Жан-Кристоф Гранже

Конго Реквием

I. Алое сердце земли

1

Аэропорт в Лубумбаши, Конго-Киншаса. Посадка в самолет больше напоминала базарные разборки. Самолет был покрашен наспех. Воздух провонял топливом. У подножия трапа клубилась чернокожая толпа с вкраплением белых недоумков. Крики. Отчаянная жестикуляция. Бубу[1]. Картонки. Следовало ли считать эту борьбу всех со всеми просто местной традицией? Или же поразительным примером социального регресса?

Уже давно Грегуар Морван даже не задумывался над этим. Он знал, что в конце посадочной полосы торгуют кусками человеческого мяса — для вкусной семейной трапезы. Что перед взлетом кабину пилота обязательно посетит местный колдун со своими фетишами. Что большинство запчастей перепродано на черном рынке и приспособлено к латаным-перелатаным моторам. Что до пассажиров…

Морван этим рейсом не полетит. Он пришел последний раз все перепроверить ввиду собственного завтрашнего отъезда — на борту зафрахтованного по такому случаю «антонова», полностью проплаченного из его кармана. Он дал на лапу таможенникам, чиновникам из службы иммиграции, военным, не забыв и о «службах»: бесчисленных паразитах, кишащих в аэропорту и питающихся исключительно бакшишем. Он представил все необходимые документы: план полета, регистрационные данные, страховые договоры, аттестаты, разрешения… Все было липой. И это никого не смущало: в Конго не существовало оригиналов, только копии.

Двумя днями раньше он вместе со своим сыном Эрваном приземлился в Лубумбаши после короткого перелета из Киншасы. Девять часов в воздухе, чтобы оказаться в столице Демократической Республики Конго, потом еще четыре, чтобы добраться до Катанги, самой богатой провинции ДРК, вечно готовой взорваться новым военным конфликтом. Ничего нового.

Летели они вместе, но с разными намерениями. Эрван собирался разворошить пепел прошлого. Возобновить, не упуская ни малейшей детали, расследование, которое Морван лично провел сорок лет назад, когда охотился за серийным убийцей, нападавшим на белых девушек в Лонтано, шахтерском городе в Северной Катанге. По мнению сына, Грегуар допустил ошибку: седьмая жертва, приписываемая Человеку-гвоздю, Катрин Фонтана, была убита кем-то другим. Да что ты об этом можешь знать, мать твою?

Грегуар сделал все, чтобы помешать сыну пуститься в этот бессмысленный крестовый поход, но, когда увидел, что тот взял отпуск за свой счет в бригаде Угро и купил билет на самолет, понял, что Эрвана не остановить. Тогда он решил поехать с ним: в конце концов, ему было чем заняться в Катанге…

— Едем, патрон?

Он обернулся. Мишель стоял у края бетонной площадки с огромной связкой ключей в кулаке, как будто весь аэропорт был его личной собственностью. Этого тщедушного чернокожего парня с жирафьей шеей за необъятную курчавую шевелюру прозвали Сноп. Он носил тергалевые штаны и рубашку кричащей расцветки. Мишель был доверенным человеком Морвана, что в Лубумбаши оставалось понятием относительным.

Грегуар последовал за африканцем под безжалостным солнцем. Здесь, под гнетом удушающего сияния, белизны столь давящей, что она парализовала любую мысль и надежду, притуплялись все чувства.

Оборудование находилось в ангаре, запертом на все замки, под охраной солдат. Сноп отпер дверь и откатил ее по рельсу.

— Прошу!

Лучи солнца высветили два самосвала «рено» и три внедорожника «тойота», из которых были вытащены пассажирские кресла, — все это было куплено в прошлом месяце у других горнопромышленных групп. Морван заставил принять бюджет на голосовании генеральной ассамблеи «Колтано», горнодобывающей компании, которую сам и основал в 1990-х годах под предлогом необходимости привести в порядок предприятия вокруг Колвези. На самом деле он задумал втихую эксплуатировать новые рудные залежи, открытые его специалистами-геологами. Прямо-таки подарок судьбы.

Он подошел ближе и проверил: колеса, рули и моторы — все было на месте.

— Горючее?

— Вон там.

Проверять количество бочек он не стал: было кое-что поважнее.

— Остальное?

Мишель напустил на себя заговорщицкий вид и указал на ряд армейских ящиков, выстроившихся в тени. Он скрупулезно выбрал ключ на связке и открыл один из них. Морван увидел штук сорок штурмовых винтовок, магазины и ручное оружие. Чернокожие из джунглей такими машинками пользоваться не умеют, но Кросс их научит.

— Где ты это нашел?

— В MONUSCO.

Миссия ООН по стабилизации в Демократической Республике Конго. Тысячи «голубых касок», которые возились в этом бардаке уже лет пятнадцать. Отборные войска ради бросового результата. В общей неразберихе оружие и боеприпасы время от времени исчезали, чтобы обнаружиться в такого рода ящиках в глубине подобных ангаров…

Грегуар взял «ФАМАС»[2] и резко передернул затвор. Это простое движение всколыхнуло волну горьких воспоминаний. Годы битв, побед, жестокости в самой глубине Африки — дорогой сердцу и ненавидимой.

Он выбрал девятимиллиметровый «глок», засунул его сзади за ремень и напихал магазины в карманы брюк — подарок Эрвану. Он хотел не дать ему продвинуться, а не оставить его беззащитным. Только не это.

— Есть еще запас М43-х калибра 7,62.

Патроны, используемые в «калашникове». Не стоит изменять традициям и пренебрегать старым добрым «калашом» современного африканца.

— Отлично. Скольких ребят берем?

— Восьмерых.

— Ты уверен в них?

— Как в самом себе.

— Ты начинаешь меня беспокоить.

Мишель хохотнул, но Грегуар не шутил. Если секунду назад он видел себя двадцатипятилетним бойцом, покорителем нового мира, то теперь ощутил близость кладбища. Во всяком случае, его заранее утомляла сама мысль продираться сквозь джунгли во главе банды никчемных головорезов на поиски запрятанных месторождений.

— Патрон, я набрал парней из бывших солдат конголезской армии и…

Морван уже не слушал. Если все прошло, как было задумано — что в Африке просто невозможно, — шахты в тысяче километров к северу уже выкопаны, а к взлетной полосе километрах в двадцати от месторождений ведет расчищенная дорога. Тогда самосвалы смогут доставить первые тонны колтана прямо к самолету, что и даст толчок молниеносной эксплуатации. Несколько месяцев он будет подпольно торговать с Руандой, а потом, набив карманы, предупредит наконец своих партнеров: катангские власти, конголезских акционеров, европейских участников… И только тогда поделит оставшийся кусок жирного пирога.

Но это в теории. Последние новости — короткие успокоительные мейлы, заверявшие, что все идет хорошо, — не внушали оптимизма.

— Хорошая работа, Мишель.

Он оглядел оборудование, и настроение снова переменилось. Сказал себе, что, даже несмотря на свои шестьдесят семь лет, он еще может поиграть в африканского Фицкарральдо[3]. В конечном счете хилые попытки сына выступить в роли вершителя правосудия как раз подтолкнули его. Есть надежда, что удастся убить одним выстрелом двух зайцев… И заработать, и удержать мальчишку на привязи.

— Устрой так, чтобы мы могли вылететь завтра до полудня.

— Без проблем, патрон.

Морван снова вышел под палящее солнце. На нем была простая голубая льняная рубашка, свободно спадающая на бежевые полотняные брюки, — уступка климату, ведь он при всех обстоятельствах не вылезал из черных, безупречно отутюженных костюмов.

Вдали лопасти самолетных винтов пришли в движение, хотя на отъезжающем трапе еще висели гроздья людей. Всеобщая свалка. Он почесал свою курчавую шевелюру белого негра и взмахом отогнал заметивших его мальчишек-попрошаек.

Эта поездка станет его последней ложью.

2

Эрван уже устроился на террасе отеля, когда отец присоединился к нему, чтобы поужинать вместе. Было без чего-то семь, но темнота уже обрушилась, как камень.

— Вылетаем завтра утром! — объявил Старик победным тоном.

— Мы уже сто раз об этом говорили, — ответил Эрван, не поднимая глаз от меню. — Я с тобой не еду.

Морван тяжело опустился в пластиковое кресло. Как подметил Эрван, Падре вполне соответствовал конголезским стандартам: сто кило веса на метр девяносто роста.

— Нам ведь по пути: воспользуйся моим самолетом.

— Нет. Мне важнее моя независимость.

Грегуар расхохотался:

— Ты же не собираешься обвинять меня в чиновничьей коррупции, надеюсь!

Эрван оглядел своего собеседника, чей квадратный силуэт выделялся на фоне подсвеченного бассейна. Над водой витало облачко мошкары, создавая у поверхности нечто вроде вибрирующего ореола.

— Просто не хочу, чтобы ты у меня под ногами путался, — парировал он. — Нужную информацию я должен собрать сам. Оставаясь независимым. Объективным.

— Ты говоришь как журналист.

— Эксгумировать дело сорокалетней давности — это скорее работа для историка.

Эрван отправился в Катангу, не зная, что его там ожидает. Иногда он подозревал отца в том, что тот покрывает настоящего убийцу Катрин Фонтана. В иные моменты думал, что Старик действовал вполне искренне — просто поверил, как и все остальные, в виновность Тьерри Фарабо. На самом деле он с трудом мог представить себе, во что обернется это расследование — без команды и технической поддержки, без улик и свидетелей.

Подошел официант. В полутьме (терраса освещалась подсветкой бассейна и ультрафиолетовыми противомоскитными лампами) видна была только его белая рубашка, галстук-бабочка и V-образный вырез жилета. Особая манера покачиваться придавала ему вид безголовой сомнамбулы.

— Две рыбы-капитана, две! — безапелляционно возгласил Морван.

— А еще?

— Ничего стóящего у вас больше нет. Зато лучшая речная рыба. А с рисом заправишься до послезавтра. Лишний день не посрешь!

Тот же номер он проделал вчера и позавчера. Такими темпами Эрван заработает запор до конца месяца.

— Я хочу докопаться до правды, — высокопарно заявил он. — Законное желание, верно?

— Разумеется. Но каков на самом деле предмет твоего расследования? Преступление, которому больше сорока лет? Исчезнувшая девушка, о которой ты ничего не знаешь? В городе, который больше не существует? И как ты можешь быть уверен, что ее убил не Человек-гвоздь?

— В момент убийства он был в восьмидесяти километрах от Лонтано.

— Откуда ты можешь знать? — продолжал настаивать Морван, упершись локтями в стол. — Ты думаешь, что в Африке можно доверять датам? Или расстояниям? Или свидетельским показаниям? А по мне, ты много на себя берешь, если хочешь заново перепроверить мой отчет, да еще о событиях, которые произошли до твоего рождения.

Эрван твердо решил не нагнетать: энный раунд столкновения отца и сына все равно ничего бы не дал. Лучше проявить миролюбие.

— Именно, — уступил он. — У тебя все было перед носом. Тебя закрутило. Может, сегодня, на расстоянии…

Морван открыл было рот, чтобы заорать, но сдержался. Откинулся на стуле с улыбкой на губах:

— Ты коп. И не хуже меня знаешь, что факты не всегда совпадают с логикой и хронологией. Несмотря на эти нестыковки, разве не кажется наиболее вероятным, что малышка стала жертвой того же убийцы, который убил уже шесть раз таким же образом?

Эрван взял горсть орешков: как и каждый вечер, рыбу-капитана приходилось ждать так долго, что казалось, будто ей пришлось рулить против течения от самого устья, прежде чем причалить в их тарелках.

— В таком случае я обнаружу соответствующие улики, и моя проверка займет всего несколько дней.

— Но откуда ты их возьмешь, эти улики?

— В полных архивах процесса Фарабо.

— Их не существует.

— Отнюдь. Я их нашел.

Отец закаменел:

— Где?

— В двух шагах отсюда. В колледже Сен-Франсуа-де-Саль.

— Ты их видел?

— Пойду туда завтра. Меня заверили, что они хранятся именно там.

— Тебя просто накололи.

Эрван развел руками в знак покорности судьбе. Его флегматичность выводила отца из себя, он чувствовал это и только поддавал жару.

— Посмотрим, — ответил он ровным голосом.

Морван ударил по столу. Приборы подскочили, их звяканье было смягчено бумажной скатертью.

— Мы в Конго, твою мать! Следы исчезают за два часа, отчеты за два дня, архивы месяцем позже. Только три вещи здесь неизменны во все времена: дождь, грязь и джунгли. Про остальное можешь забыть.

Эрван не мог не согласиться. Накануне он перерыл весь город в поисках старых газет. Ничего. Он попробовал найти юридические службы, административные структуры. Дважды по нолям. Сегодня он побывал в мэрии, в архиепископстве Лубумбаши, в кабинетах горнопромышленных компаний. Без толку. Оставался только Сен-Франсуа-де-Саль.

— Предполагаю, ты не собираешься разыскивать свидетелей из тех времен? — не отступал отец.

— Я попробую.

— Тебе известно, какая в Африке продолжительность жизни?

Эрван не ответил. В итоге, устав от битвы, гигант с курчавыми волосами поднял свой стакан — коктейль из экзотических фруктов: он никогда не прикасался к алкоголю.

— В любом случае желаю тебе удачи!

Они чокнулись, словно закапывая топор войны.

— Шутки в сторону, — продолжил Старик вполне благожелательно, — как ты собираешься добраться до Лонтано?

— Есть регулярный рейс в Анкоро, к западу от озера Танганьика.

— Он не летает уже несколько месяцев. Даже взлетной полосы больше нет.

— А парни в аэропорту говорили совсем другое.

— За бакшиш тебе пообещают, что ты доедешь туда на спине гиппопотама!

Эрван пожал плечами. Еще одна пригоршня орешков.

— Предположим, ты туда доберешься, — великодушно допустил Морван. — Лонтано еще в ста километрах к северу.

— Сяду на баржу на реке. Я выяснил: так идет снабжение деревень. Даже китайские торговцы используют такой транспорт.

— Ты, вообще-то, осознаешь, что окажешься в Северной Катанге?

— Ну и что?

— А то, мой птенчик, что в этом регионе идет война.

Он ждал этого с момента приезда: подробную лекцию о конфликте в Конго. А почему бы и нет? Еще до отъезда он прочитал все, что смог раздобыть на эту тему, но понял не многое.

— Позволь объяснить тебе сложившуюся ситуацию, — продолжил Морван профессорским тоном.

Он уже пытался просветить сына два месяца назад, когда они приезжали на похороны Филиппа Сезе Нсеко, «горячо оплакиваемого» директора «Колтано». Эрван тогда едва его слушал: ему и в голову не могло прийти, что придется еще раз сюда возвращаться.

— У конголезского бардака нет ни начала, ни конца, но начать с чего-то надо, так что обратимся к геноциду в Руанде в 1994 году. Миллион представителей народности тутси был убит представителями другой народности, хуту, всего за несколько дней. Приступ паршивого африканского безумия.

Но это было только начало бойни. Когда тутси снова пришли к власти в Кигали, хуту в массовом порядке бежали к Великим озерам, на восток Конго. В течение нескольких дней миллионы беженцев оказались в районе озера Киву. Население городов удвоилось, утроилось, учетверилось за одну ночь. На скорую руку построили лагеря.

Непонятно было, куда девать этих хуту, к тому же следовало опасаться, что вслед за ними явятся тутси, горящие жаждой мести.

Поль Кагаме, новый президент-тутси Руанды, не замедлил послать в погоню войска и даже воспользовался случаем, чтобы сместить старого Мобуту. После геноцида его народности он вполне мог снести голову маршалу, и Запад ему бы еще и аплодировал. Однако ради придания законности своему вторжению он организовал конголезское восстание — насквозь дутое, — объединив нескольких бывших мятежников в подобие коалиции.

Среди них был и Лоран-Дезире Кабила, старый махинатор шестидесятых годов, давным-давно ушедший на покой.

— Так началась первая конголезская война, — встрял Эрван.

Грегуар вздохнул. Он полагал себя единственным, кто вправе рассуждать об африканских делах, и, кстати, именно по данной причине воздерживался от этого занятия. С его точки зрения, тут не существовало ни проблемы, ни решения. Один только запутанный клубок противоречий, с которыми следовало разбираться по мере поступления.

— Первая война продлилась всего несколько месяцев. Это было в 1997 году. Утвердившись во власти, Кабила выразил благодарность на свой манер: он повернулся против Кагаме и выгнал из страны тутси, этих «гнусных захватчиков».

По-прежнему никакой рыбы на тарелках. Накануне они прождали больше часа. Когда их заказ прибыл, рыба-капитан была холодная, а у них пропал аппетит.

Эрван прислушивался не только к голосу отца, но и к звукам джунглей вокруг. Эта кишащая в темноте жизнь действовала почти успокаивающе. Время от времени лягушки-быки заводили свое соло.

Он решил еще раз проявить осведомленность:

— Про все это я читал. В отместку Кагаме перевооружил свои войска и снова захватил район Великих озер. Вторая конголезская война.

— Именно, — сдержанно одобрил Морван. — Но расклад переменился: у Кабилы хватило времени, чтобы сформировать собственные войска, пресловутых кадогас, детей-солдат. Он также вооружил хуту — тех самых, убийство которых спровоцировал на востоке страны. Не считая его новых союзников, Анголы и Зимбабве. Со своей стороны, Кагаме вступил в союз с Угандой и Бурунди.

В центре Африки разразилась своеобразная континентальная война и повлекла за собой цепную реакцию: в бой вступили разные милиции. Мау-мау[4], баньямуленге[5], другие повстанцы… Даже внутри регулярной конголезской армии проявилось соперничество между ветеранами заирских вооруженных сил и кадогас, детьми-солдатами… список можно продолжать до бесконечности.

— Судя по тому, что я читал, сейчас там все успокоилось, верно?

— Скажешь тоже! Была тьма-тьмущая переговоров, соглашений о прекращении огня, союзов и альянсов. Но каждый раз все начиналось по новой. Откровенно говоря, никто не знает, как там что обернется.

— Кроме тебя.

— У меня нет таких амбиций, но могу тебе сказать две вещи, и ничего сенсационного в них нет. Первое: эта война давно бы закончилась, если бы не шла на земле, которая скрывает самые богатые в мире недра. И второе: расплачиваются всегда гражданские. На сегодняшний день конфликт унес пять миллионов жизней. Больше, чем войны в Югославии, Афганистане и Ираке, вместе взятые. И в первую очередь, разумеется, речь идет о женщинах и детях. Эпидемии, истощение, жестокое обращение, отсутствие медицинских услуг их просто истребляют.

Рыба-капитан подоспела как раз вовремя. На этот раз, несмотря на ожидание и мрачную тему разговора, оба накинулись на еду. Пауза возникла сама собой. Продолжая жевать — и не чувствуя никакого вкуса, — Эрван размышлял. Отец подтверждал то, о чем он уже читал, но факты, изложенные его звучным голосом, становились более реальными. По прошествии нескольких минут он вернулся к разговору:

— Ты мне так и не ответил: на сегодняшний день там спокойней, да или нет?

— «Голубые каски» немного их потрепали, это верно. Руководителей в конце концов задержали, соглашения вот-вот подпишут, но оружие по-прежнему в обращении, шахты работают полным ходом и финансируют каждую «группу самообороны». Центральное правительство не имеет никакой власти в той зоне…

— А по моим источникам, на севере наведен порядок. Война идет в районе Киву и…

— Ты вообще слушаешь, что тебе говорят? Повторяю: никогда не известно, чего там ждать, особенно в районе Танганьики. В любой момент там могут объявиться группировки тутси и вступить в бой с регулярной армией.

— И все же ты туда отправляешься…

— Это мой бизнес.

Эрван знал, что отец собирается тайно эксплуатировать новые месторождения, в обход «Колтано». Следует признать, что в свои неполные семьдесят Падре сохранил железобетонные яйца.

— В любом случае, — заключил тот, — мы с тобой направляемся в одну сторону. Так воспользуйся моим транспортом. Я высажу тебя в Анкоро, а через одну-две недели вернусь за тобой в то же место. Тебе хватит времени для своих заморочек.

На этой стадии невозможно определить, какую именно ловушку скрывает его предложение, но у отца нет причин помогать ему. Скорее наоборот. Эрван быстро прикинул в уме. В конце концов, перелет позволит выиграть драгоценное время, а Грегуару будет чем заняться, кроме как следить за ним.

— Я не буду готов раньше двух часов дня, — возразил он, не желая сдаваться так быстро, — я еще должен зайти в Сен-Франсуа-де-Саль.

— Я тебя подожду, — пообещал Морван, протягивая ему руку.

Эрван принял ее с ощущением, что стягивает веревку у себя на шее.

3

Эрван шагал по освещенным солнцем пустынным улицам. Белый город с широкими проспектами, размеченными пальмами и зданиями с крышами-террасами. Он знал, что видит сон, но сон этот перевешивал реальность: он образовал замкнутый мир, из которого невозможно было выбраться.

Эрван продвигался с трудом, чувствуя, как ноги его погружаются в почву. Однако асфальт оставался твердым: это его тело размякало, как грязь. В нем не осталось ни костей, ни мускулов. Свет еще больше ускорял распад. Он таял в жаре…

Под портиками он заметил бурые пятна, похожие на силуэты людей. Подошел ближе и увидел почерневшие, маслянистые кожи, прибитые к дверям и распяленные на ширину около метра.

Человеческие шкуры…

Он вспомнил, что этим и славился город: его дубильщики работали только с человеческой кожей.

Раздался крик, потом второй, и еще один. Эрван попытался ускорить шаг, но ноги при каждом касании все глубже уходили в битум. Он не бежал, а увязал… в самом себе.

Вопли становились невыносимыми, раскалывая череп, как скорлупу. Он открыл глаза. Сквозь противомоскитную сетку увидел, как мерцают стены. Голоса доносились снаружи, вполне реальные. Запах горелого пропитал воздух. Он сел и понял: где-то пожар. Запутавшись в тюлевых занавесках, он умудрился выбраться из кровати, весь в поту. Поковылял к переливчатым отсветам, падающим из окна.

Улицы за деревьями видно не было, но издалека доносились крики. Постояльцы и персонал гостиницы суетились в саду. Тени вытягивались, переплетаясь на лужайках. Эрван глянул на часы: четыре утра.

Он натянул брюки, рубашку, схватил ключ от номера и вышел. Нет смысла будить отца: тот, без сомнения, уже на месте. Старик никогда не спал — по крайней мере, так, как спят нормальные люди: чтобы отдохнуть и дать волю мыслям.

Ему показалось, что он нырнул нагишом в кипящий котел. Двор. Улица. От запаха гари свербело в носу и перехватывало дыхание. Небо было алым и хрустким, как гигантская печь. Люди бежали, кричали, толкались. Он догадался, что толпа вокруг не спасалась, а, наоборот, устремлялась к месту катастрофы.

Влившись в общее движение, он ощутил странное возбуждение — нечто подобное охватывало его во время грозы, когда он был маленьким. И все, казалось, испытывали то же двойственное чувство: то ли страх, то ли потрясение, то ли веселье. Дети в полном неистовстве тоже мчались вместе со всеми.

Они свернули на боковую улицу — Эрван отметил про себя, с какой легкостью эти люди покинули свои дома глубокой ночью. Лубумбаши: город со стенами из ветра. У него из головы не шел город из его сна: проспекты, светлые фасады, маслянистая кожа… Ничего общего с этими темными улочками без городского освещения с их волнением и суматохой. Его тошнило.

Они добрались до глинобитной площади, над которой нависал купол дыма. Медные прожилки и алые волокна пронизывали этот потолок, как вулканические трещины. Здесь царила полная паника. Мужчины и женщины метались во все стороны, сталкивались, перекликались, тащили мешки и всякое барахло. Жители покидали квартал, пока огонь не смел все вокруг.

Сейчас горело единственное здание. Трехэтажный куб, из окон которого вылетали оранжевые сполохи и клубы черной сажи. Пожар словно упивался собственной мощью, в исступлении распространяясь в сушильне ночи.

Эрвана охватило дурное предчувствие. Он ухватил за рукав пробегавшую мимо женщину, тащившую под мышкой ребенка, а другой рукой прижимавшую к себе кучу тазов.

— Что это за здание?

Беглянка вскинула на него глаза, в которых плясали блуждающие огоньки. Она не понимала вопроса — вернее, его абсурдности.

— Что это там горит? — повторил он.

— Сен-Франсуа-де-Саль! Колледж!

Он выпустил свою добычу и уставился на дом, который был хранилищем всех его надежд. Оставался только пламенеющий каркас, с которого осыпались стены, как тающий сахар. Он подумал об учениках, но внутри, совершенно очевидно, никого не было.

Оглядевшись вокруг, он осознал, какими ничтожными возможностями располагали местные пожарные — простые парни в шортах и майках, передающие ведра, пакеты с водой и лопаты с землей под взглядами солдат из ооновской миссии MONUSCO, которые стояли, свесив руки, и словно ожидали приказа от невидимого командира.

Эрван окаменел. Конечно, гореть в колледже было особо нечему — не считая архивов, на которые он так рассчитывал. Имена свидетелей, подробное описание обстоятельств, связанных с преступлениями Человека-гвоздя, слушания и речи адвокатов — все обращалось в дым на его глазах.

Его расследование, не успев начаться, закончилось.

В этот момент он поискал глазами отца. Оказалось, ему достаточно было обернуться: Старик устроился прямо позади него; сидел облокотившись о стену. Его покрытое пеплом лицо напоминало погребальную маску. Казалось, его не интересовал ни пожар, ни суета вокруг: он что-то рисовал веточкой на земле.

Почувствовав, что за ним наблюдают, он поднял глаза и заметил сына. Сделал рукой соболезнующий жест, и Эрван понял, кто поджег колледж Сен-Франсуа-де-Саль.

4

— Теперь ты можешь лететь со мной в полдень.

— Да пошел ты!

Семь часов утра. Эрван уселся напротив отца, точно за тем же столом, что и вчера, — в любой точке мира достаточно двух дней, чтобы обзавестись привычками. Он так и не смог заснуть, снова и снова пытаясь побороть ярость и чувство бессилия. Отказаться от расследования? И речи быть не может. Просто придется сразу перейти к следующему этапу, но вслепую. Найти последних свидетелей по делу, не имея ни имен, ни информации. Восстановить факты, даты, обстоятельства — и все без единого ориентира.

— Если ты думаешь, что я хоть каким-то боком к этому причастен, ты…

— Я ничего не думаю, я знаю.

Морван налил ему кофе. За стеклами темных очков он казался еще более непроницаемым, чем всегда. На нем была розовая льняная рубашка и безупречные кремовые брюки. Рядом с ним Эрван всегда себя чувствовал одетым как бомж.

— Безапелляционность молодости… — пробормотал Грегуар.

Тон был ироничным: Эрвану перевалило за сорок. Тот в свою очередь нацепил дымчатые очки — лучше сражаться на равных — и выпил кофе, безвкусный и чуть теплый. Зато круассан оказался намного лучше.

— Вот что сделаем, — продолжил Эрван, — мы друг к другу больше никакого касательства не имеем. Езжай на свои рудники, я разберусь сам.

— По-прежнему собираешься отправиться вверх по реке? «Апокалипсис сегодня»[6] в Конго? Лучше обратись к первоисточнику, роману Конрада, который…

Он уже не слушал, думая о том фантастическом зрелище, которое подарили ему рассветные дожди. Через открытое окно он любовался мириадами искорок с металлическим отливом, заливающих землю, пока в воздухе еще висел запах гари. Конечно, этот выплеск смоет следы пожара, но здесь никто и не подумал убрать под навес качели и столы со стульями: все оставалось на откуп самой обильной росе в мире.

Еще один круассан. Чем больше Старик говорил, тем быстрее к Эрвану возвращался боевой задор. Ненависть к отцу всегда была его самой мощной движущей силой.

— Ты все же позволишь дать тебе пару советов?

— Может, хватит разыгрывать из себя короля Конго?

— Мое царство не простирается дальше Лубумбаши, в этом все и дело: там тебе придется вести себя тише воды ниже травы. На севере мое имя ничем тебе не поможет.

— А я и не думал им пользоваться.

— А о разрешениях ты думал?

Эрван проглотил ругательство. Полностью поглощенный мыслями о расследовании, он совершенно не подготовился к самой поездке.

— О каких разрешениях? — осторожно осведомился он.

— От главы провинции, от Министерства туризма, от MOBUSCO, от служб восстановительных работ, от рудничного комитета… Кандидатов на рэкет много.

— Я еще ничего не сделал, — признал он.

— Начни с самых верхов, чтобы заткнуть пасть остальным. А главное, не говори точно, куда направляешься.

— А когда окажусь на месте?

— Заплатишь, только дороже, и все дела. — Морван положил ладони на стол, словно разворачивая карту Катанги. — Предположим, ты добудешь бумаги и найдешь птичку, чтобы переправить тебя в Анкоро… Потом загрузишься на пресловутую баржу. Так?

— Так.

— Ты эти баржи уже видел?

— Нет.

— Обычно они плавают спаренными. В них несколько сотен метров в длину, и на них грузят все, что можно: целые семьи, скот, провизию, стройматериалы, топливо, солдат, священников, проституток… Весьма любопытное зрелище. Этакий местный колорит.

— И сколько времени добираться до Лонтано?

— Не один день. Правил здесь не существует. Сейчас, учитывая угрозу войны, остановки всякий раз очень короткие. Выгружают людей, припасы, медикаменты от всяких неправительственных организаций, иногда оружие, и тут же отплывают, пока их не засекла какая-нибудь милиция…

— А на обратной дороге, когда баржи возвращаются?

— Они не возвращаются. По крайней мере, оттуда.

— Но ведь есть какие-нибудь суда, которые возвращаются в Анкоро, верно?

— Возможно, но, если ты останешься в Лонтано, твои шансы выжить равны нулю. Тебе придется провести свое расследование за несколько часов стоянки. После чего поднимешься обратно на борт и возблагодаришь Бога за то, что еще цел.

— Ты предложил подбросить меня туда на одну-две недели.

— С моими людьми в качестве сопровождения. Один ты там и дня не продержишься.

— Абсурд какой-то…

— Заметь, я тебя за язык не тянул. Вся эта экспедиция — ради одного-двух часов на месте…

В голове у него мелькнул вопрос явного новичка.

— А река — это уже Конго?

— Верхнее течение — это Луалаба. Ты захватил с собой хинин?

— Я взял лариам.

— И ошибся: мефлохин может дать чудовищные побочные эффекты. Я видел, как парни реально сходили с ума, слепли или валились от сердечных приступов — и все из-за этого дерьма.

Эрван промолчал с видом «мне давно не десять лет».

— Ты уже бывал в тяжелых странах? — продолжал настаивать папаша.

— Я ездил в Индию за Лоиком.

— Ничего общего.

— Еще я был на задании в Гвиане и…

— Это Франция.

— Что ты пытаешься мне сказать?

Морван склонился к нему на манер старого пирата в таверне:

— Что Конго-Киншаса живет в каменном веке. Старайся не пораниться: сдохнешь от заражения крови за сорок восемь часов. Никогда не пей неочищенную воду. Мажься репеллентами: главный переносчик заразы в джунглях — насекомые.

— Я привез с собой аптечку.

— Тогда держись за нее, как за свой обратный билет. И уж конечно, не прикасайся к черной женщине.

Морван поднял с пола рюкзак «Eastpak» и положил его себе на колени. Достал оттуда завернутый в тряпку предмет и положил его на стол между кофе и круассаном.

— И не говори, что я о тебе не забочусь.

Эрван приподнял край ткани и обнаружил пистолетную рукоятку из черного полимера с логотипом «Glock», в котором G служило рамкой для остальных букв.

— Обоймы в рюкзаке, — уточнил Грегуар, убирая туда же и оружие. — Надежная штука, прямо со складов военных из MONUSCO.

Эрван постарался не показать, что шокирован.

— Я тебе благодарен, но не думаю, что он мне понадобится.

— Ты вообще мало думаешь, а поэтому слушай меня. — Морван снова запустил руку в рюкзак и на этот раз достал мобильный телефон большего размера, чем обычный, снабженный внушительной антенной. — Это «Иридиум». С ним ты сможешь позвонить мне откуда угодно, даже из самой забытой богом задницы в лесу, для того он и сделан.

— Ты хочешь сказать — если возникнут проблемы?

Он подпустил в голос иронии, вызывающей и бессмысленной.

— Я буду километрах в пятидесяти выше по реке и смогу получить в свое распоряжение самолет в течение двадцати четырех часов. Мой номер уже введен в память.

Эрван поклялся себе ни за что не связываться с отцом. Он осознавал, до какой степени двусмысленно его расследование: он искал убийцу Катрин Фонтана, втайне надеясь, что им окажется его собственный родитель, а именно родитель его сегодня и защищал.

Старик протянул ему рюкзак, предварительно застегнув молнию. Эрван расщедрился на кивок в качестве спасибо.

Еще по чашечке кофе. Перед последним залпом советов — на дорожку.

— Ты должен понять, что бойцы, с которыми тебе предстоит столкнуться, не имеют ничего общего с убийцами, которыми занимается бригада Угро. Бóльшая часть из них — каннибалы с самыми дикими суевериями в голове. Мау-мау думают, что пули, прикасаясь к ним, превращаются в капли воды. Тутси таскают повсюду мешки с мужскими членами. Хуту насилуют женщин на внутренностях мужей, которых они только что убили.

— Я работаю в Уголовной полиции, не забывай.

— Именно об этом я тебе и толкую. Речь не идет ни о мужике, который прибил свою женушку, ни даже о психопате, у которого в активе несколько жертв. Я говорю о чокнутых, имеющих на счету сотни трупов, способных заставить женщину сожрать собственных детей, разделанных и сваренных у нее на глазах. Когда ты столкнешься с этими парнями, у тебя не будет времени разыгрывать из себя опытного сыщика.

Эрван сделал вид, что усвоил урок. На самом деле он в это не верил. Такие страсти были скорее байками джунглей, искаженными, раздутыми от сотни пересказов.

В любом случае он постарается избежать встреч с этими богами войны. Он здесь не для того, чтобы спасать мир, — он просто должен найти свидетелей, освежить их память и выяснить, что в действительности произошло в 1971 году в Лонтано, — и баста.

— Пойду соберу сумки, — заключил Морван, поднимаясь. — Не жалеешь?

— Хватит, папа: не настаивай.

Грегуар дружески хлопнул его по плечу:

— Я вернусь раньше, чем ты тронешься с места.

5

Морван проходил через холл, когда его окликнул портье: кто-то ждал его с задней стороны отеля, в патио, которое почему-то называлось «атриум».

— Кто именно?

Негр сделал извиняющийся жест: он не знал или не мог сказать. Грегуар тихо выругался и обошел стойку, направляясь в коридор, предназначенный исключительно для персонала гостиницы. Утро начиналось скверно.

По заднему двору вышагивал колосс в темном костюме и очках «Рэй-Бан», сдвинутых на лоб, — он был так велик, что казалось, занимал все пространство. Бригадный генерал Трезор Мумбанза собственной персоной в сопровождении подручного такого же роста, но тонкокостного и в спортивном костюме.

— Привет тебе! — воскликнул гигант, распахивая объятия.

— Я собирался тебе позвонить, — солгал Морван.

— Очень надеюсь! Никто мне не сообщил о твоем приезде!

— Какая-то канцелярская крыса напортачила.

Несмотря на дурные предчувствия и плохое настроение, обстановка ему нравилась. Один из тех укромных уголков, которые создают у вас ощущение, что вы проникли в закулисье Африки. Пол веранды покрыт красными опилками и листьями, нападавшими за ночь. За верандой в заброшенном саду, обнесенном решетчатой оградой, несколько деревьев с гигантскими корнями. Похоже на теплицу под открытым небом, на образчик тропического леса.

Телохранитель взял один из пластиковых стульев и протянул его Морвану: скорее приказ, чем жест вежливости. Тот сел, оба его собеседника остались стоять.

— Я пришел отдать тебе разрешения. Для твоей поездки на Танганьику.

Мумбанза протянул ему картонную папку, уже покоробившуюся от влажности. Около килограмма бумаг — подписанных, заверенных, проштампованных и утвержденных сонмом послушных чиновников.

— Кто тебе сказал, что я отправляюсь на север?

— Ц-ц-ц… Ты же знаешь, что я все знаю, братец.

Сноп раздобыл машины в хорошем состоянии, горючее, оружие, людей. Нельзя же от него требовать вдобавок еще и умения держать язык за зубами.

— Я отправляюсь на разведку, — туманно заметил Морван.

— А мне кажется, что ты берешь с собой то, что нужно для транспортировки руды.

Прозванный в Лубумбаши Боссом, Мумбанза был хозяином Катанги. Руководитель вооруженных сил провинции, человек, не давший войне добраться до самой благополучной зоны Конго. Когда был убит Филипп Сезе Нсеко, местный директор «Колтано», генерал естественным образом занял его место во главе компании. Он ничего не понимал в рудничном деле, но мог обеспечить порядок вокруг месторождений — а это было главным. Новые обязанности не мешали ему стремиться к другим горизонтам: все знали, что он метит на пост губернатора Катанги.

— Ты ведешь изыскания для «Колтано»?

— Нет. Для Кабилы.

Чернокожий нахмурился:

— С каких пор ты работаешь на нашу страну?

— С тех пор, как Кабонго меня об этом попросил, — сымпровизировал Грегуар.

Имя серого кардинала в области полезных ископаемых Конго возымело действие. Даже в полутора тысячах километров от Киншасы категорически не рекомендовалось задевать центральную власть. Многие лишились званий — а то и просто исчезли — за куда меньшие прегрешения.

— Решил поработать сверхурочно?

— На Танганьике все успокаивается: поеду посмотрю, что там пригодно к эксплуатации.

— И где именно ты собираешься проводить свои изыскания?

Морван молча улыбнулся: мало-помалу он снова вступал в игру. Тот не мог действительно купиться на его вранье, но как проверить?

— Надеюсь, ты не прокручиваешь темные делишки за спиной у собственной компании?

— Зачем мне это?

— Затем, что в прошлом месяце ты продал все свои акции.

Его всегда изумлял уровень информированности конголезцев. После смерти Нсеко в «Колтано» все пошло наперекосяк: курс акций внезапно подскочил вверх из-за загадочной скупки ценных бумаг. А Морван категорически не хотел ни чтобы кто-то проявлял интерес к его компании, ни чтобы обнаружилось существование новых месторождений. А еще он боялся, как бы африканские партнеры не заподозрили, что он сам стоит за этими закупками. В итоге ему удалось загасить пожар, продав за бесценок собственный пакет акций.

— Это совсем другая история… И надеюсь, она уже в прошлом.

Африканец хлопнул в ладоши и вновь обрел прежнюю жизнерадостность:

— Позволь представить тебе полковника Лорана Бизинжи, нового командующего операционным отделом Северной Катанги. Теперь он занимается вояками, раз уж я заделался штатским!

Мужчина сделал шаг вперед и слегка поклонился. Ростом он был больше метра девяноста и казался легче опавших листьев у него под ногами. Морван узнал его. В 1994 году сотни невинных тутси были чудовищным образом убиты представителями хуту, но другие тутси, получившие подготовку и оружие в Уганде, ни в чем не уступали тем, кто сотворил геноцид. Бизинжи был из них. Он создал милицию в Киву и заработал устрашающую репутацию, используя пытки собственного изобретения, — в частности, был известен тем, что плавил пластмассу в половых органах девочек и младенцев. Все это не мешало ему истово верить в Бога: если бы он не стал военным, то пошел бы в священники. В Царствии Небесном не было места для хуту.

Вид он имел вполне соответствующий. По бокам типичного для его народности, узкого, как лезвие ножа, лица виднелись шрамы. Не рубцы от ран, нанесенных мачете, а ритуальные воинские насечки. В Африке грань между стигматами мучений и знаками отваги очень тонка.

— Если возникнут какие-то проблемы на местности, можешь в любой момент обратиться к нему, — добавил Мумбанза.

Проблемы у Морвана точно будут, а именно — с соратниками Бизинжи. В этом случае он должен обратиться к полковнику. Смысл послания ясен: в верховьях белый легко может превратиться в жаркое. Он поднялся и пожал куриную лапку офицера:

— Очень приятно.

Ни слова, ни улыбки от палача. Грегуар снова сел и погрузился в мрачный фатализм — а что еще оставалось? Ради эксплуатации новых месторождений ему пришлось заключить договор с Кабонго за спиной у официальных властей. При малейшем осложнении он должен будет пойти на сделку еще и с Мумбанзой, за спиной Кабонго…

В таком темпе его пожива растает, как снег на солнце.

Генерал разразился речью на тему современного положения, предупреждая о возможном столкновении между руандийской и конголезской армиями по ту и другую сторону реки. Поговаривали даже о поставках оружия…

Морван в это не верил. Кстати, в данный момент плевать он на это хотел, позволив окружающей атмосфере убаюкать себя. Гигантские деревья, увитые лианами, пылинки в лучах солнца, насекомые, выписывающие загадочные арабески в утренней дымке… В воздухе смешивались грибные запахи и ароматы коры, вызывавшие воспоминания о месте далеком, но хорошо знакомом. Нечто вроде подземелья, куда проникает божественный свет.

— Ты меня слушаешь или нет?

— Прости, — сосредоточился Морван. — Так что ты говорил?

— Я спросил, что тут забыл твой сын.

Эрван — это его ахиллесова пята, особенно если останется в Лубумбаши. Слишком легко нацелиться на мальчишку, когда придет время делить пирог.

— Не имеет ко мне никакого отношения. Хочет собрать факты для своего расследования в Париже.

— Катанга очччень далеко от вашего Паррррижа, дядюшка.

— В сентябре этого года во Франции было совершено несколько убийств в духе Человека-гвоздя.

Произнести это имя в Конго — все равно что заговорить о Джеке-потрошителе в Англии или о Ландрю[7] во Франции. Серийный убийца, которого все знают. Почти национальная гордость. Мумбанза медленно кивнул: до него дошли слухи об этом деле.

— Эрван задержал виновного… — продолжил Морван.

— Ты хочешь сказать, он его убил.

Грегуар сделал вид, что не услышал.

— Он приехал ознакомиться с архивными материалами о процессе Фарабо, чтобы закончить отчет и закрыть дело.

Колосс медленно вышагивал по патио, время от времени занюхивая щепотку порошка с листка бумаги.

— Вот и мне показалось, что с этим святым колледжем обошлись не по-божески…

Он засмеялся собственной шутке и уставил тяжелый взгляд на своего собеседника.

— Мне сказали, это был несчастный случай.

— Вся Африка — несчастный случай.

— А ты что думаешь?

— Что кто-то подчистил хвосты. Старые дела хранились в Сен-Франсуа-де-Саль. Никому неохота, чтобы ворошили грязь из прошлого.

Морван мысленно возблагодарил Небеса за то, что этот подонок родился уже после всех событий, — он мог только подозревать, какая бездна таилась за общеизвестными фактами.

— Значит, он скоро уедет? — продолжил чернокожий, засунув руки в карманы.

— Он надеется нарыть кое-какие ниточки, прежде чем вернется во Францию.

— Здесь?

— В Лонтано.

— Он не получит разрешений.

Генерал начал его раздражать своей чванливостью.

— Если только я сам этим не займусь.

Мумбанза воздвигся перед ним. В сиянии солнца, среди деревьев, которые, казалось, родились вместе с этим миром, он приобретал мифические размеры: один из тех гигантов космологии Нижнего Конго, которые и вдохновляли Человека-гвоздя.

