу миграции и расширения Союза, вынудили основные политические партии искать способы продемонстрировать свою готовность прислушиваться к мнению граждан. Но на деле новая инициатива не столько дает людям голос, сколько усиливает шум, производимый нидерландскими евроскептиками.

Используя возможность, открывшуюся благодаря новому закону, несколько организаций евроскептиков начали сбор подписей. Они сумели собрать достаточно – более 420 тысяч, – чтобы организовать референдум по вопросу: «Поддерживаете ли вы Соглашение об Ассоциации между Европейским союзом и Украиной?» Явка составила скромные 32 % избирателей, имеющих право голоса, из которых 61 % проголосовал против. Хотя референдум носил совещательный и рекомендательный характер, превышение порога явки в 30 % (пусть и незначительное) и большинство проголосовавших против придали результатам видимую легитимность. Не важно, что вынесенный на референдум вопрос не представляет никакого интереса для подавляющего большинства граждан. (Кто решится утверждать, что хоть одна живая душа за пределами правительства прочитала целиком две с лишним тысячи страниц соглашения?) Тем не менее исход референдума заставил правительство пересмотреть свое решение и поставил под угрозу и без того шаткий консенсус ЕС по Украине.

Как отметил один из наблюдателей, «решение вынести на референдум соглашение об ассоциации между ЕС и Украиной было направлено не против соглашения как такового, а, скорее, против того, что они [провокативный голландский блог GeenStijl] считают отсутствием влияния голландских избирателей в ЕС». Как бы странно это ни звучало, референдум был использован как предлог для мобилизации евроскептиков для голосования по вопросу, не имеющему ощутимых последствий для сторонников ЕС.

Признав, что референдум был в первую очередь способом вовлечь евроскептиков в политический процесс, мы сможем легко понять, почему правящие партии ответили на него такой пассивностью. Опасаясь, что общественность может быть настроена против, они надеялись, что явка не превысит 30 %. Добиваться бойкота референдума открыто они также не решались, поскольку это противоречило бы идее нового закона как инструмента выражения гражданами своей позиции. «Гениальность [референдума], – писал амстердамский профессор и евроскептик Эвальд Энгелен, – в том, что он не имеет последствий; соглашение в любом случае будет ратифицировано. Это предельно прозрачный опрос общественного мнения: его главный вопрос – поддерживают избиратели [политическую] касту или нет?»[73] Печальный вывод заключается в том, что голландский референдум ярко продемонстрировал, как евроскептическое меньшинство может украсть и тактически использовать голоса, чтобы парализовать процесс коллективного принятия решений в Брюсселе и вынудить проевропейские правительства отстаивать проекты, не представляющие интереса для общества.

Гадкий

Иностранец, посетивший Венгрию летом или осенью 2016 года, не мог не заметить плакатов, развешанных правительством по всей стране. Выкрашенные в синий цвет флага ЕС, они обращались к прохожим с одним вопросом: «А вы знали?»

Антииммиграционная стратегия правящей партии «Фидес» вылилась в масштабную пиар-кампанию. Жителей Венгрии на каждом шагу встречали оплаченные государством рекламные щиты, спрашивающие: «А вы знали, что с начала миграционного кризиса в результате террористических атак в Европе погибли более 300 человек?», «А вы знали, что Брюссель планирует разместить в Венгрии столько нелегальных иммигрантов, что они могут составить население целого города?», «А вы знали, что с начала миграционного кризиса в Европе резко участились случаи сексуальных домогательств?», «А вы знали, что террористические атаки в Париже были совершены иммигрантами?», «А вы знали, что только из Ливии в Европу планируют перебраться около миллиона иммигрантов?». Правительство хотело, чтобы граждане были проинформированы об этих «фактах», перед тем как 2 октября они ответят на вопрос: «Хотите ли вы, чтобы Европейский союз обязал Венгрию принять людей, которые не являются ее гражданами, без согласия парламента?»