— Ты действительно этого хочешь? А может, большому белому папе нежелательно, чтобы сынишка рылся в его прошлом?

— Ты меня достал, — проворчал Морван, вставая. — Мне еще нужно собраться в дорогу.

Трезор поклонился в знак извинений. Все было сыграно весьма театрально, с ужимками и пантомимой. Комедия дель арте под африканским соусом пили-пили[8].

— Понтуазо в жизни не даст твоему сыну куда-нибудь поехать.

— Кто?

— Новый глава MONUSCO. Пррравда крррутышка.

Морван вспомнил, что столкнулся с ним в аэропорту: канадец с винтовкой «ФАМАС», бьющей его по заднице. Эрвану и впрямь будет непросто выбраться из Лубумбаши.

Он решил закончить на теме, которая не вызывала разногласий:

— А что о Нсеко? Как движется следствие?

— Какое следствие? — спросил генерал, снова разражаясь хохотом.

Африканца из племени бемба нашли у него на вилле с распоротой грудью, сердце исчезло. Убийца или убийцы воспользовались циркулярной пилой. Никто и не пытался дознаться, кем был нанесен удар. Восприняли только символ: Нсеко ошибся и был наказан. Послание почти банальное в стране, где уже почти двадцать лет шла война.

— Желаю приятного путешествия, брат! — бросил генерал. — Пришли весточку.

Морван задумчиво глядел ему вслед. Кто убил Нсеко? Конкуренты-тутси с рынка колтана? Компаньоны по левому бизнесу? Сам Мумбанза? Возможно, пришло время действительно задаться этим вопросом.

Нсеко был одним из немногих конголезцев, кто был в курсе открытия новых рудных жил, — заговорил ли он перед смертью? Если так, то Морвана спокойно и терпеливо поджидают на его же холмах с электрической пилой в кулаке.

Словно подтверждая его подозрения, Мумбанза обернулся, прежде чем исчезнуть, и приобнял за плечи своего зловещего цербера.

— Главное, — возгласил он, — коли что не так, не забудь связаться с прррисутствующим здесь полковником Бизинжи!

6

— Давно я вас не видел.

— Это же вы мне позвонили.

— Я беспокоился.

— Я знаю, что вы мне скажете.

— Ну скажите за меня.

— Терапия должна быть регулярной. Перестав приходить, я все испортила. Никакого шанса на выздоровление.

— В этой области нельзя говорить о… выздоровлении.

Гаэль вздохнула:

— Я здесь всего пять минут, а вы меня уже достали своим надутым видом. Не начинайте умничать.

— Садитесь.

— Предпочитаю диван.

— Как пожелаете.

Она легла и со странным чувством чего-то давно знакомого ощутила прикосновение к подушке с непальской вышивкой. С подросткового возраста и приступов анорексии она перепробовала множество психиатров и психоаналитиков — Эрик Кац был последним в череде. В прошлом мае она решила бросить его — даже не предупредив.

Он произвел на нее более сильное впечатление, чем остальные, но жестокость сентябрьских событий поставила точку на всем сразу. И вот он сам позвонил, чтобы узнать, как у нее дела. Договорился о встрече без всяких обязательств — и эта перспектива согрела ей сердце. Кто ни разу не влюблялся в своего психоаналитика?

Она дала тишине заполнить комнату. Вспомнила о сеансах, во время которых так и не сказала ни единого слова. Целая эпоха… Она узнавала каждую деталь. Трещинки на потолке. Томики Фрейда и Лакана, которые могла увидеть, если приподнимала голову. Кедровый аромат, витающий в воздухе. У нее возникло ощущение, будто она погружается в теплую ванну, которая медленно разъедает все ее защитные барьеры.

Первым сдался Кац:

— Кое-какие ваши новости я узнал.

— Откуда?

— Из больницы Сент-Анн.

— Ваш корпоративный цех — настоящее Штази[9].

— Бросьте, у вас же есть медицинская карта, вот и все. Я ваш психиатр и…

— Они с вами связались?

— Да, на следующее утро.

— И рассказали вам?

— В общих чертах, но мне хотелось бы обсудить детали с вами.

Очарование встречи испарилось. За несколько секунд диван превратился в жаровню. Она продолжала молчать. Психиатр не производил ни малейшего шума. Можно было подумать, что он вышел через потайную дверь.

— У меня был план… — решилась наконец Гаэль. — Уничтожить моего отца.

— Мы часто об этом говорили.

— Нет. На этот раз у меня была конкретная возможность его уничтожить.

— И как вы собирались за это взяться?

— Случайно я получила доступ к конфиденциальной информации о залежах колтана в Конго.

— Что такое колтан?

— Редкий минерал, который добывают в Центральной Африке. Его используют при производстве электронных схем, особенно в мобильниках и игровых приставках. Отец сделал состояние на этой штуке.

— Я думал, он префект.

— Одно другому не мешает. Параллельно с карьерой полицейского у него всегда был свой бизнес в Конго.

Она сделала паузу. Он не сразу продолжил. Возможно, делал записи…

— Какого рода информация?

— В том году геологоразведочная экспедиция обнаружила богатые залежи в районе, подконтрольном компании отца, которые, несмотря на войну, можно эксплуатировать. Кроме него, никто не был в курсе.

— И вы продали эту информацию?

— Нет. Я ее просто слила, бесплатно, знакомым банкирам.

— Как вы с ними познакомились?

— Вы прекрасно знаете.

Новое молчание, никакого осуждения.

— И каков же был план?

— В точности не знаю, я же ничего не понимаю в финансах, но я инстинктивно почувствовала, что эти сведения могли все порушить. И я получила, что хотела. Банкиры начали скупать акции «Колтано» в огромном количестве. Эти закупки вызвали непредвиденный рост курса, и отец оказался в полном дерьме. Его конголезские партнеры подумали, что это он сам скупает, чтобы захватить всю компанию.

— А это так важно?

— Видно, вы их не знаете. Я, кстати, тоже. Но по словам отца, они шутить не любят.

— Но ведь это был не он…

— Черные тоже задались вопросом, с чего вдруг кто-то скупает «Колтано», хотя рудники работали себе как обычно. Отец испугался, что они обнаружат существование новых месторождений.

— А он им не рассказывал?

— Вы что, совсем ничего не понимаете? Он же рассчитывал эксплуатировать их тайком, в свой карман, за спиной партнеров. Все это я узнала позже…

— Значит, они раскрыли правду?

— Нет. Отец выкрутился, как всегда. Чтобы понизить курс, он продал собственные акции себе в убыток. Мои банкиры в конце концов тоже продали свои, думая, что полученные от меня сведения оказались фуфлом. Конголезцы плюнули на это дело. «Колтано» вернулся к своей роли темной лошадки.

— Вы разорили отца?

Она хихикнула, но ее смех прозвучал как последний вздох утопленника.

— Куда там… Он заграбастал кучу бабок и в конце концов все выкупит, я уверена. А пока что он будет, как и собирался, эксплуатировать свои паршивые залежи. Кстати, пока я с вами разговариваю, он уже там и наверняка подстегивает парней, которые вкалывают в туннелях, где нечем дышать.

— Вы за это его ненавидите?

— Разумеется, нет.

Новая пауза. На этот раз она была уверена, что он записывает.

— Но ведь произошло и нечто куда более серьезное, верно? — снова заговорил он в конце концов.

Она сглотнула — горло словно наждак.

— Когда он узнал, что я сделала… — забормотала она, — он кинулся в дом моего брата Лоика. Я была там, сидела с его детьми. Увидела, как он появился, и… я запаниковала… Хотя ведь знала, что это случится… Я даже надеялась, что мы вот так столкнемся… Хотела посмотреть на его мерзкую перекошенную рожу… Я…

Она остановилась. Только не плакать.

— Что произошло?

— Я выбросилась из окна. Лоик живет на четвертом этаже.

Она позволила себе минуту помолчать. Нечто вроде безмолвной эпитафии. Даже покончить с собой у нее не получилось.

— Но я выкарабкалась, — отрывисто проговорила она, — благодаря деревьям, крыше автомобиля, остального не помню. Но главное — я выкарабкалась, чтобы осознать, что не выкарабкаюсь никогда.

— Говорите яснее.

— Я могу ненавидеть отца, пытаться его уничтожить, но это все увертки. Единственное чувство, которое он во мне вызывает, — страх. Примитивный, неконтролируемый страх.

— Почему?

Она приподнялась на локтях, как пациент, который в последний момент отказывается от ампутации.

— Обязательно все это выкладывать?

— Именно ваши слова и лечат вас. Не важно, сколько раз вы повторите одну и ту же историю, всегда прорывается что-то новое и приносит облегчение.

У Каца был металлический, бесполый голос. Этот тембр еще больше подчеркивал нейтральность его присутствия. Ни мужчина, ни женщина — только ухо…

— Всю жизнь этот мерзавец бил мою мать, — заговорила она, снова ложась. — Я выросла в этом ужасе. Я ни разу его не поцеловала. Я ни разу не позволила ему приблизиться ко мне. Если я когда-нибудь к нему прикоснусь, то только чтобы убить.

Вот что она сказала себе, вставая на ноги между двух машин, после падения. Но это решение стоило не дороже прочих. Старик уже летел ей на помощь. Забудем все и начнем сначала.

Она нашла в сумочке бумажный платок, высморкалась, потом вытерла глаза, не поднимаясь с дивана. Нужно было снова становиться Гаэль — вызывающей и циничной. Пусть ее слова будут ядом, лишь бы не слезами.

— А Сент-Анн?

Она залилась смехом, как делают маленькие девочки, чтобы не заплакать.

— Вы хотите меня добить, да?

— Нужно очистить рану.

— После моего падения меня привезли в Американский госпиталь для клинического обследования, а потом поместили в Сент-Анн на ГПТ[10].

— Потому что вы были еще очень уязвимы.

— Уязвима? — повторила она, повышая голос. — Я только что совершила большой прыжок. По-вашему, мне было полезно оказаться вместе с депрессивными психами, еще более чокнутыми, чем я сама?

Психиатр не дал себе труда ответить. У Гаэль появилось ощущение, что она тонет в подушке, как в стоялой луже меж двух черных камней.

— На следующую ночь, — наконец продолжила она, — на меня напали в госпитале. Мужчина в латексном комбинезоне попытался меня убить. Он зарезал санитара и полицейского, которому было поручено меня охранять. Мне удалось убежать. Для вчерашней самоубийцы это было довольно оригинально. Очевидно, мой час действительно еще не пробил.

— По крайней мере, вы кое-чему научились.

— Избавьте меня от этого снисходительного тона.

— А личность нападавшего установили?

Она выругалась и заорала:

— Вы вообще газеты читаете или что?!

— Перестаньте увиливать, Гаэль. Не важно, что я читаю и что знаю, цель нашего сеанса — чтобы вы, именно вы рассказали, что же произошло.

Она вытолкнула скопившийся воздух со свистом скороварки.

— Мужчина, приходивший той ночью, был Человек-гвоздь. Вернее, убийца, который подражал Человеку-гвоздю, серийному душегубу, которого мой отец арестовал в семидесятых годах в Катанге. Предупреждаю: я не стану рассказывать ни ту ни другую историю.

Она услышала легкий вздох, который, возможно, был улыбкой, потом:

— Чем закончилось это дело?

— Расследование было поручено моему брату Эрвану. В конце концов он разоблачил убийцу.

— Он убил его, да?

— Это я его убила.

На этот раз она ощутила, что он шокирован ее признанием. Официально считалось, что Эрван Морван, начальник бригады уголовного розыска, устранил преступника, проникшего в его дом. Никто не знал, что на самом деле это сделала Гаэль, которая ночевала в его квартире, — именно она взялась за нож.

Возможно, она пришла сюда, чтобы освободиться от этого бремени. Или же ради простого удовольствия спровоцировать доктора Каца. Она так и представляла себе его расширенные зрачки, приоткрытый рот. Она ненавидела его внешность: женоподобное лицо, неестественную худобу, слишком жеманный вид.

Теперь она окончательно приняла вертикальное положение и уселась на диване с горящими глазами, машинально сжимая сумочку обеими руками.

— Больше я вам ничего не скажу, — выдохнула она. — Хватит на сегодня.

— Так или иначе, наше время истекло.

Всегда за ним последнее слово. Она повернулась к психиатру спиной, но догадывалась, что и он свое получил. Испытала соблазн прикончить его парой дополнительных деталей — вроде девятимиллиметрового «глока», выданного ей отцом, который постоянно лежал в ее сумочке, или пары телохранителей, которые поджидали ее внизу, на улице Николо.

Она могла бы добавить, что дело Человека-гвоздя на самом деле еще не закончено, что остались сомнения и относительно его личности, и относительно движущих мотивов, что ее брат поехал в Африку, чтобы докопаться до подспудных тайн, связанных с расследованием. Прибереги боеприпасы для следующей встречи. Про себя она уже решила возобновить визиты.

Гаэль свесила обе ноги с одной стороны, как сделал бы паралитик, и поднялась. Она нашаривала деньги, когда голос приказал ей:

— А теперь сядьте сюда!

Она пристроилась на стуле лицом к письменному столу и несколько секунд разглядывала Каца. Просто завораживает. Очаровывает, как все мужчины, наделенные женской красотой. И он не стремился подправить это впечатление одеждой. Наоборот. Он носил рубашки с высоким воротом, как у чопорной дамы.

Из ее легких словно вышел весь воздух: Кац выписывал рецепт. Это уязвило ее тем больше, что она по-прежнему принимала транквилизаторы, назначенные в госпитале. Он наваливал на нее еще один слой, как глушат морфином онкобольных.

— Я уже принимаю эти штуки, — возразила она.

— Я просто даю вам координаты одного моего коллеги.

Еще того хуже: ее психиатр больше не желал иметь с ней дело.

Кац завинтил колпачок перьевой ручки, сложил листок вдвое и подтолкнул к ней по крышке стола.

— Я не могу в одно и то же время выслушивать вас как пациентку и стать вашим другом, — сказал он, устремляя на нее невозмутимый взгляд.

Что-то защемилось в области затылка — вроде ломоты в черепе. Она не могла ни думать, ни даже уловить смысл его слов.

— Что… что вы хотите сказать?

— Что я приглашаю вас на ужин.

7

В 15:00 всё и все были на месте. Неплохо для отъезда, намеченного на полдень. Морван был готов к тому, что счет опозданию придется вести на дни.

На площадке перед ангаром он ощутил прилив гордости: его «антонов», Ан-32, стоял в полной готовности. Огромный корпус подрагивал в завихрениях пыли, как космический корабль на мысе Канаверал. Он умудрился зафрахтовать аппарат всего за три дня — истинное чудо для Лубумбаши.

Все столпились у самолета. Он согласился взять на борт пассажиров — тех, кто, несмотря на риск, хотел двинуться на север, чтобы воссоединиться с семьей. Он действовал не из человеколюбия: местные «службы» получали мзду за каждое место, а в обмен закрывали глаза на этот полет, который официально как бы вообще не существовал.

К моменту, когда собирались закрыть грузовой отсек, появился Мишель и с ним несколько его людей, бодрой рысцой толкающих перед собой тележки из супермаркета, заполненные коробками. С возвращением, африканский гротеск. И сразу «антонов» предстал перед Морваном тем, чем он и был: допотопной грузовой колымагой, помятой, как гигантская консервная банка. А чернокожие, скучившиеся у трапа, — голытьбой, которую ждет неминучая смерть.

Он подошел к Мишелю и открыл одну из коробок: там лежала несвежая и плохо сшитая военная форма.

— Это еще что?

— Для них, шеф.

Сноп указал на здоровяков в шортах и майках, которые, весело скалясь, окружали его.

— Они же наши солдаты, папаша. Мы должны их приодеть.

Кабонго пообещал ему военную поддержку, но это была поддержка по-африкански. «Господин Рудник» просто дал ему разрешение вырядить любого субъекта официальным солдатом.

Морван кивнул: их было всего с десяток, но он мог нанять еще в хвосте самолета, когда они приземлятся. Эта мысль повлекла за собой другую: по-прежнему никаких новостей от Жако — его партнера, работавшего на месте. Последний мейл от него пришел дней десять назад. Закончена ли работа? Или все смылись на землеройных машинах?

Он взобрался в самолет, и от открывшегося ему ошеломляющего зрелища у него вырвалось смачное «мать твою!». Салон простирался метров на двадцать: ни кресел, ни ремней безопасности, ничего, что напоминало бы туристические полеты. Вся толпа ютилась там, среди коз, свиней, всевозможных тюков, корзин, набитых фруктами и растениями, чемоданов и ящиков, а в глубине, отделенные хилой решеткой, были закреплены как бог на душу положит его собственные самосвалы и внедорожники.

Иллюминаторы играли роль театральных прожекторов, бросая яростный свет, не упускавший ни единого оттенка в пышных расцветках бубу, платков и тканей. Черные лица, хрупкие затылки, обнаженные плечи женщин — все было высечено из темного блестящего камня. Искрящийся минерал, чьи отсветы повествовали о процессе возникновения человека.

Он пошел поприветствовать командира — русского по имени Чепик, который работал по старинке: три-четыре года аварийных посадок, войн и болезней — и он вернется домой с набитыми карманами. С затуманенным взглядом, уже выдыхая водочные пары, пилот вроде бы не совсем уловил последние указания. Морван не стал настаивать и вернулся в салон.

Для него был забронирован трон — садовый стул, возвышающийся над пассажирами, сидящими на полу. Трон он проигнорировал и устроился среди семей и скотины. Прислонил сумку к перегородке и облокотился на нее. На него напал кашель: воздух был насыщен пылью и испарениями маниоки. Все еще на ногах, Мишель суетился, помахивая блокнотом: он не умел ни читать, ни писать, но данный аксессуар был крайне важен для его роли администратора.

Грегуар не питал никаких иллюзий. После прибытия выяснится, что не хватает половины оборудования — забыто, украдено, продано. Не важно: лучший способ управляться с проблемами в Африке — их игнорировать. Неуверенность была полноценной составляющей любого проекта. Только приняв данный постулат, можно оценить истинную поэтичность этой страны, иррациональной и безысходной.

Пока винты набирали обороты, Морван уже погрузился в сон, опьяненный манящими перспективами этого путешествия. Оставалось только перенестись в свое королевство более чем в тысяче километров отсюда. Он снова ощутил дрожь первооткрывателя. Он им и был в самом прямом смысле слова: во времена царящего хаоса эти земли вновь стали девственными, и более ни один белый не осмеливался на них ступить.

Самолет заглох, снова завелся, опять заглох, вызвав в кабине крики ужаса и взрывы смеха. Наконец он поднапрягся, заурчал ровно и начал разбег. Одних пассажиров уже укачало. Другие спали. Воцарился безропотный фатализм. Авария была лишь одним из способов умереть среди многих прочих.

Дети играли, не соблюдая ни малейших правил безопасности. Однако голос по радио на французском и на суахили излагал почерпнутые из инструкций официальной компании указания, рассказывая о не существующих здесь ремнях, кислородных масках и спасательных жилетах.

Морвана всегда завораживало, какими магическими свойствами наделяют на Черном континенте французский язык и всякие административные процедуры: бумаги, ручки, печати уже были шагом к идеализированной реальности. Когда у тебя ничего нет, пустоту заполняет пустословие.

Он подумал об Эрване, который наверняка сейчас маринуется в какой-нибудь приемной в Лубумбаши. В своих планах Морван опирался на мощного союзника — африканскую бюрократию. Пусть он уже принял свои меры предосторожности, все равно он знал, что перед лицом окружающей бездеятельности у сына нет никаких шансов.

Он прикрыл глаза и отдался на волю снов.

8

— Шуткуете?

У Эрвана уже не осталось сил отвечать. Все утро он провел в поисках самолета на Анкоро. Он перетряс частные транспортные агентства, неправительственные организации, горнодобывающие компании: ни одного рейса не предвиделось. И в любом случае ему требовались официальные разрешения. В конце концов до него дошло, что без этих бумаг поиски самолета бессмысленны. Тогда он посетил министерства, региональную палату, дирекции водных и лесных ресурсов, рудников и недр. Нигде он не нашел никого из минимально «уполномоченных». Следовало записаться на прием, и даже для этого нужно было прийти еще раз.

В результате осталась единственная властная структура, способная доставить его на север страны: миссия ООН в Демократической Республике Конго. Вот почему он и находился сейчас в бунгало с жестяной крышей, штабе MONUSCO, авеню Мама-Йемо, в центре города.

— Шуткуете?

Майор Дани Понтуазо, новый глава ооновского представительства, в голубом берете, надвинутом на один глаз, подбоченился. Светловолосый здоровяк, розовый и свежий, — таких в Лубумбаши не часто встретишь.

Выходец из Квебека, он говорил на французском, лишь отдаленно напоминавшем язык Вольтера. После славянского или китайского акцента, которого Эрван вдоволь наслушался от инженеров, маринующихся с ним вместе в различных приемных, и ломаной языковой смеси, на которой изъяснялись конголезские чиновники, тарабарщина руководителя «голубых касок» стала последней каплей.

— Кто нам всуропил такое дело? Ты чё удумал?

— Я должен провести расследование и…

— Чё за расследование?

Эрван принялся было объяснять, но Понтуазо тут же оборвал его:

— У тя письменный приказ есть от твоих? Чё-нить официальное?

— Нет. Я веду собственное расследование.

Канадец расхаживал перед его носом. Его кабинет с выкрашенными бетонными стенами так и сиял. Кондиционер, великолепная меблировка, кофемашина… ООН умела устроиться.

— И думать забудь, друган. В той зоне неспокойно.

Ему было не больше сорока, и он наверняка следовал приказам старших офицеров, находящихся там, где было действительно жарко, например в районе Киву. Но где бы в Конго они ни находились, силы ООН подвергались нападкам и критике. Не далее как этим утром на «Радио Окапи» один конголезский депутат обвинял MONUSCO в том, что они просто туристы…

Понтуазо в очередной раз пустился в описание ситуации в Катанге, конфликтов, которые, по его словам, постоянно тлели в северной зоне, вооруженных группировок, которые уже не поддавались подсчету, и беженцев, которых некуда девать…

Эрван понимал едва ли одно слово из пяти, но не осмеливался попросить офицера перейти на английский — тот был родом из страны, где говорили «быстрый ресторан» вместо «фастфуд» и «отдыхательная машина» вместо «дачный прицеп».

Он довольствовался тем, что пытался уследить за выражением лица своего собеседника. У Понтуазо был ребяческий вид, приплюснутый нос и светлые глаза, похожие на два матовых стеклянных шарика. Его блондинистые кудри выбивались из-под берета, словно накладные.

— Усекай это! — воскликнул он, указывая на карту на стене.

Потом схватил линейку и, стоя навытяжку в своей форменной куртке, начал обстоятельно описывать различные зоны конфликта, развернувшегося вокруг Анкоро. По ходу дела он прошелся и по соседним странам, которые извлекали выгоду из контрабанды руды: Руанда, Уганда, Бурунди… Затем настал черед международных группировок, торговцев оружием, сомнительных бизнесменов — всех тех, кто кормился колтаном, танталом, касситеритом, золотом и алмазами — и, конечно же, войной.

— Пять миллионов убитых, чё-нить соображаешь?

Без всякого перехода он обрушил свой гнев на неправительственные организации, которые играли на руку всем этим махинаторам, косвенно помогая милиции, потом потоптал правительства, которые послали в это дерьмовое болото их, бедных парней из MONUSCO, да еще запретив во что бы то ни было вмешиваться.

— Могу сказать, чё дальше будет: война закончится, только когда все сдохнут! Блин! И точка.

Эрван поднялся, не пытаясь вступить в спор. Уже около пяти часов, скоро стемнеет, а он не продвинулся ни на пядь. Поблагодарил майора и двинулся к двери, но тот заступил ему дорогу:

— Ты сын Грегуара Морвана, точняк?

— Да.

— А чё с ним сегодня не уехал?

Значит, отцу удалось улететь — нужно было принять его предложение.

— Нам было не по пути.

— А куда именно он направился?

— Не знаю, но мне нужно в Лонтано.

Понтуазо приподнял берет указательным пальцем, по-ковбойски.

— Ты в курсах, чё города ваще больше нет?

— Я найду свидетелей в деревнях поблизости.

Амбал сделал шаг вперед, и Эрвану пришлось отступить. Как если бы угроза была недостаточной, канадец заложил обе руки за пояс, на манер ярмарочного борца.

— Ты ваще ничего не найдешь, потому как останешься в Лубумбаши.

Эрван начал терять терпение:

— Вы намекаете, что будете препятствовать моим передвижениям?

— Ни на чё я не намекаю. Или у тебя есть разрешение от твоей страны, от ООН или любой власти и я тебе организую улёт с эскортом, или ты с носом и сидишь здесь. Эта территория под моей ответственностью, сечешь?

Эрван сделал вид, что согласен, перейдя в этот самый момент ту грань, что загоняла его в подполье. Ему придется уехать тайком. Но к кому обратиться? Ему уже не хватало Старика.

Понтуазо положил ему руку на плечо, сменив тон на дружеский.

— Ну, извиняй, — сказал он уже тише, — я сегодня на взводе. От этих членоногих, которые считаются моими солдатами, одни проблемы. И когда я говорю «членоногие», то знаю, чё говорю, потому как из-за этих жопошников у меня на руках больше десятка заявлений об изнасилованиях! И как если б мне дерьма не хватало, еще и куча обгоревших в госпитале после вчерашнего пожара. — Он распахнул дверь, но протянул руку, перекрывая проход. — Твой предок, он те говорил о Нсеко?

— Не особо.

— Чё ты знаешь о том деле?

— Он был убит, верно?

— Ему вырвали сердце. Поверь, с этой страной не соскучишься. Нсеко был начальником «Колтано», компании твоего предка. Ты в курсе?

— Я к той истории касательства не имею. Мне очень жаль. Ведь было расследование?

Понтуазо издал мрачный смешок:

— Этим занимается НКП. Национальная конголезская полиция. То есть никто. А с генералом Мумбанзой не встречался?

Казалось, само упоминание об этом мирке заставляло майора искренне страдать.

— Я никого не знаю в Лубумбаши.

— Одни ублюдки… — прошипел тот сквозь зубы. — А знаешь, чё отец уволок в своем «антонове»?

— Думаю, оборудование. Для геологоразведки.

— А про оружие он те не говорил?

У Эрвана на плече по-прежнему висела сумка, выданная Морваном сегодня утром. Ему вдруг показалось, что девятимиллиметровый «глок» стал весить целую тонну.

— Отец не интересуется такого рода бизнесом, — сухо ответил он.

— У нас украли оружие, пистолеты, — продолжил Понтуазо, будто не слыша.

Убраться из офиса. Воспользоваться темнотой, чтобы обдумать оставшиеся варианты. Но майор оставался на пороге, не двигаясь с места.

— Если тебе предложат ствол или чё еще, скажешь мне. Договорились?

— Обязательно.

Военный наконец отступил и заговорил еще мягче:

— Чё делаешь вечером? А то пропустим по стаканчику.

— Я… Почему бы и нет. Но я так устал и…

— Ты в каком отеле?

— «Гран-Каравиа».

— У меня самолет ночью, но я постараюсь заскочить. Нам с тобой еще надо поговорить.

9

— Это еще что за бардак?

Даже в ночной темноте Морван еще до посадки мог удостовериться, что работа не сделана. Ни тени просеки в джунглях. Ни следа расчищенной площадки. Никакого строительства в пределах видимости. Чертово дерьмо.

Едва «антонов» худо-бедно приземлился на полосе, освещенной штормовыми фонарями, Морван вылетел из кабины как ошпаренный, расталкивая африканцев с их скарбом, — он больше не мог их выносить.

— Ты можешь мне объяснить? — заорал он белому, который ждал его у ступенек трапа.

— Возникли проблемы.

— Серьезно?

Жако едва доставал ему до плеча — и то если встанет на цыпочки. На нем была лакостовская тенниска, только традиционный крокодильчик был заменен головой Мобуту. Конголезский юмор. Он вытащил руки из карманов своих необъятных шорт и махнул в сторону землеройных машин, которые прочно укоренились вдоль посадочной полосы.

— У нас украли горючее.

— Кто?

— А кто ж его знает. Наверняка мау-мау.

Ни у какой милиции не было машин, но тут все работало на бензине, включая электричество.

— И когда?

— Недели две назад.

— А Кросс и остальные?

— Они уже давно на рудниках. Нужней там, чем здесь.

Морван был согласен: позволить, чтоб у тебя сперли горючее, — одно дело, а вот потерять контроль над месторождением — совсем другое. Кросс, бывший фазовец[11], был военным старой школы: на него можно положиться.

— Я прислал все необходимое два месяца назад, — гнул свое Грегуар, указывая на темные джунгли, — а вы даже не начинали?

— Все опять заросло.

— И чем вы занимались с тех пор?

— Тебя ждали. Посадочную полосу чистим вручную.

Морван знаком приказал Мишелю начать разгрузку — выбора не было: «антонов» не должен оставаться на земле больше двадцати минут. Пассажиры высаживались — пестрые призраки со своими вьюками, тянущие за собой худосочную скотину. Их встречала невесть откуда взявшаяся толпа. Объятия. Взрывы смеха. Козы и свиньи присоединились к общему ликованию.

— Почему не позвонил?

— Они и телефон забрали. — Жако сплюнул на землю. — И бабки. Я только и успел, что мейл тебе послать с мобилы по карточке.

«Все в порядке…» — вспомнил Морван. Жако не потерял чувства юмора. А главное — инстинкта самосохранения: если бы он написал правду, Старик не приехал бы.

— Убитые? — спросил он, словно вспомнив наконец, что человеческие существа тоже были замешаны в этом дерьме.

— Нету.

Тьма весила целые тонны. Насыщенная запахами, влажностью, чувственностью. Не обязательно видеть обстановку: он и так ее знал. Деревья, лианы, заросли, исходящие водой и смертью. Ни дороги, ни деревни, ни малейшей постройки.

— Ты хоть горючее привез? — забеспокоился Жако.

Морван кивнул.

— Значит, прям завтра и начнем работу.

Раздался жуткий скрежет: задняя створка багажного отделения. Взвыли моторы. По металлическому пандусу медленно съехали грузовики и внедорожники. Эти махины останутся здесь, на месте, неподвижные и бесполезные. Он сам чувствовал себя совершенно опустошенным. Жалкий белый мудак с кучей железок на закорках, загнанный в жопу мира.

Жако продолжал в том же духе:

— Через неделю проложим полосу до самых рудников.

Африканский синдром: бельгиец одним духом перешел от бессильных извинений к абсурдным прогнозам. Морван улыбнулся. Валяй. Делай вид, что сам в это веришь. Вокруг них по-прежнему стоял радостный гвалт обретения друг друга. Те, кто прилетел сюда, знали, что попадут в ад. Их деревни разрушены, семьи убиты, и самих ждет та же судьба — но это была их страна, их земля.

Жако подошел ближе к самолету, пока машины маневрировали и выгружались ящики. Мишель нашел гибкий прут, чтобы стегать носильщиков и ускорить процесс. Нет более жестокого рабовладельца, чем раб…

Бельгиец вернулся после инспекционного осмотра с видом эксперта:

— Хорошее оборудование. Я тебе гарантирую три рейса в неделю через две недели.

Он достал фляжку с виски и отпил большой глоток, не предложив хозяину, — он знал его давным-давно: никакого алкоголя.

Жако представлял собой типичную старую Африку. Фламандские корни, акцент такой, что уши вянут, тщедушное тело, вдобавок иссушенное всеми болезнями, которые только можно подхватить в тропиках. «Одни кости остались!» — говаривал он сам, щупая себя за тощие ляжки. Седоватая щетина шестидесятилетнего, за спиной — курс выживания: наемник в Анголе, пилот у Мобуту, начальник лесопильни в бельгийских компаниях, начальник рудника у южноафриканцев, Жако — настоящее его имя было Жак де Бенер или что-то вроде того — все повидал, все знал, все перенес. Много раз его едва не убили — люди, болезни, животные или сама природа. Его брали в плен, пытали, приговаривали, но вот он, по-прежнему здесь, бодрячок бодрячком. «Я в жизни не заплатил ни гроша налогов!» — возглашал он, подводя итог своему существованию.

Морван разглядывал его, подсвеченного снизу фонариком, который тот держал в руке. Всматривался в его лицо трупного цвета, в силуэт истощенного стервятника, и ему нравилось сравнивать увиденное с официальными разглагольствованиями транснациональных компаний, которые покупали колтан. Эти международные объединения мечтали о черном и чистом минерале, добытом футуристическими машинами и рабочими, входящими в профсоюзы. Реальность была куда менее лучезарной: булыжники в джутовых мешках, рабы под землей и такие вот Жако над ними.

— Работа наверху уже началась?

Рудники были расположены на холме, километрах в двадцати отсюда.

— Так точно.

— Клянусь, если ты меня морочишь…

— Никаких проблем. Здесь куда легче набрать парней, чем протащить машины.

— Сколько копателей? И сколько шефов?

Так называли шахтеров и их начальника.

— Около четырехсот. По одному шефу на команду из десятерых.

— А сов?

Совы — те, кто посменно работали ночью.

— Почти половина.

— А в штольнях?

— Минимум человек сорок. Вытаскиваем по тонне в день. Дойдем до трех через пару недель.

Неплохо. Переправив минерал в Руанду, Морван сам займется очисткой и экспортом. В конечном счете афера принесет ему многие миллионы евро, освобожденные от налогов, — по примеру Жако.

Но план был рискованный и весьма ограниченный во времени. Это продлится только до того момента, пока не заявится та или иная милиция или одна из армий не займет территорию. При некотором везении война, напротив, уйдет в сторону и Морван уступит место собственной компании. В таком случае он заработает меньше, но все равно заработает.

— Банды не мешают работать?

— Пока нет. — Жако хихикнул; у него были остро заточенные зубы. — Эти говнюки тебя дожидаются. Желают увидеть, кто за всем стоит!

— Мне говорили о продвижении войск к Луалабе…

— Ходят слухи. Один тутси, называющий себя Духом Мертвых, вроде бы сформировал новую милицию, FLHK: Фронт освобождения Верхней Катанги. Они спустились с Южного Киву[12] в поисках земель, которые можно покорить…

Во второй конголезской войне неизменными оставались как минимум две вещи: нелепые буквенные сокращения и совершенно безумные военачальники с сюрреалистическими прозвищами. Грегуар знал Духа Мертвых. Бывший член Национального конгресса в защиту народа и Движения 23 марта, он уже достаточно повоевал на границах Киву. С чего он направился в Катангу? Или прослышал о новых месторождениях?

Морван рефлекторно оглянулся на собственные войска — не профессионалы, но затвор с открывалкой не спутают. Надо будет раздать форму и ружья, чтобы превратить их в солдат. А в переднике и с поварешкой они сошли бы за поварят. Как говорил Жако, «в Африке надо уметь приспосабливаться».

Грегуар тоже умел приспосабливаться. При данных обстоятельствах — отойти подальше от взлетно-посадочной полосы, чтобы обустроить ночевку. Выход на рассвете. Пешком, по этой местности, с собственными солдатами, носильщиками и козами, они могли покрыть двадцать километров, отделяющих их от рудников, за сорок восемь часов. Вот тогда он и объявит большие маневры. Транспортировка колтана сначала будет осуществляться на человеческих спинах. По пятьдесят кило на рыло всего за несколько долларов. Поставка каждые два дня. За это время Жако раскорчует и расчистит дорогу: через несколько недель можно будет и впрямь использовать машины. Ежедневные рейсы в Руанду — и добро пожаловать, денежки.

Мишель уже набирал носильщиков среди голодранцев, оставшихся около самолета. К моменту, когда «антонов» взлетел, колонна была построена и состояла из двух групп: великаны с одной стороны, «коротышки», как говорили здесь, — с другой; солдаты и носильщики. Вопреки здравому смыслу самые щуплые были носильщиками. Должность солдата считалась более завидной, ее и захватили здоровяки.

Пока раздавали ружья (на данный момент — без боеприпасов), Морван нацепил пояс с кобурой и засунул в нее свой девятимиллиметровый, — вообще-то, он предпочитал сорокапятимиллиметровые, но сейчас было не до капризов. Сноп выдал ему также автоматическое ружье и закрепил на поясе патронташ — так оруженосец снаряжает рыцаря. Во всей сцене было что-то смертоносное и в то же время будоражащее. Морван подумал об опасном наркотике, пьянящем, но чреватом грядущими кошмарами.

Колонна тронулась: человек двадцать солдат, за ними тридцать носильщиков, в большинстве своем менее объемистых, чем тюки и чемоданы у них на голове.

Морван пропустил их вперед и полюбовался на караван, освещенный только шахтерскими налобными фонарями. Всего за несколько часов он окончательно перебрался в эпоху батареек. Никакого моторизованного средства передвижения, никакой современной технологии… и так ему придется управлять сотнями людей, готовых похоронить себя заживо за пригоршню конголезских франков (изумительной красоты банкноты, не имеющие никакой ценности). И если возникнет необходимость, он будет их бить и запугивать, как любой пес войны.

Да и был ли он когда-нибудь кем-то другим?

Этот вопрос согрел ему сердце: даже отребье нуждается в логической целостности.

10

С наступлением ночи Эрван так и не вернулся в свой отель. После встречи с канадцем он снова отправился в аэропорт, пытаясь найти кого-нибудь из контрабандистов или «махинаторов», о которых упоминал офицер. Каждый второй знал кого-то из пилотов, или компанию, или самолет, готовый взлететь. Его посылали с одного конца взлетной полосы на другой, потом обратно туда, откуда он пришел. Его вели через пустыри, гетто, островки зарослей. Он не нашел ничего — по крайней мере, из того, что искал.

Ночью, когда он вернулся в Лубумбаши, жизнь в городе показалась ему еще более бурлящей, чем днем. Он забился под навес ливанского ресторанчика, чтобы его никто не приметил. Белый, иностранец, совершенно потерявшийся в этом людском море. Отец уехал, и у него не осталось ни одного контакта. Он ни на миллиметр не продвинулся и не нашел ни малейшего следа. Пророчество Старика уже сбывалось.

— Босс?

Официант в майке с надписью «Primus» стоял рядом.

— Чай.

— У нас только пиво.

— Ладно, давай пиво.

С момента приезда он понял только одно: в Африке день идет за два, а то и за три или еще больше. У него было впечатление, что он здесь уже месяц. Не считая жары, любое ощущение сбивало с ног. Простой запах бензина перехватывал горло. От пестроцветья сжималось сердце. Каждый новый вкус переворачивал ваш метаболизм, взвинчивал нервы, заставляя прочувствовать, до какой степени смерть уже здесь, в мякоти фруктов, в остроте соуса, в теплоте дождя… За несколько часов вы привыкали цепляться за все, что помогало вам держать удар. «Чтобы обрести Африку, — предупреждал отец, — сначала в ней нужно раствориться».

На протяжении всего дня, пока на бюрократов, как казалось, напала сонная болезнь, его допекали уличные мальчишки, беспрерывно вопя, размахивая руками, обшаривая его карманы. Полицейские, в темно-синей форме, с красными свистками, также его обобрали. Одуревший от усталости, Эрван не стал сопротивляться. Он чувствовал, что пропитался кровью и пóтом, и каждое движение давалось ему с трудом, словно собственный вес замедлял его шаги.

Единственным приятным сюрпризом оказался сам Лубумбаши. Солнечный, воздушный, с домами пастельных тонов, этот «город пожирателей меди»[13] выглядел как курорт.

Прибыло пиво. На улице зажглись огни. Горящие вполнакала лампочки цвета прогорклого масла наводили на мысль о лихорадочном выздоравливании. Он отхлебнул глоток — пиво теплое и без пузырьков. Загадочным образом он предчувствовал надвигающееся событие, нечто ужасное, восхитительное, ради чего стоило совершить путешествие: дождь.

Сначала затряслась земля, потом опаляющими шквалами налетел ветер. Небо словно раскрылось одним махом с рокотом бездны, и начался потоп. Утренний ливень был всего лишь преамбулой. А сейчас казалось, что на крыши рушатся камни. Землю расстреливали очередями. Горячий безудержный паводок изливался на улицы. Мир заходился в алом жидком фейерверке.

— Ищешь лодку, чтоб уплыть, босс?

Эрван поднял глаза: перед ним стоял атлетического вида детина с подсолнухами на майке и в велосипедных шортах. Вымок он от макушки до пальцев на ногах, так что одежка облепила его, словно костюм Супермена.

Эрвану потребовалось несколько секунд, чтобы уловить смысл шутки.

— Я могу присесть?

Он указал ему на стул без излишней любезности: очередной вымогатель. Вновь прибывший отфыркался, прежде чем расположиться. Рост за метр восемьдесят, литые мускулы — Эрван заметил маленькую Библию, засунутую за пояс шорт.

— Сальво, — бросил чернокожий, протягивая руку. — Меня еще зовут Желтая Майка.

Эрван пожал руку и представился.

— А ты вроде не в лучшей форме, братец.

— Этот дождь — первое, что случилось хорошего за весь день.

— Только вечером Африка припадает к истокам!

Чернокожий расхохотался собственной шутке, и Эрван решил, что такой смех не может сулить ничего плохого.

— Что тебя занесло в Лубум, босс?

— Мне нужно на север, — сдержанно ответил он.

— Хочешь, чтоб тебя прикончили, или что? А куда именно?

А что мне, собственно, терять…

— В Анкоро, а потом в Лонтано.

Сальво недоверчиво присвистнул, вращая зрачками:

— Никто тебя туда не повезет: это прррравда стррремно. Неправительственные пробовал?

— У них ничего в ту сторону не намечается. И потом, они все равно не возьмут меня без разрешения.

— Так у тебя и бумаг нет? Дохлое твое дело, босс.

— Ты хотел меня утешить?

Сальво снова зашелся своим смехом из серии «сабли наголо»:

— Наоборот, сегодня твой день.

— Мне это с утра твердят.

— Да нет, прррравда. Потому как я туда тоже направляюсь.

— Так самолета нет.

— У меня есть.

За сегодняшний день Эрвану столько раз вешали лапшу на уши, что у него даже не было сил разозлиться.

— У тебя есть самолет?

— У моей компании. Я работаю в импорте-экспорте.

— Чего?

— Я перевожу, и все. С севера на юг. С юга на север.

— Хочешь сказать, что знаешь район, который меня интересует?

— Босс, я баньямуленге.

Эрван знал, что означает это слово: иммигранты, тутси по происхождению, которые жили в основном в Южном Киву, прямо над северной границей Катанги. Он начал слушать куда внимательней.

— Обычно ты где приземляешься?

— Там много полос. Часто в Кабве[14].

Эрван по-прежнему вглядывался в своего собеседника: враль, более ловкий, чем остальные, или чудо, ниспосланное ему ливнем?

— А можно потом перелететь в Лонтано?

Сальво, или Желтая Майка, потер указательный палец о большой. Внутренняя сторона его ладони была до странности светлой.

— Все зависит от твоих возможностей.

— Брось, — ответил Эрван, делая знак официанту.

Сальво сунул руку в карман и положил на стол купюру:

— Угощаю. А что ты думал? Что сможешь прокатиться на халяву?

— Когда мы сможем улететь?

— Говорю же: все зависит от твоих возможностей.

— Допустим, у меня есть все, что нужно, так когда летим?

— Завтра.

— Точно?