Отстаивая идею референдума о политике ЕС в отношении беженцев, венгерский премьер-министр Виктор Орбан подчеркивал, что

во-первых, мы убеждены, что путь, который избрало правительство Венгрии, – путь к референдуму, – это решение Европы; это свойство европейской политики, и мы рекомендуем всем последовать нашему примеру. Правительство убеждено, что демократия – главная ценность Европы и что Европейский союз основан на идее демократии. Это значит, что мы не можем принимать решений – таких, которые существенно изменят жизнь людей и определят судьбу будущих поколений, – без участия людей и против их воли. Квоты изменят этническую, культурную и религиозную карту Венгрии и Европы. Венгерское правительство считает, что ни ЕС, ни Брюссель, ни политические лидеры Европы не могут решать это в одиночку; ни один орган европейской политики не наделен такой властью. На сегодняшний день никто не спросил европейцев, хотят ли они, поддерживают или отвергают введение обязательных квот. Мы, венгры, верим – и я убежден, что правительство прислушивалось к желанию граждан, когда принимало решение объявить референдум, – что введение обязательных квот на распределение беженцев без согласия людей – не что иное, как злоупотребление властью. Поэтому мы должны сперва спросить об этом жителей Венгрии, как спрашивали их о решении страны вступить в Европейский союз… Никто, кроме нас, избранных представителей венгерского парламента, не может принимать такое решение[74].

Чтобы понять мотивы, стоящие за венгерским референдумом, необходимо осознать, что правительство решило вынести на голосование один из немногих вопросов, в отношении которых в обществе был достигнут консенсус – неприятие решения Брюсселя разместить беженцев в странах ЕС. Правительство просило людей проголосовать не потому, что искренне интересовалось их мнением; оно подталкивало людей к голосованию, поскольку знало их позицию. Референдум, прошедший в Венгрии 2 октября 2016 года, на самом деле был посланием Брюсселю. Его проведением премьер-министр Орбан преследовал три простые цели: предстать перед людьми настоящим защитником национальных интересов и тем нейтрализовать конкурирующую с ним за голоса националистов ультраправую партию «Йоббик», дать понять Брюсселю, что Венгрия сохранит твердость в вопросе о распределении квот на беженцев, и показать всей Европе, что венгерский премьер-министр – настоящий лидер новой консервативной Европы, который будет защищать национальные границы и бороться за передачу власти Брюсселя национальным столицам.

На достижение этих целей венгерское правительство потратило около 50 миллионов евро государственных средств (по подсчетам Atlatszo.hu), а венгерское общественное телевидение посвятило 95 % отведенного на кампанию времени изложению позиции правительства. Для сравнения: британское правительство израсходовало на обе кампании – в поддержку и против Брекзита – примерно на 7 миллионов евро меньше. Венгерское правительство в ходе своей односторонней кампании потратило 5 евро на человека, тогда как Британия – всего 0,66 евро на человека на обе. Правительство также разослало венграм, живущим в стране и за рубежом, более 4 миллионов цветных буклетов, в которых разъясняло, почему оно рекомендует голосовать против политики ЕС в отношении беженцев. Ирония состоит в том, что столь щедрые траты правительства Венгрии возможны лишь благодаря миллиардам евро, поступающим в страну из… Брюсселя.

Результаты референдума стали для правительства шоком. Хотя 90 % проголосовавших поддержали его позицию, большинство граждан предпочли остаться дома (как и призывала оппозиция) или выразили свое мнение недействительными бюллетенями. «Партия двухвостой собаки», группа пранкеров, которая вместе с 21 неправительственной организацией выступила главным оппонентом правительства в ходе кампании, должно быть, смеялась последней: число бюллетеней оказалось недостаточным для признания результатов действительными.

Несмотря на безрезультатность, венгерское голосование показывает, как референдумы могут служить «национальными вето» для саботирования согласованной, общей европейской политики. Вкупе с итальянским и голландским оно иллюстрирует потенциально гибельный для Европы парадокс референдумов. Кризис либеральной демократии в странах ЕС – следствие широко разделяемого и значительно усилившегося с началом экономического кризиса 2008 года чувства, что голос одного человека ничего не значит или не имеет влияния на европейскую политику. Вынужденные как-то реагировать, политические элиты попытались укрепить легитимность системы, внедрив элемент прямой демократии. Но этот элемент способен в конечном счете погубить Европейский союз.