Тот вскинул две розовые ладони и снова засмеялся:

— Босс, здесь же Африка…

Единственно возможный верный ответ.

— Сколько за полет туда?

— Три тысячи долларов.

— Тысяча.

Сальво помотал головой, стряхнув несколько улыбок:

— Папаша, когда идет война, цену не скинешь. Или же она растет. Три тысячи долларов, и я сам займусь бумагами.

— Что ты перевозишь?

Желтая Майка взял со стола пустую бутылку из-под пива, глянул в нее, как в подзорную трубу, потом навел на Эрвана.

— Если сговоримся о деле, никаких вопросов.

У Эрвана мелькнула еще одна мысль — он все больше проникался доверием к этому Фигаро в конголезской интерпретации.

— А поедешь со мной до Лонтано?

— За еще тысячу сверху.

Эрван уже не пытался торговаться. Он постиг еще одну истину:

— Явившись сюда, ты заранее знал, что я хочу уехать.

— В Лубуме такие сквозняки… Голоса прям разносятся!

Эрван допил свой стакан. История приобретала логическую форму: Сальво намеревался отбыть в Танганьику, его предупредили, что один белый хочет туда поехать, а значит, француз и покроет расходы. Что и требовалось доказать.

— Я в «Гран-Каравиа» — встречаемся завтра в десять утра. С пилотом и подробной картой.

— Босс, а мой аванс?

— Сначала покажи, что можешь прийти вовремя.

Сальво тоже поднялся:

— Буду, шеф!

11

Эрван брал свой ключ у консьержа, когда услышал взрывы смеха. Обернувшись, он обнаружил необычного человечка с фламандским акцентом, окруженного кучей гостиничного персонала, который относился к нему крайне почтительно.

Старик — а ему явно перевалило за восемьдесят — был в брезентовой панаме и дождевике. Маленький, худой как скелет, высушенный на солнце, он держался очень прямо в своих резиновых сапогах, несмотря на заплечный рюкзак. И чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, какова его роль в самом сердце черной Африки, он носил на груди большой крест.

Эрван навострил уши: человек был из Фунгуруме, одного из городов на дороге в Анкоро. Сначала Сальво, теперь священник… Может, удача начала ему улыбаться?

Он еще раз вгляделся в старика. Морщинистое лицо цвета охры. За стеклами очков белки глаз имели никотиновый оттенок, а зрачки поблескивали, как крошечные перламутровые раковины.

— Добрый вечер, отец мой, — обратился к нему Эрван, когда чернокожие разошлись.

Он представился и получил в ответ широкую улыбку, отполированную десятилетиями христианского милосердия. В нескольких словах он объяснил причину своего пребывания в Лубумбаши. Отец Альбер ничего не понял. Эрван не сдавался, упомянув имена Грегуара Морвана и Человека-гвоздя.

— Скажите на милость, молодой человек, в каких давних историях вы копаетесь! — заметил священник с ужасным акцентом.

— Вы ведь уже были в Конго в то время?

Миссионер застыл неподвижно в своей накидке, как глиняная скульптура, выставленная на просушку.

— Да, но я редко выбирался выше Анкоро, хоть и принадлежу к епархии Калемие-Кирунгу, она еще дальше к северу. Все это немного сложно. Нужно знать те места. В любом случае на сегодняшний день…

Эрван указал на диваны и низкие столики, окружающие бар.

— Я могу предложить вам стаканчик?

Святой отец нахмурил брови, потом поправил очки на горбатом носу.

— Ну… если вы настаиваете… — пробормотал он, поглядывая на часы. — Не возражаю.

С осторожностью поднял свою сумку и вручил ее груму, обратившись к нему на суахили. Потом снял пончо и резиновые сапоги. Под ними он был одет как человек, привычный к местной природе: рубашка с коротким рукавом, полотняные шорты и сандалии.

Они устроились, и Эрван сделал знак официанту.

— Что вы будете?

— Чай.

— А не желаете чего-нибудь… покрепче?

Отец Альбер прикрыл сморщенные веки и после нескольких секунд размышлений, словно вознося молитву на латыни, пробормотал:

— Чинзано.

Эрван решил не изменять теплому пиву.

— Что именно вы хотите знать? — пошел в наступление Альбер.

— Вы помните Лонтано?

— Я там бывал, когда его строили, и даже до…

— До?

— Когда он был лишь маленькой деревушкой, которую основала итальянская община. А потом прибыли Белые Строители.

— Кто это?

— Так называли бельгийских колонов, которые в конце шестидесятых годов сделали вложения в Катангу, после открытия залежей марганца. Семьи, которые раньше жили на западе, в Нижнем Конго, занимались нефтью и сахарным тростником. Эти кланы приехали из Лукулы, Кангу, Челы, из городов Майомбе, расположенных более чем в двух тысячах километров.

Взять на заметку: первый Человек-гвоздь тоже был родом из того района, и магия, которую он практиковал, была магией Майомбе. Какая-то связь между убийцей и теми семьями?

Принесли напитки. Альбер осторожно ухватился за свой стакан. Он скорее смачивал губы, чем пил, с видом полного блаженства.

— Расскажите мне о новом городе. На что он был похож?

— Он был замечательный. Что-то вроде мини-Бразилии. В сердце дикой природы — асфальтовые дороги, здания с огромными стеклянными фасадами, паперти, украшенные современными скульптурами. Прекрасный пример архитектуры Заморских территорий!

Эрван вспомнил о собственном сне: современный город и кожи, прибитые к дверям. Карл Юнг заговорил бы о «синхронистичности»…[15]

— Очень быстро он стал важным центром деловой активности, — продолжил святой отец. — Рудники работали на полную мощность, поезда перевозили руду…

— А была железная дорога?

— Конечно! — Лицо его стало печальным. — Но больше ничего этого нет.

— Я не очень понимаю. Мобуту прославился тем, что изгнал колонизаторов и провозгласил независимость чернокожих. Как он мог допустить создание города, где доминировали бельгийцы?

У Альбера вырвался смешок — возможно, чуть вымученный. При каждой смене выражения лица морщины свивались вокруг его рта, как проволока.

— Он был прагматиком. Только европейцы могли эксплуатировать месторождения. Он утверждал, что город будет смешанным, но, как всегда, задумывали белые, а копали черные…

— А об убийствах вы помните?

— Как можно такое забыть? Тогда это наделало много шума. Белая женщина; господи, кто мог осмелиться к ней прикоснуться? Особенно к этим женщинам!

— Что вы хотите сказать?

— Первые жертвы были девушками из семей Белых Строителей. Де Восов, де Момперов, Корнетов… В некотором смысле это было двойное кощунство.

Новая информация. Возможно, у Фарабо была тайная причина ополчиться на этих набобов. И причину следует искать не в Лонтано, а в долинах Нижнего Конго…

— Имя Катрин Фонтана вам о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— Она седьмая жертва.

— Звучит не очень по-бельгийски.

— Она была француженка.

— Вы уверены? Мне всегда говорили, что убийца метил только в бельгиек. На эту тему даже ходили не очень удачные анекдоты.

Он отпил крошечный глоток. На его бескровных губах вермут приобретал медовый оттенок, напоминая некий священный напиток.

— Что еще вы можете вспомнить?

— Я помню главным образом политическую обстановку. Эти убийства сработали как искра в пороховой бочке. Первые линчевания черных, ответные выступления конголезцев. Город был на грани гражданской войны. Мобуту прислал войска, но они только добавили беспорядка. Один молодой французский военный взял все в свои руки…

— Жан-Патрик Ди Греко?

Старик тихо повторил, покачивая головой:

— Ди Греко, точно…

Именно Морван призвал морского офицера на помощь — они встречались в Порт-Жантиле на нефтяных платформах. Эрван знал эту версию событий.

— По моим источникам, те волнения чуть не повлекли за собой экономический крах города.

— Это самое малое, что можно сказать! Бельгийцы уезжали, черные отказывались работать. Поговаривали о проклятии. Духи послали Человека-гвоздя, чтобы изгнать белых. Знаете, в Конго есть один злой демон, сильнее всех прочих: булози, по их верованиям…

Возможность была слишком заманчива.

— А вы сами — вы сталкивались с магией йомбе?

— Не по-настоящему. В Катанге она была не слишком распространена.

— А относительно расследования вы можете что-либо уточнить?

— Абсолютно ничего. В Фунгуруме мы читали только местные газеты, а те всё больше гонялись за сенсациями. Повторяю, я не лучшая кандидатура для расспросов…

Он произнес это тоном финального вывода, ставя пустой стакан.

— Миссионеры работали в Лонтано? — не сдавался Эрван.

— Несколько, да. Но они уже отправились к Всевышнему. Хотя, кажется, кое-кто остался… Погодите, дайте подумать…

Он снова прикрыл глаза. Когда он открыл их, его радужные зрачки блестели.

— Сестра Хильдегарда! В то время она была совсем молоденькой. И работала в диспансере.

— Пятого километра?

Номер госпиталя Катрин Фонтана совершенно естественно слетел с губ Эрвана.

— Я точно не помню, но полагаю, что она до сих пор где-то там, несмотря на войну.

— Где?

— Именно на севере. Вот только не советую вам туда ехать. Никакой гарантии вашей безопасности.

Оба встали одновременно.

— Вы остановились в «Каравиа»? — спросил Эрван с долей недоумения.

— Нет, я зашел передать письма мальчикам из Фунгуруме, которые работают здесь. Я переночую в гостевом доме собора Святых Петра и Павла.

— Я могу спросить вас о причине приезда в Лубумбаши?

Маленький священник снова надел накидку и сапоги.

— Я сопровождаю одного своего старого товарища, который возвращается в Бельгию.

— Ностальгия?

— Можно и так сказать: он умер. Но хотел быть похороненным в Монсе, своем родном городе.

— От чего он умер?

— От старости. Ему было девяносто два года. — Внезапно он вновь обрел свой лукавый вид. — В этом сила миссионеров. Мы спокойно угасаем прежде, чем нас задуют!

12

Сейчас Гаэль жила у Лоика. Не то чтобы она боялась — с двумя такими стражами и собственным «глоком» она могла побороть страх, — просто он ее попросил. Братец решил наконец отказаться от кокаина и, по его словам, нуждался в коучере.

Никто так и не понял причин столь внезапного решения. Развод и сложности с получением права на чередование опеки над детьми, если ты вбухиваешь в себя черт-те сколько граммов в день? Сам факт, что он увидел, как за его семьей охотится серийный убийца? Угрозы, полученные из-за горнопромышленной компании отца? Или же вынужденная продажа за бесценок акций Старика?

Конечно, отчасти все это, вместе взятое. Ураган передряг подействовал как электрошок.

Вот уже три недели Лоик мучил себя серьезными спортивными нагрузками (бег, французский бокс, йога) и сидел на щелочной диете, основанной на фруктах и овощах. Он косил под больного, не являясь в «Firefly Capital», свою собственную компанию, и ни на йоту не отступал от своего нового кредо: чистота, здоровье, био.

Первые результаты оказались истинной катастрофой. Жить с ним рядом было просто невозможно, но Гаэль держалась — медики предупреждали, что десять-двенадцать недель будут тяжелыми. Она сама пребывала в ломке: перестала охотиться за ролями, которые ей все равно никогда не получить, и положила конец платным свиданиям. После всего, что ей пришлось пережить, это больше не имело никакого смысла.

В полночь она прогуливалась по просторной квартире на авеню Президента Вильсона — той самой, где она выбросилась из окна двумя месяцами раньше, — после того как умудрилась уложить брата спать не без помощи сильного снотворного. Опасно баловаться таблетками, когда пытаешься слезть с кокса, но у нее не было ни времени, ни терпения, чтобы целиком положиться на психологию или нетрадиционную медицину.

Она открыла застекленную дверь и вышла на балкон. Ледяной ветер. Сигарета. Первая затяжка и взгляд на улицу, утыканную булавочными головками фонарей. Она перегнулась через перила и заметила своих телохранителей, расхаживающих по противоположному тротуару, перед дворцом Токио. Чего на самом деле опасался отец? Нового нападения? Новой попытки самоубийства? Что она опять начнет давать за деньги?

Она позволила мыслям вернуться к событиям дня: приглашению от Эрика Каца. Нелепо, но, видит бог, она так об этом мечтала. Словно в замедленном, пущенном назад фильме, она увидела, как прокручиваются все смены ее отношений с психологом за последний год. Вначале она его возненавидела. Он воплощал все то, что ей претило: саму мысль, что она нуждается во врачебной помощи, тот факт, что новый курс был рекомендацией — читай: приказанием — отца, перспективу рассказывать о себе — и выворачивать себя наизнанку — перед посторонним… Физически он тоже был совсем не в ее вкусе: слишком худой, бесполый. В своих тесноватых костюмах он походил на стареющую женщину. Долгое время она полагала, что он гомосексуалист, пока не выяснила, что он женат и отец двоих детей. Только в глазах — светлые зрачки, но темный взгляд — было что-то привлекательное.

Мало-помалу она поддалась его обаянию. Стало еще неприятней. Сеансы психоанализа превратились в серию попыток обольщения. Сначала она все поставила на собственную историю. Жестокость отца по отношению к матери. Анорексия. Попытки самоубийства. Приступы психоза. Проституция. Такой ход событий должен был тронуть специалиста. Ни черта подобного. Тут ваши не пляшут. Тогда она стала варьировать внешний вид (то шлюха, то монашка), использовала накопленное актерское мастерство, перечислила свои женские победы, перейдя к интимным подробностям… Нулевой эффект. Он выслушивал ее истории, как если бы она сливала отработанное масло из мотора. Пришлось добавить обороты: она перешла к повествованию об оказании эскорт-услуг. Крупным планом ее свидания, ее тайные таланты. Она вдавалась в детали, по большей части вымышленные, находя удовольствие в нездоровом и провокационном бреде. Месье Айсберг не дрогнул. Время от времени он задавал вопрос, просил уточнить, вносил комментарий — но всегда чтобы подтолкнуть ее, а не себя. Он владел искусством говорить, не произнося ни слова, вмешиваться, не давая себя вовлечь.

Она перешла к действиям… физическим. Открыто возбуждала его и, ничего не добившись, впадала в истерику. Грозилась ударить его, покончить с собой, позвать его жену. Ее сводило с ума не его безразличие, а его непроницаемость. Невозможно было понять, что он думает, что чувствует. Только иногда у него проскальзывало выражение удовлетворения — если он думал, что ему удалось закрепить свои позиции, то есть всякий раз, когда она плакала, орала или выкладывала лишнее. Тогда он тихонько кивал, будто говоря: «Отлично, продолжайте…» Ей хотелось вонзить ногти в его сердце.

В конце концов все успокоилось. Противник отказался от борьбы. Победа. Третий акт протекал в атмосфере утомленного безразличия, и она все говорила, говорила, говорила… Очистить рану, чтобы подготовить операционное поле. Несомненно, лучший этап в терапии: она выкладывалась «вхолостую», не раздумывая, не чувствуя, перед совершенно нейтральным слушателем. И однако, лечение не дало эффекта. Никаких признаков улучшения. Хуже того, Гаэль сорвалась еще глубже. Ему пришлось прописать ей более мощные антидепрессанты. В итоге она плюнула на лекарства и погрузилась в свои страдания. Она предпочитала бороться с демонами в одиночку, чем терять время на этом проклятом диване…

Когда она вновь увидела его, то испытала разочарование. Как она умудрилась влюбиться в этого засохшего, как сучок, пятидесятилетнего мужика? В какого-то тощего жирафа с воротничком а-ля Карл Лагерфельд? Ее психоаналитик был по-прежнему безразличен — человек, который так взвинчивал ей нервы и проникал в ее раны с безмолвием хирургического щупа.

Очевидно, она ошибалась, потому что сегодня он наконец проявил себя. Значит, под костюмом все-таки скрывался человек. И даже, может быть, член. Трепещущая, оцепеневшая, она не замедлила признаться себе, что по-прежнему по уши влюблена в своего психиатра. И это не имеет ничего общего ни с трансфером[16], ни с психоанализом.

Гаэль терпеть не могла парижскую теорию, согласно которой любовь является всего лишь формой невроза, а наша Карта Страны Нежности[17] сводится к списку детского травматизма. Несмотря на свою психическую неуравновешенность, она принадлежала к старой школе: любовь должна быть спонтанной, необъяснимой, феерической. Она, которая всегда плевала на чувства и чей феминизм был так свиреп, что исключал даже женщин, была защищена не больше остальных. Напротив, в сущности, она была самой большой идеалисткой.

Шум за спиной заставил ее обернуться.

Какой-то человек двигался в полутьме походкой сомнамбулы с лицом, искаженным гримасой. Похож на зомби из фильма ужасов или больного, задроченного лекарствами, — таких она навидалась в больнице.

Но это был всего лишь ее брат, которому приснился кошмар.

Она бросила сигарету через балюстраду и зашла обратно в квартиру: долг зовет.

13

Обычный пейзаж Катанги — это заросли, долины, перемежающиеся подлеском. Но сегодня им не повезло: с самого рассвета они пробирались по растительному туннелю, который то поднимался, то шел вниз, так что видимость ограничивалась несколькими метрами. Густой лес, какой встречается скорее в Восточной провинции или в Эквадоре.

Они продвигались по старинке: впереди белый начальник, за ним вооруженные люди, позади носильщики. Морван шагал, свесив голову и чувствуя, как лямки рюкзака впиваются ему в тело. С него лило, как с быка, и этот пот, как ему казалось, смазывал все его шестеренки.

Он постоянно перебирал в уме одни и те же мысли, одни и те же вопросы — так повторяют мантры или стихи Корана. Кто убил Нсеко? Кто знал о новых месторождениях? Кто поджидал его там, на местности? Неизвестность снедала его, словно зуд, — как будто он свалился в заросли крапивы. Когда мозг уставал крутиться вхолостую, проходила секунда, и он возвращался к главному вопросу: что накопает сын в его прошлом? Удастся ли ему извлечь правду, всю правду?

Новый прилив пота. Движением головы он стряхнул его так, что брызги полетели во все стороны, но даже не попытался утереться — большие пальцы были намертво зажаты под лямками рюкзака. Лес над ним тоже потел, словно обволакивая теплым дождем. Какая мерзость…

И все же он не торопился добраться до равнины. По крайней мере, здесь они были в укрытии — вдали от вражеских взглядов.

Какой-то гомон позади, суета, потом все остановились.

— Что происходит?

Мишель побежал в конец процессии и знаком подозвал. Грегуар сбросил рюкзак и глянул на часы: восемь. Судя по его GPS, они уже покрыли четверть расстояния, запланированного на сегодня. Неплохо. Сноп тихим голосом бросил ему несколько слов, он не понял.

Они спустились по тропинке до самого хвоста цепочки. Какой-то подросток распластался в грязи, придавленный своим вьюком.

— Что за дела? — бросил Старик в сторону.

Никакого ответа. Он подошел ближе и сдвинул холщовый мешок. Гноящаяся рана шла из-под башмака мальчишки до самой щиколотки и чуть выше. Нога приобрела ужасный зеленоватый оттенок. Гангрена. Немедленно резать. Он приподнял тенниску и понял, что уже поздно для чего бы то ни было. Гниль была повсюду. Парню оставалось всего несколько часов.

— Кто нанял этого идиота? — проревел Морван, обращаясь к Снопу.

— Босс, он сам захотел пойти.

Умирающий попытался приподняться — для отвода глаз. В их аптечке был пенициллин, но на этой стадии… Донести его до рудника? Вернуться обратно и доставить его на взлетную полосу? Ни одного самолета еще неделю. Бросить здесь? Что ни выбери, паренек умрет, и единственным результатом станет потеря времени, впустую потраченные лекарства, дополнительная куча проблем…

Морван повернулся к Мишелю и бросил:

— Возьмите его мешок и продолжайте двигаться. Я догоню.

Тихим голосом бригадир отдал приказ. Лес словно придвинулся ближе и сжался вокруг них, выявляя свою истинную природу — могилы.

Мальчишка снова упал и, дрожа, смотрел на Грегуара.

— Я помогу тебе, — сказал ему Морван на суахили.

Он просунул руку ему под мышки и поднял одним движением.

— Как тебя зовут?

— Жильбер.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Он подтолкнул его вперед, к тропе, в направлении, уводящем от группы. Подросток кусал губы, чтобы скрыть боль. Ему так хотелось верить: они пойдут обратно по тропе, о нем позаботятся, его спасут…

Морван выстрелил всего раз — в затылок. У него всегда оставалась одна пуля в патроннике, как горький осадок в желудке. Мальчик покатился по земле, пока не застрял в переплетении лиан. Подойдя, Грегуар увидел, что его голова словно погрузилась в красный порошок: миллиарды муравьев уже бегали по его лицу.

В памяти всплыли строки Леопольда Седара Сенгора: «Пока ревнивая судьба не обратит тебя в прах, чтобы напитать корни жизни…»

Через несколько часов останки окончательно исчезнут.

Он, матерясь, двинулся вверх по склону. Выстрел наверняка переполошил хищников в округе. Твою мать. Он чувствовал, как слезы щиплют глаза, и был удивлен этим приступом сентиментальности.

Он оплакивал не мальчика — в лесу вероятная продолжительность жизни невелика, — а самого себя. Собственную жестокость, которая его выковала и теперь снова возвращалась к нему, первозданная, в своеобразной гнусной чистоте.

Он закинул за спину мешок и снова встал во главе отряда. В их глазах — ни упрека, ни осуждения. Он был виноват в том, что не проверил состояние своих людей. Они — в том, что наняли такого мальчишку, а сам мальчишка — в том, что полез в это дело.

Вопрос закрыт.

Вопреки распространенному мнению, Африка не располагает к состраданию.

14

ДВАДЦАТЬ ДВА ДНЯ БЕЗ КОКСА.

Первая мысль при пробуждении.

С содроганием он заметил, что простыни на кровати скручены, как будто ими пытались его придушить. Показалось, что пот на затылке, плечах и в промежности внезапно похолодел. Снова дрожь. Он любил такое потение. Изгонять наружу — значит избавляться от токсинов. Изгонять токсины — удаляться от зла.

В комнате совсем светло. На будильнике 9:50. У Лоика не было никаких встреч, ничего срочного. Единственный вечный бой: пропускать время сквозь себя, не занюхивая ни одной полоски. И того за глаза хватает.

Почти сразу у него застучали зубы и начался спазматический озноб. Кости болели, как будто во сне его избили. Он попытался выпутаться из простыней, и его скрутила острая боль в желудке. По внутренностям растекся огонь, который требовал одного — пламенного извержения. Понос.

Нужно мчаться в сортир, пока не поздно. Он встал и потерял равновесие. Мгновение спустя он лежал, уткнувшись носом в пол. Распрямился и заметил, что оставил на дереве пятно крови. Вот дерьмо. Он разбил себе нос, или же титановые пластины вонзились в носовую перегородку — глаза застилало слезами.

Он скорчился и подождал несколько секунд в позе зародыша, пока в нем накопится хоть гран воли. Иногда он говорил себе, что подцепил страшную болезнь — что-то тропическое, передавшееся от чернокожих, похитивших его двумя месяцами раньше. Истина была проще: у него синдром «мерзлого индюка» — cold turkey, как говорят англосаксы, — потому что во время ломки ты дрожишь, как старая птица.

Он разогнулся, прижимая тыльную сторону ладони к носу. И двинулся, то ползком, то на коленях, к ванной комнате. Если сфинктеры не выдержат, он загадит все вокруг и не переживет такого унижения.

Холодный кафель принес ему облегчение. Он оперся о борт унитаза и устроился сверху in extremis[18]. Огненная боль опалила зад, а черная молния испепелила мозг. Прилив крови. Или, наоборот, нехватка кислорода. Он…

* * *

Очнувшись на полу, он почувствовал себя лучше. Невозможно узнать, сколько времени он был без сознания, — часы остались в спальне. Ему показалось, что сосуды на лице лопнули, а ноздри забиты сухой грязью — просто засохшая кровь.

Дыша ртом, он уцепился за раковину и поднялся — внутренняя канализация тоже вроде бы наладилась. Он спустил воду, зажег ароматическую свечу «Индийское дерево» и разделся. Сидя в душевой кабинке, открыл воду и отрегулировал — более или менее — температуру. Он все еще дрожал под струями теплой воды.

Надел волосяную перчатку и растерся изо всех сил. Постепенно в голове прояснилось. Единственной хорошей новостью было то, что он спал. Вот уже неделю он жил на могадоне. Если этого не хватало, добавлял мепронизин. Сегодня ночью он принял еще транксен, а потом подоспело подкрепление в виде сестры с ее силноксом. Но накачиваться снотворным, чтобы бросить кокс, — это все равно что дрочить, чтобы не бегать по шлюхам.

На работу он больше не ходил. Вытащил симку из своего мобильника. Молился и медитировал согласно указаниям Ваджраяны. Занимался спортом, как только отпускала ломота во всем теле. Пи́сал в раковину, чтобы не посещать туалетов, которые вызывали в нем условный рефлекс. Где моя дорожка?

Он заперся вместе со своим злом. Дуэль врукопашную, из которой он постоянно выходил победителем, потому что, несмотря на все страдания, моменты отчаяния, приступы страха, время шло — и только это имело значение. Возврата назад не будет.

Ему на голову по-прежнему лилась вода. Нужно бы предупредить своего психиатра и пройти настоящий курс поддержки. Или записаться в какую-нибудь программу вроде «Анонимных алкоголиков». Но гордость решила за него: он хотел покончить с этим в одиночку и тайно, возродиться из пепла, словно феникс.

Выходя из душа, он дрожал — на этот раз от холода, но мозги вроде прочистились. Он подумал, не побриться ли, но, учитывая, как тряслись руки, он бы просто зарезался. Зеркало. Свинцовый цвет кожи, впалые щеки. Он не смеялся и даже не улыбался уже долгие недели. Он больше не способен был испытать хоть какое-то удовольствие, не чувствовал вкуса ни к чему. Все желания покинули его, осталось тусклое тягучее болото.

Он натянул трусы и майку и отправился на кухню, призывая Гаэль. Никакого ответа. Почти полдень: наверняка она куда-то ушла. После убийств она стала совсем другой. Помолодела лет на десять. Больше не красилась и надевала самое приемлемое из своего барахла — скорее стиль хиппи, чем it-girl. Она похудела — но не исхудала (у всех сдавали нервы, когда речь заходила о весе Гаэль). В Бретани ноябрьское солнце ее обжарило и отскоблило — в хорошем смысле слова.

Лоика завораживала его сестра. Со своей провалившейся карьерой актрисы и закидонами эскорт-девицы она могла показаться настоящим лузером. Заблуждение: у Гаэль была ученая степень по философии, и она дала бы фору любому схоласту XIII века. Она была самой красивой девушкой, какую он когда-либо видел, — после Софии или, скажем, наравне с ней. И однако, за ней не числилось ни одного серьезного романа. Ее любовные истории ограничивались ледяным перетрахом и темными манипуляциями.

Он приготовил себе тибетский чай с солью, ячменем, маслом и молоком. Штука, от которой немедленно блеванешь на собственные башмаки, но это пойло напоминало ему о единственных счастливых годах его жизни — тех, что он провел в монастыре Зонгдиана.

Он уселся на диван, под триптихом Ансельма Кифера, купленным у разорившегося коллекционера, подумал о своих детях, и настроение разом упало. Сейчас он отказывался с ними встречаться. Вообще-то, под кайфом или без, ему всегда было с ними неловко. Совершенно чуждый их миру, языку, играм, в практическом плане он был ни на что не годен. Не способен ни сварить им яйцо, ни одеть их. А на сегодняшний день, с нервами, натянутыми, как рояльные струны, он не выдержал бы и часа в их присутствии.

Чтобы не показываться в отведенные ему дни, он сослался на проблемы со здоровьем. В присущей ей ироничной манере София наверняка предположила, что он страдает от перебора кокса. Тем лучше. Наркотик был основной причиной их развода, и он категорически не хотел, чтобы Итальянка вообразила, будто он решил завязать, чтобы сблизиться с ней.

Он пил третью чашку своего чая с маслом — проблюется перед тем, как заняться спортом, — когда в дверь позвонили. Должно быть, Гаэль забыла ключи: он никого не ждал, а его дом был настоящей крепостью, с консьержем и набором кодов.

Он отпер замок и повернул ручку, даже не глянув в глазок.

Это была не Гаэль, а София.

— Papà è morto[19], — произнесла она глухо.

15

Скрыв свое удивление, Лоик впустил ее и приготовил питье, достойное этого названия: зеленый поджаренный японский чай — ходзитя, — который он доставал только по особому случаю. Дрожь вернулась с новой силой. В открытой кухне, заполненной всякими приспособлениями из нержавейки, его манипуляции производили больше шума, чем соло на ударных.

София не обращала внимания. С остановившимся взглядом она неподвижно сидела на табурете по другую сторону стойки. Ее лицо с идеально гладкой белоснежной кожей и чуть раскосыми глазами было лишено всякого выражения.

Лоик замялся, прежде чем высказывать обычные банальности.

— Что случилось? — спросил он наконец вполне прагматично.

— Его убили.

Он замер с чайником в руке:

— Что?

— Только что нашли его тело, сильно изуродованное.

Пусть ее отец был довольно темной личностью, такого Лоик не ожидал. Джованни Монтефиори по прозванию Кондотьер был жестянщиком, начавшим с нуля и построившим целую империю. О нем ходило множество слухов, в частности о его связях с «мафией в белых воротничках» и Сильвио Берлускони, но Лоик по наивности полагал, что, перешагнув семидесятилетний рубеж, тесть отошел от дел.

Засвистел чайник.

— Что тебе в точности известно?

— Это ужасно… Это…

Она замолчала, потом продолжила более твердым голосом:

— Судя по результатам первого осмотра, ему вскрыли грудь циркулярной пилой. После этого ему… — София снова заколебалась; он никогда не видел, чтобы она боялась слов, — вырвали сердце.

Лоик снова застыл. Он не в первый раз слышал о смерти такого рода. Именно так был убит Филипп Сезе Нсеко в сентябре этого года в Лубумбаши. Несмотря на расстояние, оба убийства были, несомненно, связаны. Тем более что «Heemecht», люксембургской компании Кондотьера, принадлежало восемнадцать процентов акций «Колтано».

Чашки. Дерганые движения. Держи себя в руках. Грегуар Морван — следующий в списке? Он сейчас как раз там, в самой пасти волка. От этой мысли Лоик пролил свой чай. Вытер. Налил по новой.

— Что еще тебе известно?

— Ничего. Он уехал на работу на рассвете, как всегда. Его тело нашли около десяти утра в окрестностях Синьи[20].

— У него была встреча?

— Ты ж его знал.

У Монтефиори была одна особенность: он едва умел читать и писать и вдобавок был одержим секретностью. Его расписание было известно только ему самому. Ни записных книжек, ни мобильника. Его секретарша была совершенно не в курсе. Если копы захотят восстановить его последний день, мало им не покажется.

— Ты говорила с полицией?

София презрительно пожала плечами, словно отвечая: «Что они могут знать о Монтефиори?» Глядя, как она сидит за мраморной столешницей (точным подобием той, что украшала их кухню на площади Иена), он видел ее такой, как прежде. Их первое золотое время. Бесчисленные кафе Нью-Йорка, Флоренции, Парижа. Исполненные воодушевления ужины, когда Лоик начал восхождение по финансовой лестнице. Крики их первенца. Купленную ими квартиру с видом на Эйфелеву башню и дворец Токио, которая уже напоминала святилище…

Взволнованный, он предложил ей пройти в гостиную.

— У них есть версии? Подозреваемые?

— Я ничего не знаю. Расследование только началось. Будет вскрытие. Я завтра уезжаю во Флоренцию.

— А где дети?

— Дома. Я им пока ничего не сказала.

Он счел своим долгом заговорить о теще:

— А как мать?

— Ноль реакции. Увеличит свою дозу лекарств и отплывет чуть дальше от этого берега на какое-то время, и все.

— А сестры?

— Накинулись на похороны, как гиены, чтобы доказать свои организаторские способности. Они уже нацелились на президентство в империи.

Никаких шансов вспомнить их имена. Не такие красивые, как София, незамужние, они завладели важными постами в компаниях Кондотьера. На их фоне София выглядела пустой и праздной. Принцесса. Ее напрасно недооценивали: куда более блестящая, чем сестрицы, она испытывала природное презрение (унаследованное от матери-аристократки) к труду. Это работа была ее недостойна, а вовсе не наоборот.

Он выпил чай залпом. Ходзитя не имел никакого вкуса после пойла с маслом и солью. Он пошел налить себе еще — София не прикоснулась к своей чашке. Зайдя за стойку, взглянул на нее еще раз. Она сидела на диване спиной к нему. Черные гладкие волосы струились, как японские чернила. Сколько раз он тайком восхищался ею…

Он встряхнулся, отгоняя умиление. Только не поддаваться! Она здесь, чтобы заманить его в ловушку. Другого объяснения нет.

— Мне правда очень жаль насчет твоего отца… — сказал он, подходя, — но зачем тебе понадобилось сообщать мне об этом лично? — Он не удержался от небольшой подколки. — Это что-нибудь меняет в нашем разводе? Нужно подписать какие-то бумаги?

— Не будь таким идиотом. Я пришла из-за похорон. Хочу, чтобы ты поехал с нами.

— С нами?

— Со мной и с детьми.

В разгар развода такая просьба не лезла ни в какие ворота.

— Не понимаю… — выдохнул он. — Вот уже несколько лет мы друг друга в клочья рвем, твоя мать и сестры мечтали бы увидеть меня в тюрьме или в психушке. Что до остального твоего семейства, они…

— Ты едешь или нет?

Он отпил маленький глоток.

— Конечно.

16

Самое малое, что можно сказать: толк от Сальво был. Он явился в полдень; учитывая, что встречу назначили на десять, опоздание было вполне допустимым. И у него имелись оправдания: все утро он висел на телефоне и стучал в разные двери. Официальные бумаги были выправлены, аппарат зафрахтован, последние приготовления шли полным ходом.

На Сальво была уже не желтая майка, а футболка с изображением Стива Джобса, представленного в форме знаменитого портрета Че. Они устроились в лобби и прошлись по каждому пункту путешествия. Вылетят они вечером и приземлятся ночью недалеко от Кабве, в пятидесяти километрах от Анкоро.

— А почему не сразу в Анкоро?

— Нельзя.

— Почему?

— Нельзя.

Эрван не стал настаивать. Кстати, отец тоже говорил, что там нет взлетной полосы. Оттуда внедорожник довезет их до Анкоро, где они сядут на одну из барж, ходящих по Луалабе.

— Сколько времени нужно, чтобы добраться до Лонтано?

— Представления не имею.

Видя недоумение Эрвана, чернокожий разразился своим неподражаемым смехом:

— Там ничего нельзя сказать точно. У тебя бабки с собой?

— Нужно заплатить сейчас?

— Половину вперед, братишка.

Эрван был продуктом современного общества: в бумажнике никогда не должно быть больше двухсот евро наличности. А теперь он разгуливал в так называемом поясе контрабандиста, где лежало десять тысяч евро, из которых две трети в долларах. С утра пораньше в центральном банке Лубумбаши он поменял несколько пачек на конголезские франки — для небольших впрыскиваний.

Он отправился в туалет и вернулся с тысячей долларов.

— Ступай еще пописай, братишка. Половина от трех тысяч будет тысяча пятьсот.

— Это только за Анкоро.

Сальво улыбнулся, убрал деньги и повел его в последний обход администрации. Им нигде не пришлось ждать, и все разговоры — что на французском, что на суахили — сводились к минимуму. От Эрвана требовалось только одно: опять лезть за своими банкнотами, что баньямуленге называл «маленькими стимулами». Несколько печатей, подпись — и по коням!

* * *

Великое отбытие состоялось около двух часов дня. Эрван ощущал необыкновенную легкость. Он даже впал в мечтательное настроение: поймал себя на том, что думает о Софии. О его «будущей бывшей невестке», с которой пережил краткую идиллию двумя месяцами раньше. Одна ночь любви в стиле блицкрига. Императорское пробуждение в квартире с видом на Эйфелеву башню. Еще одни краткие объятия в больничной палате, когда он был ранен, а дальше — ничего. София тем временем узнала, что ее отец манипулировал ею, чтобы заставить выйти за Лоика, и с тех пор возненавидела оба семейства, включая Эрвана.

Чтобы спасти подобную ситуацию, требовался ювелир, виртуоз, а Эрван в данной области пребывал на стадии девственника. Он принялся представлять себе длинное послание, написанное во время плавания по Луалабе, что будет не лишено определенного шика, но потом отказался от затеи, сказав себе, что София должна оставаться тем, чем была всегда, — недосягаемой мадонной.

Сальво съехал с главной дороги (он сидел за рулем «тойоты-лендкрузер», необъяснимо новенькой и сверкающей). Строения стали более редкими, в садах виднелись красные крыши вилл, деревья вдоль дороги были подстрижены. По всей видимости, правительственный квартал.

Африканец свернул на незаасфальтированную тропу, и дорога словно закашляла им в лицо. Ветровое стекло покрылось красными крапинками.

— Куда мы едем?

Сальво не ответил. Вцепившись в руль, он пытался объехать ухабы, утренние лужи и ветки, устилавшие тропу. Они проехали вдоль озера с едкими водами, потом свернули направо. Внезапно перед ними появился, словно всплыл, фантастический дом.

Огромная бетонная коробка на сваях, с открытыми террасами, сквозными лоджиями и наружными лестницами. Можно было подумать, что фасад просто убрали, обнажив внутренность здания. Пресловутая колониальная архитектура — благородные линии, солнцезащитные козырьки, — доведенная до уровня чистой абстракции. Это был не дом, а геометрическая скульптура, нечто среднее между святилищем и летней беседкой.

Тропический климат полностью его разрушил. Высокая трава разъедала поддерживающие сваи, плющ душил стены, корни раскалывали террасы. Под ними застоявшаяся вода, казалось, ждала, чтобы поглотить здание, как простые отбросы.

Сальво припарковался метрах в ста от постройки и заглушил мотор.

— Если я правильно понял, ты интересуешься всем, что касается Лонтано и истории Человека-гвоздя, так?

У Эрвана было время подробно рассказать о предмете своих изысканий.

— Добро пожаловать к де Момперам, — возгласил Желтая Майка, открывая дверцу.

— Это ты про Магду де Момпер?

Март 1970-го, третья жертва Человека-гвоздя: двадцатилетняя студентка, изучавшая геологию. Эрван выбрался из машины и пошел за своим гидом.

— В основном про Филиппа, архитектора из Лонтано. Отца Магды. Это он все там придумал и нарисовал.

— Они живут здесь?

— Только младшая сестра Магды, Фила.

— Сколько ей было во время тех событий?

— Не знаю; думаю, лет десять-двенадцать. Ну, берешь или нет?

— Конечно!

Сальво остановился и перегородил дорогу:

— Тогда пятьсот баксов.

Эрван дал ему двести, даже не заикнувшись о торговле. Он впервые вел расследование по платной дороге и такими темпами в ближайшее время неизбежно разорится.

17

Из слепящего света снаружи они сразу попали в темноту. Сначала Эрван вообще ничего не видел, потом глаза понемногу привыкли. В огромной комнате женщина, казалось, ждала их, опираясь на метлу: высокая, черная, словно пребывающая в неодолимой апатии. На ее фартуке виднелись кровавые пятна — всего-навсего латерит[21].

Сальво бросил ей несколько слов на суахили — властным, почти оскорбительным тоном. Служанка невозмутимо и вяло махнула рукой, указывая на двустворчатую дверь у себя за спиной, которая вела наружу. Возникало ощущение, что дом был просто коридором в глубине необъятного растительного царства. Пока они шли через гостиную, Эрван заметил в полутьме подголовники, вытянутые маски, очень низкие кресла. Чисто африканский стиль, но потрепанный и запыленный.

Они оказались в саду. На загроможденной лужайке металлическая крашеная мебель теснилась вокруг внушительного дерева. В глубине — водяные гиацинты и тростник, достигшие чудовищных размеров. Казалось, растения здесь подпитывались каким-то загадочным наркотиком, как допингом.

Ему пришлось вглядеться дважды, прежде чем он различил на качелях рядом со столом и стульями женщину: темные очки, бубу ярко-синего цвета, волосы прикрыты платком. Звезда шестидесятых.

Они подошли ближе. Фила де Момпер не имела возраста, вернее, она уже переступила этот порог. Речь не шла о настоящей смерти: просто она казалась принадлежащей статичному миру мумий и мавзолеев. Младшей сестре Магды не могло быть больше шестидесяти, но выглядела она так, словно над ней пронеслись века. Она тихонько покачивалась под легкое поскрипывание, прямая, как язык колокола. Материя ее бубу — бумазея — добавляла ей еще больше торжественности. Хрустящая и темная, отделанная золотой нитью ткань охватывала ее, как саркофаг.

Эрван представился и, не особенно выбирая слова, объяснил причину своего визита. Человек-гвоздь. Лонтано. Грегуар Морван, его отец…

— Вы очень на него похожи.

Замечание удивило его: во время тех событий Фила была совсем девочкой.

— Вы его помните?

— Он был очень близок нам. Лимонада?

Значит, Старик поддерживал отношения с семьей одной из жертв. Эрван смотрел, как женщина наполняет стаканы, мысленно готовясь к новым сюрпризам. Пили молча. Первое действительно ледяное питье с момента его приезда в Конго.

Наконец он наклонился к Филе — они устроились на садовых стульях, лицом к качелям — и снова заговорил:

— Он приходил к вам в связи с расследованием?

— Сначала да, я так думаю, а потом из дружеских чувств. Он очень любил «Саламандр».

Это название что-то ему смутно напомнило. Он почувствовал, как сквозь дымчатые стекла Фила рассматривает его с огорченным видом: он ничего не знал. Зато она была настроена просветить его:

— Моя старшая сестра, а еще Анн де Вос, Сильви Корнет и Моника Верхувен были из «Саламандр». Такая чисто женская рок-группа. Звезды Лонтано… Каждую субботу они играли в «Лучезарном Городе».

Фила де Момпер сохранила детский тембр голоса. Это действовало тем пронзительней, что сейчас она воскрешала свои воспоминания девочки-подростка.

— А что такое «Лучезарный Город»? — спросил Эрван, доставая блокнот.

— Большой отель в Лонтано. Именно там проходили концерты, балы, банкеты. Отец так назвал его, намекая на строение Ле Корбюзье в Марселе. Он восторгался этим архитектором.

И снова его сон. Он был уверен, что видел этот отель в ночном кошмаре.

— Мне не позволяли пойти их послушать, — продолжала Фила, — но я все-таки была на одном или двух концертах. У Мэгги действительно был замечательный голос для блюза.

— У кого? — вздрогнул Эрван.

— У Мэгги де Креф. Солистки группы.

Девичья фамилия его матери. Ему пришлось напомнить себе, что его корни — в Лонтано. Выясни всю историю с самого начала.

— Вы помните, когда Грегуар появился в вашей жизни?

— В точности — нет. Мне было двенадцать. Вся моя семья была в трауре…

Эрван помнил все даты: Морван приехал в Катангу в мае семидесятого, через два месяца после убийства Магды.

— Мать хотела уехать, но отец никак не мог решиться: Лонтано был его детищем. Если городу суждено погибнуть, говорил он, тогда он умрет вместе с ним, как капитан корабля. Я только хорошо помню, как жизнь остановилась. Я больше не ходила в школу. Мне вообще запретили выходить из дому. Город был в огне и в крови.

Фила продолжила своим мультяшным голоском рассказывать про разруху кровавых лет. Эрван записывал — его мокрые от пота пальцы липли к страницам блокнота. Сальво устроился под зонтом — может, спал…

— Ваш отец… ну, он был согласен с тем, какие действия предпринимались против чернокожих?

Эрван изъяснялся с осторожностью — ведь он не знал, на чьей стороне Фила.

— Он сам руководил операциями. Можно сказать, что по черным он здорово прошелся, это да… В то время все были уверены, что убийца — колдун йомбе. Мой отец и его клика свалили всю вину на иммигрантов из Нижнего Конго. Но они довольно быстро утихомирились…

— Почему?

— Йомбе — охотники. Они организовали ополчение и пошли против белых с сетями и собаками. Обстановка была… наэлектризованной. Жертвы с обеих сторон.

Эрван вернулся к факту, который не вязался с остальными:

— Вы сказали, что Грегуару нравились «Саламандры», но, когда он приехал, группа уже не существовала, ведь так?

— Совсем не так. Это может показаться странным, но Мэгги заявила, что нельзя позволить себя запугать и они должны продолжать играть в память о погибших. Она нашла других музыкантов. А еще создала ассоциацию в защиту черных. Она была необыкновенная.

Он узнал одну из ипостасей матери: дерзкая хиппи, всегда в первых рядах крестового похода. И представлял себе атмосферу того времени: Peace & Love[22], революция и косячки каждый вечер. Несмотря на царящий террор, «Саламандры» не сдавались.

— Мэгги и другие любили протестовать… хронически, — подтвердила Фила. — Они боролись против собственных корней, против рудников, против всех денег, заработанных за счет африканского народа. Для удовольствия, а главное — провокации ради, они даже спали с африканцами. Что доводило наших родителей до умоисступления… А я ими восхищалась. — Она протянула руку и взяла сигарету «Мальборо». — Вы курите?

— Нет.

— Дайте мне огоньку.

Эрван взял со стола зажигалку. Фила выпустила длинную струю дыма, и ему показалось, что между горящей сигаретой и обжигающим воздухом существует та же тайная связь, какую он ощутил позавчера между пожаром в Сен-Франсуа-де-Саль и жаркой ночной духотой.

— В итоге, — вернулся к разговору Эрван, — Тьерри Фарабо вычислили, и обнаружилось, что он сам из Майомбе. Возможно ли, что он был как-то связан с вашими семьями?

— Нет. Это разные поколения.

— А его родители?

— Ни разу не слышала, чтобы кто-то о них говорил. Мотивы, которыми руководствовался Фарабо, исходили из другого мира.

Фила придерживалась официальной версии: инженер, инициированный фетишистами Центрального Конго, белый нганга[23], которого свели с ума его собственные верования… бесполезно настаивать.

— Вернемся к Грегуару, — предложил он. — Еще одна деталь, которая не укладывается у меня в голове: если Магда умерла, у него не осталось причин так часто приходить к вам.

— Я же сказала: Грегуар любил «Саламандр». — Она махнула в сторону сада. — Там, в глубине, было бунгало, где девушки продолжали играть. Он сидел на репетициях. Утверждал, что он нас охраняет.

Эрван наконец понял, что двигало Морваном:

— Именно в этот период он сблизился с Мэгги?

Еще одна чисто женская улыбка. Поблекшие губы почти сливались с бледной кожей. Ее лицо словно расплывалось за солнцезащитными очками, как привидение.

— Она была самой красивой… Они сразу друг другу понравились…

Эрван вместе с братом и сестрой вырос в семейном аду. Он был не готов — ну просто-таки совсем не готов — выслушивать историю о какой бы то ни было идиллии между его родителями.

— А вы не знаете, — перебил он, — ваши сестра и остальные… — он заколебался, по привычке осторожничая, — принимали наркотики?

Фила искренне расхохоталась, заметив деликатность полицейского.

— Они были под кайфом с утра до вечера. Это было частью игры.

— Какие наркотики?

— Марихуана, конечно, а еще таблетки и что-то вроде марок, которые они клали на язык…

Амфетамины, кислота: арсенал того времени.

— Вы знаете, где они их брали?

Фила покачала головой. Эрван подчеркнул последние слова, которые записал. В голове вертелась одна мысль: почему в городе, охваченном ужасом перед серийным убийцей и где шла гражданская война, эти девушки продолжали выходить из дому?

А теперь главный вопрос:

— Вы помните Катрин Фонтана?

— Катрин… ее все терпеть не могли.

Ответ заставил его подскочить. В лучшем случае он ожидал смутного воспоминания. В худшем — вообще никакой реакции. Катрин, француженка и медсестра, не соответствовала профилю «Саламандр».

— Почему?

— Потому что она увела Грегуара у Мэгги.

Вторая сенсация. Грегуар не только знал Кати, но и спал с ней! Отец ни слова про это не сказал — ничего удивительного…

— Что вы можете о ней сказать?

— Ничего особенного. Я знаю только то, что другие рассказывали. Она подцепила Грегуара в канун Нового года, в «Лучезарном Городе». «Саламандры» твердили, что она была последней стервой, каких только земля носила…

Фила говорила тонким, писклявым голоском, не переставая глубоко затягиваться. Ни тени эмоций на горизонте: ни чувств, ни сочувствия.

— А о ее убийстве вы что-нибудь помните?

— Ничего. Еще одно имя в списке, и все. Но обычной печали не было… Девушки говорили, что эта потаскуха получила по заслугам и никто о ней не заплачет. И прочее в таком духе.

— Мэгги верховодила в группе?

— Нет. Как ни странно, смерть Кати совершенно ее сразила. Она даже уехала в Кисангани. Она больше и слышать не хотела о Лонтано.

— А Грегуар?

— Его тоже больше не видели. Он день и ночь вел расследование, но безрезультатно. Жертвы множились, а у него не было никаких зацепок. Родители говорили, что ничего у него не выйдет. Все думали, что Человек-гвоздь — это неуловимый демон. Проклятие Лонтано.

Эрван по-прежнему все записывал — дословно то, что говорила Фила, — но больше ничего не анализировал.

— Мартина Дюваль, четвертая жертва, тоже была француженкой. Вы ее знали?

— Да. Она была из той же компании.

— Анн-Мари Ньювеланд?

— Аналогично. Обе сидели на репетициях, они были фанатками.

— Значит, Катрин Фонтана стала первой жертвой, которая не была членом клуба?

— Все решили, что Человек-гвоздь хотел бросить вызов Морвану. Ведь всем было известно, что они вместе.

— А никто не предположил, что действовать мог другой убийца? Воспользоваться серией смертей, чтобы прикрыть собственное преступление?

Фила смотрела на него сквозь дымчатые стекла. Впервые ее брови приподнялись: как можно выдумать такую чушь? Ему тоже стало не по себе: а вдруг он ошибается? Все эти выкладки с подсчетом дней и расписаний сорок лет спустя — достаточно ли их, чтобы подкрепить те закрученные сценарии, которые роились у него в голове?

— А следующие жертвы? — заговорил он, заглушая собственные сомнения. — Вы их помните?

Она щелчком отбросила окурок, целясь в лужу. Близость озера превращала лужайку в одну сплошную губку.

— Человек-гвоздь расширял свои охотничьи угодья, вот и все. Он метил не только в «Саламандр». После Катрин он напал на мать семейства прямо у нее на вилле. Он воткнул в ее тело десятки гвоздей, а ее ребенок плакал буквально в нескольких метрах.

Эрван читал об этих фактах в отчете о процессе. Нет смысла расспрашивать дальше. Ни упоминать о последней жертве: двадцатилетней монахине.

— А его арест?

— Мы праздновали несколько дней и ночей. Город был освобожден. Грегуар стал нашим героем! Если бы он захотел стать мэром Лонтано, его бы избрали в ту же минуту.

— А Мэгги?

— Она так и не вернулась. Грегуар присоединился к ней в Кисангани. Она забеременела и…

Фила замолчала. Крики птиц и шелест травы вдруг стали на порядок громче. Она только что осознала, что ребенок, которого ждала Мэгги, и есть Эрван.

Он поднялся, чтобы предотвратить любые вопросы. Продолжение истории он знал — им было его собственное детство. В голове у него шумело: избыток жары, избыток слов, избыток неожиданной информации. Он больше не способен был воспринимать что бы то ни было.

— Вы не сохранили вырезки из тогдашних газет? — спросил он на всякий случай, чтобы закончить.

— Нет. Это не лучшие воспоминания.

— Я искал следы ваших семей в Лубумбаши, но ничего не нашел. Вы потом покинули Лонтано?

— Это Лонтано нас покинул. В восьмидесятые годы рудники истощились. А еще чуть позже начались грабежи. Солдаты Мобуту, которым давным-давно не платили, решили перейти на самообеспечение — непосредственно из источника. Последние белые сбежали. Некоторые отправились в другие места в Африке, другие вернулись в Бельгию.

— А вы остались.

— Это моя страна. Я здесь училась, здесь делала карьеру.

— В какой области?

— В Катанге только одна область: рудники. Промышленное проектирование, механика горных пород, способы извлечения. Я устроилась в Колвези, потом здесь, у «пожирателей меди»…

И последний вопрос, на дорожку:

— Вы не вышли замуж? У вас нет детей?

— Я бы скорее сдохла. У новых поколений здесь нет будущего.

— Для белых или для черных?

— Ни для кого.

18

Когда они оказались над Кабве, уже наступила ночь.

Самолет — «Сессна-182», годный разве что в утиль, — выключил габаритные огни. В кабине было только два кресла — Эрван сидел сзади, прямо на полу. Из машины вытащили все, что можно, — разумеется, чтобы перевозить максимум руды, но сейчас пространство было пустым. Что же вез Сальво? Или все наоборот? Он летел за грузом? С собой он взял только несколько перехваченных паковочными ремнями чемоданов, которые казались картонными.

— Ни у армии, ни у повстанцев из Руанды ракет «земля — воздух» нет, — прокричал Желтая Майка, обернувшись, — но осторожность не помешает! Говорят, тутси получили оружие…

Самолет спикировал в темноту. Это было настолько нереально, что Эрван не испугался. Скорее возникло чувство, что он движется в параллельном измерении. Внезапно в иллюминаторе он различил две световые дорожки, дрожащие в ночи. Это напоминало не посадочную полосу, а остатки цивилизации на пожарище.

На высоте пятидесяти метров «сессна» снова зажгла огни. Против всех ожиданий посадка прошла без проблем. Благодаря скорости ухабы почти не чувствовались, а пилоту удалось более-менее удержаться на прямой. Эрван представления не имел, где они очутились. Единственным его ориентиром были часы: чуть больше восемнадцати.

— Добро пожаловать в Кабве, босс.

Он ни на что не надеялся, и именно это ничто поджидало его снаружи. Различить можно было только консервные банки с горящим бензином, которые размечали зону посадки. Запах горючего, смешанный с идущими от земли испарениями, забивал ноздри. Растворившиеся в темноте чернокожие наблюдали за ними, поблескивая белками глаз.

— Мы… заночуем здесь? — забеспокоился Эрван.

— Нет, в машине, которая повезет нас в Анкоро. Если двинемся прямо сейчас, будем там завтра в середине дня. Вовремя, чтобы перехватить баржи.

— В котором часу?

— Ну ты и спросил, скажи спасибо, если сами баржи там будут! — Сальво перешел на деловой тон. — С тебя тысяча евро, босс.

— За несколько километров?

— Можешь пойти пешком.

Эрван расстегнул пояс.

— А где машина?

— В конце полосы, — ответил чернокожий, пряча деньги. — Не бойся.

«Сессна» уже взлетала. По мере того как удалялся шум мотора, потрескивание и попискивание в ночи, казалось, приблизились. Сальво оставалось только перерезать ему горло и забрать наличность. Инстинктивно Эрван запустил руку в сумку, нащупал свой «глок» и засунул его за пояс на спине.

Они шагали по коридору из сплетенных ветвей. Баньямуленге шел впереди с фонарем, освещавшим путь, и с одним из чемоданов под мышкой, Эрван за ним, а оборванные привидения тащили остальной багаж, замыкая процессию.

Вскоре в луче фонаря появилась заляпанная грязью белая «тойота». Вокруг ни одного дома и ни малейших признаков жизни. Только водитель в шортах, который поджидал их, покуривая сигарету. Истинное чудо, за которое не жаль и тысячи евро.

— Последняя проверка, и трогаемся.

Эрван присел на пень, опасаясь нападения таящегося там паука или змеи, но вместо этого на него навалилась усталость. Он отупел от дневной жары, тряски во время полета, небытия, которое окружало его сейчас. Все, что у него оставалось к сегодняшнему вечеру, — тающие на глазах сбережения, совершенно неясное будущее и ком страха в животе, грозящий обернуться поносом.

И все же кое-что он заполучил: информацию от Филы де Момпер. Он попытался было систематизировать ее, чтобы построить новую теорию. Нет, слишком рано. А вот звоночек отцу не помешает. Он порылся в сумке и достал «Иридиум». После нескольких безуспешных попыток послышался гудок. Через несколько секунд — соединение.

— Это я, — торжествующе сообщил он. — Я недалеко от Кабве.

Падре восхищенно присвистнул, но не задал ни одного вопроса — способ не хуже другого выразить уважение к усилиям сынка. Было нечто сюрреалистическое в том, что их голоса неслись через ночь, из одного уголка джунглей в другой.

— Тебе привет от Филы де Момпер, — перешел в наступление Эрван.

Морван не выказал ни малейшего удивления: в глубине души он прекрасно понимал, что именно мог обнаружить сын и с кем он мог говорить.

— Она в порядке?

— Мне она показалась… поизносившейся.

— Африка, дружок! Что она рассказала?

— Она много говорила о «Саламандрах».

— Целая эпоха!

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Я говорил, но ты не обратил внимания. И был прав: никакого значения для твоего расследования это не имеет.

— А твоя связь с Катрин Фонтана?

Вздох, похожий на всхрап:

— Не хочется ворошить это, сын. Фарабо убил ее, чтобы показать мне, кто здесь хозяин. — Грегуар неслышно выругался. — Это я, из-за простого романчика, привлек к ней его внимание.

Эрван решил на время разговора допустить виновность Фарабо в этом убийстве.

— Почему ты не рассказал мне все это в первый же раз?

— Чтобы не путать тебя. Такие детали ничего не добавили бы к профилю парижского убийцы.

— Это мне судить.

— Была и другая причина, — добавил Старик чуть тише. — Когда Фарабо убил Кати, я был совершенно раздавлен. Нынешней осенью новый Человек-гвоздь попытался сделать то же самое через Анн Симони. Я молчал из суеверия, чтобы не войти в тот же штопор, который уже проходил…

Несмотря на расстояние и помехи, Эрван различил нотки искренности в голосе отца, — неужели он с самого начала ошибался в нем?

— Расскажи мне о ней.

— Она приехала в Лонтано в конце семидесятого. Я встретил ее в канун Нового года. В «Лучезарном Городе», отеле, который…

— Я уже в курсе.

— Она работала в диспансере, открытом для черных, а в то время это было истинно христианским поступком. Что я еще могу сказать? Наши отношения не успели зайти слишком далеко…

— Достаточно, чтобы ты бросил Мэгги.

— Достаточно, да.

Теперь Эрван различал в рубке отдаленные крики и рыканье — словно эхо тех, что окружали его самого. Бивак Грегуара стоил его собственного.

— «Саламандры» ее терпеть не могли.

— Мэгги была у них заводилой: они встали на ее сторону. Считали, что Кати — вертихвостка, от которой все беды. Чушь! Просто женщина скромного происхождения, тихая и преданная. Ревностная католичка, немного наивная. Прямая противоположность этим папиным дочкам, которые всегда меня бесили…

— А мне, наоборот, говорили, что это ты к ним клеился.

— Я их защищал. Ну пытался… В те времена я совсем не походил на того Морвана, которого ты знаешь. Я сам был кем-то вроде хиппи. Левак с длинными волосами и твердыми убеждениями относительно всего на свете.

Действительно, трудно себе представить. Даже молодым, маоистом и битником, Морван в душе уже был копом, втершимся в доверие пронырой.

— Я выяснил, что все «Саламандры» были дочерьми Белых Строителей.

— Вот новость. Ну и что?

Пришло время высказать новое подозрение.

— Возможно, у Фарабо был другой мотив.

— Что ты несешь?

— Белые Строители были из Нижнего Конго, как и он. Возможно, там он с ними и познакомился.

— Даты не сходятся. Он еще не родился, когда эти семьи обосновались в Лонтано.

— Может, это касается его родителей? Или колдовства?

— Ты просто бредишь. Говнюк выбрал «Саламандр», потому что они были самыми видными девушками в Лонтано. Превращая их в фетиши, он получал больше могущества… вот и все. Ты понапрасну тратишь и мое время, и мои деньги. Знаешь, сколько стоит такой разговор?

Эрван не стал отвлекаться:

— Фила сказала, что они часто баловались наркотой.

— И что?

— Она говорила о кислоте, об ЛСД. Где они его брали?

— Дилеров хватало. Лонтано был современным городом. К чему ты клонишь?

— Может, они рисковали, чтобы купить дозу…

За его спиной хлопнула дверца. Эрван обернулся. Сумки были в багажнике, шофер за рулем, Сальво на пассажирском месте. Не хватало только его самого. Его зазнобило. Может, он уже подхватил какую-нибудь болячку в этом климате, пропитанном влагой, как губка.

— Уверен, что этот след ты отработал.

— Они ходили за наркотой по вечерам, — признал отец после короткого молчания. — На другой берег реки. На самом деле так он их и подловил. Доволен? Ну и что тебе это дает на данном этапе?

— Я думаю…

— Да что тут думать, в конце-то концов? — взорвался Морван. — Я опросил всех торговцев того времени, я следил за всеми передвижениями девушек в черных гетто, я ночами сидел в засаде на пароме — и ничего. Мне так и не удалось застать его врасплох. На сегодняшний день Фарабо мертв. Второй Человек-гвоздь тоже. Почему ты хочешь переписать историю, мать твою? Чтобы извалять меня в дерьме сорок лет спустя?

Эрван не знал, что ответить. Отец с досадой заключил:

— Не используй спутниковый телефон для подобной хрени. Я тебе его дал на случай нужды, а не чтобы выносить мне мозг каждый вечер.

19

«Пенасар» — индонезийский ресторан в Восьмом округе, просторный и неярко освещенный. Свечи, скрытая подсветка, предметы из бронзы и меди, отбрасывающие редкие отблески на столы и лица. Вдоль стен куклы ваянг за полотняными ширмами, на которых вырисовываются их потрясающе элегантные тени. Для женщин преимущество в том, что светотень весьма снисходительна к морщинам и прочим несовершенствам. Для мужчин — в предвкушении победы: они уже в постели — или почти.

Гаэль выбрала это место из других соображений: столы, далеко отстоящие друг от друга, надежно обеспечивали интимность встречи. Она не желала никаких докучных свидетелей их первого свидания. Как ни странно, ей было вполне комфортно. Кац же, напротив, чувствовал себя не в своей тарелке. Она наслаждалась этим зрелищем — целый год она вынуждена была терпеть его превосходство. Теперь она слегка отыгралась.

— Вы хорошо знаете Индонезию? — неловко спросил он.

Такого рода времяпрепровождение для него было явно непривычным. А какого, собственно, рода? Зачем он ее пригласил? Решил приударить? Проводил новый эксперимент — психоанализ за столом?

Она обмакнула шпажку с курятиной в соус сате, откусила и повела плечом:

— Как все: я была на Бали.

Кац улыбнулся и тоже взял шпажку.

— Наверно, у нас с вами разные «все».

— Только не говорите мне, что ваши друзья ездят с палатками в Палава-ле-Фло[24].

— Вы будете удивлены. Хотя у меня практика в Шестнадцатом округе и довольно состоятельные пациенты, сам я довольно… скромного происхождения.

Ну вот, теперь ей придется выслушать биографию в духе Золя. Не важно. Как бы ни прошел вечер, видеть своего психоаналитика в таком положении было истинным наслаждением.

— А ваша жена, дети? Где они сегодня вечером?

— Ну… — Со смущенным видом он рефлекторно промокнул губы салфеткой. — Они дома.

— Ваша жена знает, что вы ужинаете со мной?

— Но… конечно.

— И ни замечаний, ни скандала?

У него вырвался короткий смешок.

— В нашей семье такое не принято.

Она спросила себя, что он имел в виду, но предпочла продолжить викторину:

— Сколько лет вашим детям?

— Старшему, Хуго, одиннадцать. Его брату, Ноа, восемь.

Подошли принять заказ. Гаэль решила за обоих, выбрав множество блюд на двоих.

— Должна вас предупредить, — продолжила она наигранно строго, — этим вечером предметом разговора будете вы.

— Почему?

— Потому что про меня вы уже все знаете.

Она подметила его нервное движение: он все время потирал ладони, словно пытаясь их согреть, отчего возникал звук, похожий на шорох сухих листьев и напоминающий Морвана с его змеиной кожей. Неприятно, и даже очень.

— Кац — откуда такая фамилия?

— Она еврейская, если вопрос был об этом.

— Вопрос был совсем не об этом!

— Сама фамилия немецкого происхождения, — успокоительно улыбнулся он снова. — Мой отец собирал машины в Восточном Берлине в шестидесятых годах. Потом перешел к «врагу», на французскую фирму, уж не помню названия, прежде чем эмигрировать во Францию.

— Вы родились во Франции?

— Почти: в Эльзасе. И там жил до института.

— Почему вы выбрали эту профессию?

Вопрос вырвался сам собой — она поклялась себе его не задавать: слишком банально. Профессия психоаналитика, как и профессия копа или проститутки, интригует. Как дочь префекта, занимающаяся эскорт-услугами в свободное время, она могла придумать что-то поинтереснее.

— Могу дать простой ответ… Для меня это лучшая профессия в мире.

— И как вы ее для себя определяете?

Он уперся локтями в стол — в отсветах свечей его костистое лицо казалось измученным.

— Я механик. Я чиню и привожу в рабочее состояние мужчин и женщин. Я прочищаю их души и даю положительную энергию. Я поддерживаю любовь против смерти.

— Вы идеалист.

— Думаете, я уже перерос возраст подобных представлений?

— Я не знаю вашего возраста.

— Сорок шесть лет.

Принесли заказ. Первый урожай ответов был чистосердечным и скорее удовлетворительным. Дав пояснения по каждому блюду (она изображала знатока, хотя была здесь всего второй раз), она приступила к дальнейшим расспросам, по-прежнему с долей агрессивности:

— И вас не утомляет целыми днями выслушивать причитания и фантазии?

— А вас послушать, так я просто мусоропровод.

— Отчасти, разве нет?

— Я не слушатель, я только ключ. Мои пациенты разговаривают сами с собой.

— Вы продержались четверть часа.

— Прежде чем что?

— Прежде чем стали вешать мне на уши вашу психодрянь.

Он поднял свой стакан — вернее, чашку: они заказали чай с пряностями.

— Вы несправедливы: допрос ведете вы.

Она повторила его жест и отпила глоток.

— Верно, но вы же меня знаете, да? Когда я не цинична, я враждебна. Когда я ни то и ни другое, я плачу. Лучше скажите мне, зачем вы пригласили меня на ужин?

Еще один вопрос, который ей стоило держать при себе.

— Скажем так: я хочу быть вашим другом.

— Какое разочарование… — жеманно протянула она.

— Вы не правы: это, скорее, доказательство того, что у меня большие надежды.

Она не стала настаивать из страха получить в ответ избитое рассуждение о дружбе, которая выше любви. Предпочла вернуться к прагматическим вопросам — о его буднях, о работе. Но тут ей много не перепало. Он не преподавал в институте, не числился в штате какой-нибудь психиатрической больницы: ничего блистательного или особенного. Он говорил о своем кабинете как о мелкой лавочке.

И однако, она не уставала разглядывать его лицо — во время сеансов голос Каца ассоциировался с пустотой или с трещинами на потолке. Теперь она могла наблюдать существо из плоти и крови, правда в основном из костей.

С некоторым запозданием она заметила, что говорит без умолку, кстати и некстати. Ей казалось, что она выпила, но нет — так действовало возбуждение. Голова у нее кружилась, как молитвенный барабан.

Внезапно психоаналитик жестом попросил ее остановиться. Его глаза были устремлены на тарелку Гаэль: та к ней не прикоснулась. По сути, она тоже проходила тест. Десять лет анорексии, и все, что Кац знал об этой проблеме, она сама ему и рассказала.

— Это не то, что вы думаете, — бросила она, погружая ложку в свой наси-горенг[25]. — Я все говорю и говорю и забываю есть.

— Тогда давайте говорить буду я. Я хочу, чтобы вы поняли: то, что я предлагаю, куда более ценно, чем сексуальная связь.

Она поднесла ложку ко рту — изумительно.

— Так мужчины говорят дурнушкам.

— Гаэль, я вас знаю до глубины. Этот образ отца, который вы ненавидите…

— Это не образ, а реальность. Сволочь, которая…

— Вам присущ только один тип общения с мужчинами — борьба, а в качестве оружия вы используете свое тело. Вы сотворили из этого свой крестовый поход, свой невроз…

— Мне оплатить консультацию?

— Выслушайте меня. Сегодня я предлагаю вам другой тип поддержки, защиты. Я могу помочь вам разрушить ту ассоциацию, которая является основой вашей личности: мужчина-враг. — Он улыбнулся. — Я хотел бы стать, скажем так, первым помилованным…

Она отпила глоток чая — он остыл.

— Мне больше нравилось, когда мы говорили о вас, — напряглась она.

— Мы говорим о нас. Я не должен больше быть для вас ни психиатром, ни мужчиной, как все прочие, то есть сексуальной добычей. Я просто буду вашим другом.

Она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она не понимала намерений Каца, но его доброжелательность была ей отвратительна. Из всех чувств, которые она могла вызывать, худшим была жалость.

— Извините меня.

Она кинулась в туалет, чтобы выплакаться. Черт, черт и черт… За кого он себя принимает? Целый год он доводил ее до исступления своим молчанием, а теперь заговорил как священник.

Когда она добралась до зеркала над раковиной, то уже взяла себя в руки. В золотисто-коричневом окружении — все те же балийские мотивы — она оглядела себя: маленькая, опустошенная, в ярости. Не ужин, а отстой, сказала она себе. Полный провал. И нечего из штанов выпрыгивать. Она забыла сумочку: поправить макияж не удастся. Немного холодной воды на лоб, похлопаем себя по щекам — и вперед… Поднимаясь по лестнице, она успела передумать. Нужно дать ему еще один шанс. Впервые мужчина протягивал ей руку, а не что-то другое.

Она прошла через зал, как если бы выходила на сцену, разглаживая ладонями свое маленькое черное платье. И застыла в нескольких метрах от стола, ошеломленная. Скрытый в тени, Эрик Кац незаметно под столом шарил в ее сумочке.

Пока она собиралась с духом, чтобы снова двинуться вперед, он заметил ее и заулыбался. Сумочка вернулась на место, на свободный стул. Она могла бы подумать, что ей примерещилось, но нет. Что он искал? Какова была настоящая цель этого ужина?

К моменту, когда она снова устроилась за столом, к ней вернулось ее обычное мировосприятие — то есть ярость и презрение. Она по-прежнему улыбалась, и даже еще простодушнее: эта роль давалась ей лучше всего. Кац разговаривал с ней, и она отвечала — с юмором и живостью. Действовала она на автопилоте: ничто из того, что происходило за столом, ее больше не интересовало.

Заледенев до костей, Гаэль приняла решение: она заставит его дойти до конца в своих желаниях и вырвет его тайну.

Этот человек что-то искал — и она узнает, что именно.

20

«Turned a Whiter Shade of Pale…»[26]

Лонтано, 1970 год. В парадном зале «Лучезарного Города» эхом отдавались аккорды «Procol Harum», в то время как снаружи в тишине сочился слезами лес.

Морван помнил и гармоничное продолжение отрывка (знаменитый «Канон» Пахельбеля[27]), и шероховатый тембр органа Хаммонда[28]. Голос любви — но и голос смерти. На танцевальной площадке в такт передвигались пары, но каждый пребывал в одиночестве, унесенный этим дыханием церкви, пульсирующим в ритме зеркального шара.

Мэгги, в мини-шортах, шептала ему на ухо, что даже в такую жару она вынуждена надевать колготки из-за комаров, а эти твари умудряются пробраться даже сквозь них… ее раскаленный смех, хриплый голос. Он чуть отстранялся, чтобы полюбоваться на ее веснушки, напоминавшие витаминный порошок, который давали ему в сиротском приюте, — одно из немногих приятных воспоминаний его детства.

А теперь этот порошок рядом, прямо у его губ. Его витамин навсегда…

За шепотом Мэгги он различал слова песни: женщина с призрачным лицом, улетающий потолок, мельник, рассказывающий свою историю, и человек, витающий среди игральных карт… Слова нанизывались, и Морван думал о собственной судьбе: в некотором смысле песня рассказывала о его жизни — жизни человека, которого преследовала бледная женщина, одно из тех созданий, что населяют поэзию Верлена. Что предсказывала ему музыка? Что ему никогда не уйти от проклятия и бледная женщина всегда отыщет его.

И действительно, в тот вечер она появилась на пороге танцевального зала. Ее силуэт выделялся на фоне яркого света. Она стояла спиной к неоновым огням вестибюля, у края танцевальной дорожки. Морван перестал дышать. Настоящее застыло. Смех Мэгги больше не существовал, унесенный в небытие уже несущественного прошлого.

Его единственное настоящее стояло там, в нескольких метрах.

Мэгги проследила за взглядом Морвана и тоже увидела вновь прибывшую. У нее вдруг сделался удивленный и растерянный взгляд — взгляд уже проигравшей. Нападение состоялось, пусть и без ее ведома, давным-давно или секунду назад, но битва завершилась, пока орган продолжал наигрывать свой реквием «A Whiter Shade of Pale».

Морван выпустил Мэгги и повернулся к вошедшей. Маленькая и на удивление худая девушка. Ромбовидное лицо, четко очерченные челюсти, смыкающиеся вокруг полных губ. Мягкость обволакивала это лепное лицо, как лицо камеи. В Лонтано у большинства были длинные прямые волосы — Кати Фонтана носила короткую стрижку. Все «Саламандры» были рыжими или блондинками — у нее были темные волосы.

— Ты ее знаешь? — спросила Мэгги, стараясь оставаться веселой.

Морван с трудом сглотнул и оставил ее, пробормотав:

— Всю жизнь…

* * *

Полог палатки внезапно откинулся.

— Босс, тебе лучше подойти.

Морван приподнялся на матрасе — он закрылся в своей палатке, чтобы никто не мешал сражаться с демонами, разбуженными его сыном.

— Что случилось?

— Иди.

Он обнаружил испуганных солдат и носильщиков, сгрудившихся вокруг костра.

— Они услышали шум, дядюшка.

— Какого рода?

— Ну, шум.

Морван прислушался. Ничего особенного. Вряд ли это животное — война распугала всех крупных хищников. Скорее уж парни из милиции. «Говнюки тебя поджидают…» — шутил Жако. Теперь, после того как Морван пристрелил мальчишку, всем была понятна его позиция.

— Что делать, босс?

— Спать идти. Сегодня ночью они ничего не сделают.

— Ты уверен, босс? Ведь…

— Спите. Завтра посмотрим.

Сноп исчез. Учитывая район, Морван склонялся скорей к мау-мау, традиционным воякам в Конго. А нет никого суеверней этих ублюдков. Они в жизни не решатся на ночное нападение — ночь была царством духов.

Он не стал сразу возвращаться в свою палатку-купол; долгие минуты он впитывал темноту, ловя ее пронзительное дыхание. Он уже забыл об опасности — жалкой лепте, которую приходится платить тем, кто хочет действительно проникнуть в плоть Африки. Нет, он снова думал о единственной угрозе, которая внушала ему страх: о том, что мог обнаружить его сын Эрван. Доберется ли он до «Лучезарного Города» и кошмара, который начался в ту давнюю ночь?

21

На исходе двух часов пути они потеряли колесо. Искали его, нашли, прикрутили и уже после полуночи тронулись дальше. Позже ствол дерева задержал их еще на час, потом внедорожник завяз. Эрван помог подводить под колеса металлические щиты, пока ливень барабанил по их спинам. Оставшееся время он пытался уснуть на заднем сиденье — безрезультатно: слишком много ухабов, толчков и пота. В конце концов, лучше уж оставаться с открытыми глазами, чтобы ничего не пропустить из этого фантасмагорического путешествия.

А сейчас вставало солнце, свежий ветер гулял по кабине, и Сальво только что объявил ему, что они проехали едва ли половину расстояния.

— Остановимся в Муюмбе, чтобы заправиться! — объявил он.

— Разве мы не собирались заправиться в Анкоро?

— Лишняя предосторожность не помешает.

Эрван уловил смысл сообщения:

— Сколько еще часов до Анкоро?

— Минимум день.

Ага, вот оно. То самое болото, о котором так часто говорил отец. Ни времени, ни дороги, ни ориентиров. События принимаешь по мере их поступления, а главное — правильно понимать смысл передвижений: это Африка по тебе катит, а не ты по ней.

— А баржи?

Сальво беспечно махнул рукой, давая понять, что, в сущности, с равными шансами баржи могут оказаться там как сегодня, так и завтра.

Эрван открыл окошко и залюбовался пейзажем в утреннем свете. Бесконечная равнина, долины, залитые солнечной взвесью, деревья, верхушки которых терялись в тумане… Каждая деталь, казалось, восходила к незапамятным временам. Зелень рисовых полей, алый цвет плавки, желтизна тычинок; эти цвета зародились здесь.

Он подумал о людях, которые покорили — и эксплуатировали — эту землю. Подумал об итальянцах, которые воткнули в землю указатель с надписью «далеко»[29], и о бельгийцах, последовавших за ними и открывших богатства недр.

— Ты знаешь историю Белых Строителей?

— Босс, — бросил Сальво, словно говорил о чем-то очевидном, — я окончил факультет психологии.

Эрван не видел связи, но ждал продолжения.

— Все началось с Леопольда, короля Бельгии, — зычно пояснил тот. — Он послал своих парней, крутых парней, чтобы эксплуатировать африканские земли, добывать слоновую кость, рубить деревья, строить первые железные дороги и, конечно же, обуздать чернокожих… Вначале бедные белые жили как животные. У них не было ни домов, дядюшка, ни чего пожрать, да вообще ничего. Пришлось им обкуривать термитники, чтобы выжить оттуда козявок и поселиться на их месте.

Из-за дорожной тряски, рычания мотора и зубодробительного акцента Сальво Эрван решил, что явно недопонял.

— Они жили под землей?

Сальво весело хлопнул в ладоши — одновременно он не прекращал пинать и шлепать водителя, чтобы не дать тому заснуть — а иногда чтобы разбудить.

— Босс, соборы-термитники — это такие конструкции высотой в несколько метров, под открытым небом! И разбить их невозможно. Когда строят дороги, приходится их огибать — такие они крепкие. А белые в них жили и рыли скалы голыми руками, чтобы добыть руду…

У Эрвана были серьезные сомнения в правдивости этих фактов.

— А семьи Лонтано и есть те самые первопроходцы?

— Они-то и построили железную дорогу в Нижнем Конго! Они бросали тела мертвых рабочих в чаны, где плавились рельсы, а еще убивали колдунов, которые не хотели, чтобы там шла дорога…

Опять легенды, но Эрван хорошо представлял себе тех белых в погоне за богатством и властью. Дикарями были они. Кровь его матери. Его собственная кровь. Они ни разу не встречались ни с кем из семьи Мэгги. Морван утверждал, что все они умерли в Африке. А на самом деле?

— После войны четырнадцатого года, — продолжал Сальво, — Европу отстроили благодаря Конго, его олову, цинку, меди…

Отец Альбер рассказывал, что Белые Строители обосновались в Катанге в шестидесятых годах.

— А ты знаешь, почему эти семьи переехали сюда? У них что, дела не заладились на западе?

— Чего-то тама случилось, — ответил Сальво загробным голосом. — Их выгнали из Майомбе. Колдовские дела… В Майомбе колдун силен, очень силен. Прррравда силен! Тех белых пррррокляли!

Эти слухи, конечно же, играли роль символа: произошло какое-то событие, преступление или политическая ошибка, переиначенные африканскими дебрями и суевериями. Короче, те семьи были изгнаны с западного побережья.

— В Катанге никто их не хотел, — вел свою историю баньямуленге. — Бельгийцы, которые там уже жили, имели свой кусок пирога в Колвези и делиться не собирались. Вот Строителям и пришлось двинуться на север, на совсем дикие земли. И жить в термитниках, шеф, и копать красную землю своими белыми руками… В Конго пришла независимость, и все передрались. А они копали, всё копали и копали… Под пальцами у них был кобальт, марганец, золото! И тогда Мобуту пришлось их слушать… Может, они и стали париями, но в своем деле они были лучшими.

Эрван подумал о Человеке-гвозде, ребенке, забытом в Нижнем Конго. В сущности, не так уж много лет разделяло его рождение и миграцию прóклятых королей…

* * *

— Босс, мы подъезжаем к Муюмбе.

Сквозь заляпанное грязью ветровое стекло Эрван разглядел веревку, натянутую между двумя бочками с мазутом, и двух неряшливых солдат, охранявших ее. На краю дороги под зонтиками рядом с ящиками или лоханями сидели женщины.

Сальво обернулся и протянул руку. Ночью они уже проехали множество заграждений такого типа. Всякий раз предъявить разрешения, а главное — несколько банкнот. Эрван расстегнул пояс и дал ему пачку.

— Сам не подходи. Я разберусь. — Желтая Майка быстро перекрестился и поцеловал свою Библию. — Господь хранитель наш.

По мере продвижения к северу Сальво все больше нервничал. Он остановил внедорожник в сотне метров от пропускного пункта. Пока он шел к солдатам с папкой под мышкой на манер страхового агента, Эрван решил воспользоваться случаем размять ноги.

Когда сходишь с корабля, тело продолжает чувствовать качку. А его ноги продолжали ощущать ухабы, рытвины и лужи. Неверным шагом он двинулся к зонтикам — его мучил дикий голод.

Если он собирался позавтракать, придется заехать в другой раз. Здесь продавали бензин в бутылях по семьсот пятьдесят граммов, душевые шапочки, украденные в каком-то отеле, гусениц в лоханях. Другие предметы имели еще более загадочную природу: непонятные тюбики, бурые жидкости в пластиковых прозрачных мешках, маленькие грязные канистры…

Сальво возник у него за спиной с широкой улыбкой на лице: досмотр завершился благополучно.

— Ты приболел, босс?

— С чего ты взял?

— С того, что это аптека.

Эрван еще раз обозрел бесформенные изгвазданные сосуды:

— Это лекарства?

— Зубная паста — это для геморроя. Глина — для кариеса, — принялся объяснять чернокожий докторским тоном. — Для ожогов часто используют яйца гусениц. Надо же как-то лечиться!

— А это? — спросил француз, указывая на маленькие квадратики, завернутые в фольгу.

— Косметика.

— Какая?

— Бульонные кубики. Женщины используют их как суппозитории, чтобы ягодицы были толще!

22

Муюмба оказалась занесенной песком деревней между холмами. Все там было красным: латерит, кирпич-сырец, ржавые кровли. Эрван подумал о хирургах, носящих зеленые халаты; чтобы дать отдохнуть глазам, измученным видом крови, — жителям Муюмбы тоже стоило бы одеваться в зеленое.

Водитель съехал с главной дороги и начал плутать по улочкам, больше похожим на лабиринт. Все казалось построенным наспех и ненадолго. Вот откроют месторождение где-нибудь еще, и все отсюда сбегут.

— Солдаты на пропускном пункте, — спросил Эрван, — это регулярная армия?

— Более или менее.

— Как это — более или менее?

— На них армейская форма, но это ничего не значит. Каждая группировка сражается сама за себя. Они захватили кусок земли и используют его: рудники, урожаи… Кабила далеко, а жить надо.

Они по-прежнему двигались в красном лабиринте стен. Эрван не понимал, зачем им понадобилось лезть в это гетто.

— Куда мы сейчас едем?

— Вопрос в другом: у тебя еще деньги остались?

— Ты начинаешь действовать мне на нервы, Сальво. Я больше не буду раскошеливаться, чтобы переехать через кусок веревки.

— А чтобы встретиться со свидетелем?

Эрван не успел ответить. Сальво повернулся и пристроил локоть между двумя сиденьями.

— У меня есть тетя, которая долгое время жила в Лонтано. Она работала на богатую семью, уж не помню, на которую именно. Сейчас она живет в Муюмбе. Вот я и сказал себе: можно к ней заехать…

Эрван расстегнул пояс — еще будет время перейти к другим способам, вроде физической угрозы или пистолета. Сальво убрал в карман сто долларов и дал шоферу новые указания.

Еще несколько лихих поворотов, и они оказались в глинобитном дворике. Единая постройка в форме буквы «П» замыкала пространство. На крыше бак для дождевой воды. Песок, казалось, лижет стены и заполняет углы. Сидящие на земле закутанные в покрывала женщины застыли в неподвижности самой смерти.

Баньямуленге направился к порогу, отгороженному занавеской. Жара накапливалась в патио, как в глубине духовки. Надпись, сделанная кисточкой на картонке, гласила: ЦЕНТР ПОМОЩИ ЖЕНЩИНАМ.

Сальво обернулся, внезапно сделавшись очень серьезным:

— Моя тетя, босс, ее зовут Муна. Ее здесь очень уважают. Она помогает изнасилованным женщинам, которые пришли с севера. Так что будь повежливей, ладно?

— Ну конечно, я…

— Эти женщины, они облучены, понимаешь?

Сальво почти шептал, в то время как вокруг них завывал ветер, вздымая алые волны.

— Облучены чем?

— Стыдом, страданием, грязью… — Африканец схватил его за руку. — Изнасилование — это такая наша атомная бомба, сечешь? Его жертвы заражены навсегда, они мало-помалу умирают…

Эрван высвободился:

— Я буду хорошо себя вести.

23

За занавеской оказалось темно. В первой комнате — никакой мебели, только ковры. Женщины в таких же тюрбанах, как и те, что снаружи, сидели совершенно неподвижно. Эрван прошел вперед. Редкие окошки были закрыты картонками. Керосиновые лампы и свечи размечали пространство, бросая на глиняные стены розовый свет.

Это уже была не черная Африка, а красная — Африка пустынь и ислама. Несмотря на полутьму, ни намека на прохладу. Сама мысль о температуре ниже сорока градусов казалась утопией.

Сальво обратился к призракам на неведомом диалекте. Одна из женщин кивнула и встала. Маленькая, согнутая, она доходила ему до пояса. Женщина двинулась внутрь дома, и мужчины пошли следом, не говоря ни слова.

Они миновали множество закутков, разделенных занавесками, тряпками, простынями. За этими колышущимися перегородками Эрван различал множество силуэтов, подростков, девочек, вялых или занимающихся домашними делами — медленно и осторожно. Иногда слышался крик младенца. Наверняка плод сексуального насилия — или же непосредственно его жертва. Некоторые выздоравливающие хромали или передвигались с трудом. Эрван во время своих расследований в Париже получал отчеты о сотнях тысяч изнасилований, совершенных в стране, — говорили об одном изнасиловании в минуту. Он знал, почему эти женщины искалечены, но отказывался вспоминать детали, о которых читал.