Референдум Ренци показал, насколько ненадежен этот инструмент, если преследует цель институциональной реформы. Голландский случай демонстрирует, как с помощью референдума можно парализовать Союз. А голосование Орбана дает наглядный пример его использования для достижения откровенно антибрюссельских целей. Все три разновидности референдумов могут оказать большое влияние на европейский политический процесс и привести к усилению такого сорта открытого европессимизма, который не идет ни в какое сравнение с евроскептицизмом последних лет.

Заключение

Можетград: размышления о хрупкости и стойкости Европы

В далеком сегодня 1951 году Чеслав Милош писал:

Человек, как правило, склонен считать порядок, в котором он живет, естественным. Дома, которые он видит, идя на работу, представляются ему скорее скалами, рожденными самой землей, чем созданием человеческого ума и рук. Свои занятия в фирме или в учреждении человек оценивает как важные и решающие для того, чтобы мир функционировал гармонично… Он не верит, что на так хорошо знакомой ему улице, где дремлют кошки и играют дети, может появиться всадник с лассо, который будет ловить прохожих, и потащит их на бойню, где их тут же убьют и повесят на крюках… Одним словом, он ведет себя немного как Чаплин в «Золотой лихорадке», который, суетясь в своей хате, не подозревает, что она висит на краю пропасти[75].

До недавнего времени Европейский союз оставался таким естественным миром для своих граждан. В конце 2016 года, потрясенные Брекзитом и обеспокоенные победой Дональда Трампа на американских президентских выборах, многие европейцы поддались отчаянию. Они смирились с мыслью, что эпоха Европейского союза подошла к концу. Полгода спустя ничего не изменилось, но все уже было по-другому.

Летом 2017 года опросы общественного мнения показывали рост числа сторонников Европейского союза. Уверенная победа Эммануэля Макрона во Франции с открыто проевропейской программой – сначала на президентских выборах в мае, потом на июньских выборах в парламент – заставила многих европейцев поверить в будущее Союза и, возможно, даже более глубокую интеграцию. Укрепившаяся на всем континенте экономика, провал популистов в Нидерландах и позор, пережитый сторонницей «жесткого Брекзита» Терезой Мэй на всеобщих выборах в Британии, заставили многих поверить в то, что Евросоюзу был дан второй шанс и он непременно им воспользуется.

Однако энтузиазм лета 2017 года может оказаться столь же обманчивым и недолгим, сколь и отчаяние конца 2016 года. Соблазн видеть едва ли не в каждых крупных выборах поворотный момент истории прекрасно иллюстрирует охватившую Европу неопределенность.

Наблюдая, как легко отчаяние может смениться надеждой, хочется вспомнить совет Макиавелли о том, что «капитуляция» – всегда плохая идея, поскольку никогда не знаешь, какие сюрпризы уготованы тебе судьбой.

Триумф Макрона на президентских выборах во Франции ясно показывает, что будущее Европы не укладывается в некий единый структурный тренд или институциональную реформу, но будет созидаться талантом, амбициями и простой удачливостью европейских политических лидеров. В конце концов, не мифическое проевропейское большинство и не абстрактный либеральный центризм одержали победу на французских выборах. Их выиграл 39-летний мужчина, осмелившийся нырнуть в политический водоворот в момент, когда его шансы на успех были близки к нулю. Человек, который дерзнул мечтать, когда другие предпочли скорбеть, и который – вопреки общепринятому мнению правящих кругов – понял, что большинство хочет перемен, формула которых звучит как «другая Европа», а не «без Европы». Умный политик, вместо того чтобы дистанцироваться от ЕС, он решил работать над его укреплением. С единственным обещанием – радикально изменить политику Брюсселя.

Человеком, способствовавшим исторической победе Эммануэля Макрона во Франции, как ни странно, стал Дональд Трамп. Приход Трампа к власти и первые хаотичные дни его правления напугали многих избирателей из числа среднего класса, но сработали как приманка для популистских политических лидеров. Результаты попыток ультраправых использовать методы Трампа оказались разочаровывающими не только во Франции, но и в Австрии, и Нидерландах. Победа Трампа привела к тому, что крайне правые партии отошли от центра именно тогда, когда заручились достаточной для победы поддержкой. Правые популисты отбросили с трудом давшуюся умеренность и в очередной раз выбрали более агрессивный тон и апокалиптический взгляд на мир. Брекзит заставил их поверить, что нападки на ЕС, требование выхода из состава Союза или, на худой конец, еврозоны помогут им завоевать голоса. Неудача Норберта Хофера, кандидата от австрийской ультраправой партии на президентских выборах в декабре 2016 года, последовавший за ней провал Гирта Вилдерса в Нидерландах и худший, чем ожидалось, результат Марин Ле Пен доказывают губительное действие их вновь обретенного радикализма. Растерянность и беспомощность Британии после Брекзита была последней каплей, убедившей многих евроскептиков в том, что выход из ЕС – не мечта, а нечто ей противоположное.