В самой дальней комнате десяток привидений расположились вокруг жаровни, на которой готовился чай. Тень наклонилась и заговорила с сидящей старой женщиной.

— Мама Муна, — пробормотал Сальво.

Остальные раздвинулись, освобождая им место. Одетая в алую накидку с золотыми узорами, хозяйка дома странным образом наклоняла голову набок, и волосы ее не были курчавыми: пепельная шевелюра шла волнами под темным платком, ниспадающим на плечи. При свете огня ее лицо казалось вырезанным из очень твердого черного дерева. Две глубокие морщины выписывали зигзаг на ее скулах, сходясь к губам.

Взаимные представления. Сальво говорил по-французски, Муна улыбалась расслабленно, почти отсутствующе. Ее полуприкрытые глаза смотрели в пустоту, как у слепой.

— Она согласна говорить с тобой, — подвел итог баньямуленге, вручая Эрвану чашку чая. — Я правильно помнил: она работала у Белых Строителей.

— Остальные говорят по-французски?

— Нет.

Тем лучше. Нам публика ни к чему. Эрван сделал глоток — ему никогда еще не доводилось пробовать питье столь горькое и сладкое одновременно, — потом, испытывая неловкость, объяснил свое появление: его история сорокалетней давности немногого стоила в присутствии сегодняшних жертв. Старуха по-прежнему вглядывалась в загадочную точку, голова ее свесилась, как у сломанной куклы. Вступительная речь Эрвана, казалось, ее позабавила — хоть какое-то отличие от журналистов и представителей неправительственных организаций.

— Я работала у Верхувенов, — ответила она наконец на практически чистом французском. — Важная была семья в Лонтано. Отец руководил Рудничным союзом, он был хозяином города.

— Что вы у них делали?

— Убирала, конечно. Но и кое-что вдобавок… За обедами проследить, домашние задания с детьми…

— А откуда… Ну, я хочу сказать, у вас прекрасный французский.

В ее смехе проскользнуло легкое кокетство.

— Я одна из развитых девушек.

— Что это значит?

— Бельгийская придумка. Недостающее звено между обезьяной, то есть африканцем, и цивилизованным существом, то есть белым. «Развитой» означало мунделе-ндомбе: белый с черной кожей. Мы умели читать и писать по-французски, ели вилкой, спали на простынях. Это давало нам право покупать красное вино! Мобуту все это изничтожил. Нельзя подражать мзунгу…[30]

Он спросил об убийствах.

— Сначала де Вос, потом маленькая Корнет, а потом еще Магда де Момпер и Мартина Дюваль. Когда убили Монику… Верхувен как с ума сошел. Все время повторял: «Надо всех их поджарить!»

— А вы? Вас он к ним не причислял?

— Нет. Мзунгу всегда защищает тех, кто работает у него в доме. Как если бы мы больше не были черными…

— Эти семьи приехали из Нижнего Конго, как и убийца.

Она кивнула с долей уважения: Эрван выучил свой урок.

— Они узнали колдовство йомбе. Проклятие последовало за ними до самой Катанги. Человека-гвоздя послали духи!

Эрван бросил взгляд на Сальво, который не пропустил ни слова. У того было лицо как у ребенка, которому перед сном рассказывают волшебные сказки.

— Вы хотите сказать, что Белые Строители верили в духов?

— Они столько лет провели в Майомбе: как по-другому выжить?

Эрван отложил эту информацию в уголке мозга.

— Рассказывают, они совершили какую-то ошибку, вы знаете, какую именно?

— О таких вещах не говорят.

— Серия убийств была наказанием?

— Если так, то несправедливым: их дочери были невинны.

Хороший предлог вернуться к «Саламандрам». Муна повторила ему то, что он уже знал, а потом предложила то, чего он не ожидал: изображения жертв.

— Я была помешана на фотографии.

Бросила в темноту какое-то приказание. На несколько секунд воцарилась тишина. Эрван выпил новую порцию поданного ему чая — еще более горького и такого же сладкого.

Принесли снимки.

— «Саламандры»! — объявила Муна с забавной гордостью.

Это была групповая фотография — не только сами музыканты, но и десяток молодых женщин, поразительно друг на друга похожих. Блондинки или рыжие, все худенькие, иногда просто изможденные; на них были африканские туники, яркие блузы, мини-юбки и куча этнических украшений.

Муна выбрала еще несколько отпечатков и показала французу крупным планом Анн де Вос, Сильви Корнет, Магду де Момпер, Монику Верхувен… Все они были бледненькие и сухие, усыпанные веснушками. Их черты были тонкими, но иногда почти суровыми. Кости проступали под веленевой кожей.

— Их сходство просто… невероятно!

Муна засмеялась, прикрывая губы краем платка:

— Потому что они сестры.

— Что?

— Ну почти… Белые Строители категорически не желали смешиваться с местным населением и даже с другими европейцами, если те не были с ними в родстве. Клан оставался единокровным на протяжении многих поколений. Они женились на кузинах, иногда даже на родных сестрах, и всегда ходили слухи об инцесте…

Эрван смотрел на фотографии и представлял себе тех, кого на них не было: властных отцов, ревниво оберегающих свою истощенную кровь, анемичных, ушедших в себя матерей — выдохшихся цариц-несушек. На свой лад колоны повторили историю проклятых родов Древнего Египта или античного Рима, которые угасли в безумии или захирели от генетических болезней из-за эндогамии[31].

Вдруг он заметил фотографию, которая подействовала на него как удар в сердце: пара, стоящая на фоне заходящего солнца. Высокий мускулистый мужчина с прической афро в виде шара, как у «Пяти Джексонов»[32]. Грегуар Морван в расцвете молодости. На этом снимке он скорее походил на «окаянного детектива» Ан-Го[33] в фешенебельном «Клаб Меде», чем на полицейского, идущего по следу серийного убийцы. Но настоящий шок вызвал у него второй персонаж: стройная молодая женщина, чья красота струилась, как светлый песок в руках ее мужчины. Мэгги. В ней одной сошлась вся красота и бледность остальных. «Она была самой красивой…» — сказала Фила.

— Вы помните Мэгги де Креф? — спросил Эрван севшим голосом.

— Она была главной в группе. Они часто приходили к нам в дом на свои «sit-in»[34], как они говорили. — Она засмеялась, вспоминая эти ребячества. — Я готовила им микате, банановые оладьи…

Как и Фила де Момпер, Муна внезапно осознала очевидность:

— Вы сказали, вас зовут Морван?

— Да. Как Грегуара Морвана, моего отца.

Впервые блаженная улыбка исчезла с лица старухи. Ее глаза засветились ярче на кварцевом лице.

— Грегуар Морван… Герой Лонтано. Вы очень на него похожи.

Никакого желания еще раз выслушивать хвалебную песнь Старику.

— А Катрин Фонтана… это имя вам о чем-нибудь говорит?

— Нет. Кто это?

Меняем курс.

— Кажется, все девушки принимали наркотики?

— Мода была такая. Они закупались на другом берегу реки, у черных. Сен-Поль, Лагуна, Джамбо, Созо… Я говорила им… я их предупреждала…

— Как они туда добирались?

— На велосипеде, а потом на пароме. Их всегда находили на другом берегу. И рисунок рядом.

Эрван вздрогнул:

— Какой рисунок?

Муна подняла голову и поискала взглядом Сальво. Эрван последовал ее примеру и заметил, что тот исчез. Пора уезжать.

Он наклонился к старухе. Исходящий от нее запах был смесью пряностей и ладана.

— Убийца рисовал схему на земле, — выдохнула она. — Как те, которые описывают состав минералов.

Во время процесса об этом ни разу не упоминали.

— Вы хотите сказать, схему атомной структуры?

— Думаю, да… Я-то в этом ничего не понимаю. Иногда ее смывало дождем, но очень часто, я знаю, ее находили. Полицейские ее фотографировали.

Где были снимки? У него начиналась мигрень, как если бы витающая здесь пыль оседала у него в мозгу. Запахи, платки, белки глаз… Он здесь из-за Катрин Фонтана — особого убийства, а ему выкладывают новые следы в деле Человека-гвоздя.

— О каком именно минерале шла речь?

— Оставьте меня… Я устала…

Он схватил ее за запястье, остальные вскочили, шокированные таким проявлением жестокости. «Они облучены», — сказал Сальво.

— Какой минерал? — спросил Эрван, отпуская ее руку.

— Геологи изучали схему… И так ничего и не нашли…

Шаги у него за спиной, и вернулся Сальво:

— Пора ехать. Нам еще далеко.

Эрван с трудом поднялся. У него было ощущение, что его мозг поджаривают на алеющей жаровне.

— Можно, я оставлю себе несколько фото?

24

Джованни Монтефиори убит.

И он об этом узнает только сейчас. Почти через двадцать четыре часа после случившегося. Проклятый бардак. Мэгги удалось до него дозвониться только на заре. Обстоятельства смерти не нуждались в комментариях: грудная клетка вскрыта, сердце вырвано. Как у Нсеко. И как у него самого в скором времени…

Как он мог проявить такую неосмотрительность? На протяжении двух месяцев он отказывался заниматься смертью своего директора в Лубумбаши, занеся это убийство в объемистую папку «негритянских штучек». Сведение счетов, племенное соперничество, предательство, коррупция, ритуальное жертвоприношение, любовные страсти — почему бы и нет, он в Конго и не такого навидался… Но он категорически не желал видеть ни малейшей связи с «Колтано».

И эта связь была установлена самым жестоким образом — при помощи циркулярной пилы.

Девять часов. Из-за этой свалившейся ему на голову угрозы Морван почти забыл про другую, куда более близкую: мау-мау. Ублюдки скоро появятся. В зависимости от накала ситуации придется прибегнуть к дипломатии или же организовать форменное сражение.

Он оглядел расстилающуюся перед ним равнину. Обзор в сто восемьдесят градусов. Отраженный свет скрывал горизонт, плоскогорья растворялись в раскаленном воздухе. Никого. Он поглубже надвинул шляпу — модель «морские котики», специально для африканских равнин — и снова погрузился в свои мысли.

Эти две смерти, одна в Лубумбаши, другая во Флоренции, отметали гипотезу местных разборок и вели непосредственно к финансовому заговору. Мотив не вызывал никаких сомнений: захват власти в «Колтано». А ведь сама компания не представляла особого интереса. Только если кто-то пронюхал про новые месторождения…

Значит, ему сели на хвост. И как только он доберется до места назначения, ему вспорют брюхо, как остальным. Он выругался про себя и ускорил шаги. Это золотое дно не для чужаков. Никто не посмеет ущемить его детей. Рикошетом мысли вернулись к родному клану, оставленному в Париже без защиты. Нападут ли черномазые на его близких, чтобы вывернуть ему руки? Не сейчас…

Морван встряхнулся. Он и минуты не потратил на грусть. Они с Монтефиори не были друзьями в общепринятом смысле. Компаньонами, партнерами, иногда даже соперниками. Но место привязанности занимало уважение, а взаимные опасения взывали к сдержанности. Сорок лет в одной связке — это немало значит. Ему будет недоставать их pasta con le sarde[35] во Флоренции. Кому теперь высказать, что у него на сердце? С кем помолчать в полном согласии? Зачем тратить слюну, когда оба прожили жизнь негодяев…

Новый туннель в зарослях, идеальный для засады. Дурное предчувствие. Он был далеко от своих земель (официальные рудники «Колтано» располагались на юге, между Колвези и Фунгуруме), он не знал местных шишек. Его единственным козырем было то, что он белый: любой чернокожий знает, что трогать мзунгу опасно. Лучший способ привлечь международный интерес. А когда ведешь войну, желательно, чтобы тебя оставили в покое.

Они углубились в просеку. Здесь витал тот же сладковатый запах сырого мяса, что и на месте преступления. В переплетении листвы душок разложения убаюкивал чувства. Те же чары, та же наркотическая власть…

Он бросил взгляд назад: все шли за ним. Мишель прохаживался вдоль цепочки, раздавая приказы и удары хлыста. Солдаты с разряженными винтовками замыкали вереницу. Может, пора раздать им боеприпасы? Даже со своего места во главе Морван чувствовал их нервозность и беспокойство — чернокожие ненавидели лес.

Когда он повернулся, мау-мау стояли перед ним.

25

Бойцы разоружили их отряд без единого выстрела. Они тоже не горели желанием обнаружить свое присутствие. В этих местах бродили разные группы. Морван не шелохнулся — они не заметили ствол, засунутый сзади за пояс, но и речи не могло быть, чтобы им воспользоваться. Не говоря ни слова, мау-мау сделали знак следовать за ними и привели на лужайку, окруженную лианами и папоротниками. Четыре бойца окружали их, двое держали под прицелом сзади. От этих парней несло смертью. Несмотря на их верования, они были готовы умереть в любой момент. Один день существования — уже неплохой выигрыш.

Мау-мау в красном берете и с черепом обезьяны, повешенным на шею, подошел к нему — белый был, естественно, начальником.

— Нормалек, босс?

— Нормалек.

— И куда собрались?

— На мои земли.

Гигант расхохотался. Остальные и бровью не повели: они не знали французского. Морвану хватило нескольких секунд, чтобы разглядеть их. Большинство носило патронташи на манер мексиканских бандитов, у некоторых мачете был скотчем прикреплен к магазину винтовки. У мальчишки лента с патронами служила головной повязкой, у колосса на концах дредов болтались раковины каури. И все увешаны фетишами: куриные лапки, бубенчики, перья… Если приглядеться, то увидишь человеческие уши или высушенные руки, прикрепленные к поясам. Ничего общего в одежде, ни намека на форму. Единственное, что объединяло, — уставной «калашников».

Мау-мау были не просто опасны — они были безумны. Морван видел, как они окунали физиономии в известковый раствор, вопя, чтобы обеспечить себе защиту: Мау мулеле! Мау мулеле! Эти заклятия призваны были сделать их непобедимыми или невидимыми — день на день не приходился. В шестидесятых годах рассказывали, что они отрезали врагам ступни, а потом заставляли тех бежать: победителю сохраняли жизнь. Безумцы.

— Твои земли? — повторил чернокожий. — Ну и ну, курочка моя. Неслабо…

— Хочешь посмотреть бумаги? У меня концессия за подписью Кабилы.

— Здесь нет Кабилы. И бумаг тоже. Здесь только это.

Он передернул затвор своего АК-47 — Морван заметил, что на прикладе было выгравировано латинское выражение Vae victus («Горе побежденным»). Африканцы никогда не перестанут его удивлять.

— И зачем ты сюда явился?

— Хочу обосноваться.

У одного из бойцов на плече сидела обезьянка — комок меха, обряженный в футболку и с ножом на поясе, изображающим мачете. Талисман группы.

— Посреди леса, в такие-то времена?

— Я видал и похуже.

Гигант придвинулся ближе: он понял, что перед ним не представитель ООН и не заблудившийся журналист. И уж тем более не миссионер и не мученик из какой-нибудь неправительственной организации.

— Сначала посмотрим, что у тебя за груз, — заговорил он, указывая на вьюки и ящики, которые носильщики опустили на землю.

— Будь как дома.

— Я и есть дома.

Даже если допустить, что их оставят в живых, мау-мау заберут оружие и все остальное. Морвану останется только вернуться в Лубумбаши несолоно хлебавши. Но маловероятно, что хоть кто-то выживет. Пленников убивали: так и чище, и быстрее. Прирежут или придушат, но без шума.

Обыск начался. Морван в поисках выхода подмечал каждую деталь происходящего. Главарь и его заместитель склонились над коробками, трое других играли со своей макакой, не обращая особого внимания на все остальное, еще двое застыли у другого конца цепочки, держа на прицеле караван. Его носильщики и солдаты сошли с тропы, но по-прежнему держась в затылок друг другу. Разумеется, они рассчитывали ускользнуть в момент, когда начнется бойня, — одному или двоим наверняка удастся увернуться от пуль.

Морван спокойным шагом двинулся к троице и оглядел обезьяну в футболке. Заметив приближающегося белого, животное начало выделывать коленца. Бойцы хором захохотали. Трудно вообразить, что эти дебилы, заливающиеся детским смехом, те же, кто насиловал девочек и ел сваренное мясо младенцев.

— Он тоже мау-мау? — обратился он к ним на суахили.

Смех смолк. Выпученные глаза, выражающие самые разные чувства. Ненависть, недоверие, безумие. А еще, как масло в огонь, нервное возбуждение, порожденное то ли алкоголем, то ли наркотиком.

— Он ваш командир, верно?

Обезьяна продолжала свои выкрутасы.

— Точно, дядюшка! — прыснул наконец один из бойцов. — В самую точку. Это наш командир!

Другие тоже развеселились. Волна смеха превратилась во всеобщий гогот, сопровождавший прыжки обезьяны.

Взгляд через плечо: Красный Берет сосредоточенно рылся в одном из ящиков.

— И он настоящий мау-мау, а? — продолжил Морван.

— Самый лучший, босс! Самый лучший!

Беззаботные убийцы хлопали себя по ляжкам. Животное, возбужденное выкриками, вовсю кувыркалось в опавшей листве.

— Тогда где его «калаш»?

Вопрос застал их врасплох. Чей-то свист заставил Грегуара повернуть голову: командир подзывал его. Он не торопясь подошел — каждая выигранная секунда позволяла ему лучше продумать свой план.

— Чё там внутри?

Чернокожий пнул ногой один из ящиков — если Морвану не изменяла память, там лежало штук сорок полуавтоматических винтовок.

— Оборудование для разведки. Я геолог.

— Открой! — приказал африканец.

Морван бросил взгляд назад: один из повстанцев делал вид, что дает свою винтовку обезьяне, та пыталась ее схватить, мау-мау всякий раз отдергивал руку, вызывая новый взрыв смеха.

— Я не знаю, куда дел ключ.

Вранье было очевидным, и чернокожий даже не обратил на него внимания:

— Открой!

— Говорю же, я не знаю, где…

— Открывай, братец. Иначе я найду ключи на твоем трупе.

Он порылся в карманах. Бросил еще один взгляд на остальных: обезьяна только что схватила автомат. Морван был уверен, что эти недоумки не сообразили поставить его на предохранитель.

— Слово даю… — забормотал он, — я…

Его прервала автоматная очередь.

— Твою мать, что там такое… — заорал Красный Берет.

Обезьяна, не спуская пальца со спускового крючка, скосила троих мау-мау. Все бросились на землю, кроме командира, который застыл в потрясении. Пуля в голову: Морван выхватил свой ствол и снял его первым. Потом развернулся и вогнал следующую пулю в сердце одного из двух охранников, которые пытались в него прицелиться. Тридцать лет упражнений в стендовой стрельбе — в этом вся разница.

Он снова повернулся, готовый прикончить обезьяну, но та, перепуганная выстрелами, которые сама же и сделала, отбросила винтовку и побежала прятаться. К несчастью, ее лапы запутались в ремне «калашникова» и избавиться от него она никак не могла. Настоящий номер в духе Чарли Чаплина.

Африканское безумие: только оно и было здесь нормой.

Один из чернокожих еще дергался. Морван метнулся и разнес ему череп. Осторожно двинулся к обезьяне, которая по-прежнему крутилась на месте, достал нож и умудрился перерезать ремень автомата. Зверек кинулся в сторону и спрятался на дереве, в нескольких метрах над своими остывающими хозяевами.

Воцарилась тишина.

На первый взгляд никто из членов его группы не пострадал. Истинное чертово чудо. Лежа на земле, они, казалось, были готовы закопаться с головой в опавшие листья.

Семь убитых — командный счет при поддержке шимпанзе.

Мишель поднялся. Его била такая дрожь, что говорить он не мог. Состояние Морвана было немногим лучше, но ему удалось отдать приказ:

— Соберите их оружие и припасы.

Война объявлена. Выстрелы оповестили об их присутствии других мародеров. Нужно раздать патроны своим солдатам. Ускорить продвижение. Добраться до рудников — до Кросса и его тренированных ребят — как можно быстрее. Не всякий раз им будет так везти.

Убирая оружие в кобуру, он указал на обезьяну, сидевшую на обвитом лианами дереве:

— Дайте ей пару кусочков сахара. Мы обязаны ей жизнью.

26

Он оказался в семейном поместье во Фьезоле, на холмах Флоренции, не испытывая при этом ни малейшего удовольствия. На самом деле он был уверен, что никогда больше и ногой сюда не ступит. Его разместили в спальне Д’Аннунцио — каждая комната носила имя одного из итальянских писателей, что было не лишено пикантности, учитывая, что хозяин дома, мир праху его, был неграмотным. Он поехал вместе с Софией и детьми, и всю дорогу его не покидало чувство глубокой внутренней неловкости. Что подумают Мила и Лоренцо? Что их родители снова вместе? Что смерть nonno[36] положила конец всем ссорам и обидам?

Во время полета он всячески демонстрировал раскованность и хорошее настроение. Все то, чего он был лишен с момента, когда отказался от кокаина. Ломота во всем теле не отпускала, приступы дрожи тоже. Сидя рядом с Лоренцо, он помогал ему с раскрасками и сорвал раздражение на фломастерах.

Сейчас он был один. Наконец-то. За окном спальни — усыпанная золотой пыльцой и укутанная туманом мечта. Вдали — купола и колокольни Флоренции, красные крыши, розовые крыши, узкие улочки, переполненные шедеврами. Чуть ближе — откосы холма с россыпью безмятежных дворцов, уже начавших наливаться солнцем: празднество света этим вечером заканчивалось во всей своей красе медовыми или золотыми сумерками — на выбор, в зависимости от настроения.

Он перевел глаза вниз, на парк: песчаные террасы, бассейны, чуть ли не переливающиеся через бортик, зеленеющие изгороди, столетние деревья… Зрелище дышало совершенством вне времени и возраста, квинтэссенцией Италии. Даже патрулирующие повсюду церберы, без сомнения вооруженные, были данью определенной местной традиции: мафия, интриги, жестокость.

Лоик знал только еще одного человека, способного окружить себя такого рода карикатурами: своего отца. Он не попытался связаться с ним, но Мэгги, конечно же, сообщила мужу. Старик наверняка потрясен. Лоик не испытал настоящего шока, узнав, что они были старинными друзьями и втихаря устроили свадьбу своих детей. Главари решили связать этим браком свои семьи, как поступали в старину монархи, чтобы объединить королевства. В первый момент ему кровь в голову ударила — он даже угрожал отцу пистолетом, — но потом он успокоился. В сущности, предки стремились упрочить свои состояния, то есть то наследство, которое оставят им, никчемным отпрыскам.

Он нацепил темные очки, чтобы рассмотреть парк во всех деталях. Никто бы и не догадался, что снаружи у каменной стены тучами роились папарацци — убийство Монтефиори стало сенсацией недели. Под кипарисами графиня раздавала приказания слугам, накрывавшим на стол, — в ноябре еще можно пообедать на воздухе. Высокая, изящная, затянутая в платье от «Прада», она походила на скульптуру Джакометти. Приближаясь к ней, вы испытывали чувство, будто попали в исповедальню. От нее исходил сумрачный свет, и говорила она всегда тихим голосом.

Обе сестры Софии пребывали неподалеку, расхаживая вдоль бассейна. Разумеется, они организовывали похороны. Нервные дипломированные карьеристки, они жили, не выпуская айфонов из рук, и часами выстукивали послания своими ноготками с алым лаком. Они всегда терпеть не могли Лоика: слишком красив, слишком обаятелен, слишком наркоман. Но теперь, когда он свободен, возможно, они изменят свое мнение…

Самым странным было то, что никто не казался потрясенным или испуганным смертью Кондотьера. Или его жена и дочери были готовы к подобному проявлению жестокости? Может, они были в курсе кое-каких фактов? Эти вопросы вернули Лоика к мыслям о собственном отце. Трудно предположить, учитывая чисто африканский образ действий — извлечение сердца, каннибализм: в конце концов, были обнаружены обгрызенные фрагменты недостающего органа, — чтобы Старик не был связан с трагедией. В качестве потенциальной жертвы или же, напротив, — а почему бы и нет? — заказчика преступления.

Перед отъездом он позвонил Мэгги. В последние месяцы она проявляла куда большую осведомленность, чем можно ожидать от простой затюканной матери семейства, — возможно, даже была альтер эго своего супруга в его африканских делах. Она изображала полную растерянность и клялась, что Морван по телефону был относительно спокоен. Комедия продолжалась.

Со своей стороны, Лоик задумал иное: он решил провести собственное расследование убийства Монтефиори. Он был не в лучшей форме, чтобы проверить факты и установить времяпрепровождение Кондотьера в последние дни перед смертью, но он прекрасно говорил по-итальянски. Перерыть личные бумаги жестянщика. Установить список его встреч. Выявить конголезцев, отдыхающих во Флоренции, — быть того не может, чтобы итальянец или француз «нормального цвета», даже профессиональный убийца, взялся за циркулярную пилу. Такова была его программа на ближайшие дни.

— Помнишь, как ты в последний раз приезжал сюда?

София. И даже не постучала. Он не обернулся, но вспомнил тот ужин, когда он, в полной отключке, стал разглагольствовать о том, что чем женщина красивее, тем менее она приспособлена для работы, — чистая провокация, нацеленная на сестер Софии, которые продолжали дело отца. На другом конце стола София улыбалась.

— Еще бы я не помнил! В тот день я побил все свои рекорды.

Она встала рядом с ним лицом к окну и посмотрела на слуг, раскладывающих приборы под ветвями. Она переоделась. Легкое платье из шелкового муслина очень темного синего цвета, которое, казалось, шелестело при малейшем движении. Лоик залюбовался ее профилем. Ее лоб, идеальный нос выступали за вертикальную линию черных волос. Изумительно, но к нему это больше не имело отношения.

От их страсти в Нью-Йорке у него осталось единственное ощущение: как же быстро летит время. Когда они были вместе, секунды неслись, как дорожная разметка под колесами мчащегося автомобиля. Одно это чувство — может, не любовь — пьянило их, возбуждало до полной потери контроля. Оказавшись в кювете, пленниками покореженной крыши, они воспользовались временем, чтобы вдоволь возненавидеть друг друга.

— Сколько дней? — внезапно спросила она.

Лоик, укрывшись за темными стеклами очков, вздрогнул:

— О чем ты говоришь?

— Сколько уже дней, как ты бросил?

— Как ты узнала?

— Я вижу.

— Двадцать три дня.

Он ожидал, что она расхохочется, но она только спросила, не отводя глаз от террас:

— Тебе что-нибудь нужно?

— Только не твоя помощь.

Она молча улыбнулась. Прозвенел колокол — обычно так вызывают слуг, но у Монтефиори так сзывали к трапезе. A tavola![37]

27

Как выследить кого-то, когда за тобой самим следят?

Прежде чем приступить к шпионской миссии, Гаэль перерыла весь Интернет на предмет Каца. И обнаружила там самое странное из всего возможного: пустоту. Ни одного упоминания его имени. Она обзвонила сообщества психоаналитиков: ничего. Совет профессиональной ассоциации: отказались отвечать. Она провела поиск по медицинским факультетам: ни одного студента и тем более преподавателя с таким именем… После их совместного ужина он подвез ее, все еще ошеломленную сценой в ресторане, на такси до самых дверей. Что он искал в ее сумочке? Ключи? Документы? Что-то интимное? Сведения о ее личной жизни? Все ее псевдочувства к нему испарились в мгновение ока. Единственное, что осталось, — тоскливый комок в горле. И здоровая порция любопытства. Она хотела узнать, кто этот тип. Шарлатан? Один из тех психов, которые выдают себя за врачей и привинчивают бронзовую табличку у входа в дом? Шантажист? Детектив?

Никакой возможности вспомнить, где и как она его подцепила: провал в памяти наводил на мысль, что по пьянке или под наркотой. «Вот моя карточка». Впрочем, недвижимость у него была: это первое, что она перепроверила. В «Желтых страницах» значился «Эрик Кац, психиатр, психоаналитик». Почему нигде больше о нем не было ни единого упоминания?

Она задалась вопросом и о его семье. Жена, двое детей. А что на самом деле? Она не нашла никакого домашнего адреса. Никакого Эрика Каца в Иль-де-Франс. Квартира или дом на имя жены?

Этим утром она приняла решение. Он рылся в ее сумке? Она обыщет сверху донизу его кабинет. Проблема заключалась в двух сторожевых псах, которые неотступно ее сопровождали. И речи нет, чтобы торчать у его подъезда. Ее ангелы-хранители тут же доложат Старику, и тот всполошится.

Пришлось придумать мизансцену: она устроится в ресторанчике напротив дома Каца, возьмет с собой ноутбук и изобразит охваченного вдохновением автора — из тех, что любят писать в кафе. На самом деле она подождет, пока объект не покинет свой кабинет. Ни один из ее громил в лицо Каца не знает: они только в курсе, что Гаэль уже приходила по этому адресу.

Наконец в половине седьмого Кац вышел из дому. Укутанный в плащ, который придавал ему вид шпиона в послевоенном Берлине, он прошел мимо ресторанчика, не заметив Гаэль. Она заплатила за кофе и перешла через дорогу. Вперед, на обыск. Не глянув на двоих сопровождающих, она набрала код и зашла в вестибюль. Поднимаясь по лестнице, она вспоминала последние минуты их вечера. Кац продолжал гнуть свою линию: дружба, и только дружба. Он не сделал никаких попыток и обещал позвонить в самое ближайшее время… Бесхитростен, как пукнувшая монашка. Оказавшись на нужном этаже, она нажала на кнопку звонка. Тишина. Входная дверь не укреплена — больше года, исходя из двух посещений в неделю, она ждала своей очереди в крошечном холле, сидя напротив этого замка. Техника, которой она предполагала воспользоваться, чтобы открыть его, была проще простого: просунуть рентгенограмму между самой дверью и дверной коробкой и приподнимать ее, пока не щелкнет язычок. Она видела, как сделал слесарь однажды ночью, когда она забыла ключи. Простота этого способа ее поразила. Она проверила утром в Интернете. Оказалось, это классический метод и даже имеет свое название: байпас. Она приступила к манипуляции, просунув кусочек пластика в стык и пытаясь при этом слегка подергивать дверь. Безрезультатно. Она удвоила усилия с бóльшим ожесточением. По-прежнему ноль эффекта. Ей казалось, что шум слышен во всем доме. Сейчас кто-нибудь из соседей высунет нос, подумав, что квартиру грабят средь бела дня. Она…

— Что вы там делаете?

Гаэль хватило времени только на то, чтобы засунуть кусок рентгенограммы себе под пальто и обернуться: Эрик Кац стоял позади нее в своем подпоясанном плаще.

— Я… я пришла увидеться с вами, — пришлось импровизировать ей.

— Зачем?

— Впустите меня, и я объясню.

Психиатр с недоверчивым видом сделал шаг вперед, достал ключи и решился наконец отпереть дверь. Она еще долго могла бы играть в «человека, проходящего сквозь стены»: станина на самом деле была укреплена, а в замке три степени защиты.

Переступая порог, она подумала, что похожа на последнюю жену Синей Бороды — ту, которой захотелось зайти в запретную комнату.

28

В джунглях ужинают в шесть часов, как старики.

Сидя в грязи с включенным налобным фонариком, Морван принялся за свою chikwange, зеленоватый шар из маниоки, от которого несло дерьмом. Чтобы впихнуть в себя нечто подобное, нужны приправы: томатный соус, перец, специи, пальмовое масло, что угодно, лишь бы заглушить навозный привкус. Но ничего другого в меню не предвиделось: охотники вернулись с пустыми руками.

Раз уж они не сумели добраться до рудников засветло, самым разумным было расположиться на поляне и назначить часовых. Судя по схеме (он разложил на колене затасканную карту: его GPS испустила дух), они будут в поселении до полудня.

Он ухватил пальцами еще одну жменю — студенистое тесто и все тот же вкус, даже соус не спасал. Но несмотря ни на что, он гордился тем, что справился с мау-мау и выстоял в лесу. Под безжалостным солнцем, в болотистом месиве, куда они погружались почти по пояс, среди шипастых стеблей, сплетенных, как колючая проволока, он все-таки шел вперед.

Носильщики испарились: некоторых перепугал случай с мау-мау, еще один исчез вместе с ящиком — там были медикаменты. Но навскидку около восьмидесяти процентов оборудования экспедиция все еще сохранила. Вполне достойный процент для двух третей пройденной дороги.

Морван бросил взгляд на Мишеля, свернувшегося калачиком у подножия гигантского дерева. Африканские чернокожие часто страдают хронической малярией, которая время от времени проявляется в виде приступов лихорадки.

— Это трясучка… трясучка… — стонал скорчившийся Сноп.

Придется подождать, пока это пройдет.

Морван размышлял над проблемой мау-мау: избежать еще одной встречи с ними было практически невозможно. Или с какими-нибудь другими бандитами. Выстрелы сработали как охотничий рог: все местные хищники-паразиты теперь устремятся за ними. Он не боялся ни тутси с другого берега реки, ни регулярной армии, которая не рискнет напасть на них, — разрешения за подписью Мумбанзы и пропуска от Кабонго поумерят их пыл. Остаются разношерстные группировки: руандийская милиция, кадогас, тутси-повстанцы…

Он не исключал и более целенаправленных ударов, исходящих от убийц Нсеко и Монтефиори. Но испытывал глубокое убеждение, что те подождут, пока не обнаружится точное расположение месторождений, прежде чем приступить к действию. Таким образом, он получил определенную отсрочку — до завтрашнего утра.

На самом деле от этих опасностей ему было ни жарко ни холодно. Всю жизнь он жил с головой на плахе. Противовесом разрешения на убийство было только право умереть. И закончить свои дни здесь, в этом алом аду, сожженным лихорадкой или насаженным на шампур повстанцами, которые умеют превращаться в леопардов, — это все-таки другой коленкор, нежели испустить дух в Бреа, рисуя акварели или собирая модельки кораблей внутри бутылки.

Его телефон зазвонил внутри герметичной коробки. Он был почти удивлен, что тот еще работает. Открыл футляр: сын.

— Ты где? — спросил он, не дав тому и слова вымолвить.

— В Кайомбо. Скоро опять в дорогу. Буду в Анкоро завтра.

— Неплохо.

Он задал вопрос исключительно для вида: «Иридиум» Эрвана был оборудован спутниковым маячком, который отслеживал его перемещения в реальном времени.

— Чем дальше я продвигаюсь, — бросил сынок, — тем больше узнаю. Ты и впрямь забыл мне кое-что рассказать.

— Не начинай.

— Да я только начал. Что это за история со схемами, которые убийца чертил на земле?

— Чушь. Фарабо был псих. Если хочешь цепляться за каждую деталь, то…

— Не думаю, что это просто деталь. Человек-гвоздь подавал знаки. Его жертвы были не просто минконди[38], они были также средством передачи посланий.

— Посланий кому?

— Белым Строителям, их отцам. Эти люди совершили некий поступок, за который Фарабо мстил и…

— В очередной раз восхищаюсь тем, как ты умеешь языком молоть. И ты собираешься сорок лет спустя объяснять мне, что именно я упустил?

— Не думаю, что ты вообще что-либо упустил, — в этом вся проблема. Скорее, мне кажется…

Удар грома заставил содрогнуться землю и заглушил последние слова.

— Что-то произошло, — продолжил он, — я уверен. И ты прекрасно знаешь, что именно. Почему эти семьи были прокляты?

— Погоди: кто рассказал тебе всю эту чепуху?

— Сначала мой гид, потом Муна, женщина, которая долгое время работала у Верхувенов.

Грегуар смутно помнил служаночку, дрессированную на европейский манер. Полунегритянка-полубелая, послушная на все сто. Несмотря на его молитвы, не все жители Лонтано умерли. Скольких еще откопает его сын?

— Что натворили эти бельгийцы? — заорал Эрван, перекрывая помехи и грозовые раскаты.

— В конце девятнадцатого века именно они построили железную дорогу и…

— Расскажи, в чем они провинились.

Морван вздохнул. При таком повороте событий следовало иметь в виду одно правило: лучше бросить сыну кость, чтобы тому было что грызть.

— Тебе наверняка говорили, что это строительство было одним из самых кровавых в том веке, что рельсы укладывались поверх трупов рабочих, а заполнитель состоял из измельченных человеческих костей.

— Что-то в этом роде, да.

— Херня. Зато как раз в то время белые совершили убийство. Один колдун йомбе был против прокладки железной дороги. Строительство должно было пройти по его территории. Знахарь сел на пути и отказался двигаться с места. Он изрыгал проклятия и предсказывал всякие страсти рабочим: продвигаться дальше было невозможно. Бельгийцы заложили динамит на холме над ним и завалили его заживо. Остальное доделали бульдозеры.

— И в этом их первородный грех?

— Было, конечно, и немало других. Но похоронить заживо жреца-фетишиста в Нижнем Конго — не лучшая идея.

— Как раз про этих белых мне и говорили, что они верили в магию йомбе.

— Верно, но тут они решили, что сила на их стороне. У этих семей было весьма своеобразное представление об интеграции. Будь их власть, они бы ввели апартеид, как в ЮАР.

— Мне также рассказывали об инцесте.

Морван расхохотался:

— Я уверен, что ты видел фотографию «Саламандр». Правда бросается в глаза: у этих девиц одна кровь. Когда я познакомился с твоей матерью, у нее уже была увеличена щитовидка, а это наследственная болезнь, ее брат был сумасшедшим, а сестра умирала от рассеянного склероза. Такими и были Белые Строители: цепная реакция дурных генов, которые они передавали друг другу на протяжении поколений. Счастье еще, что я внес новую кровь в эту мочу!

Гром прогремел еще ближе. Он мог почувствовать, как земля дрожит под ногами. Его сын на том конце связи хранил молчание. Он даже не был уверен, что тот уловил все сказанное. Не важно.

— Белых Строителей в результате изгнали из Нижнего Конго в шестидесятых годах, — заговорил Эрван через несколько секунд. — Что произошло на самом деле?

Морван выругался, но об этом он, в сущности, мог и рассказать.

— Еще одно убийство. Одна из жен переспала с черным. Это привело их в неистовство. Они содрали с него кожу живьем и запихнули в камнедробилку.

— Кто именно это сделал?

— Так никогда и не дознались. Но все шансы у де Крефов.

— Ты хочешь сказать…

— У твоих дедов. После этого кто-то еще удивляется, что я порвал с родней жены.

Эрван не отреагировал, если только треск от помех не заглушил его голос.

— Дело дошло до ушей Мобуту, — продолжил Морван. — Тогда только что открыли месторождения в Северной Катанге, вот он и отправил виновных туда. Или так, или он силой выдворит их из страны. Белые Строители начали с нуля и построили Лонтано. Они были сволочами, но в них горел священный огонь. Лучших горнодобытчиков не было во всем Заире.

Еще несколько секунд, и раздался неожиданно громкий голос Эрвана:

— Какая связь между этими убийствами и теми чертежами, которые Человек-гвоздь оставлял рядом с расчлененными трупами?

Морван вздрогнул. Он никогда и не сомневался: рано или поздно сын найдет.

— Откуда мне знать? — уклонился он.

Эрван разразился неприятным смехом:

— Кончай свои фокусы, папа. Я терпел твои психозы, жестокость и одержимость больше сорока лет. Ты в жизни не бросал дела, пока не докапывался до каждой мелочи. Говори, сэкономишь мне время.

— Думай что хочешь. Ты завтра садишься на баржу?

Он не услышал ответа: треск разорвал небо.

— Побереги себя, — продолжил он. — Ходят слухи о поставках оружия. Если это правда, рванет именно там, куда ты собрался.

— Я должен продолжить расследование.

— Ты и впрямь дурней дурака.

Он с яростью нажал на кнопку, разъединяясь. Секунду спустя хлынул дождь. В его бурной ипостаси: прозрачная теплая бомбардировка. Он кинулся в свою крошечную палатку и влез туда на четвереньках. Палатку он прикрепил к дереву, чтобы ее не снесло ветром или грязью. Застегнул молнию двойного полотнища и шлепнулся задом на землю.

Было над чем посмеяться: престарелый мужик больше ста кило весом продолжает разыгрывать из себя героя при патронташе и ковбойской шляпе, забившись в тряпичный домик. Он вспомнил о stragglers, японских солдатах, которые продолжали сражаться на Филиппинах иногда и спустя тридцать лет после капитуляции Японии.

Через несколько секунд в памяти всплыли слова сына. В таком темпе правда обнаружится через день-два. Он достал свой «Иридиум»: пора призвать к порядку своего человечка.

29

— Сальво? Морван.

— Ага, шеф.

— Говорить можешь?

— Так точно.

— Ты что творишь, твою мать?

— Мы двигаемся. Будем в Анкоро завтра утром.

— Ты что затеял? Я же тебе велел прогуляться с ним по лесу и вернуться!

— Шеф, я же профессионал и…

— Заткнись! Если ты на всех парах не вернешься в Лубум, клянусь, я надеру тебе задницу.

— Но…

Баньямуленге вел свою игру на африканский манер. Содрав бабки с Морвана, он теперь вытрясал их из Эрвана. Без сомнений, он использовал эту поездку и для других делишек…

— С какой стати ты поперся с ним к де Момперам? А теперь еще к Муне?

— Шеф, просто случай подвернулся, вот и…

— У меня такое впечатление, что ты не очень понял свое задание. Я тебя нанял, чтобы притормозить Эрвана, а не чтобы тащить его на закорках. Продолжай в том же духе, и, клянусь, я тебя заложу всем в Лубуме!

Сальво не ответил: он взвешивал за и против. Бабки в ближайшей перспективе, безработица в отдаленной.

Гроза не утихала. Двойное полотнище прогибалось под массой воды.

— Что там с повстанцами? — проорал Морван.

— Пока без проблем.

— А регулярная армия?

— Обычные блокпосты.

— А поставки оружия тутси?

— Только об этом и говорят.

— О чем именно?

— Ракетные установки, снаряды, пулеметы.

— Это Дух Мертвых всем заправляет?

— Он и его войска вроде спустились с Южного Киву и добрались до нас. Но может, это все вранье…

Кто продал такое снаряжение этим парням из FLHK, «диссидентам среди диссидентов»? Кто был заинтересован в том, чтобы подпитывать этот рассадник конфликтов?

— Завтра утром вернешься в Кабве!

— Мы уже почти в Анкоро!

— Ты французский понимаешь? Эрван не должен забраться еще выше.

— Да что я ему скажу?

— Выкрутишься.

— Ага, шеф.

Его убежище постоянно раскачивалось под дождем, как будто гигантская рука, сплетенная из лиан и корней, пыталась оторвать его от основания. Сквозь крышу, затопленную водой, Морван видел, как пальмы волнуются под ветром — со странной медлительностью, словно чудовищные водоросли в глубине грязевого моря.

— А главное, не отпускай его ни на шаг, ясно?

— Ага, шеф.

— Доложишь завтра вечером.

— А что с самолетом?

Кто заговорил о возвращении в Лубум, тот взялся послать самолет в джунгли.

— Держи меня в курсе, я разберусь.

Он с раздражением отсоединился. Это дело уже вышло из-под его контроля. Эрван будет поступать только так, как сочтет нужным. Баньямуленге будет действовать только в собственных сиюсекундных интересах. Что до вооруженного конфликта, он представления не имел, что будет завтра…

— Босс?

Потоп стихал — так же внезапно, как и начался. Грегуар различил сквозь ткань палатки силуэт скорчившегося Мишеля — другие позади него уже разводили огонь с помощью бензина и древесного угля, и у каждого на голове красовался лист гигантского дерева для защиты от дождя.

— Тебе получше? — поинтересовался Морван, когда в палатку всунулся Сноп с красными глазами кролика-альбиноса.

— Я принял свое лекарство.

— Нивахин?

Мишель показал ему косячок размером с кухонную воронку.

— Сам Бог тебя послал! — воскликнул Морван, протягивая руку.

30

На площади Иль-де-Сен, на пересечении бульвара Араго и улицы Сен-Жак, каждый вечер зимой собирается небольшая толпа, человек сто. С чего они собрались — непонятно: ни освещения, ни укрытия… Похоже на митинг, но без повода и плакатов.

Гаэль часто проезжала мимо — в такси, на велосипеде, а то и в папином седане. Это темное, застывшее сборище, похожее на очередь, с клубами поднимающегося над головами пара, всегда возбуждало ее любопытство. Сегодня она шла прямо к нему. Черная колючая ночь, тротуары, покрытые блестящей слюдой, посверкивающие под фонарями глаза. «Еда от сердца»[39]. Она знала только название и смутно связывала его с какими-то пафосными выступлениями. Теперь причина этих выступлений окружала ее со всех сторон.

Раздавались талончики, протягивались руки с тарелками и кружками, и каждое движение словно пропиталось запахом еды и жира. Она ненавидела себя за то, что реагировала именно так, — мещанка, выросшая в шелку и презрении. «Такова моя природа…» — как сказал Скорпион в одной басне.

Гаэль обошла очередь и обнаружила ту, кого искала, за прилавком, с поварешкой в руке. Белобрысые волосы, брезентовая куртка, бесполая фигура: она без труда могла сменить команду и оказаться на стороне обездоленных.

— Привет, — сказала Гаэль из-под капюшона с меховой опушкой.

— В очередь, как все, — бросила та, даже не глянув.

— Я дочь Грегуара Морвана, сестра Эрвана.

Девица кинула на нее косой взгляд и вроде бы сразу узнала:

— Ты чего здесь делаешь?

— Мне надо с тобой поговорить.

Та не ответила, только огляделась по сторонам, явно отыскивая глазами двух церберов, призванных неотступно следовать за Гаэль. Она полностью в курсе.

— Подожди меня вон там. Мне осталось минут на десять.

Обращение на «ты» говорило само за себя: не настолько уж она была старше Гаэль, но держала ее за малолетку. А еще точнее — за папину дочку, которая чуть ли не ежедневно доставала брата своими перетрахами, выходками и попытками самоубийства.

Гаэль повиновалась не моргнув глазом. Она отошла в сторонку и пристроилась выкурить сигарету рядом со скамейкой, где молча насыщались задохлики. Воздух, казалось, сейчас растрескается, как слишком тонкая корочка льда. Оба ее здоровяка топтались метрах в ста от них. Не поднимая капюшон, она стала прохаживаться, испытывая чувство странного успокоения.

Она только-только отошла от пережитого днем ужаса. Когда Кац застукал ее, она сослалась на внезапный приступ тревоги, чтобы как-то оправдать свой визит. Психиатр сделал вид, что проглотил это вранье, и настоятельно посоветовал обратиться к его коллеге. Отныне он ей больше не врач.

Эта история послужила Гаэль уроком. Если она желает продолжить свое расследование, ей понадобится помощь. И не абы какая: помощь настоящего полицейского, имеющего право вести негласный поиск и раскапывать чужие тайны. Легавых она насмотрелась: сама выросла среди них, жила бок о бок и научилась их понимать. Каждое Рождество в доме у родителей оказывались один-два неприкаянных копа, в очередной раз не поладивших с женами или решивших подлизаться к начальству и теперь маявшихся от неловкости.

Она сразу подумала об Одри, пятом члене группы Эрвана. В тех редких случаях, когда брат заговаривал о своей команде, всегда всплывало ее имя: «Мой лучший парень — баба».

Она позвонила по номеру, который выдал ей Эрван «на крайний случай», и попала на некоего Кевина Морли. Тот и объяснил ей, где найти Одри Венявски: каждую среду она работает добровольцем в «Еде от сердца».

* * *

— Чего ты хочешь?

Девица-полицейский стояла перед ней и скручивала себе сигаретку. Тон был агрессивным: она тратила на нее время своего перекура.

Гаэль заговорила, но та ее прервала:

— Я знаю, кто ты и чем занимаешься. — Потом, чуть смягчившись: — И знаю, что с тобой… случилось.

Нападение в больнице Сент-Анн, столкновение у Эрвана. Гаэль воспользовалась наметившейся брешью.

— Я потому и хотела с тобой повидаться… — сказала она, тоже переходя на «ты».

Рассказала о событиях последних дней. Внезапное появление Каца. Приглашение на ужин. Эпизод с сумочкой.

— Ну и что?

— Обычно психиатры такого не делают.

— Может, этот не такой, как все.

— Ты не понимаешь: эта область основана на очень строгих правилах. Не дело психотерапевта копаться в твоей жизни, он должен заставить тебя сделать это самой. Он не может вмешиваться. Даже приглашение уже выглядит диковато. А история с сумочкой может означать только одно: Кац что-то ищет.

Одри затянулась сигаретой, не переставая поглядывать на бомжей, которые разбрелись по всей площади, поглощая свои пайки. Иногда она бросала взгляд и на телохранителей, которые, казалось, были заинтригованы этими дамскими тайнами.

— За ужином вы о чем говорили?

— Обо всем и ни о чем.

Сыщица явно никогда не бывала на приеме у психоаналитика.

— Я виделась с ним дважды в неделю на протяжении целого года. Он уже знает абсолютно все о моей жизни.

— Он тебя кадрил?

— Он предложил мне свою дружбу. Что еще более странно.

Одри кивнула с искоркой восхищения в глазах — красота Гаэль не всегда раздражала других женщин, иногда она пробуждала молчаливое уважение, замешенное на смиренной покорности судьбе.

— Выкладывай, — бросила она через несколько секунд. — Говори, что у тебя на уме.

— Я хочу узнать, что именно он ищет. Почему он старается со мной сблизиться. — Она прикурила сигарету. — Я всю жизнь хожу по психиатрам. И всегда им не доверяла. Бесчувственные манипуляторы, извращенцы в вечном поиске чего-то этакого. Может, Кац желает добавить меня в свою коллекцию.

— В таком случае он бы оставил тебя своей пациенткой, верно?

Одри попала в точку. Гаэль прошагала вокруг фонаря. Чавканье и ворчанье бездомных, казалось, стали громче.

— Возможно, он хотел понаблюдать за мной под другим углом…

— Что ты в действительности о нем знаешь?

— Ничего или почти ничего. Он практикует только в своем кабинете, на улице Николо. Никаких консультаций в больницах, никаких иных профессиональных обязательств.

— А про семейную жизнь?

— Вроде бы у него есть жена и двое детей, но я не смогла проверить.

— Еще какие-нибудь сведения имеются?

Гаэль объяснила, что ничего не нашла в Интернете — хотя верилось в это с трудом, — потом, после некоторых колебаний, рассказала и о своем неудавшемся взломе.

— Ты хоть понимаешь, чем рисковала?

— Ножом под ребра.

Одри захохотала над богатым воображением Гаэль, но тут же замолкла: слишком быстро она выкинула из головы предшествующие события.

— Даже не заходя так далеко, он мог просто подать жалобу.

— Он ничего не заметил. Я сослалась на внезапный приступ тревоги. Он посоветовал обратиться к другому психиатру и любезно подтолкнул к двери.

— Вы договорились о следующей встрече?

— Пока нет, но…

— Но?

— Я боюсь, что он за мной следит, наблюдает… Когда он снова появился, то был уже в курсе той истории в Сент-Анн. Рассказал, что ему позвонили из больницы. Я уверена, что он соврал: официально он просто не существует.

Одри скрутила новую сигаретку и уселась на скамейку, освобожденную предыдущими обитателями. Добрый знак.

— А эта парочка? — спросила она, указывая на громил напротив.

— Каторжникам приковывали пушечное ядро к ноге, у меня их два.

— Они же тебя охраняют, верно?

Гаэль пожала плечами. Она опасалась куда более извращенной угрозы. Психологического вторжения, заразы, с которой подобные телохранители ничего не могли поделать.

— Ты так и не сказала, чего от меня хочешь.

— Чтобы ты разузнала о нем, с твоими возможностями.

— Всего-то…

Гаэль наклонилась к девице в брезентовой куртке: она была сыта по горло ее снисходительными выкрутасами.

— Я проверила, что могла. Говорю же, этот тип словно не существует. Он нигде не учился. Не связан ни с одной больницей. Не числится ни в одной ассоциации психоаналитиков.

— Но он есть в справочнике?

— В «Желтых страницах»[40], как психиатр, но не в общем справочнике.

— Это ж нормально для профессионала?

Гаэль неохотно кивнула.

— Как ты с ним познакомилась?

Еще один отрицательный штрих в ее деле.

— Я уже не помню.

— Как это?

— Думаю, на какой-то вечеринке. Самое вероятное предположение. Я наверняка была под кайфом или на таблетках. У меня бывали моменты… скажем, неполной ясности сознания.

Одри прикурила свою самокрутку. Казалось, она колеблется, стоит ли ввязываться в эту странную историю. Ни слова ни об Эрване, ни о Падре: она знала, что те в Африке.

— После всего, что я пережила за последние месяцы, — продолжала настаивать Гаэль, — мне есть чего опасаться, верно?

— Дай мне его имя и адрес. Я позвоню, когда что-то узнаю.

— У тебя есть мой телефон? — спросила Гаэль, протягивая заготовленный листок.

— Как и у всех в группе, — бросила та, уже уходя, засунув руки в карманы.

Получи прямо в морду.

— Могу я задать тебе вопрос? — крикнула Гаэль.

Одри обернулась:

— Какой?

— Почему ты занимаешься… этим каждую среду?

Офицер судебной полиции Венявски бросила насмешливый взгляд на оборванцев, чьи тени терялись в испарениях печек и контейнеров.

— Я отсюда родом. И если бы не твой брат, здесь бы и оставалась.

31

После беседы с отцом они снова пустились в путь в направлении Анкоро. Расстояния и длительность больше не имели смысла. Путешествие, которое они должны были завершить где-то в середине дня, к вечеру по-прежнему продолжалось, и Сальво предсказывал еще часов пятнадцать дороги.

Эрван больше не реагировал. Двадцать часов в машине его доконали. Неровное колыхание на ухабах погрузило его в некую прострацию, из которой он относительно выныривал только в те моменты, когда они проезжали очередной пост, — наличность, пополнение запасов и снова в путь… Сидя на заднем сиденье, он, как во сне, наблюдал за трудностями продвижения: алые лужи, листья, хлещущие по ветровому стеклу, булыжники, оказывающиеся под капотом, жирная грязь, в которой они буксовали…

Приходилось вылезать, подкладывать металлические листы под колеса, толкать, погружаясь в землю, похожую на разодранную плоть. А еще нужно было рубить, поднимать, раздвигать ветви, стволы, лианы… Когда дорога освобождалась и они трогались с места, при каждой встряске его сводила судорога, а о том, чтобы заснуть, конечно же, и речи не было.

В довершение картины кондиционер в машине вышел из строя. Они ехали с открытыми окнами, что служило приглашением на борт самых разных тварей. Комары, слепни, осы, непонятные разновидности, и все чудовищных размеров… Покрытый слоем репеллентов и крема от укусов, француз говорил себе, что одна из этих гадин наверняка его чем-нибудь уже заразила. Вцепившись в ручку двери, он представлял себе паразитов, которые размножаются в его крови, уничтожая красные кровяные тельца.

Теперь они катили в сумерках. Стекла пришлось поднять из-за ливня. Внутри трясло, как в ящике с инструментами. Дождь был таким яростным, будто сама ночь разбивалась об их «тойоту» на миллиарды частичек. Вдали проблескивали молнии, напоминая прожекторы с гигантской сторожевой вышки, проверяющие, хорошо ли сделана работа и понял ли мир, кто здесь главный.

Прокручивая в голове разговор с отцом, Эрван зажег лампочку, чтобы еще раз просмотреть фотографии «Саламандр». С их соломенными шляпами, цветами в волосах и мальчишескими фигурами, они походили на сборище муз семидесятых годов. Ему виделось, как на это изображение накладывалось другое: гроздья гвоздей, воткнутых в их тела, осколки зеркал, вонзенные в глазные яблоки, раны в брюшной полости — именно там, откуда убийца изъял их органы и куда поместил волосы и ногти будущей жертвы…

Эрван приехал сюда, чтобы выяснить личность убийцы Катрин Фонтана, но медсестра, возможно, была и вправду седьмой жертвой Человека-гвоздя. Зато Фарабо хранил секрет, о котором сыщик даже не подозревал. Мотив мести… В таком случае почему, начиная с Кати, цели переменились? Ни Колетт Блох, мать семейства, ни Ноортье Эльскамп, монахиня, не принадлежали к клану Белых Строителей. И почему Фарабо не убил Мэгги де Креф, дочь одного из самых влиятельных лиц в Лонтано? Трудно найти более мощный символ, чтобы задеть основателей шахтерского города.

А еще оставался рисунок на земле. Атомная структура какого-то минерала, в самом деле? Он был убежден: Человек-гвоздь посылал весточку хозяевам города. Чтобы его могли вычислить? Арестовать? Или просто чтобы напомнить им о давнем грехе? Мысль о мести не покидала Эрвана: он должен докопаться до мотивов Фарабо. Отец — он был уверен — знал правду, но это последний человек, который станет ему помогать. Какая связь между всеми действующими лицами трагедии?

32

Морван распевал, укрывшись под сеткой из пальмовых веток у подножия гигантского моаби. Он прикончил косячок — чудодейственное снадобье Снопа — и совершенно поплыл. В нескольких метрах от него потрескивал костер. Чернокожие натянули непромокаемый тент из запасов ООН и расположились под ним всем скопом. Последние капли еще гулко падали по закоулкам сумерек. Вдали по-прежнему грохотал гром — ночь прочищала горло.

В луче налобного фонарика копошилась куча насекомых: пауки размером с краба, земляные черви, смахивающие на змей, быстрые неопределяемые тени… Этот горячечный бред представлялся праздником. Дождь в Африке никогда не бывает грустным: он пробуждает природу, питает землю, дает сигнал к началу парада.

Накануне он убил мальчишку. Этим утром — трех мужчин. У них были все шансы подвергнуться новому нападению до того, как они доберутся до рудников, да и сами рудники, возможно, в руках повстанцев. Что до Эрвана, он неумолимо приближается к истине. Что еще добавить? Морван спекся и сверху и снизу и посередине тоже уже доходил до готовности. Но в эту ночь, под действием конопли, ничто не имело значения.

Эти испарения напомнили ему о совсем иных. Сын нащупал ниточку через дилеров, но проскочил мимо. Эрван был прав: искать надо не там. Хотя он сам в свое время копал в этом направлении. Расспрашивая продавцов травки, он в конце концов нашел среди них друзей, особенно Джимми, главного наркодельца во всей области. Визиты к нему так ничего и не дали. Вплоть до одного вечера…

Апрель 1969 года.

Хибара Большого Джи была освещена всю ночь. Чтобы ускорить цветение своих насаждений, он был вынужден держать их на свету больше шестнадцати часов в день. В гетто его берлога напоминала гигантскую лампу из соляного кристалла в глубине свалки.

Морван никогда не подозревал чернокожего в убийствах: одуревший от испарений смолки, тот был немногим активнее своих укоренившихся растений.

— А «Саламандры», — спросил он у него в ту ночь, — что ты о них думаешь?

— От них воняет. Белые сучки, которые хотят подмазаться к черным, куда уж хуже…

— Зато неплохо для твоего бизнеса.

— Только потому я и пускаю их к себе…

— А Человек-гвоздь?

По происхождению Джимми был тутси. Двухметровый, с головой такой узкой, что казалось, будто она побывала в щипцах для орехов, с руками-ластами и глазами, которые будто вылезали прямо из висков.

— Это демон, босс… С ним никому не сладить.

На протяжении недель Грегуара пичкали такого рода суевериями, причем настолько искренне, что его собственные убеждения начали сдавать позиции.

— Ты ничего не слышал в Созо? Чего-нибудь конкретного?

— Папаша, там только об том и толкуют, да ведь хрень одна… Всякие истории про чертей, про то, как колдуны превращаются…

— А твои клиенты, белые?

— Кто теперь сюда сунется ночью… Весь этот базар — очень плохо для бизнесу. Только твоя курочка и…

Мэгги была единственной, кто еще отваживался появляться на другом берегу реки.

— Не говори так про нее…

Джимми курнул еще разок и снова засмеялся. Они сидели прямо на земле под разросшейся листвой, нагретой лампами.

— Извиняюсь, дядя…

— Кто продает ЛСД, кетамин?

— Говорил уже, я до этого не касаюсь, я…

Снаружи раздались странные звуки. Что-то вроде деревянного колокольчика.

— Это что?

— Охота началась.

— Какая охота?

Новая трель, словно исполненная на маримбе или вуд-блоке.

— Ты б лучше ушел, а то попадешь в облаву.

— Облава сегодня ночью? Прямо среди жилых домов?

— Это особая охота, босс. Охота на мзунгу.

Поговаривали, что шахтеры готовили карательную операцию против белых. Настал Большой Вечер?

— Но что за звук такой?

— Йомбе охотятся по старинке, с собаками, которые не лают. Поэтому им вешают на шею деревянный колокольчик, чтобы загонять дичь. — Африканец снова засмеялся, окутанный завитками дыма. — Только сегодня вечером колокольчик будет на шее у дичи…

Морван встал — голова у него кружилась. Перебор и с травкой, и со всякой чушью. Ни один европеец не рискнет забраться ночью в гетто. Он чуть не упал и схватился за пластиковую переборку. Лампочки мигали, листья шелестели. Он находился в гигантском легком, перенасыщенном галлюциногенными миазмами.

— Ты бы постарался найти того белого раньше йомбе! — крикнул Джимми ему в спину.

Морван осознал, что куропаткой в сегодняшней охоте вполне могла оказаться Мэгги.

После парилки в теплице ночь показалась ему почти прохладной. В квартале никого. Мелкий дождик. Красные улочки с лачугами, досками и покрышками по бокам, такие же узкие, как штольни в шахте.

С пистолетом в руке он пошел вдоль палисадников и прямоугольных коробок с черными приступками. Буквально через несколько секунд заблудился. Оставалась единственная уверенность: он приближался к колокольчику, который тоже перемещался по лабиринту, издавая неровный, колеблющийся, судорожный звук. Образ Мэгги постоянно пульсировал у него в висках.

Он повернул налево. Пок-пок-пок. Потом направо, в грязь почти по щиколотки. Пок-пок-пок. Второй находился через несколько улиц. По мере продвижения он убеждал себя, что именно королева «Саламандр» ковыляет где-то неподалеку. Что за дурища. Он собирался окликнуть ее, когда раздались свистки и жуткий скрежет. Охотники терли друг о друга свои мачете. В результате он сам займет место дичи…

Внезапно деревянный перестук раздался еще ближе. Грегуар прыгнул в том направлении и обнаружил тень, скорчившуюся под каким-то плетнем. Он включил фонарь и рассмотрел добычу: худой высокий парень лет двадцати пяти, с длинными волосами, одетый на английский манер. Он задыхался со связанными за спиной руками, залитым дождем и кровью лицом и огромным колокольчиком вместо ожерелья.

В Лонтано он никогда его не видел.

— Как тебя зовут?

— Мишель… Мишель де Пернек.

Беглец принялся лихорадочно шептать какие-то слова. В полной панике он умолял увести его, спасти. Морван сначала обыскал парня: за подкладкой в куртке таблетки, крошечные листочки бумаги, серые стерженьки, похожие на карандашные грифели. Амфетамины, кислота, кетамин… Он нашел торговца наркотиками, которого искал несколько недель. Дилера тех дам.

— Где ты достал это? — спросил он, прежде чем развязать его.

Тот опустил голову, не отвечая: он рыдал. Мачете скрежетали все ближе. Свистки разрывали размокшую ночь.

Морван взял его за горло:

— Где ты достал наркоту?

— Умоляю, развяжите меня!

— Отвечай.

— Я… я изготовил… Я психиатр.

— Где?

— В клинике Стенли. Просто чтобы свести концы с концами. Я действую через черных и…

Он развязал его и поставил на дрожащие ноги. Они помчались по улочкам Созо. Морван несколько раз выстрелил, чтобы поубавить пыл охотников. Ответных выстрелов не последовало: у тех было только холодное оружие.

Оказавшись за пределами досягаемости, на пироге, которую Морван использовал, чтобы плавать с одного берега на другой, он допросил подозреваемого. Медик пристроился в подпольной лаборатории, расположенной на подвальном этаже клиники для белых в Лонтано. Каждую неделю он приносил свой товар в Созо, несмотря на «происшествия», и брал щедрую маржу со своих анонимных перекупщиков.

Коп прикинул шансы, что психиатр и есть Человек-гвоздь. Нет: слишком бельгиец, слишком боязлив, недостаточно безумен.

— Как мне… как я смогу отблагодарить вас? — спросил де Пернек, очутившись на другом берегу.

— Будешь лечить меня частным порядком.

В тот момент мысль показалась ему здравой — у Грегуара по-прежнему случались периоды парализующего беспокойства, жуткие галлюцинации, приступы неконтролируемой ярости.

На самом деле в ту ночь ему пришла в голову худшая идея в его жизни.

Мишель де Пернек. Истинный посланник ада.

33

— Ciascuno pensi ed operi a suo talento: e anche la morte non mancherà di fare a suo modo.

«Пусть каждый думает и действует на свой лад: смерть не преминет поступить так же». Лоик узнал цитату из Джакомо Леопарди, поэта из Реканати. Это высказывался один из директоров Монтефиори — иными словами, «полковник», — стоя за небольшой кафедрой рядом с фамильным склепом.

Оратор начал свою речь с этой цитаты, дабы подчеркнуть, что покойный всю свою жизнь был «свободным человеком» — читай: плевал на мораль, закон, гуманность и прочие ценности, которые могли бы ему помешать побеждать других, причем к «другим» относились все. Великий Джованни всегда считал себя выше закона. Лоик был знаком с творчеством Леопарди. То, что этого исключительного по доброте и чувствительности поэта цитировали в подобном контексте, было потрясающей бессмыслицей — или же лицемерным присвоением интеллектуальной собственности. Но в конце концов, у края могилы какое значение могла иметь еще одна ложь?

Часовая служба в соборе Сан-Миньято аль Монте сильно притупила восприимчивость присутствующих. А потом пришлось сражаться с журналистами, чтобы добраться до машин. Тем же утром первые полосы ежедневных изданий выдавали самую противоречивую информацию и самые причудливые гипотезы относительно смерти Кондотьера. Ни семья, ни полиция не произнесли ни слова.

И по простой причине: никто ничего не знал.

Несмотря на свое состояние (у него распухло горло и заложило нос), Лоик оценил красоту сцены. Монтефиори построил на кладбище Аллори склеп из черного гользинского мрамора в стиле ренессанса, чьи чистые линии напоминали первые шедевры Брунеллески. Жестянщик всегда принимал себя за одного из Медичи. Он открывал собой усыпальницу: предки графини были захоронены в крипте флорентийского дворца, а прародители самого Монтефиори — где-то на заброшенных пустырях.

Зимнее солнце дало свое благословение церемонии. Утренние лучи напоминали золотистый елей, которым смазывают лоб больного «во имя Господа». Все были одеты в темное, что придавало торжественности и однородности собранию, изначально и того и другого лишенному. Рядом со старыми мафиози с их кричащей элегантностью, выставляющими напоказ своих дам лет на тридцать-сорок моложе, стояли совсем иные пары, аристократические, являющие собой куда более изысканное равновесие. Лоик особенно восхищался женами, которым перевалило за шестьдесят: они крепко держались, сумев стать незаменимыми или устрашающими, чтобы до конца пройти путь рука об руку со своими мужьями — крепкими орешками…

Речи продолжались. Картина своей пышностью напоминала групповые сцены из галереи Уффици, итальянские слова своей музыкальностью — «Симфонию» Габриели. Все вместе казалось ему истинным чудом, но он был необъективен: оглушенный снотворными, он провел накануне всю вторую половину дня у бассейна со своими детьми. Вроде обычная ситуация — и в то же время исключительная: он не был с ними дольше часа вот уже несколько месяцев, — но она переполнила его чувствами. Их жизненная сила перевешивала траурную атмосферу виллы — сестры то прилипали к телефону, то театрально рыдали, мать тенью бродила по саду, София, с ее надменностью, не знала, какую линию поведения выбрать перед лицом несчастья.

— Cosa stai facendo?[41]

Лоик подскочил:

— Что?

София только что пихнула его локтем. Церемония заканчивалась. Следовало бросить розу внутрь склепа. Он взял свою и вошел в мавзолей. От черных стен исходило неожиданное тепло. Эта строгость стиля не подходила Кондотьеру. Он был достоин погребения на египетский лад — с убитыми рабами, сокровищами и фресками на стенах, повествующими о его исключительной судьбе.

Он бросил розу на гроб и подумал о собственном отце, где-то там, в Африке. Какие опасности ему угрожают? Может, убийцы решили вырвать сердце и у него?

Когда он вышел обратно на свет, София, держа детей за руки, разговаривала с напомаженным блондином, совершенно не соответствующим обстановке. Лоик сразу понял: коп. София с напряженным лицом сделала ему знак подойти.

Неприятности начинаются…

34

— Позволь представить тебе Массимо Сабатини, ispettore superiore.

Лоик не мог вспомнить, чему соответствует это звание: капитану или майору. Во всяком случае, достаточно, чтобы вести уголовное расследование. Мужчина подтвердил, что дело Монтефиори поручено ему. Светлые волосы, сбрызнутые лаком, лет сорока, он отличался той бесцветностью, которая бывает иногда присуща итальянцам с севера страны, скорее смахивающим на немцев.

София препоручила Милу и Лоренцо одной из сестер и вернулась к ним:

— Месье Сабатини хотел бы с нами поговорить, это займет несколько минут.

— Со мной тоже? — спросил Лоик, разыгрывая удивление.

— Это ненадолго, — бросил полицейский, слегка поклонившись.

Все собравшиеся двинулись к выходу с кладбища. Над решеткой ограды трещали вспышки фотоаппаратов. Ispettore указал на тенистую дорожку, которая вела в обратном направлении. Семейство Монтефиори устроило обед для пятидесяти самых близких — Лоик не спешил к ним присоединиться.

Они шли в молчании. Аллеи напоминали улочки Помпеи. Время внезапно замерло благодаря лаве и пеплу. Ритуальные кресты, разделенные немалым расстоянием стелы, шелестящая под ветром листва… В совершенной лазури деревья казались синими, а гробницы посеребренными.

Пока что судебно-медицинские службы и похоронные конторы били все рекорды скорости: транспортировка тела, вскрытие и возвращение тела семье заняли меньше сорока восьми часов.

Наконец София спросила:

— Вы напали на какой-нибудь след, ispettore?

— Пока нет. Никаких свидетелей, ни единой улики, и мы представления не имеем, где ваш отец… скажем так, подвергся нападению. Место, где обнаружили тело, ни о чем не говорит: наши специалисты уверены, что его туда перевезли.

Сабатини казался робким и нерешительным. Маслянистые волосы наводили на мысль о первом холодном отжиме[42], которому его подвергли.

— Сейчас, — продолжил он своим неуверенным голосом, — мы испытываем большие сложности с установлением его распорядка дня и…

— Мой отец был очень закрытым человеком.

— А вы сами не знаете, куда он мог направиться в то утро?

— Вот уже много лет я живу во Франции. Спросите лучше его супругу. Или моих сестер: они работали у него.

— Да? Отлично.

Сабатини кланялся, будто извиняясь, после каждой фразы. Оправа очков скрывала его светлые ресницы, лишая лицо всякой выразительности. Однако, пока они шли, Лоик почувствовал и что-то другое. Этот тип играл свою роль. Стратегия в духе Коломбо, чтобы усыпить их бдительность.

— А у него в кабинете был ежедневник — электронный или на бумаге? Я хочу сказать, на вилле во Фьезоле? При нем мы ничего не нашли. Даже мобильного телефона.

— Мой отец никогда не использовал ни бумажные носители, ни компьютер, — пояснила София бесстрастным голосом. — Одна деталь, которую вы, конечно, не знаете: он так и не научился по-настоящему читать и писать. Но у него была исключительная память на цифры.

Графиня играла свою роль идеально: высокомерная, ледяная, неприступная.

— Вы в курсе, что у него было два телохранителя? — снова заговорил итальянец.

— Да, я их отлично знаю.

— Во вторник ваш отец освободил их на все утро.

— Иногда он предпочитал ходить на встречи один.

Это была игра кошки с мышкой, и София совершенно напрасно, в чем Лоик был теперь уверен, принимала себя за победительницу.

— Мне искренне жаль, мадам, но вы ошибаетесь.

Первый удар когтем.

— Мы уже проверили: они впервые не сопровождали его. На протяжении как минимум десяти лет Джованни Монтефиори никогда не передвигался без них.

Они дошли до конца аллеи. Не сговариваясь повернули направо. Лоик представил себе призраков, проказливые блуждающие огни, мелькающие между могил, пользуясь покоем и пространством.

— Вам знакома компания «Heemecht»?

Лоик подскочил. Теперь Сабатини обращался к ним обоим. Кошка играла не с одной, а с двумя мышками.

— Это одно из предприятий отца, — признала София.

— Одно из наиболее крупных, — подтвердил полицейский. — Предприятие по извлечению, рециркуляции и обогащению металлов. А также фрахтовая, транспортная и логистическая компания, как и мощная финансовая группа со штаб-квартирой в Люксембурге, которой принадлежат паевые доли во многих международных компаниях.

Ispettore перечислял эти факты нейтральным, но твердым тоном. Он немного опередил своих собеседников, чтобы иметь возможность окидывать взглядом обоих, продолжая шагать дальше.

— Возможно, вы этого не знали, но ваш отец уже несколько лет находился под пристальным вниманием Guardia di Finanza[43] в связи с некоторыми… темными соглашениями между ним и империей Mediaset, а также из-за коррупционных связей с некоторыми депутатами от Тосканы и Ломбардии.

София остановилась. Она наконец поняла: мягкое вступление было всего лишь ловушкой. А сейчас их будут поджаривать на углях — и ее саму, и муженька-финансиста. Сабатини по-прежнему рассеянно улыбался, будто не осознавал всей убийственной жесткости информации, которой поделился.

— Он оказался бы под следствием в течение ближайших недель, — продолжил он. — Если бы обстоятельства убийства не были столь варварскими, в первую очередь возникла бы версия самоубийства.

София казалась ошеломленной. Лоик и полицейский замерли рядом с ней. Все было готово к дуэли на троих, посреди кладбища, в лучших традициях спагетти-вестерна.

— На самом деле полные отчеты о его компаниях, поездках и перемещениях по Италии уже лежат на моем столе. Вопреки расхожим слухам полицейские службы эффективно сотрудничают и иногда могут быть весьма расторопны. Среди предприятий, акционером которых является «Heemecht», имеется «Колтано», вам это о чем-нибудь говорит?

— Смутно, — прошипела она сквозь зубы. — Повторяю, я не занимаюсь делами отца.

У нее и мысли не мелькнуло рассказать то, что ей в конце концов открылось: ради слияния своих африканских акций оба отца устроили брак детей.

— А вам? — спросил Сабатини, глядя на Лоика, словно приглашая его вступить в игру.

— Прекратите задавать вопросы, ответы на которые вы и так знаете, — ответил тот на своем самом изысканном итальянском.

— Джованни Монтефиори владел вместе с вашим отцом значительными долями в горнодобывающей компании в Конго. Полагаю, его убийство связано с этим фактом.

— Почему?

— Потому что Филипп Сезе Нсеко, тамошний директор «Колтано», был убит два месяца назад именно таким способом.

— Моего отца убили африканцы?

Фраза вырвалась у Софии, и в ее тоне было столько отвращения, что это вполне могло сойти за расизм. Машинально Лоик взял ее за руку, словно пытаясь остановить на этом скользком и скверном склоне.

— Итальянцы могут дать фору любой стране в том, что касается жестокости и варварства, — продолжил Сабатини, — но все наводит на мысль, что это убийство связано с Африкой и «Колтано». Возможно, речь идет о захвате власти… радикальном захвате власти внутри группы.

Нервным движением София выхватила сигарету из глубины сумочки.

— На сегодняшний день я единственная наследница его долей, — заявила она, выдохнув дым в сторону солнца. — Мне тоже может грозить опасность.

Полицейский отмел это предположение легким движением:

— Не бойтесь. Мотив не в этом. На самом деле у вашего отца осталось всего несколько акций «Колтано».

— Что вы такое говорите?

Поздновато было просвещать Софию, но Лоик прошептал:

— Он все продал за последние недели. Я тебе объясню…

— Мне тоже хотелось бы услышать объяснения…

Лоик отступил: Сабатини смотрел ему прямо в глаза.

— Причины этой операции довольно сложны, — попытался вывернуться он, — понадобятся часы, чтобы…

— Назначим встречу.

— Без проблем, — отозвался Лоик, скрывая тревогу, — вот мой телефон.

Сабатини с удовлетворением взял его визитку. Еще раз поклонившись, он указал им на другую тропинку. София курила так, словно ее тело работало на пару.

— Изидор Кабонго — знаете такого? — поинтересовался ispettore, как бы ни к кому не обращаясь.

— Нет, — рассеянно ответила София. — Кто это?

— «Господин Рудник» из Конго-Киншасы. Он много раз был министром горнодобывающей промышленности и геологии. Остался в роли эксперта при правительстве Жозефа Кабилы.

— Никогда о таком не слышала.

— А генерал Трезор Мумбанза?

— И о нем тоже.

Лоику были знакомы эти имена, но он никак не мог вспомнить в точности, какие именно отношения связывали их с Грегуаром.

— Полковник Лоран Бизинжи?

— Лучше объясните нам, кто это, ладно? — вмешался он.

— Люди, связанные с добычей и торговлей колтаном в Конго. Мне не хватает кое-каких деталей, но одно точно: Бизинжи, который является заместителем Мумбанзы, нового директора «Колтано», — военный преступник.

— Это он ваш подозреваемый? — спросил Лоик.

— Сначала нужно доказать, что он был в Италии в момент совершения преступления.

По ассоциации Лоик снова подумал о Морване:

— Может ли быть, что мой отец тоже в опасности?

— Во всяком случае, он неосторожен. Согласно моим источникам, он сейчас там.

— Именно.

— Вам известна цель его поездки?

— Нет. Мой отец разделял с Джованни склонность к секретам.

Сабатини снова улыбнулся, делая вид, что любуется пейзажем: могилы, тисы, небо… Слово за слово он довел их до выхода. Лимузины, катафалк, грузовички с телевизионщиками исчезли.

— Я вас попрошу пока что не уезжать из Флоренции.

— Вы начинаете и впрямь действовать мне на нервы! — внезапно взорвалась София. — Вы говорите с нами как с обвиняемыми. У вас такой вид, словно вы забыли, что это мой отец был убит!

Лоик встал перед полицейским, загородив ему дорогу:

— Что вам на самом деле нужно?

— Записная книжка Джованни Монтефиори.

— Вам же сказали, что…

— Вы ошибаетесь. Согласно свидетельским показаниям, он записывал свои конфиденциальные встречи в блокнот, который хранил на вилле. Он изобрел примитивный алфавит, которым мог пользоваться только он сам, чтобы фонетически записывать имена и названия мест, где назначена встреча.

Лоик никогда о таком не слышал, но по выражению лица Софии понял, что коп сказал правду. Он подумал о своем отце, который тоже обожал коды, тайны и прочие сексотские штучки.

Старые обезьяны…

— Найдите эту записную книжку, signora, мы будем вам очень признательны. Несмотря на финансовые расследования, направленные против вашего отца, на данный момент мы не можем провести обыск во дворце во Фьезоле…

— А если мы ее не найдем?

Сабатини снова согнулся пополам — елейные манеры прошлого века.

— Смерть вашего отца не отменяет процедуру, объектом которой он был. Грозящее ему обвинение будет перенесено на вашу мать, которая принимала участие в делах супруга, и на ваших двух сестер, которым пришла в голову скверная мысль занять его место.

София прикурила новую сигарету. Яростно и беспомощно выдохнула клуб дыма.

— Возможно, в другие времена связи вашего отца обеспечили бы ему защиту, но те времена миновали, — продолжал настаивать полицейский. — Италия переменилась, signora. Во всяком случае, мне нравится так думать.

Наконец-то Сабатини сбросил маску: мелкий буржуа, который просто кончал от счастья, что стал поборником справедливости, — он был до невозможности доволен тем, что взял верх над аристократической флорентийской семьей, а вдобавок еще и над кланом выскочек эры Берлускони.

— Даю вам двадцать четыре часа.

Полицейский напоследок окинул их взглядом, потом развернулся и, не оборачиваясь, вышел с кладбища.

София не шевелилась, затягиваясь и кусая губы. Наконец они переглянулись, и совместные годы взаимопонимания и поддержки мигом воскресли. Они найдут записную книжку жестянщика, но уж точно не для того, чтобы отдать ее копу, промасленному, как бутерброд.

35

Анкоро. Цель начала казаться ему нереальной. Они ехали всю ночь, собирая все новое дерьмо на свою голову. В десять вечера шофер стал причитать: у него лихорадка, наверняка заражение. Сальво уволил его, выкинув пинком, и сам сел за руль. Часом позже внедорожник оказался в канаве. Как по волшебству из темноты вынырнули какие-то люди и помогли им снова пуститься в путь. В очередной раз Эрван полез в свой пояс… Несмотря на усталость и укусы, его словно заворожило: он чувствовал, как под ногами пульсирует алое сердце земли.

Сальво оказался хорошим водителем. Хотя дорога ограничивалась двумя лучами фар, освещавшими всплески грязи и листья, бьющиеся в ветровое стекло, он устремлялся в это месиво с полным спокойствием, принимая на себя тряску и толчки и претворяя их в оставшиеся за спиной километры.

Эрван устроился впереди, пристегнув ремень и вцепившись в ручку двери. Его болтало на сиденье, как мешок с картошкой. Иногда он погружался в полудрему, только подбородок бился о грудь да тело подскакивало на ухабах. Обычная перевозка трупа…

Когда он засыпал по-настоящему, ему снился один и тот же сон. Он жил в термитнике, в паре со своей королевой, огромной и прозрачной. Он заключал ее в объятия, прижимал, оплодотворял, чувствуя, как ее тело заполняется тысячами личинок, оживающих под его ласками. Внезапно его приходили освободить Белые Строители с дымящими факелами. Термиты пускались в бегство. Когда он со слезами на глазах выбирался из своего логовища, спасители ждали его в окружении тел с ободранной кожей, развешанных по деревьям…

На рассвете они оказались на равнине, плавающей в собственном соку. Огромное зеленое тело, развалившееся на простынях дождя. Все сверкало в лучах зари. Казалось, природа разрослась за ночь. Рождение мира, и только, под пунцовым небом, которое тоже едва покинуло мифологическую кузницу…

Сейчас был полдень, и они ехали через Анкоро. Здесь цвета отсутствовали: только ржавчина дней и серость реки. Болотистые трущобы, где человеческое сливалось с растительным, плоть с корой, пластик с илом.

Сальво поставил внедорожник в гараж — скорее, под навес, где за ним должны были присмотреть местные.

— А все-таки что у тебя за работа? — спросил Эрван, устремив глаза на чемодан, который баньямуленге всегда держал на расстоянии вытянутой руки.

— Импорт-экспорт, я ж говорил.

— С какими странами?

— Теми, которые дают нам всякие штуки.

— Не понял.

— Когда любезные развитые страны отправляют нам посылки, их же нужно распределить.

— Ты хочешь сказать, украсть и перепродать.

— В любом случае они исчезают. Лучше уж взять дело в свои руки. Я получаю оптом, а потом распределяю поштучно… Просроченные медикаменты, непарную обувь, сломанные машины.

— Не скромничай: есть еще и ООН, и неправительственные организации.

Сальво расхохотался:

— В удачные деньки! Мы муравьи, босс. А муравьи живут крохами…

— А этот чемодан?

Тот положил руку на чемодан, будто оберегая от взгляда Эрвана:

— Это не для протокола. — Он не дал времени выяснить подробнее и ввинтился в уличную толпу. — Дальше пойдем пешком.

Они с трудом прошли оставшуюся часть деревни, с носильщиками позади, преследуемые детьми, бродячими торговцами и смешками женщин, наблюдающих за ними с порога своих лачуг. По мере приближения к воде дома все больше напоминали постройки из отбросов. Запах тухлой рыбы пропитал все вокруг.

Настоящим зрелищем была река. Бурые с оранжевым отливом волны, казалось, омывали древние металлы, еще тлеющие угли из незапамятных времен. От этого пейзажа на губах оставался железистый привкус. Противоположный берег был едва различим — зеленоватая лента, затерянная в жаркой дымке.

По щиколотку в воде они пробрались сквозь путаницу тростника и корней и вышли на берег. Невероятная суета. Путешественники, обвешанные багажом с головы до пят, с тяжелыми узлами под мышками, шагали вслепую. Примостившиеся между уходящими в воду корнями лавчонки предлагали самые причудливые товары. Бочонки, тюки и лодки плескались возле берега. Каждый забирался по колено в мутную воду, но никто не замедлял шага. Лишь бы не опоздать к отплытию.

Эрвану потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что именно он видит поверх камыша: две сцепленные между собой баржи образовали нечто вроде понтона метров двухсот длиной, без тени какого-либо оборудования или устройств, просто заполненного пассажирами. С этого расстояния его можно было принять за свалку на уровне воды. Или же за плавучую деревню с тысячами обитателей, которые уже как-то обустраивались ввиду грядущего переезда. На борту этой гигантской гладильной доски белой краской было намалевано: ВЕНТИМИЛЬЯ[44].

— Повезло, они здесь! — Сальво прокладывал путь через толпу ударами палки — как ударами мачете в джунглях. — Поторапливайся, шеф. Надо занять нашу каюту первого класса!

Эрван ускорил шаг — или, точнее, поплыл быстрее: они барахтались по пояс в воде, пристроив сумки на голову. Он не мог оторвать глаз от кишащего людьми настила. Мужчины с обнаженными торсами, казалось, играли мускулами под солнцем. Прачки трудились вовсю, согнувшись в три погибели над своими тазами. Дети удили рыбу, привязав леску к руке. Козы, свиньи, зонты и зонтики — всё в одной куче. Дымящиеся жаровни, развешанное на веревках сохнущее белье, музыкальная группа в разгар репетиции…

Перекинутая доска, чтобы подняться на борт. Эрван работал локтями, пытаясь не отстать от Сальво. Рядом толкли маниоку, переругивались, закрепляли ящики под пластиковыми тентами. Старались пристроиться между огромными сумками, подыскивали себе местечко — с полным безразличием к палящему солнцу.

Сальво безостановочно орал и приглядывал за носильщиками. Они добрались до второй баржи. Все происходит сзади, пояснил Желтая Майка. «Вентимилью» толкают, а не буксируют.

— Толкают чем?

— Ну и вопрос: толкателем, чем же еще! Три тыщи лошадиных сил, четыре винта! Мотор от штурмового танка, который сперли у армейских!

Эрван увидел наконец самоходную установку. Каюта первого класса располагалась прямо на настиле. Носильщики сдали багаж: им вовсе не хотелось, чтобы их увезли за компанию. Эрван расплатился и увидел, как они растворились в свалке, пускаясь в обратный путь.