Не только крайне правые, но и Кремль пал жертвой обманчивого впечатления, что на пороге всемирная антиглобалистская революция, и лучшее, что может сделать переживающая кризис великая держава, – это попытаться использовать эту революцию в собственных геополитических целях. Российская элита, травмированная – как и жители Восточной Европы – памятью о событиях 1991 года, склонна воспринимать сегодняшнее положение дел в Европе как повторение истории распада СССР. Вера в обреченность ЕС способствовала тому, что Кремль стал открыто поддерживать партии евроскептиков и противников истеблишмента. Однако, по крайней мере на сегодняшний день, ставка на крах Европейского союза оказалась проигрышной.

Триумф Макрона в корне изменил настроения в Европе, но не решил ни одной стоящей перед Союзом проблемы. И хотя можно надеяться, что новое франко-германское руководство сумеет преодолеть разрыв между европейским Севером и Югом, который образовался в результате финансового кризиса, все больше свидетельств в пользу того, что раскол между Востоком и Западом, вновь обозначившийся с началом миграционного кризиса, только углубится.

Миграционный кризис породил множество опасений в восточноевропейских обществах и спровоцировал рост критики и недоверия по отношению к ним на Западе, традиционно поддерживавшем интеграцию бывших коммунистических стран. В этих условиях использовать будущее в качестве ресурса социальной консолидации стало сложнее, чем прежде. И если политические лидеры Западной Европы склонны полагать, что в будущем их общества ждет возвращение к нормальности, Восток надеется на исключительные политические меры.

В своей блестящей книге по истории 1930-х годов «Страх собственной персоной. Новый курс и истоки нашего времени»[76] американский политолог Айра Кацнельсон убедительно доказывает, что Франклин Делано Рузвельт спас либеральную демократию в США благодаря не столько своей экономической политике, сколько пониманию того, что во времена глубокого кризиса следование старой политике и правилам ставит общество под угрозу. Сегодня Восточная Европа придерживается сходного мнения. Именно поэтому мы предпочитали голосовать за правительства, которые обещают действовать решительно, даже ценой нарушения правил, если того требует ситуация.

Стоит ли нам беспокоиться о хрупкости Европы, или нас должна поражать ее стойкость? Должны ли мы надеяться на более интегрированную Европу, или нам следует опасаться появления двухуровневой или двухклассовой Европы?

В реальности всевозможные кризисы ЕС куда больше, чем так называемая брюссельская политика сближения, помогли европейцам почувствовать себя частью единого политического сообщества. В борьбе с кризисом евро, проблемой беженцев и растущей угрозой терроризма Европа достигла небывалого единства, по крайней мере в вопросах экономики и безопасности. Тем не менее есть риск, что в легитимной попытке удовлетворить общественный запрос на конкретные результаты у некоторых западноевропейских политиков может возникнуть соблазн пренебречь законными интересами восточноевропейцев и возложить вину за проблемы между Востоком и Западом на нелиберальные правительства, пришедшие к власти в некоторых из этих стран. Это будет ошибкой.

Внимательное изучение истории политических дезинтеграций показывает, что искусство выживания основано на импровизации. Спасти Европу может гибкость – не жесткость. А проявлять гибкость – значит всерьез относиться к интересам малых участников европейской драмы. Пока многие аналитики ищут способ искоренить популизм, более важным представляется понять, как ответить на его беспринципность. Увеличить шансы Европейского союза на выживание может дух компромисса. Найти дорогу к примирению – задача каждого, кто дорожит Союзом. ЕС должен пытаться не победить всех своих врагов, а взять их измором, попутно перенимая что-то из их политики (включая требование более укрепленных внешних границ) и даже взглядов (свободная торговля не обязательно выгодна всем). Прогресс линеен только в плохих учебниках истории.