Он огляделся. Буксир-толкач представлял собой приземистую лодку, нос которой был прикреплен к первой барже металлическими тросами, зафиксированными лебедкой. На возвышении — рулевая рубка, установленная так, чтобы капитану открывался максимальный обзор. Внизу, в трюме, гудели моторы. Между ними располагалась каюта первого класса: кусок листового железа, раскаленного добела, в вони дизельного топлива. Совершенно неочевидно, что они отхватили лучшее место: вибрации машинного зала поднимались снизу, а плевки капитана летели сверху. Единственный положительный момент — тент, натянутый у них над головой.

— У тебя есть оружие? — спросил Сальво, возбужденный сверх меры.

— Да.

— Никогда его не показывай. Не теряй хладнокровия, братец. А то у тех, кто хотел просто тебя обворовать, появится причина тебя убить.

Эрван кивнул, но не мог себя заставить отнестись к этому трепу серьезно.

— А главное, никогда не забывай правила номер один.

— Какого правила?

— Где бы мы ни остановились, отплываем очень скоро.

Отец уже объяснял ему ситуацию: у него не будет достаточно времени, чтобы найти свидетелей и допросить их.

— Максимум час, — повторил Сальво, воздев указательный палец, а потом ткнув им в направлении верховья реки. — Там война. Останешься на берегу — умрешь.

— А остальные? Те, кто плывет с нами?

— С ними дело другое. У них нет выбора. Они к семьям едут, дела делают, они в курсах. А если такой парень, как ты, останется один, его сожрут.

Громкий гудок разнесся в перегретом воздухе. Рев каравана, который готовился поднять якорь.

36

Все утро Одри пыталась выяснить что-то о Каце, но результат был тот же, что у Гаэль. Психоаналитик не существовал. Ни для отдела записей актов гражданского состояния. Ни для социального страхования. Ни для службы выдачи водительских прав. Еще менее того, разумеется, — для Медицинского союза[45] и национального реестра психоаналитиков. Номера, значившиеся на выписанных им рецептах, принадлежали совершенно другому врачу.

— Есть несколько Эриков Кацев в Иль-де-Франс, — уточнила сыщица, — но они не имеют ничего общего с медициной, не считая одного терапевта по имени Мишель Кац, умершего в 1991 году. Он практиковал в Париже, в Шестом округе.

— Может, родственник?

— Среди его родственников врачей нет. Твой парень самозванец. Я поспрашивала насчет такого рода мошенничества: не такая уж редкость, как думают.

Целый год Гаэль лечилась у жулика… Она чувствовала себя униженной, почти изнасилованной. Как женщина, которая сотни раз раздевалась в присутствии мнимого слепого.

Они назначили встречу в кафе на улице Николо. Скоро психиатр выйдет пообедать, и они смогут проследить за ним — по крайней мере, Одри, потому что у Гаэль по-прежнему на хвосте ее men in black[46].

— Ты его арестуешь?

— Притормози, цыпочка моя. Сначала надо доказать, что он действительно практикует как врач и берет за это деньги.

— У него внизу табличка на доме.

— Ты хочешь привлечь его за ложную рекламу?

— Я платила ему на протяжении двенадцати месяцев.

— Наличными, верно?

Гаэль уже предчувствовала все препятствия, но у нее наверняка остались один-два рецепта, написанные его собственной рукой. Еще она вспомнила о коллеге, которого Кац ей рекомендовал. Очередной мошенник? Она даже не сохранила его координат.

— Главное — выяснить, кто он такой на самом деле, — возразила она. — И почему снова захотел со мной встретиться.

— Чтобы прикинуть, сколько еще бабок можно из тебя вытянуть, конечно же.

— Из моей семьи, ты хочешь сказать?

— А из кого еще?

Гаэль не ответила. Естественно, что Одри сводит все дело к деньгам, но сама она чувствовала, что ставка в игре совсем иная. Нечто вроде… ментального подглядывания. Кац ее прощупывал, наблюдал за ней, анализировал. И теперь хотел продолжить.

— Послушай меня, — проговорила офицер, беря Гаэль за руку, — этот тип — любитель. Пока он имеет дело с пациентами…

— С простофилями, ты хочешь сказать…

— …с уязвимыми людьми, которые ни о чем не подозревают, он легко может выкрутиться, но когда у него на запятках коп, это совсем другой коленкор. Дай мне неделю, чтобы прижать его за злоупотребление доверием с прямыми доказательствами.

— Это ведь не в твоей компетенции, верно?

— Нет, — признала Одри, — я в Угро, и мне нечего делать на этой территории. Но мы найдем наилучший подход, чтобы…

— Вот он.

Кац вышел из дому. Они расплатились и выскочили из кафе. Намеченный план: Одри проследит за ним, а Гаэль спокойно вернется домой под эскортом своих ангелов-хранителей.

Но сыщица не сдвинулась с места, глядя, как он удаляется.

— Что ты застряла?

— Меняем программу.

Гаэль уловила ее мысль:

— Ты это сделаешь?

Одри улыбнулась. Засунув руки в карманы, с рюкзаком на плече, она направилась к подъезду психоаналитика.

— А чего стесняться?

* * *

Поднявшись на этаж, сотрудница уголовного розыска достала из сумки связку ключей всевозможных форм и размеров. Внимательно оглядела замочную скважину, потом выбрала нужную модель из своей коллекции.

— Это что?

— Bump key, — прошептала та, мягко поводя им в цилиндре замка.

В ее руке появился маленький молоточек. Коротким ударом она загнала ключ и тут же без всякого усилия повернула его. Дверь открылась со щелчком. Гаэль поняла, что Одри продумала все заранее.

— Как у тебя получилось?

— Ударный ключ, — ответила та, заходя в прихожую. — Сложно объяснить; скажем так: его выемки при ударе создают на короткое мгновение зазор между штифтом и планкой. В эти доли секунды достаточно повернуть ключ, и можно открыть любой замок.

Рядом с этой девицей Гаэль обретала спокойствие, которого ей не могли обеспечить телохранители. Единственное слово пришло ей в голову: профессионалка.

— Не стой столбом. — Одри бесшумно прикрыла дверь, потом достала другой ключ и вставила его в замочную скважину. — Если он вернется, то не сможет открыть. Это даст нам время смыться через окно.

— Но он будет знать, что у него кто-то был…

— Тем лучше: хоть задумается.

Она сунула Гаэль хирургические перчатки. Не говоря ни слова, та натянула их, испытывая внутреннюю дрожь — смесь страха и возбуждения. Она пересекла черту. Обратного хода нет.

— Я прочешу кабинет. Посмотри, что там рядом, — приказала Одри.

Гаэль никогда не бывала в соседнем помещении — наверно, простая кладовка, где Кац хранил архивы, или спальня, где он мог передохнуть. Первая догадка оказалась верна: клетушка два на три метра со стеллажами и папками, расставленными в алфавитном порядке. Кажется, у Каца были сотни пациентов. И все лохи?

Не очень представляя себя, что именно искать, она принялась шарить, надеясь наткнуться на собственное досье. Ею овладело неприятное чувство при мысли, что придется читать заметки психоаналитика и что Кац — пусть самозванец, пусть не имеющий никакого законного права — поставил диагноз более серьезный, чем она предполагала…

— Иди глянь! — позвала Одри из-за стены.

Сидя за лакированным письменным столом, следовательница просматривала открытый скоросшиватель, прозрачные файлы которого содержали вырезки из прессы. Гаэль поняла с первого взгляда. Статьи и фотографии описывали дело Человека-гвоздя 2012 года. Висса Савири, Анн Симони, Людовик Перно… Одри хлопала страницами, и их мысли текли в одном ритме.

Еще один поклонник убийцы-фетишиста. Псих, который преклонялся перед убийцей и интересовался сестрой того, кто с ним покончил…

— А вот это уже область моей компетенции, — с удовлетворением прошептала Одри.

Гаэль не ответила: ее мысли разбивались о стену страха. Одри продолжила обыск, приподнимая кожаные бювары, просматривая кипы досье, читая наклеенные кое-где стикеры. Под конец она пролистала отрывной календарь, лежащий на краю стола.

— Твою мать!

Гаэль подняла глаза: та аккуратно вырывала из календаря два листочка с записями, один июльский, другой августовский. На каждом был адрес, без имен или других указаний.

— Данные Анн Симони и Людовика Перно, — пояснила Одри.

Гаэль осознала новый сюрприз: за много недель до убийств Эрик Кац записал в своем календаре адреса двух жертв Человека-гвоздя. Откуда он знал Симони и Перно? Был ли сообщником убийцы? Или же непосредственно убийцей?

«Цыплят по осени считают», — всегда говорил ее отец. Другими словами, следовало подождать несколько месяцев, чтобы дать делу отстояться, то есть увериться, что оно действительно закрыто. Сегодняшнее открытие доказывало его правоту: со всею очевидностью дело Человека-гвоздя закончено не было — Эрик Кац связан с сентябрьской резней, а его никто ни разу не побеспокоил.

37

Они снялись с лагеря в четыре утра и тут же двинулись в путь, насмерть перепуганные: носильщики утверждали, что всю ночь слышали подозрительные шорохи; кое-кто из них просто исчез. Морван, несмотря на похмелье, задал быстрый темп. Носильщики горбились под ношей, солдаты хлюпали резиновыми сапогами, Мишель спотыкался, укутанный в тряпье, одолженное у всех понемногу, но все равно стучал зубами.

Грегуар двигался наудачу. В его карте множились неточности, указания геологов тоже оставляли желать лучшего, а он сам был топографом девственных зон — джунглей без ориентиров и жилья, бесконечного чередования красных болот и зеленых пригорков. Но речь уже не шла ни о раздумьях, ни о Монтефиори, ни о мау-мау, ни о тех неожиданностях, что поджидали их в рудном поселке. Он даже постарался на время забыть про сына и его расследование. Шаг одной ногой, потом другой, сгибаясь под библейскими небесами и доходя до безумия от этого двуцветия: зеленый, красный, зеленый, красный….

В полдень по-прежнему никаких признаков поселка. К трем часам он уверился, что ошибся. К четырем, когда он уже готов был повернуть обратно, он услышал звуки, которые узнал бы среди тысячи: удары молотов о скалу, гул голосов, гудение генераторов…

Еще один холм, потом долина, такая влажная, что могла бы сойти за озеро. Все ускорили шаг — рывок к финишу, жизнь спасена. Они снова нырнули в густой лес, вытягивая на ходу шею в надежде разглядеть за верхушками деревьев красные стены месторождения.

Пришлось довольствоваться первым военным пропускным пунктом. Рудники облагались самыми разными податями, и за пару километров до зоны добычи начинался рэкет. Стул, веревка, и доставайте монеты. Государство требовало налог на источник. Национальный дорожный комитет или Управление вод и лесов желали получить свою долю. Региональный префект изымал свою десятину…

«Таможенников» перекосило, когда они заметили Морвана, с его недюжинной статью и курчавой шевелюрой белого негра. Никто здесь никогда его не видел, но все ждали. Несмотря на лихорадку, Мишель забежал вперед, чтобы предупредить конфликты. Мзунгу направляется к себе с ружьем наперевес, и лучше его не нервировать.

Второе заграждение. На этот раз им предложили чай, консервы и маниоку. Вокруг них наблюдалось оживленное движение. Одни копатели возвращались к себе в деревню. Другие, наоборот, прибывали. Утомленная суета дальних закоулков мира, фауна из первопроходцев, сорвиголов и бедняков, для которых или такая жизнь, или смерть.

Морван не стал задерживаться. Он вдохнет полной грудью у подножия своих рудников, любуясь наконец-то последним из своих творений. Перестук молотов превратился в глухую пульсацию, дрожь, скрытую за верхушками леса. На обочине дороги под зонтиками продавцы предлагали телефонные карточки, сандалии, вырезанные из шин, пальчиковые батарейки…

Быстрый взгляд на Мишеля: тот разделял его возбуждение, и головокружение тоже. После стольких километров без единой человеческой души, после стольких часов, проведенных среди дикой природы, оказаться вдруг в таком муравейнике — настоящий шок. А главное, сам этот людской приток был для Морвана доказательством, что разработка действительно началась. Суза, производитель работ, и Кросс, командующий войском, заложили фундамент королевства.

* * *

Теперь они шагали под серо-зелеными сводами, под ногами шуршали опавшие листья. Все вокруг дышало удивительной негой и пронзительной торжественностью. Внезапно он заметил нечто, совершенно ему не понравившееся: лежащие на спине трупы без головы, рук и ног. Верхняя часть ляжек была срезана: два кило нежнейшего мяса. В глубине плоти виднелись кости.

— Это еще что за дерьмо?

— Я все выясню.

— Чтоб у меня тут ничего подобного не было.

Всем известно, что ляжки — самый лучший кусок. Как умерли эти ребята? Каннибализм здесь не был ни способом выживания, ни анимистическим[47] ритуалом. Просто привычка…

Навстречу им попались первые шахтеры, вылезшие из туннелей. Обнаженные торсы, покрытые ровным алым слоем; при них были только налобные лампы (на самом деле — фонарики, закрепленные на голове ремнем), долото и молоток. Латерит проник даже в белки глаз. Вид у них был совершенно пьяный. Морван запретил алкоголь и травку, но наркотиком этих парней были темнота и колтан. Сказать, что они стали частью земли, было бы тавтологией: они земля и есть.

Он отдал распоряжения. Разгружать оборудование, приглядывать за оружием. На самом деле ему хотелось встретиться со своей горой в одиночестве. Он вышел из леса и окинул взглядом алую тропу, усеянную колодцами, — около каждой выемки стоял человек с «калашом». Мир троглодитов. Всюду копошились люди — в ямах, на склонах, у подножия горы. Рабочие с мешками на плече спускались по ступенькам, выдолбленным в скале, другие поднимались, на четвереньках, цепляясь за кусты, которые служили поручнями. Все тонуло в алой пыли. От одного взгляда на эту картину начинало щипать глаза и саднить горло. После передоза влаги начиналась иная эра — скал и сухости.

Этот тайный рудник, которого не было ни на одной карте, принадлежал Морвану. Он стал повелителем войны, полевым командиром, одним из рабовладельцев. И не испытывал от этого ни гордости, ни сожалений. Сюда его привел долг, и он был готов противостоять мятежникам, обвалам и болезням, чтобы заполучить еще несколько миллионов, которые передаст по завещанию.

Вернулся Мишель в сопровождении высокого негра в майке баскетболиста, которая доходила ему до колен. Разворот плеч как у памятника павшим, совершенно круглая голова, сплюснутая, как сковородка, большие смеющиеся глаза: Суза, главный архитектор собора. Луба[48] по происхождению, он отбывал военную службу в Колвези и немало поколесил по стране, работая на ЖЕКАМИН[49]. Он был и геологом, и инженером, и интендантом, и надсмотрщиком в одном лице.

— Босс! Мы тебя ждали к ужину вчера вечером.

— Рад тебя видеть, Суза. Хорошо поработал.

— Так времени ж мало, папа.

Ясный намек на неизбежное нападение ополченцев.

— Сколько копателей?

— Около шестисот.

Жако говорил о четырехстах, не больше. Разрастание началось.

— Идут отовсюду, — подтвердил Суза. — Слух пошел по джунглям. Скоро можно будет довести до тысячи, если брать детей и…

— Никаких детей. Сколько колодцев?

— На сегодня тридцать.

— Штольни устойчивые?

— Работали быстро, — скривился луба.

Через несколько дней начнутся первые несчастные случаи. Морван мог бы потребовать, чтобы штреки укрепили стойками, но чего ради? Никто не стал бы его слушать. Важен только колтан. Лучше сдохнуть в этих крысиных лазах, пытаясь заработать на жизнь, чем потерять ее в своей деревне на пустом месте. В Африке главное — чтобы у твоей смерти был смысл.

— Где мы сейчас?

— Ушли вглубь.

— Какой потенциал?

— Отличный. Эльдорадо.

У Грегуара вырвалась улыбка: его геологи не ошиблись. Красная гора превратится в пирамиду богатства. Мэгги цитировала Бодлера: «Я замесил грязь и претворил ее в золото». Она была права. А ведь начальная ставка была ничтожной. Африканское чудо.

— Какая добыча?

— Мешок в день с копателя.

После очистки минерала можно рассчитывать на пятьдесят кило за тысячу евро. Подсчет простой: шестьсот мешков в день означает доход в шестьсот тысяч евро по курсу; если вычесть затраты — минимальные: каждый копатель имеет ежедневную зарплату в четыре доллара, — то получим прибыль около пятисот пятидесяти тысяч евро в день. Морван привык к такого рода результатам — единственной большой новостью было то, что он стал единственным хозяином и все это состояние попадет прямиком ему в карман.

Неужели он закончит жизнь красиво?

Он не уставал любоваться этим грандиозным зрелищем. Из колодцев вырывался дым, и погружающиеся в него тени напоминали прóклятых из ада, наполовину обуглившихся, наполовину горящих. Наверх вздымалась пыль, смешиваясь с сумеречным светом, чтобы из красной превратиться в розовую, как если бы в глубине неба кто-то развел стряпню.

— Как со жратвой? — спросил он, возвращаясь к делам насущным.

— Есть козы, птица. Мамаши у очагов. Поля уже засеяны. Маниока скоро взойдет.

Он подумал об изуродованных телах, отрезанных ляжках. Позже.

— С солью проблем нет?

В этом регионе ее импортировали. Одним из самых простых способов захватить шахты было отравить поставку. Все сдохнут или сбегут. Останется только залезть в опустевшие штольни и угоститься на славу.

— Парни Кросса глаз с нее не сводят ни днем ни ночью. А еще у нас есть те, кто пробует на вкус.

— Госпиталь?

— Надеюсь, ты привез его в своем багаже, — засмеялся Суза.

У Морвана было достаточно таблеток и пенициллина, чтобы создать такую иллюзию. Африканская медицина почти целиком основана на эффекте плацебо.

— Шлюхи? — спросил он, чтобы перейти к более приятным темам.

— Прибывают.

Один из его ящиков был набит презервативами — Морван запрещал алкоголь и наркотики, но не женщин. Нельзя удерживать свои войска одними обещаниями — сам Карл Маркс так говорил.

Грохот молотков не смолкал, — казалось, он разбивал каждую секунду на тысячи осколков. Морван вдохнул воздух, насыщенный частицами, и ощутил настоящее опьянение. Если мау-мау не будут его доставать, если тутси не станут его бомбардировать, если регулярная армия не повернется против него, если парни Мумбанзы не явятся, чтобы украсть его добычу, если он переживет болезни, если убийцы Нсеко и Монтефиори не решат, что пришел его черед, тогда да, он сможет уйти на покой, оставив детям достаточно, чтобы спокойно смотреть в будущее.

— А мешки где?

— Сейчас покажу.

Они отправились в сторону бидонвиля, состоящего из наспех построенных лачуг — из веток и пластиковых полотнищ. От уст земли они переходили к человеческим мордам. Там пили, ели, разговаривали, но грубо, испуганно, почти пристыженно. Морван подумал о деревне прокаженных в «Бен-Гуре», фильме, который показывали в монастырском приюте, где он вырос. В реальности эти чернокожие считали себя божьими избранниками. Явившись из ниоткуда, они находились под защитой Кросса и его людей, а скоро уйдут в свое ничто богаче любого другого крестьянина.

Суза указал на заполненный пыльными мешками огороженный участок под охраной двух человек с «калашами» под мышкой. Каждый мешок был наполнен пресловутым минералом: тем, что здесь называют колтаном, хотя он им еще не является. Морван открыл один и погрузил руку в черный гравий. Пресловутый колумбит-танталит, который содержит и танталит, и касситерит, и ниобий, и цинк, и золото… Краеугольный камень сегодняшнего мира, обеспечивающий развитие самых сложных технологий. Все начиналось отсюда: с тяжелого песка на его ладони.

Жако понадобится минимум десять дней, чтобы расчистить дорогу. Морван не мог допустить, чтобы эти сокровища накапливались здесь.

— С завтрашнего дня будешь отправлять мешки пешим ходом.

— Там нет самолета, босс.

— Я разберусь.

— А если на них нападут по дороге?

— Я привел подкрепление. Они проводят ребят.

Суза со скептическим видом покачал круглой головой:

— Хочешь посмотреть штольни?

Морван окинул взглядом изрезанные скалы. Лязг железа напоминал о туберкулезе, разрывающем кашлем почерневшие легкие. При мысли погрузиться в них у него в желудке возник тяжелый ком. С самого детства — а на самом деле из-за него — он страдал клаустрофобией. И не скрывал это от самого себя, — напротив, это была единственная его фобия, в которой можно признаться. Ужасал не сам факт оказаться взаперти, а то — с кем…

— Не сейчас, — ответил он. — Собери команду. Я хочу, чтобы мешки отправились до ночи.

— Босс, никто не отправится в путь сегодня вечером.

— Я удвою оплату. Дело не терпит, мать твою!

38

День протек как вода. Долгий, медленный, монотонный. На борту все спали, убаюканные урчанием моторов. Кроме лотовых, которые, стоя на носу, опускали в воду длинные шесты, загадочными жестами передавая капитану сведения о глубине.

Сейчас, при наступлении сумерек, все оживилось: кричали дети, фыркали животные, женщины принялись за домашние хлопоты. Только мужчины еще позволяли себе передохнуть у края воды — одна загадка: после чего?

Эрван тоже проснулся и теперь пытался понять, осталось ли в его теле хоть одно место, которое бы не ломило. Поднявшись на ноги под навесом, он первым делом увидел толпу, рассеянную по двум настилам. Потом — поверхность Луалабы. Волны меняли цвет, но не тон: красный, охряной, желтый, бежевый, шоколадный… После отплытия берега раздвинулись, как огромный зеленый занавес, и река стала такой же просторной и ослепительной, как и небеса над ней. Ощущение, что ты находишься в открытом море. Но сейчас пейзаж изменился. Они пересекали папирусовое болото, нечто вроде зарослей-амфибий, чьи берега представляли собой непролазные сети.

Эрван представил себе затаившихся там животных, кишащих насекомых, рептилий, скользящих по пням и лианам, тысячи невидимых глаз, неподвижных, как отверстия в коре, словно следящие за вами почки.

Вдруг он заметил и нечто иное: обнаженных людей, которые сливались со стволами и листвой до такой степени, что возникали сомнения, были ли они там вообще. Отсветы? Оптический обман? Он потряс Сальво, который еще спал, и показал на эти тени:

— Кто это?

Баньямуленге приставил ладонь козырьком:

— Нудисты.

Призраки, застыв на месте, смотрели, как двигаются баржи.

— То есть?

— Беженцы. У них все отобрали. Сожгли их деревню. Идти им некуда. Они едят мух и пьют с лиан. В ожидании, пока их самих не сожрет какая-нибудь милиция.

Эрван снова поискал их глазами, но они исчезли. В это мгновение свет переменился: стеклянистый, трепещущий, он погрузил пейзаж в атмосферу аквариума. Горячий воздух стал липким. Он поднял глаза и обнаружил поверх верхушек деревьев скопище черных туч, готовых взорваться молниями. Вечерние дожди. Словно отзываясь, запахи усилились — так бойцы смыкают ряды перед боем. Они погружались в конец дня, как в зловонное болото.

На борту жизнь продолжалась. Прачки снимали белье. Солдаты катали бочки по настилу. Общий подъем, крики, перегруппировка наличного состава — дети, козы, куры, свиньи… Эрван наконец понял, что они приближаются к причалу.

— Тута, — подтвердил Сальво. — Первая остановка.

Баржи шли так близко к берегу, что тростники терлись об их бока, а корни хрустели под их весом. Эрван не понимал, кто мог здесь выжить, кроме крокодилов и змей. Ни следа жилья или деревни.

И однако, за мысом, покрытым высокими травами, появилась целая толпа, стоящая в воде по самые ляжки, — прыгающая, размахивающая руками, смеющаяся. Комитет по встрече.

Сальво потер затекшие ноги:

— Ты все еще готов бросаться деньгами, месье мзунгу?

— Ты хочешь что-то мне продать?

— Все тот же марафет: свидетеля.

— Кончай надо мной издеваться.

— Я серьезно. В Туте есть один муганга. Ну, врач. Он долго работал в Лонтано. На пятом километре, шеф! Очень известное место в те времена!

Диспансер Катрин Фонтана. Новая удача.

Начались маневры по причаливанию. Мотор рокотал. Лопасти вращались то в одну сторону, то в другую, образуя бурные водовороты торфа и ила. На барже ни у кого не хватило терпения подождать. Люди прыгали в воду, рискуя быть раздавленными одной из барж или оказаться насаженными на какой-нибудь корень, как на кол. Другие спускались в пироги, которые скользили среди водяных гиацинтов.

— Он действительно остановится?

— Чуть подальше есть пристань.

Сальво с сосредоточенным видом прижимал к себе свой чемоданчик. Клубы дыма. Жуткий скрежет. Наконец показалось какое-то нагромождение досок.

— Сколько времени он пробудет здесь?

— Я уже говорил: не больше часа. Капитан только завизирует путевой лист — и тронется.

— Где твой врач?

— Где твои бабки?

Эрван запустил руку в рюкзак, достал свой «глок» и ткнул им в бок Сальво, даже не пытаясь скрыть свое движение.

— Я же велел тебе не доставать оружие!

— А еще ты мне велел не терять хладнокровия. Если ты не прекратишь свою хрень, я и впрямь могу выйти из себя. Пошли повидаем твоего парня. В зависимости от результата я заплачу или нет.

Негр захохотал:

— Пошли, дядя. За деревьями, метрах в пятистах, Тута. Там есть диспансер, главный в нем доктор Фуамба. Он начинал работать в Лонтано в семидесятых годах.

Внезапно капитан дал задний ход, опрокинув несколько сотен пассажиров, как костяшки домино. Эрван ухватился за что-то, ожидая конца маневра и глядя на людей, сгрудившихся на берегу в окружении тучи мух. Выглядели они немногим лучше нудистов. С голыми торсами и покрытыми грязью ногами они размахивали руками, указывая на пассажиров, грузчиков, а особенно — на него самого: белый на барже — это сулило самые неожиданные заработки.

— Let’s go![50] — вскричал Сальво, внезапно освоив еще один язык.

Они нырнули в свалку, Сальво — в очередной раз используя дубинку, чтобы пробиться сквозь волну тех, кто рвался на борт. Держась сзади, Эрван вцепился ему в плечо, не видя, куда ступает. Опираясь на своего гида, он очутился на твердой земле — вернее, в красном болоте, — прежде чем углубиться в лабиринт то ли улочек, то ли канав, больше всего похожих на гигантские кровеносные сосуды. Там кишели люди, хлюпая по воде, сталкиваясь и отпихивая друг друга на стены, сплетенные из мягких трав.

От этой красоты хотелось кричать. Бубу женщин, их черная блестящая кожа, трепетная зелень растительности… В то же время некоторые детали выдавали нарастающую панику. Особенно на лицах была заметна печать войны — вся безысходность трагедии отражалась в глазах женщин с тюками на голове, младенцами за спиной и полотняными сумками в руках.

— Скоро будем в сухости, — обнадежил Сальво. — Это в пяти минутах.

Эрван глянул на часы: десять минут уже прошли. Он прикинул: пятнадцать минут на возвращение, тридцать на разговор с врачом. Ему предстоит провести самый короткий допрос за всю карьеру.

39

Диспансер доктора Фуамбы уже осаждала толпа мужчин и женщин, которые орали, толкались, стучали в дверь, лезли в окна. Доступ невозможен.

— Что происходит?

— Хотят получить лекарства до отъезда.

— Пошли отсюда: нам никак не хватит времени его расспросить.

— Если только ты не дашь мне сто долларов.

Урок для белого: с Африкой не шутят. Он дал сто долларов. Сальво, по-прежнему с чемоданом под мышкой, заложил пальцы в рот и свистнул. Санитары, которые исполняли роль блюстителей порядка, расчистили им проход. Через несколько секунд они были на месте.

Внутри дом походил на все, что снаружи: те же цементные стены, изъеденные лишайником и мхом, тот же глинобитный пол, похожий на грязь, тот же запах ила. К счастью, Анатоль Фуамба был из нервных живчиков. Он сразу понял, что привело к нему мзунгу, и не попытался воспользоваться этим, чтобы вытянуть денег. Зато сначала он обратился к Сальво на суахили.

— В чем дело? — спросил Эрван.

— К тебе это отношения не имеет.

— И все-таки скажи мне.

— Он хочет знать, видел ли я на борту коробки с пенициллином. Он их ждет уже полгода. Я объяснил, что придется подождать еще.

Эрван взял стул и уселся лицом к рабочему столу Фуамбы — школьной парте, заваленной стопками бумаг. Повторять вопросы ему не пришлось.

— Я прекрасно помню Катрин, — начал доктор, не отрываясь от медицинской карты, которую подписал одним росчерком. — Ее прозвали Француженкой.

— А помните ее дружка-копа, который расследовал дело Человека-гвоздя?

Новая карта, новый росчерк.

— Грегуара? Так я его знал очень хоррррошо! Большой такой парень, крепко сбитый. На вас похож.

— Он мой отец.

Фуамба приподнял брови в знак сомнения. Маленький, круглый, с курчавыми седоватыми волосами, он носил большие очки, будто собирался усесться в седло мотоцикла или другой скоростной машины. На нем был белый халат с красными пятнами и стетоскоп на шее — униформа офицера-медика, с которой он наверняка не расставался последние пятьдесят лет. Не прерывая разговора, он продолжал что-то черкать на первых страницах заплесневевших карт.

— Грегуар… — мечтательно повторил он. — У него были проблемы с Кати…

— Какого рода?

Короткий взгляд поверх очков.

— Он ее бил. У нее все руки были в синяках…

Демоны Морвана уже тогда были при нем.

— Почему она оставалась с ним?

— Их двоих связывала давняя история.

Стоп машина.

— Погодите. Вы хотите сказать, что они были знакомы до Лонтано?

— Кати добилась перевода в Конго, чтобы отыскать его. Думаю, они обручились в Габоне.

Эрван встряхнулся, приходя в себя от удивления, и попытался склеить кусочки. Rewind[51]. Африканская ссылка Грегуара начиналась в Либревиле и Порт-Жантиле. Там он познакомился с Кати. Потом он уехал вести расследование в Лонтано. Невеста приехала к нему и оттеснила Мэгги. Настоящая история была прямо противоположной той, которую он выстроил для себя: третьей лишней была «Саламандра», а не наоборот.

На протяжении нескольких секунд он рассматривал смерть Кати через призму новых данных. Мотив, подозреваемые, стратегии кружились вихрем перед его глазами. Морван ударил слишком сильно? Мэгги решила избавиться от соперницы? Гипотеза убийства, выпадающего из серии, вновь обретала смысл.

Фуамба захлопнул последнюю медкарту и резко встал:

— Идемте. Мне пора в дозор. — Его смех взорвался как петарда. — Я хочу сказать: пора делать обход!

Эрван посмотрел на часы: больше четверти часа. Сальво с напряженным видом отследил его взгляд. Раны пациентов не оставляли никаких сомнений. Кстати, ружья были сложены в клетку, запертую на подвесной замок: арсенал пациентов.

Раненые лежали рядком на паре десятков коек в удушающей жаре, усиленной жуткой вонью дезинфекции. Прошедшие ампутацию, окровавленные или слепые; некоторые стонали, но большинство оставались неподвижными и бессловесными. Их форма была изодрана в лохмотья, повязки промокли, стойки для капельниц пусты. Запах антисептика перебивал все, как если бы здесь лечили только эфиром и хлоркой.

— Катрин… — снова заговорил Эрван, следуя за Фуамбой, — она говорила с вами о своих… проблемах?

— Нет. Зато я поговорил с Грегуаром. Так больше продолжаться не могло. У него были настоящие… мозговые нарушения. Во Франции его давно бы заперли!

— Что он вам ответил?

Муганга переходил от койки к койке, приподнимая компрессы, проверяя температурные графики, пожимая руки, — все называли его «папа».

— Что он проходит курс и один психиатр скоро его вылечит.

— Психиатр? В Лонтано?

— В клинике Стенли, да, его звали де Пернек. Мишель де Пернек. — Новый взрывной смешок. — Он знал все секреты белых!

Никогда не слышал этого имени. Новый кусочек пазла?

— Расскажите мне о Катрин.

Фуамба приложил стетоскоп к груди молодого парня, который потерял обе ноги. Обнаженный торс калеки, черный и мускулистый, мучительно контрастировал с двумя культями, перевязанными белыми бинтами. Склонившись над ним, доктор прослушивал сердечный ритм — инструмент казался сейчас единственным оружием в борьбе со смертью. Он выпрямился и улыбнулся солдату, чьи глаза горячечно блестели.

— Доктор, — продолжал настаивать Эрван, — пожалуйста… у нее была семья?

Фуамба ответил, словно самому себе, с сокрушенным видом:

— Кати… маленькая Француженка… Никакой семьи… Сирота…

— А друзья?

Он распростер руки, указывая на палату и вновь обретая свою жизнерадостность:

— Вот ее друзья! Она проводила все время в диспансере… Только и знала что работу… Прррошу прррощения…

Он обогнул его и зашел в следующую палату. Еще больше народа, но только женщины и девочки. Эрван подумал о Муне и ее «центре помощи», который на самом деле был местом выздоравливания. Здесь же жертвы были изнасилованы совсем недавно.

Фуамба остановился перед девочкой, сидящей на кровати без простыни, скорчившись, закрыв голову руками. Она казалась крохой, плывущей на огромной железной шлюпке. Фуамба хотел было проверить ее повязку — у нее был бандаж между ног, — но отказался от своего намерения. Впервые его лицо исказила гримаса — Эрван спросил себя, как он выдерживает такое.

— Босс, — пробормотал Сальво, — пора идти: баржа сейчас отплывет.

Всего несколько минут на то, чтобы вырвать последние откровения.

— Кати… — повторил он, — она боялась Грегуара?

— Нет. Она говорила, что хочет его спасти… Я беспокоился. Я даже пошел повидаться с психиатром. В клинику для белых!

Он засмеялся, втянув голову в плечи, словно воспоминание было уморительным.

— Что он вам сказал?

— То же, что Грегуару: он знал, как его вылечить. Он даже утверждал, что знает причину его недуга.

— Какую причину?

Муганга вместо ответа пожал плечами. В этот момент раздался звук туманной сирены.

— Дядя, — настойчиво вмешался Сальво, — мы опоздаем к отплытию!

— Постарайтесь припомнить, доктор, что именно вы сказали о Пернеке?

— Что он знал, почему Грегуар бил Кати… Он раскрыл его тайну… У него было на Грегуара досье…

Он снял марлевую повязку внизу живота больной, лежащей без сознания, — к счастью, зеленый клочок послужил ширмой, и Эрван не мог увидеть рану. У Фуамбы на губах по-прежнему блуждала улыбка, пока он внимательно рассматривал повреждение. Он и сам был похож на безумца.

— А что было в этом досье?

Фуамба, казалось, вспомнил о присутствии Эрвана. Он вытащил наконечники стетоскопа из ушей и повернулся к нему. Вся жизнерадостность исчезла с его лица.

— Повидайтесь с сестрой Хильдегардой. Мы тогда вместе работали.

Имя, которое назвал белый священник в Лубумбаши.

— Она так и не тронулась с места, — пробормотал врач, вновь обретая свою улыбку. — «Чем старее козел, тем крепче рога…» — так говорили бельгийцы.

— Она что-нибудь знает об этом досье?

— Не представляю, но она унаследовала кабинет де Пернека в те времена, в клинике Стенли.

— Когда он уехал из Лонтано?

— Не припомню точно… в 1971-м… Он уехал без предупреждения и все бросил. Может, сестра Хильдегарда что-нибудь нашла…

Новый звук сирены.

— Грегуар… — выдохнул Эрван, — вы его видели после смерти Кати?

— Конечно.

— Каким он был?

— Раздавленным. Мне даже кажется, что он попал в больницу…

— В какую? В клинику Стенли?

— Не знаю.

— Вам не приходило в голову, что он мог убить Кати и замаскировать ее убийство?

— Никогда в жизни!

— Вы знали Мэгги?

— Нет. Кто это?

Опять заревела сирена. Эрван обернулся: никакого Сальво. Он не был уверен, что отыщет сам дорогу к баржам.

— Доктор, еще одно: у вас есть фотография Кати?

Врач вздохнул, впервые выказывая раздражение:

— У меня в кабинете. На стене висят фотографии. Даты там проставлены. Найдете групповой портрет пятого километра. Маленькая брюнетка рядом со мной Кати и есть. Забирайте, если хотите, у меня еще есть.

— Спасибо, доктор.

40

Поминальный обед — от него не отвертишься. Лоик и София едва сдерживались, пока тянулась эта странная трапеза, замешенная на страхе, грусти и возвращении к жизни: смех и аппетит вступили в свои права, едва кладбищенские ворота остались позади.

Наконец, ближе к четырем часам, они смогли разделить между собой работу. София обыскивала кабинет отца — она там знала все уголки, — Лоик рылся в Интернете, отыскивая все, что могло быть связано с именами, которые назвал Сабатини: Изидор Кабонго, Трезор Мумбанза, Лоран Бизинжи.

Первый был чистокровным луба из Катанги. Он начал с самого подножия лестницы, в шахтах, потом поднялся до самого верха, встав рядом с Мобуту, был назначен министром горнодобывающей промышленности и геологии. Самоучка, который сумел стать настолько незаменимым, что удержался при всех правительствах. На сегодняшний день он был советником Кабилы, и без его согласия не принималось ни одно решение в области эксплуатации месторождений — знал ли он уже о существовании новых рудных жил?

С Трезором Мумбанзой история была совсем другая, куда круче предыдущей. Тоже луба, но моложе и кровожадней. Ноль информации о его происхождении и образовании. Как военный, он появляется в 1996 году, во время первой конголезской войны, когда Джеймс Кабаребе, руандийский офицер под командованием Поля Кагаме, создает Альянс демократических сил за освобождение Конго (AFDL), чтобы свергнуть Мобуту. Позже Мумбанза поддержит Лорана-Дезире Кабилу, когда тот повернется против руандийцев, и получит звание полковника. Он возвращается в Катангу и формирует там армию. В двухтысячных годах он становится генералом и отодвигает границы конфликта, который от Киву спускается к Северной Катанге. Тогда же он формирует милицию, в обязанности которой входит надзор за рудниками, в частности за «Колтано». Именно поэтому ему предлагают пост директора после смерти Филиппа Сезе Нсеко. Предложение принимается. Убил ли он своего предшественника, чтобы занять его место?

Мумбанза не упоминался ни в одной истории с вымогательством — Катанга все-таки не Киву и не Итури[52], — но его солдаты, пресловутые FARDC, вооруженные силы Конго, вовсе не были мальчиками из церковного хора. Никаких проблем найти среди них любителей электропилы, а то и каннибалов при случае.

Чтобы далеко не ходить — его собственная правая рука, которой, как ни странно, был тутси: полковник Лоран Бизинжи. С ним никаких неясностей не возникало: после десяти лет руководства войсками уникальной жестокости он продавал свои услуги тому, кто больше заплатит, одновременно в обоих Киву[53], в Итури, потом в Северной Катанге, где он в конце концов и поступил в распоряжение Мумбанзы. Этот тутси был самым вероятным кандидатом на роль убийцы Нсеко и Монтефиори. Его портреты, которые нарыл Лоик, леденили кровь. Длинное лицо, иссеченное ритуальными надрезами, черный взгляд, исходящий из самых темных глубин души. Полковник походил на чистый концентрат отрицательной энергии.

Лоик разглядывал эти три физиономии, и у него возникало ощущение, что он играет в какую-то ужасающую «Клуэдо»[54]. Кто убил Кондотьера? Почему Сабатини назвал эти имена? Находятся ли они в Тоскане? Кто следующий в списке? Морван-старший? Он сам? София?

Он слышал, как она роется в соседней комнате, и уже собирался пойти к ней, когда у него начался очередной приступ дрожи. Мокрый от пота, он бросился в ванную и застыл там на подкашивающихся ногах. Руки и тело сводило настоящими конвульсиями. Чувство подавленности, беспредельной тоски обрушивалось на него, как цистерна с раскаленным дегтем. Дежавю. В такие моменты даже самоубийство представлялось ему блаженным выходом…

— Тебе плохо?

София стояла на пороге ванной комнаты. Он осознал, что бьется лбом о зеркало, как псих из Сент-Анн или Белого дома[55]. Не отвечая, он пустил струю холодной воды и сунул под нее голову.

— Все хорошо, — произнес он наконец, мокрый и полувменяемый.

Дрожь отступила. Он больше не узнавал в зеркале свои черты, обострившиеся, дергающиеся, — капли воды скользили по ним, как по мрамору. Он должен довести до конца это расследование, несмотря на все риски. Оно спасет его — наркомана, труса… «Герой, — говорил его отец, — это тот, кто слишком запуган, чтобы смыться». До сегодняшнего дня Лоику хватало смелости бежать.

Он повернулся к Софии и увидел, что та держит в руках записную книжку.

— Ты нашла ее?

Она подошла и полистала перед его носом страницы, исписанные значками, похожими на те, которыми написан Кодекс Хаммурапи, один из первых памятников клинописи возрастом около четырех тысяч лет.

— Всю жизнь папа записывал свои планы этими палочками и символами.

— И ты сумеешь расшифровать эту… штуку?

— Не имеет смысла.

София раскрыла двойную страницу, соответствующую дате вторника: она была девственно-чиста.

— У него в тот день не было ни одной встречи?

— Скорее, он должен был встретиться с теми, чьи имена не хотел упоминать, даже записав их на собственном сабире[56]. И он отвел время с запасом: целый день.

— Вернулись к исходной позиции?

— Не совсем.

Итальянка показала ему на предыдущую страницу: понедельник был исписан символами и отмечен внизу правой страницы странным «К».

— Пора познакомить тебя с Кено.

41

С момента, когда Одри обнаружила адреса двух жертв Человека-гвоздя в отрывном календаре Эрика Каца, в ней произошел разворот на сто восемьдесят градусов. Она, которая помогала Гаэль, как осматривают комнату, чтобы успокоить ребенка, которому приснился кошмар, вдруг поняла, что вернулись дурные новости.

Прежде чем покинуть кабинет, они проверили, нет ли в архивах Каца досье на имя Анн Симони или Людовика Перно. Папка на женщину, ничего на мужчину. Они стали искать по другим именам. Ничего на Филиппа Криеслера, он же Крипо, настоящего сентябрьского убийцу — того, кто ребенком ассистировал первому Человеку-гвоздю в его преступлениях и оказался новым убийцей, подражавшим своему наставнику сорок лет спустя в Париже. Также ни слова касательно Жан-Патрика Ди Греко, Иво Лартига, Себастьена Редлиха или Жозефа Ирисуанги, первых подозреваемых в том расследовании, тех, что сделали себе пересадку клеток Тьерри Фарабо, чтобы превратиться в легендарного убийцу. В конце концов они с Гаэль забрали с собой бесценные находки и тщательно заперли дверь психоаналитика.