Европейским лидерам важно понять не только почему Габсбургская империя распалась в 1918 году, но и почему она устояла в 1848, 1867 годах и в любой другой момент истории. Вместо попыток сохранить ЕС через укрепление его легитимности, возможно, демонстрация его живучести могла бы стать источником его легитимности в будущем.

Мы часто слышим, что Европе не хватает лидеров-визионеров. Но знаем ли мы наверняка, какой лидер мог бы ее спасти?

В книге «Анатомия мгновения» испанский писатель Хавьер Серкас описывает события неудавшегося антидемократического переворота в Испании в 1981 году[77]. Для новейшей истории страны этот момент был поворотным. Люди еще боялись старого режима, но уже были разочарованы новыми демократическими реформами. Уровень безработицы достиг 20 %, инфляция приближалась к 16 %. Идея переворота витала в воздухе. Все ждали, что вот-вот что-то произойдет. 23 февраля 200 офицеров Гражданской гвардии во главе c подполковником Антонио Техеро вошли во Дворец Конгресса и пригрозили расстрелять членов парламента. Все присутствующие бросились под кресла, за исключением трех человек, которые не покинули своих мест, пока вокруг свистели пули. Этой поразительной демонстрацией мужества они обрекли путч на провал.

Трое героев демократии были на редкость пестрой компанией: премьер-министр Адольфо Суарес, политик, сделавший карьеру во времена правления диктатора Франко; Сантьяго Карилльо, лидер коммунистической партии Испании, годами боровшийся с несправедливостью капиталистической демократии; и генерал Гутьеррес Мельядо, офицер, который рисковал жизнью, сражаясь за демократию в Гражданской войне. До этого судьбоносного дня никто и представить не мог, что эти трое смогут дать отпор путчистам и тем самым спасут испанскую демократию. Но произошло именно это.

Искусство выживания немного похоже на создание поэмы: даже автор не знает, чем все закончится, пока она не дописана.

Примечания

1

Joseph Roth, The Radetzky March (London: Granta Books, 2003); Йозеф Рот, Марш Радецкого (Москва: Художественная литература, 1978).

2

Oszkar Jaszi, The Dissolution of the Habsburg Monarchy (ACLS Humanities e-book, 2009), 4; Оскар Яси, Распад Габсбургской монархии (Москва: Три квадрата, 2011), 18.

3

Jan Zielonka, Is the EU Doomed? (Cambridge: Polity Press, 2014).

4

José Saramago, The Stone Raft (New York: Mariner Books, 1996); Жозе Сарамаго, Каменный плот (Москва: Домино, Эксмо, 2008).

5

Walter Laqueur, ed., Soviet Union 2000: Reform or Revolution (New York: St. Martin’s Press, 1990), xi.

6

Francis Fukuyama, “The End of History?” in The National Interest, Summer 1989; Фрэнсис Фукуяма, «Конец истории?» Вопросы философии, 1990. № 3.

7

Mark Leonard, Why Europe Will Run the 21st Century (London: Fourth Estate, 2005), 11; Марк Леонард, XXI век – век Европы (Москва: АСТ, 2006), 14.

8

Ivan Krastev and Mark Leonard, “Europe’s Shattered Dream of Order,” Foreign Affairs, May/June 2015.

9

Benjamin F. Martin, France in 1938 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2005), 1.

10

Alexei Yurchak, Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation (Princeton: Princeton University Press, 2005), 1; Алексей Юрчак, Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение (Москва: Новое литературное обозрение, 2014), 29.

11

Mary Elise Sarotte, Collapse (New York: Basic Books, 2014), xiх.

12

От англ. native – урожденный, коренной. – Прим. ред.

13

Mark Lilla, The Shipwrecked Mind: On Political Reaction (New York: New York Review Books, 2016).

14

José Saramago, Death with Interruptions (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2005); Жозе Сарамаго, Перебои в смерти (Москва: Азбука, 2015).

15

Francis Fukuyama, “The End of History?” in The National Interest, Summer 1989; Фрэнсис Фукуяма, «Конец истории?» Вопросы философии, 1990. № 3, 136.

16

Ken Jowitt, “After Leninism: The New World Disorder,” Journal of Democracy 2 (Winter 1991): 11–20. Позднее он развил свои идеи в книге: Ken Jowitt, The New World Disorder: The Leninist Extinction (Berkeley: University of California Press, 1992); см. особ. главы 7–9.

17

Ken Jowitt, “After Leninism: The New World Disorder,” Journal of Democracy 2 (Winter 1991), 310.

18

Francis Fukuyama, “The End of History?” in The National Interest, Summer 1989; Фрэнсис Фукуяма, «Конец истории?» Вопросы философии, 1990. № 3, 139.

19

Harry Kreisler interview with Ken Jowitt, “Doing Political Theory,” Conversations with History, Institute of International Studies, UC Berkeley (Regents of the University of California, 2000). http://globetrotter.berkeley.edu/people/Jowitt/ jowitt-con5.html.

20

Ibid.

21

Jamie Bartlett, Jonathan Birdwell and Mark Littler, The New Face of Digital Populism (London: Demos, Magdalen House, 2011) https://www.demos.co.uk/files/Demos_OSIPOP_Book-web_03.pdf.

22

Convention and Protocol Relating to the Status of Refugees (Public Information Section: 1996, UNHCR / PI / CONV-UK1. PM5 / AUGUST 1996), 16. http://www.unhcr.org/3b66c2aa10. pdf; Конвенция о статусе беженцев, http://www.un.org/ ru/documents/decl_conv/conventions/refugees.shtml.

23

Pieds-noirs (фр.) – буквально «черноногие», термин, используемый для описания алжирцев европейского происхождения. – Прим. пер.

24

Michel Houellebecq, Submission: A Novel (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2015); Мишель Уэльбек, Покорность (Москва: АСТ, 2016).

25

Karl Ove Knausgaard, “Michel Houellebecq’s ‘Submission,’” New York Times, November 2, 2015. https://www.nytimes.com/2015/11/08/books/review/michel-houellebecqs-sub-mission.html.

26

Gaspar Miklos Tamas, “What Is Post-fascism?” openDemocra-cy.net 13 (September 2001). https://www.opendemocracy. net/people-newright/article_306.jsp.

27

Ayelet Shachar, The Birthright Lottery: Citizenship and Global Inequality (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009).

28

Slavoj Žižek, “The Cologne Attacks Were an Obscene Version of Carnival,” New Statesman 13 (January 2016).

29

Les damnés de la terre (фр.) – обращение из первой строки «Интернационала» Эжена Потье, в русской версии гимна адресованной «проклятьем заклейменным». – Прим. пер.

30

“History of the World Values Survey Association,” http://www.worldvaluessurvey.org/WVSContents.jsp?CMSID=History.

31

Raymond Aron, The Dawn of Universal History: Selected Essays from a Witness to the Twentieth Century (New York: Basic Books, 2002), 482; Раймон Арон, Измерения исторического сознания (Москва: РОССПЭН, 2004), 161.

32

Slavoj Žižek, “We Can’t Address the EU Refugee Crisis without Confronting Global Capitalism,” In These Times, September 9, 2015. http://inthesetimes.com/article/18385/slavoj-zizek-european-refugee-crisis-and-global-capitalism.

33

David Goodhart, The Road to Somewhere: The Populist Revolt and the Future of Politics (London: C. Hurst, 2017).

34

Stephen Holmes, The Cost of Rights: Why Liberty Depends (New York: W. W. Norton, 2000).

35

Kelly M. Greenhill, “The Weaponisation of Migration,”in Connectivity Wars, ed. Mark Leonard (London: European Council on Foreign Relations, 2016), 77.

36

Edward Luttwak, “Why Fascism Is the Wave of the Future,” London Review of Books 16, no. 7 (April 7, 1994). https://www.lrb. co.uk/v16/n07/edward-luttwak/why-fascism-is-the-wave-of-the-future.

37

Samuel P. Huntington, Who Are We? The Challenges to America’s National Identity (New York: Simon & Schuster, 2004), 21; Самюэль Хантингтон, Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности (Москва: ACT, 2004), 50.

38

Karen Stenner, The Authoritarian Dynamic (Cambridge: Cambridge University Press, 2005).

39

Jonathan Haidt, “When and Why Nationalism Beats Globalism,” The American Interest 12, no. 1 (July 10, 2016). http:// www.the-american-interest.com/2016/07/10/when-and-why-nationalism-beats-globalism/.

40

Matthew Smith, “People across the West Think We Are Close to a New World War,” YouGov Research, January 5, 2017. https:// today.yougov.com/news/2017/01/05/people-major-western-nations-think-world-close-maj/.

41

Katja Grace, John Salvatier, Allan Dafoe, Baobao Zhang, Owain Evans, “When Will AI Exceed Human Performance? Evidence from AI Experts”, arXiv:1705.08807v2 [cs.AI], https:// arxiv.org/pdf/1705.08807.pdf.

42

Patrick Donahue and Arne Delfs, “German President Backs Refugee Limits in Challenge to Merkel,” Bloomberg.com, January 20, 2016. https://www.bloomberg.com/news/ar-ticles/2016-01-20/german-president-backs-refugee-limits-as-path-to-public-support.

43

Bertolt Brecht, “Das Lied von der Unzulänglichkeit des mensch-lichen Strebens,” 1928. http://www.lyrikline.org/en/poems/ ballade-von-der-unzulaenglichkeit-menschlichen-pla-nens-770#.WNUJbNKLTcs; Бертольд Брехт, «Трехгрошовая опера» («Песня о тщете человеческих усилий»). Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания: В 5 т., пер. с нем. С. Апта (Москва: Искусство, 1963), т. 1.

44

Paul Collier, Exodus: How Migration Is Changing Our World (Oxford: Oxford University Press, 2015); Пол Коллиер, Исход: как миграция изменяет наш мир (Москва: Издательство Института Гайдара, 2016).

45

Zero G Sound, July 29, 2016. https://zerosounds.blogspot.bg/2014/01/wolf-biermann-das-geht-sein.html?m=0.

46

Fundamental Rights Report 2016, European Union Agency for Fundamental Rights. http://fra.europa.eu/en/publica-tion/2016/fundamental-rights-report-2016.

47

Pew Research Center, July 2016, “Europeans Fear Wave of Refugees Will Mean More Terrorism, Fewer Jobs,” Global Attitude Survey, Spring 2016. http://assets.pewresearch.org/ wp-content/uploads/sites/2/2016/07/Pew-Research-Cen-ter-EU-Refugees-and-National-Identity-Report-FINAL-July-11-2016.pdf.

48

Henry Foy, “Poland’s New Majoritarians,” The American Interest 12 (June 7, 2016). http://www.the-american-interest. com/2016/06/07/polands-new-majoritarians/.

49

Tony Judt, A Grand Illusion?: An Essay on Europe (New York: NYU Press, 2011), 57.

50

Timothy Garton Ash, “Is Europe Disintegrating?” The New York Review of Books, January 19, 2017.

51

Special Eurobarometer 379, 2012, http://ec.europa.eu/public_opi-nion/archives/ebs/ebs_379_en.pdf.

52

Roberto Stefan Foa and Yascha Mounk, “The Democratic Disconnect,” Journal of Democracy 27, no. 3 (July 2016): 5–17, 7.

53

Ibid., 10.

54

David Remnick, “An American Tragedy,” The New Yorker, November 9, 2016, http://www.newyorker.com/news/news-desk/ an-american-tragedy-2.

55

Dani Rodrik, The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy (New York: W. W. Norton, 2012); Дэни Родрик, Парадокс глобализации: демократия и будущее мировой экономики (Москва: Издательство Института Гайдара, 2014).

56

Walter Bagehot, The English Constitution, 2nd ed. (1873), 61.

57

James Dawson and Sean Hanley, “Has Liberalism Gone Missing in East Central Europe, or Has It Always Been Absent?” Open Democracy, October 5, 2015.

58

Выступление Виктора Орбана в Бэиле-Тушнад (Тушнад-фюрдё) 26 июля 2014 года, http://budapestbeacon.com/ public-policy/full-text-of-viktor-orbans-speech-at-baile-tusnad-tusnadfurdo-of-26-july-2014/ 10592.

59

Jan-Werner Müller, What Is Populism? (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016), 3; Ян-Вернер Мюллер, Что такое популизм? (Москва: Издательский дом Высшей школы экономики, 2018), 17.

60

Philip Bump, “Donald Trump’s Spectacular, Unending, Utterly Baflfing, Often-Wrong Campaign Launch,” The Washington Post, June 16, 2015. https://www.washingtonpost.com/news/ the-fix/wp/2015/06/16/donald-trumps-spectacular-unen-ding-utterly-baffling-often-wrong-campaign-announce-ment/?utmterm=.aac10285ae5b.

61

Rob Brotherton, Suspicious Minds: Why We Believe Conspiracy Theories (London: Bloomsbury, 2015), 6.

62

Сайт Smolensk Crash News Digest посвящен вопросам, связанным с крушением 10 апреля 2010 года польского правительственного самолета Ту-154М близ Смоленска. http://www.smolenskcrashnews.com/.

63

Maria Szonert Binienda, “Smoleńsk Maze: Crash of the Polish Air Force One, Smoleńsk, Russia, April 10, 2010,” Status Report 2014, Libra Institute (Cleveland: Libra Institute, 2014), 3. http://www.smolenskcrashnews.com/pdf/2014_ Report/2014_Smolensk_Status_Report.pdf.

64

Ibid., 21.

65

“Big Brother Gives Politics Lesson,” BBC News, June 3, 2003. http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk_news/politics/2956336.stm.

66

George Papaconstantinou, Game Over: The Inside Story of the Greek Crisis (Athens: Papadopoulos, 2016), 10.

67

Michael Young, The Rise of the Meritocracy 1870–2033: An Essay on Education and Society (London: Thames and Hudson, 1958).

68

Robert Ford and Matthew Goodwin, “Britain After Brexit: A Nation Divided,” Journal of Democracy 28 (January 2017): 17–30.

69

Согласно более распространенной версии, Тэтчер лишь цитировала слова известного политика, премьер-министра Великобритании с 1945 по 1951 год Клемента Эттли. – Прим. ред.

70

“Italy Referendum ‘Is a Choice between Nostalgia and the Future,’” The Local, November 7, 2016. https://www.thelocal. it/20161107/italy-referendum-is-a-choice-between-nostalgia-and-the-future.

71

“Italian Referendum Result Is Unhelpful for EU, but Not a Fatal Blow,” The Guardian, December 5, 2016. https://www.the-guardian.com/world/2016/dec/05/italian-referendum-result-eu-eurosceptics-far-right-austria-matteo-renzi.

72

“Over 440,000 Dutch Call for Referendum on Ukraine EU Treaty,” DutchNews, September 27, 2015. http://www.dutch-news.nl/news/archives/2015/09/over-440000-dutch-call-for-referendum-on-ukraine-eu-treaty/.

73

Simon Otjes, “Could the Netherlands’ Referendum on Ukraine Really Create a ‘Continental Crisis’?” http://blogs.lse. ac.uk/europpblog/2016/01/26/could-the-netherlands-referendum-on-ukraine-really-create-a-continental-crisis/.

74

Пресс-конференция премьер-министра Виктора Орбана, 24 февраля 2016 года. http://www.kormany.hu/en/the-pri-me-minister/the-prime-minister-s-speeches/prime-minister-viktor-orban-s-press-conference.

75

Czesław Miłosz, The Captive Mind (New York: Vintage; reissue edition, 1990), 24–25; Чеслав Милош, Порабощенный разум (Санкт-Петербург: Алетейя, 2003), 73–74.

76

Ira Katznelson, Fear Itself: The New Deal and the Origins of Our Time (New York: W. W. Norton, 2013).

77

Javier Cercas, The Anatomy of a Moment (London: Bloomsbury, 2011).

Content

Иван Крастев
После Европы

Благодарности

Введение Хроническое дежавю

Глава 1 Мы, европейцы

Миграционный кризис, или Почему конец истории не наступил

Миграция мнений и голосов

Кризис и левые

Права человека и кризис

Бунт против толерантности

Миграционный раскол или столкновение солидарностей?

Нехватка сочувствия у Восточной Европы

Глава 2 Они, народ

Призрак популизма

Центральноевропейский парадокс

Западноевропейский парадокс

Парадокс Брюсселя

Уничтоженные референдумами

Смелый

Злой

Гадкий

Заключение Можетград: размышления о хрупкости и стойкости Европы

Примечания