Одри казалась ошеломленной: как подобный персонаж мог ускользнуть от ее группы в сентябрьском расследовании? Они прочесали всю жизнь Анн Симони в мельчайших подробностях, но так и не заподозрили, что она проходила эту терапию. В досье не было ничего особенного — Анн Симони, бывшая налетчица, бывшая заключенная, протеже Морвана-старшего, начала курс психоанализа в феврале прошлого года, но не для того, чтобы преодолеть свои извращенные наклонности (ее коньком был медицинский фетишизм), а, наоборот, чтобы полностью с ними примириться. По всей вероятности, ее экзотические пристрастия коренились в травматизме, имевшем место в ее прошлом, но ей с большим трудом удавалось не только это выразить, но и нащупать.

Странный факт: судя по записям, психиатр ни разу не задал ей вопроса относительно первого Человека-гвоздя — полицейское расследование выявило, что она поклонялась африканскому убийце. Однако связь Эрика Каца с двумя воплощениями Человека-гвоздя (и из семидесятых, и сентябрьского) была отныне очевидной. Заманил ли психоаналитик Анн Симони в ловушку? При каких условиях начал он проводить терапию (в записях об этом не было ни слова)? Откуда он знал адрес Людовика Перно?

Одри решила придерживаться принципа максимальных предосторожностей: Гаэль было запрещено выходить из дому до последующих распоряжений. А пока что Одри просмотрит имеющиеся у нее копии дела. Теперь речь шла о предъявлении Кацу куда более серьезных обвинений, чем мошенничество и незаконная медицинская практика.

Гаэль чувствовала, что, несмотря на внешнее хладнокровие, Одри в панике. Эрван отсутствует, она одна, а тут такой поразительный оборот. Ждать его возвращения? Потихоньку работать самой? Уведомить начальство? Невозможно: она ведь получила эту информацию незаконно, взломав дверь в кабинет Каца.

Пока что Одри Венявски пообещала, что к вечеру даст полный отчет. Всю вторую половину дня Гаэль перебирала в уме те кусочки тайны, которыми располагала. Она попыталась собрать их воедино, но безрезультатно: слишком много пустот между имеющимися элементами.

В шесть вечера — никаких новостей от Одри. Гаэль пошла к двум своим церберам, по-прежнему теснившимся в прихожей. Карл играл в «Candy Crush»[57]. Ортиз, куда больший оригинал, читал «На Финляндский вокзал» Эдмунда Уилсона[58], причем в оригинале, будьте любезны.

— Кофе?

Мужчины подняли глаза. Предложение не подразумевало ответа: она уже перешагнула через них (оба сидели на полу), чтобы добраться до итальянской кофеварки. Несколько минут она возилась у машины, чувствуя спиной их озадаченные взгляды. Направляясь обратно с подносом, она предложила:

— Пошли ко мне в спальню.

Оба легионера задергались, чувствуя себя неловко. Великое возвращение прежней Гаэль — «ложись-ка сюда»? Или, наоборот, отравленный кофе? Карл и Ортиз подождали, пока молодая женщина не возьмет свою чашку, и вроде бы немного расслабились.

— Чем вы заняты сегодня вечером?

Солдаты обменялись взглядами — если это шутка, то не смешная. Гаэль научилась их понимать: несмотря на свое ремесло (и всю кровь, которая была у них на руках), они были неплохими малыми. Даже неловко представить, как их природная доброжелательность, почти наивность, сочеталась с теми жестокостями, которые они наверняка творили в дебрях Африки или на Ближнем и Среднем Востоке.

— Могу вам сказать, чем мы займемся, — заявила она, со стуком ставя чашку на низкий столик, — мы сегодня втроем гуляем.

— Но…

— Я должна напомнить, в чем ваша работа?

— Одри сказала, что…

— Разве вам платит Одри? Нет, мой отец, и он вам приказал следовать за мной. Andiamo! — Она глянула на часы. — Начнем с улицы Николо.

42

Для мужчин, облеченных властью, таких как Кондотьер, тайная любовница была фигурой обязательной, необходимой шестеренкой механизма — кроме Морвана, но с ним вообще отдельная песня… В машине София едва обмолвилась парой слов об этой загадочной женщине, о которой запрещено было упоминать. Один из самых тщательно оберегаемых секретов клана Монтефиори: как доказательство, Лоик раньше ни о чем подобном не слышал.

Кено, она же Андреа Бушеми, и была настоящей женой Монтефиори. Она не была ни секретаршей, с которой спит шеф, ни цыпочкой, которую он тайком содержит. Известная журналистка из «Corriere della Sera», она в качестве корреспондента писала о множестве горячих точек, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, и еще сегодня оставалась автором, с которым считаются. Она никогда не была замужем, не имела детей — из чего все же не следовало, что всю свою жизнь она ждала Кондотьера.

София говорила о ней уклончиво. Не из уважения к собственной матери — скорее уж ее шокировала мысль, что Монтефиори мог делить свою жизнь с графиней, — но с сожалением, как об упущенной встрече, о дороге, которую ее отец не выбрал.

Она припарковалась рядом с площадью Республики, в квартале Санта-Мария-Новелла, потом они прошли по улице Строцци и, свернув направо, затерялись в лабиринте переулков. Никакого вечернего тепла: наступала ночь, накрывая город каменным холодом. Лоик чувствовал себя неуютно рядом с Софией. Они молча продвигались среди закаменевших веков, как часто делали это раньше, но теперь их разделяла стена горечи и злобы. Два месяца назад Итальянка шантажировала его, а он бы с радостью выбросил ее в окно. Что они делают вместе, мать-перемать?

— Пришли.

Она уверенно набрала код.

— Ты… ты хорошо ее знаешь? — спросил он, пока они поднимались по лестнице.

София не ответила: она осторожно взбиралась по грубым ступенькам, лицо ее терялось в тени. В центре лестничной площадки старый фонарь бросал на стены отсветы в форме ромбов и звезд.

Перед дверью она поправила накидку и сумочку, как если бы готовилась предстать перед потенциальным работодателем или завучем школы, где учатся ее дети. Лоик краем глаза наблюдал за ней: смесь итальянской мадонны и азиатской статуи, сочетание, наводящее на мысль о греко-буддистских скульптурах в Кандагаре. Он никогда не видел, чтобы она так робела.

— Так ты с ней знакома или нет? — раздраженно переспросил он.

Она позвонила, и на ее лице появилась надменная чарующая улыбка, напоминавшая о ее аристократических корнях.

— Она моя крестная.

У него не осталось времени на другие вопросы: дверь уже открывалась.

— Sofia? Mia cara…[59]

43

Лоик зашел в прихожую, где две женщины обнимались, одинаково обрадованные и взволнованные. Пока никто не обращал на него внимания, он разглядывал Андреа: лет шестидесяти, маленькая, худая, продолговатое лицо — как на полотнах Модильяни. Большие овальные глаза, тонкий нос, четко вылепленные губы, выражающие страстную, почти свирепую нежность: эти иконописные черты обрамляла короткая стрижка каре перламутрово-седых волос. Очарованию Кено, конечно же, потребовались десятилетия, чтобы вызреть и раскрыться. Несмотря на морщины и сухую кожу, рисунок сохранился, хрупкий и уверенный, вычерченный тонким графитом.

София представила своего спутника. Женщина тут же обратилась к нему по-французски, от ее хрипловатого голоса у него кожа пошла пупырышками.

— Лоик… — Она совершенно естественным движением погладила его по голове. — Мой маленький Лоик… Джованни часто говорил о вас.

Поди знай, что именно он говорил. Лоик был едва знаком со своим тестем, и единственным чувством, которое итальянец в нем возбуждал, был страх. Кено провела их в гостиную с цементными стенами охряного цвета, усеянными вещицами из кованого железа. Обстановка вызывала ощущение суровости и торжественности, близкое к атмосфере церкви.

Они уселись на диван и, пока хозяйка готовила кофе, хранили молчание: София — явно взволнованная тем, что оказалась здесь, а Лоик — все так же изумленный тем, что открыл для себя после стольких лет целый пласт жизни своей бывшей.

Кено вернулась с подносом — серебро, медь, фарфор, — налила три чашки и спросила по-французски:

— Похороны прошли хорошо?

— Кено, я не могла…

— Я знаю, дорогая… — Потом она пробормотала, как бы про себя: — Ogni cosa a suo tempo, ciascuno al suo posto e un posticino per ogni cosa…

Итальянское выражение, более-менее соответствующее поговорке «Всяк сверчок знай свой шесток». Инцидент был исчерпан. Любовнице не было места на официальных похоронах.

— Судя по его записной книжке, — продолжила София, — он был с тобой в последнюю ночь.

Андреа улыбнулась — ее скорбь затаилась глубоко в душе, за надежно запертой дверью.

— Ты занялась расследованием?

— Просто хочется понять…

— Ты сообщишь полиции?

— Конечно нет. Но рано или поздно они узнают.

— В любом случае твоя мать не преминет поставить их в известность.

Никакой враждебности в голосе. София не стала расспрашивать дальше. Если Кено захочет что-то рассказать, то только по собственной воле.

Лоик искоса на нее поглядывал: темная юбка, черная водолазка, жемчужное колье. Траур на итальянский манер. По дороге он спросил у Софии, откуда взялось такое имя — название игры в казино. Когда-то, по утверждению Джованни, он выиграл с нею «большой куш». Простота и наивность объяснения усилили его удивление — это было совсем не в духе изворотливого и смертоносного жестянщика.

— В ту ночь он не спал, — заговорила наконец Андреа тихим голосом. — Он был встревожен.

— Ты знаешь почему?

— Его очень беспокоила завтрашняя встреча.

— С кем?

— Я ничего не знаю. Он никогда не говорил со мной о делах.

— Он говорил с тобой абсолютно обо всем.

Кено улыбнулась улыбкой пифии, загадочной и понимающей.

— Имя Изидор Кабонго вам о чем-нибудь говорит? — решился задать вопрос Лоик.

— Нет.

— Трезор Мумбанза?

— Тоже нет.

— Лоран Бизинжи?

— Я никогда не слышала этих имен. Они африканцы?

— Да, конголезцы.

София перехватила инициативу:

— Подозрения полиции связаны с папиными делами там.

Кено медленно покачала головой, не отрывая глаз от своей чашки. Казалось, все это не слишком ее интересует.

— Может, ты хоть знаешь, где была назначена встреча?

— Представления не имею.

— Вы знали, что он продал все свои акции «Колтано»? — снова набрался храбрости Лоик.

— Да. Джованни так устал… — сказала она, неопределенно махнув рукой.

— Вы думаете, у него было намерение выкупить потом обратно свой пакет?

Она посмотрела на Софию с нежностью:

— Как всегда, он сделал бы все, чтобы лучше защитить вас — тебя и сестер.

Повисло молчание. Лоик вдруг задумался, а что Кондотьер оставил ей самой… По работе он знал немало мужей, которые даже не упоминали любовниц в своем завещании, чтобы их не проклинали на том свете.

— Он больше не верил в африканский колтан, — проговорила наконец Кено. — Пресса обвиняла «Heemecht» в финансировании войны в Конго. Крупные пользователи в скором времени сменили бы поставщика. Даже китайцы склонялись к тому, что это слишком сложно.

Вот она и прояснила свое истинное положение: единственного человека, с которым Монтефиори обсуждал дела, как и сказала София. Журналистка, специализирующаяся на международных конфликтах, разбирающаяся в скрытых пружинах развивающихся рынков и хрупких мировых противовесах.

— Он упоминал о новых месторождениях в Северной Катанге? — снова заговорил Лоик, придя к выводу, что ей ведомы все секреты.

— Он был настроен скептически. Думал, что ваш отец принимает мечты за реальность.

— И все же он поддержал его план по их разработке.

— Из дружеских чувств.

София вмешалась, и голос выдавал ее нетерпение:

— Кено, с кем у папы была встреча во вторник?

— Я не знаю имен. Люди, связанные с Конго.

Бывшие супруги переглянулись: они больше ничего не понимали.

— Вы только что сказали, что он уже не интересовался колтаном… — заметил Лоик.

— Он начал новое дело. — Андреа вздохнула. — Куда более опасное. В этом вся ирония этой истории: он критиковал вашего отца, но выбрал еще более рискованный путь.

Лоик подался вперед:

— Касситерит? Золото? Алмазы?

Она медленно перевела на него свои серые зрачки — выкованные из того же металла, что и странные предметы, которые их окружали.

— Вы знаете Конго-Киншассу?

— Нет.

— Там есть бизнес куда более доходный.

Голова у него была пустой, как высосанное яйцо.

— Я правда не понимаю…

— В стране, где идет война, стоившая жизни пяти миллионам человек?

— Я…

— Оружие, ragazzo[60]. Джованни занялся торговлей оружием в Конго. Он только что сделал большую поставку в Катангу.

44

В свете налобной лампы Эрван разглядывал лицо Катрин Фонтана. На этом групповом портрете, датированном февралем 1971 года, маленькая брюнетка держалась рядом с доктором Фуамбой. Единственная белая. Два месяца спустя она была убита. Эрван позаимствовал очки у пастора, плывшего на борту: перенаправив стекла, он сумел пользоваться ими как лупой. Он хотел разобрать, что скрывает это лицо. Проникнуть в чувства отца. Почему он ее лупил. Почему она была убита. Почему Морван никогда о ней не говорил.

Кошачье личико: миндалевидные глаза, маленький рот, густые, изящно изогнутые брови. Среди этих черных мужчин она казалась крошечной и тоненькой. С ее короткими волосами она походила на подростка. Эрван был в курсе вкусов Старика: в женщинах он любил только девственность, невинность, юность. У Кати было все, чтобы его очаровать: прозрачная, трогательная, от нее исходил аромат эфемерности, не совместимый ни с какой мыслью о сексе или желании. К этому добавлялось еще и ощущение неуловимости, мимолетности, бегства. Мечта, которая едва-едва сохранялась в памяти.

Морван в роли жестокого человека, ставшего убийцей? Мэгги — в роли смертоносной гарпии? Эрван без колебаний включил в действие и де Пернека, психиатра. Лечение, которому он подвергал Грегуара, досье, которое на него составил…

Он погасил лампу и постарался заснуть. Завернулся в полотняный спальный мешок, чтобы защититься от насекомых, и прислонился спиной к рубке. Во всем теле еще ощущались последствия того забега, который ему пришлось совершить, чтобы в последний момент запрыгнуть на баржу. Сальво был уже на борту: Эрван нарушил правила и волен сдохнуть.

Ближе к ночи Сальво исчез вместе с чемоданом. Весь вечер он кадрил одну msichana с волосами прямыми, как приморские сосны. Заливаясь смехом в своем красном платье, она походила на жаровню. Сальво был сердцеедом. Однажды, у одной из запруд, ему хватило перемолвиться парой слов с продавщицей гусениц, чтобы дело закончилось за кирпичной стенкой.

Капитан застопорил моторы. То ли из-за течения и экономии дизельного топлива, то ли из соображений скрытности. Любой свет на палубе был запрещен. Лишь бы избежать риска, что их засекут. Теперь тишина с палубы скользила в оглушительные сумерки. Неотвязное стрекотание сверчков сменилось какофонией лягушек, к которой добавилось клохтанье воды и периодические всплески. «Крокодилы, — хохотнул Сальво, — они охотятся по ночам. Щас не время падать в воду».

У Эрвана появился еще один повод для нервотрепки: на борту баржи ходили слухи. Новая группа самообороны тутси перешла границу Южного Киву и готовилась пересечь Луалабу — Фронт освобождения Верхней Катанги под руководством некоего Духа Мертвых, самопровозглашенного генерала, даже среди полевых командиров считавшегося полным психом. Поговаривали, что мародеры устроились прямо среди развалин Лонтано и получили крупную партию оружия. «Если это верно, — заключил Сальво, — „Вентимилья“ не будет там останавливаться».

Эрван все решит завтра. Пока что темп был хорошим. Ни поломок, ни препятствий, ни кораблекрушения. После перипетий с путешествием на машине он был удивлен, что все проходит так удачно на плавучем караване.

Внезапно противомоскитная сетка, закрепленная на навесе, распахнулась, как в кукольном театре. Сальво влетел в каюту. С чемоданом под мышкой, налитыми кровью глазами и блестящей от пота кожей.

— Ты что, вечно чешешь без продыха?

— Мы афррриканцы!

Он схватил бутылку очищенной воды и разом высосал ее до дна. Он казался измотанным, выжатым — и, разумеется, опустошенным.

Подходящий момент, чтобы взять его тепленьким.

— Сальво, у меня есть один вопрос.

— Слушаю, шеф.

— Что у тебя в чемодане?

— Государственная тайна, шеф.

— Нам предстоит отправиться в опасные места, и я хочу знать, с кем или, скорее, с чем я там окажусь.

Желтая Майка бросил на него косой взгляд, словно взвешивал, в какой степени может ему доверять. В результате выдал лукавую улыбку.

— Не бойся, шеф, это наша страховка на всю поездку! — бросил он, запуская руку себе под майку.

Он извлек ключ на цепочке. Заговорщицким жестом, окинув предварительно взглядом все вокруг, открыл замки чемодана. Внутри лежали пачки долларов в пластиковых пакетах для заморозки. Сотенные новенькие купюры, в изобилии. Рядом с этим состоянием — «Иридиум» той же модели, что его собственный, вместе с батарейками и антенной.

— Сколько тут? — спросил оцепеневший Эрван.

— Триста тысяч.

— И что ты делаешь с такой суммой?

— Говори потише, шеф. Я должен ее передать, шеф.

— Кому?

— Тутси.

— Каким?

— Из FLHK.

Эрван прикинул, до какой степени негр морочил ему все это время голову.

— Тем, которые вроде бы в Лонтано?

— Они там и есть, шеф.

— И это им предназначалось оружие?

— Им.

— И они должны перейти реку?

— Они попробуют.

— И ты с ними в контакте?

— Учитывая, что я им везу, лучше бы так.

— У тебя назначена встреча?

— Если Бог поможет.

Сальво был прав: эти деньги служили страховкой, но они же могли обеспечить кучу проблем.

— И у тебя даже оружия нет?

— Это деньги Духа Мертвых. Кто их тронет?

Эрван поймал себя на том, что кивает: не ему пытаться плыть против течения.

— А что это за бабки?

— Тебе лучше не знать, босс.

— Плата за колтан?

— Или за касситерит. Или за золото. Тутси, под ними ж много рудников. Они поставляют в Лубум — я плачу.

В сущности, не мое дело. Эрван вытянулся на мешках и скрестил руки под головой. Вообще-то, чемодан оказался хорошей новостью. С таким товаром он мог быть уверен, что преодолеет последние препятствия и доберется до сестры Хильдегарды.

А вот с возвращением будет сложнее.

45

Покой героям только снится. Рудники — это день и ночь.

Совы пахали вовсю. Молотки стучали, камень трескался, эхом отдаваясь вдоль штолен, ломая кости горе. И глаз не сомкнуть. Морван ловил себя на том, что сожалеет о своих самых жутких кошмарах.

Вместо снов он просто вспоминал, и это было хуже всего.

Клиника Стенли, март 1971 года.

— Доктор, эти мои галлюцинации… Я больше не могу…

— Опишите мне их.

— Мы же часто о них говорили. Я вам сказал, что…

— Давайте еще раз.

Лежа на ковре, Грегуар с трудом сглотнул и пробормотал:

— Я вижу ее лицо.

— Какое оно?

— Красивое, но… будто распадается. Черты правильные, но плоть пожелтелая и вся в язвах. От худобы проступили скулы и глазные впадины.

— Это все? Что-нибудь еще портит ее красоту?

Вопросы заставляли сосредоточиться на ней — яснее различать ее в глубине собственного сознания.

— Ее череп обрит. Видны бритвенные порезы на коже.

— Кто ее так обрил?

— Я.

Закрыв глаза, Морван начал тяжело дышать. Он подумал о strong and hard punishment, «каре тяжкой и жестокой», в англосаксонских странах в XV–XVI веках: приговоренного душили, заваливая тяжелыми камнями.

— Что еще вы видите?

— Доктор, вы знаете.

— Отвечайте.

Воспоминания плющили ему грудь. Он умрет под этими плитами. Первые годы его детства.

— Свастика.

— Где?

— У нее на лбу.

— Опишите ее.

— Я… я не могу.

Психиатр хранил молчание. Ни щипцов, ни анестезии: роды пройдут в страдании. Морван, двадцати пяти лет, наполовину сумасшедший, никогда не думал, что в Африке найдет… психологическую помощь. На протяжении многих лет он страдал галлюцинациями и приступами ужаса. Черный континент, который сам по себе был бредом в трех измерениях, оказался заодно и лекарством…

Он открыл глаза: на потолке крутился вентилятор, мерно и бесшумно. Роскошь в Конго. Обычно лопасти вращались с жутким скрипом, как если бы сам воздух вопил по мере того, как его кромсали на куски.

— Вы отыскали первопричину этих видений? — настаивал де Пернек.

— Нет никаких причин. Они у меня всегда были, я…

— Но они усиливаются с тех пор, как вы здесь, в Лонтано.

— Не совсем: с тех пор, как я в Африке.

— Значит, это совершенно не связано с вашим расследованием? С этим убийцей, на котором вы зациклились?

— Нет. Я уверен, что нет. Это связано с… этой землей, с народом.

— Что вы хотите сказать?

— Не знаю.

— Вы думали над этим?

— Только об этом и думаю.

Загипнотизированный острыми вращающимися лопастями, он почувствовал себя лучше. Говорить, дышать, говорить, дышать… Он выбрался из каменной ловушки, отдалился от лица, от креста, от бритвенных порезов…

— Думаете, эти приступы опасны?

— Для моего мозга — точно! — попытался он пошутить.

Психиатр встал со своего места. Теперь он нависал над ним.

— Увертки делу не помогут. Это опасно для кого? Для кого?

Камни вернулись. Удушающая жара в комнате. Прерывистое дыхание. И этот голос, витающий в духоте…

— Опасно для кого? — настаивал голос.

— Для нее, — ответил он наконец, с ощущением, что порезал себе рот.

— Кто она?

— Катрин.

— Вы опять ее избили?

— Я не люблю это слово.

— Оно не соответствует действительности?

Камни больше не дробили его грудную клетку, они закупорили горло изнутри.

— Нет, но…

— Но что?

— Когда это случается, я больше не в своем нормальном состоянии.

— А какое свое состояние вы считаете нормальным?

— Когда нет приступа. Передышки, когда я спокоен.

Молчание. Голос размышлял. Нет, наоборот: он давал время поразмыслить ему самому.

— Можете ли вы сказать, что эти приступы — ваша неотъемлемая часть?

— Они — часть сумеречной зоны во мне, больной зоны…

— Вы знаете, что их вызывает?

— Нет.

— Подумайте.

— Представления не имею! Они случаются… и все.

— Но жертва их всегда Катрин.

— На что вы намекаете?

— Можете ли вы сказать, что это ее присутствие вызывает приступы?

Он не мог ответить. Не мог даже подумать над вопросом. Без сомнения, потому, что ответ заключался в вопросе.

— Я ее предупреждал… — пролепетал он. — Я… приказал ей не следовать за мной.

— Вы представляете для нее угрозу?

— Моя сумеречная часть, демон, который во мне…

— Почему вы говорите о демоне?

— Не знаю.

— Вы сказали, что Человек-гвоздь стремится защититься от своих демонов, убивая женщин.

— Я должен убить кого-то, чтобы мне стало лучше?

— У каждого свой катарсис.

Что на самом деле советует ему этот псих? Убить Кати?

— Подумайте над этим, Грегуар. Вы должны найти способ избавиться от своего страха, от гнева.

— Это вы должны меня лечить! И вылечить!

— Нет, Грегуар. Только вы сами можете это сделать.

Морван вскочил. Де Пернек отпрянул в испуге. Полицейский улыбался, весь в поту. В настоящий момент лучшим катарсисом было бы разбить что-нибудь в этом кабинете, обставленном в колониальном стиле, — в первую очередь морду молодого бельгийского врача.

Он шагнул вперед. Психоаналитик отступил. Внезапно все зашаталось. Лучи солнца, падающие в оконный проем, белые стены, плетеный ковер на полу. Психиатр держал в руках фотографию, как держат крест перед вампиром. Грегуар мгновенно узнал женские черты, и его сердце выпрыгнуло из груди с яростью раскаленной пули, вылетевшей из дула.

— Ка… ка… как вы нашли это фото?

— Не важно.

— Катрин…

Де Пернек забился в угол комнаты, но теперь улыбался он:

— Это не Катрин, вы же знаете.

Морван рухнул на колени и зарыдал.

— Катарсис, — гнул свое психиатр, — вы должны обрести катарсис…

* * *

Внезапно воспоминание рассыпалось осколками, как стакан в сжатом кулаке. Он выпрямился и обозрел свой «дом»: плохо натянутый тент, под которым поставили раскладушку, табурет и кофемашину. Удары молотков в горе продолжались. Грохот копателей заполнял ночь. Морван плакал горючими слезами.

Он пошарил, ища чай, который Сноп только что ему приготовил. Азы поведения в тропических странах: пить жидкость горячее, чем окружающий воздух. Побеждать Африку на ее собственном поле.

Он опять уселся и сделал несколько долгих глотков, вытирая веки. Катарсис… Он снова увидел себя в ту ночь, как он вырывает фотографию из рук психиатра, словно гиена, уносящая свой кусок падали. Проклятый говнюк этот психиатр… Столько времени утекло, а ничего так и не уладилось…

И все это по вине его сына. Поганец решил разворошить грязь прошлого. Его расследование, вопросы, упорное стремление выкопать трупы. Морван предчувствовал свое падение. Сорок лет он плясал на канате и вот снова потерял равновесие. На этот раз окончательно.

Он отпил еще и обжег себе горло.

Ему ни за что не следовало возвращаться в Африку.

46

— Папа? Это Лоик.

Только его не хватало. Морван дал свой номер каждому члену семьи, но меньше всего он мог ожидать этого звонка.

— Проблема?

Он различил смех сына на том конце трубки. Он чувствовал себя виноватым, что задал такой вопрос. Шесть часов утра: Морван почти не спал, но уже съел свою утреннюю порцию маниоки.

— Ты хоть в курсе насчет Монтефиори?

— Твоя мать мне позвонила.

— Я был на похоронах во Флоренции. София меня попросила.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Не воображай себе лишнего. Я не потому звоню.

Морван отошел в сторонку — в глубине шахт по-прежнему раздавался грохот. Протиснулся сквозь кустарник, который, стоило отдалиться от расчищенной поляны, вновь превращался в настоящие джунгли. Вдали слышался возвышенный голос священника, начинавшего утреннюю молитву:

— Господь, Тебе посвящаем мы день этот, защити каждого из нас, и да пребудет Твое благословение на каждом из нас!..

— У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу смерти Джованни? — продолжил сын.

Этим утром ему явно не хватало запала, чтобы придумывать очередное вранье.

— Наверняка это связано с «Колтано», но больше ничего не знаю.

— Хотели убрать крупных акционеров?

— У Нсеко не было акций, а Монтефиори не успел заново выкупить свои.

— Думаю, есть связь с новыми месторождениями.

Морван и сам так думал, но незачем сеять панику в ближайшем окружении.

— Что говорят итальянские копы? — уклонился он от ответа.

— Расследование ведет некто Сабатини, знаешь такого?

Он улыбнулся про себя. Лоик, алкоголик в тринадцать лет, героинщик в семнадцать, буддист в двадцать пять, миллионер в тридцать, оставался мальчишкой. Пацаненком, который все еще верит, что его папа знает всех полицейских мира.

— Нет. Как у них движется?

— Да никак, но на первом месте у них африканский след.

Вот удивил. Любой сносный сыскарь первым делом сунул бы нос в дела Монтефиори и изучил его последние финансовые маневры. Широкомасштабная продажа компанией «Heemecht» своих акций «Колтано» не могла пройти незамеченной. Poliziotti[61] заинтересовались горнопромышленной компанией, а там и жестоким убийством ее директора в Лубумбаши…

— Он меня расспрашивал о Кабонго, — продолжил Лоик.

— И что ты ему сказал?

— Все, что знал, то есть ничего.

— Он назвал другие имена?

— Трезор Мумбанза. Лоран Бизинжи.

Итальянцы уже вычислили злодеев, которые кружат вокруг колтана. Хорошие рефлексы: они сосредоточились на африканцах, обладающих властью и способных отправиться во Флоренцию, чтобы свести счеты.

— Я навел справки, — добавил Лоик. — Убийцей мог быть Бизинжи.

Батюшки, и младшенький туда же.

— Убийство точно произошло во вторник утром? — спросил Морван.

— Да.

— Тогда это не он. В понедельник утром они были со мной в Лубуме.

— За двадцать четыре часа они могли добраться до Флоренции.

— Слишком впритык. Из Лубума нужно долететь до Киншасы, чтобы поймать рейс на Париж или Брюссель… Не верится.

— Мумбанза мог нанять убийц на месте.

Все возможно. Кстати, не стоит ограничиваться этой троицей. Мотив был и у руандийцев. И у хуту тоже. Да и у прочих групп, разрабатывающих колтан или другие минералы в Катанге. По сути, Грегуар не в курсе махинаций Нсеко и Монтефиори.

— Я поищу конголезцев, которые приезжали во Флоренцию в последние дни, — продолжил Лоик.

— Что ты несешь? Пусть полиция делает свою работу.

— Теперь ты веришь копам?

— Я верю в тебя: ты умудришься вляпаться в дерьмо. Не суйся в это дело!

Короткое молчание. Перейдя в контратаку, Лоик выпалил:

— Я виделся с Кено.

— Она была на похоронах?

— Разумеется, нет. Я ходил к ней с Софией. Монтефиори провел у нее последнюю ночь. По ее словам, на следующий день у него была назначена встреча, из-за которой он нервничал.

— С кем?

— С конголезцами или с теми, кто замешан в их делах. Имен она не знает.

Морван зашел поглубже в заросли. Вдруг он понял, что топчется в луже человеческих экскрементов — несомненно, отхожее место его же предприятия. Тучи мух, питавшихся калом, потом садились на его собственные царапины на руках и шее.

— Что еще она сказала? — закричал он, вылетая из кустарника.

— По ее словам, он пустился в новый бизнес.

— Какой?

— Торговля оружием.

Морван чуть не завопил — от смеха или от смятения, он и сам не знал. Совершенно непонятно, как старый жестянщик мог купиться на такую банальщину. Еще во времена Лонтано оба они поклялись друг другу никогда не касаться трафика оружия — они и так уже немало поспособствовали росту смертности в Конго, не стоило добавлять еще и это. Но на склоне дней Итальянец поддался искушению легкой наживы. В сущности, ничего удивительного: Джованни был хозяином металла, так почему бы не лить пули, пушки и снаряды?

— Кому он продавал?

— Она больше ничего не знает, но он только что сделал поставку в Катангу.

Тутси. Значит, слухи имеют под собой основание. Фронт освобождения вооружился до зубов, и именно старый мерзавец выписал наряд на отправку. В некотором смысле это была хорошая новость. Колтан сходил со сцены, а с ним и Морваны. Нсеко, за которым числилась не первая глупость, наверняка контролировал перевозку товара. Возникла проблема, и заказчики решили ее на свой манер.

Другой стороной медали было то, что река вот-вот превратится в ад. Та самая река, в которой барахтался Эрван, продолжая свое расследование, как если бы речь шла о преступлении на любовной почве в Шестом округе. Вот дерьмо. Сколько еще ему придется подтирать им задницы?

Лес вдруг предстал перед ним в своей самой гадкой ипостаси. Порнографический ад. Формы, запахи, жара. Каждая выпуклость, казалось, была порождена похотью и сочилась тошнотворными выделениями. Любая полость была влажной и теплой. Блестящие вульвы, волокнистые гениталии, набухшие пенисы…

— Думаешь, кто-то из троих африканцев мог быть замешан в трафике как посредник или как клиент? — не отступал Лоик.

Морван снова увидел узкую физиономию Бизинжи, улыбку Мумбанзы, от которой создавалось впечатление, что ты нажрался дерьма. Могли ли они послужить связующим звеном с Фронтом освобождения? Нет, у этих парней были иные амбиции. Колтан, власть в Катанге…

— Посмотрю, что удастся выяснить, — заключил он, — но тебе я запрещаю в это вмешиваться.

— Ты не думаешь, что переговоры могли состояться во Флоренции и скверно обернуться?

Грегуар судорожно искал отходные пути:

— Ты французский понимаешь? Заткнись и возвращайся в Париж вместе со своей семейкой.

— Я хотел…

— Слушайся, твою мать! Там, где я сейчас, и без того хватает, можешь мне поверить. У меня на руках твой зануда-братец, и я хочу как минимум быть уверенным, что с вашей стороны всё в порядке.

— Мы соберем чемоданы, — капитулировал Лоик. — С Эрваном что-то не так?

Показались рудники. Его легкие раскрылись. Он предпочитал убийственную атмосферу рудников душному пеклу джунглей.

— Я разберусь. Возвращайся в Париж. Тебе не о чем беспокоиться.

Казалось, Лоик заколебался:

— Я подумал…

— Что?

— Эта история с оружием… ты ведь там ни при чем?

— Лоик, — проворчал Морван, — ты наркоман и трус. Постарайся не быть вдобавок еще и идиотом.

47

Карл и Ортиз вели себя как надо. И даже были весьма предупредительны. Гаэль попросила сопроводить ее на улицу Николо, где предстояло вести наружное наблюдение, но больше ничего объяснять не стала. Все трое терпеливо торчали перед домом Эрика Каца. Психиатр вышел в 19:15 и направился пешком на авеню Поль-Думе, потом на улицу де ла Тур, к номеру 38, после чего исчез в здании современной постройки. Наверняка там он и жил.

Подождем, решила она, опьяненная своей ролью командира отряда. В девять вечера Ортиз отправился за провизией в китайский ресторанчик, и они поужинали в машине. Но так и не сдвинулись с места всю ночь. Настоящая тайная операция, из тех, которые описывал ее брат Эрван, когда рассказывал о золотых денечках в бригаде. Гаэль послала Карла проверить имена на почтовых ящиках: ни следа Каца. Может, его просто пригласили на ужин? Или он снимает квартиру под чужим именем?

Единственное сенсационное известие было получено около десяти вечера от Мэгги, позвонившей дочери, чтобы сообщить ей то, что остальные, конечно, уже знали: убит Джованни Монтефиори, отец Софии. Жестокое убийство с нанесением увечий и кражей органов.

Теперь Гаэль понимала, почему Лоик уехал накануне в Италию, не сказав ей ни слова. К ней по-прежнему относились как к впечатлительной младшей сестренке — к ней, которая столкнулась в прямом противоборстве с Человеком-гвоздем второго поколения. По словам Мэгги, никого не арестовали и итальянская полиция пребывает в растерянности — если только в очередной раз от нее не скрывали информацию, способную ее напугать.

Гаэль всего пару раз видела итальянского жестянщика, и от его смерти ей было ни холодно ни жарко. Она только подумала о Софии, своей вечной сопернице, которую наверняка застала врасплох эта ужасная гибель: трагедия случилась как раз в тот момент, когда она поклялась отомстить своему родителю…

Позже, в ночи, Гаэль вдруг спросила себя, а не связано ли это убийство, пусть не впрямую, с Человеком-гвоздем и тем мрачным следом, что он за собой оставил. Нет, абсурд. Куда более вероятно, что Монтефиори поплатился за какую-нибудь грязную финансовую операцию в Африке: директор «Колтано» был убит таким же образом в Конго несколькими месяцами раньше. В конечном счете она решила выкинуть это из головы. Не мое дело.

В полночь позвонила Одри, спросила, что нового. Гаэль ответила, что все в порядке, не упомянув, что она не дома. Со своей стороны, Гаэль тоже ничего не выяснила — что само по себе уже было новой информацией. Запросы в службу актов гражданского состояния не дали никакого результата. Во Франции проживало несколько Эриков Кацев, но ни один не подходил под описание их клиента. Также ни один несовершеннолетний не соответствовал именам детей психоаналитика: Хуго и Ноа. Что до супруги, поиски ни к чему не привели. Напрашивался вывод: терапевт не только назвался фальшивым именем, он еще и выдумал себе семью. Кто же был на фотографии, стоящей на письменном столе?

Гаэль не сообщила о своем открытии — новом адресе Эрика Каца. Она хотела дождаться завтрашнего утра, допросить с пристрастием консьержку и выяснить номер его квартиры. Может, тогда она пригласит Одри на еще один взлом… В час ночи она заснула, пока оба здоровяка бдели. Сейчас было чуть больше семи, и крепко спали уже они. Браво, легионеры.

Ей захотелось размять ноги, и она, бесшумно открыв дверцу, вышла из машины. Сигаретка — и мозги прояснятся. На самом деле по-прежнему было темно, и она словно окунулась в непроницаемый холодный кокон, налитый свинцовой синевой.

Внезапно она метнулась под козырек подъезда: Кац вышел из дому. Может, вот он, тот случай, которого она ждала, чтобы наведаться в его квартиру? Но она одумалась. Главным вопросом было: куда он идет в такую рань? Она глянула на «мерседес»: наемники все еще спали. Без малейших размышлений она пристроилась за Кацем. У него был все тот же тонкий, внушающий тревогу силуэт: шпион из шестидесятых, крадущийся по послевоенному Берлину.

На площади Коста-Рика он сел в такси на стоянке. Гаэль ускорила шаг и тоже поймала машину:

— Езжайте за тем такси!

В жизни бы не подумала, что ей придется произносить эту фразу. Таксист повиновался и глазом не моргнув — его ночь подходила к концу, и требовалось нечто большее, чтобы его удивить. Из предосторожности она натянула шапочку — ее буйная светлая, почти белая шевелюра была лучшим способом засветиться — и вжалась поглубже в сиденье. Время от времени она вытягивала шею, чтобы глянуть на другое такси, «шкоду-седан», явно совсем новую. Она дрожала от возбуждения. Конечно, лихорадка приключения. Но еще и извращенное удовлетворение оттого, что отныне выслеживает она.

Порт-Майо, окружной бульвар в направлении Порт-де-Клиньянкур. Она представила, какие физиономии будут у двух церберов, когда они проснутся. Движение было свободное, день неуверенно занимался. Жесткая холодная серость парижского утра, мутный воздух окружной дороги, насыщенный токсичными газами, — из всего этого в ее глазах слагалась загадочная дорога, что-то вроде сказочного леса, только тусклого и отравленного.

«Шкода» выехала из города через Порт-де-Лила.

— Куда это он? — спросила она у шофера.

— Мне-то откуда знать?

Площадь Маркиз-дю-Веркор — Гаэль увидела название на экране GPS, — эспланада с красными кирпичными прямоугольниками и застекленными зданиями по бокам; такси выехало на авеню Федэрб и исчезло в переплетении безымянных улиц. Вскоре они опять встретились и покатили вдоль глухой оштукатуренной грязно-бежевой стены. Гаэль начала опасаться, что ее засекли: в такой час здесь не было ни одной машины, кроме них.

«Шкода» остановилась. Кац вышел и сразу направился в цветочную лавку. Странно, что они открыты так рано, подумала Гаэль.

— Вы знаете, где мы? — спросила она, расплачиваясь с шофером.

— На кладбище в Лила.

Она торопливо выбралась из машины. Кац с большим алым букетом уже зашел в ворота, примыкающие к небольшому домику с кучей окошек. Еще несколько шагов, и она увидела за решеткой огромное поле могил и стел.

8:30. Она одна с Кацем и тысячами мертвецов.

* * *

День наконец разгорелся, и следить за целью, оставаясь незамеченной, стало труднее — вокруг ни души. Психиатр остановился перед темным склепом, порылся в карманах и открыл дверь из кованого железа. Он исчез, как призрак, вошедший в стену.

Гаэль, надвинув шапочку до бровей, подошла ближе, выбирая самые высокие стелы, чтобы прятаться за ними. Метрах в пятидесяти она остановилась и стала ждать. Она и вообразить не могла более подходящих декораций для своего сериала: безлюдное утро, силуэт в плаще, кладбище, чего уж лучше? Не хватало только, чтобы он появился с чемоданом в руке. Она уже начала прокручивать разные сценарии, — возможно, старый Морван был причастен к смерти кого-то из его близких или же Кац стремился отомстить за свою дочь…

Он вышел с пустыми руками, скользнул по аллее и исчез в сером воздухе. Через десять морозных минут Гаэль приблизилась к святилищу. Возбуждение согревало ее больше, чем пальто.

Мавзолей строгостью линий напоминал блиндаж. Над дверью была вмурована доска с тремя именами и датами, выгравированными золотыми буквами:

ФИЛИПП УСЕНО 1960–2006

ХУГО УСЕНО 1995–2006

НОА УСЕНО 1998–2006

Одна фамилия, один год смерти: семейная трагедия. Несчастный случай? Преступление? Коллективное самоубийство? Какая связь между Филиппом Усено и Эриком Кацем? Несет ли психоаналитик ответственность за эту гекатомбу? Был ли Усено пациентом, всю глубину отчаяния которого врач не смог оценить? А она сама — могла ли она быть связанной с этой трагедией?

Внезапно у нее мелькнула другая мысль, скорее странная: а вдруг двое мужчин были любовниками? И сразу в ее голове сложилась канва происшествия: Филипп спал с Эриком, жена Филиппа обнаружила измену и убила всех. Нет, это терапевт спал с женой, а муж принес свое потомство в жертву мести. Или же… Уймись, Гаэль, у тебя перегрев.

Она сфотографировала доску мобильником, удостоверилась, что кованая дверь заперта, а потом удалилась, как мышка. Засунув руки поглубже в карманы, она поклялась, что больше не будет ничего себе воображать, пока не услышит Одри по телефону.

48

Второй день на Луалабе.

Ничего нового. Эрван уже понял, что это путешествие превратится в бесконечную череду однотипных часов, пейзажей и ощущений. Бóльшую часть времени — низкорослые джунгли, флуоресцирующая зелень, текущая к горизонту. Иногда — лес, деревья с высокими стволами, переплетением лиан и глубоко уходящими корнями. Потом снова равнины, изнемогающие от жара, иногда перерезанные пустынной тропой.

Приближаясь к берегу, они неизменно попадали в перенасыщенную влагой растительность, словно скрепленную в илистой воде нитками из коры. Мертвые деревья, кишащие насекомыми, крокодилы, более неподвижные, чем поваленные стволы, гниющие пироги… Кое-где появлялись брошенные хижины — они казались слепленными из глины и веток, как птичьи гнезда. Или их обитателей изгнали из этого мира, или род угас сам собой. Сейчас они двигались по пустому континенту. Нечто вроде месива, вымоченного в травах и грязи. Ад одиночества и безразличия, без начала и конца, без предела и границ.

Когда на него накатывал настоящий мандраж, Эрван сосредоточивался на пассажирах. Он уже вычислил неизменные этапы жизни на борту. Утром, при пробуждении, начиналось броуновское движение и всеобщая суета, подчиняющаяся, однако, глубинному порядку: у каждого было свое место, никто никогда не падал за борт. Остальную часть дня все прокаливались, как шкварки на сковородке. С полузакрытыми глазами путешественники валялись, не имея сил даже защититься от слепящего пекла. Ближе к вечеру жизнь возвращалась, и всеобщее веселье длилось до наступления ночи, когда все затихали из страха привлечь милицию или, того хуже, духов.

Восемь утра: время пункта первого. Эрван решился и пошел к капитану. Прокаленное солнцем лицо, фосфоресцирующие глаза, морщины и бесчисленные шрамы. Ни тутси, ни хуту, ни луба, и ни одного слова. Он стоял на вершине, в рулевой рубке, в окружении речных карт XIX века, бортового журнала и своих фетишей. Из этой клетки он вылезал исключительно для того, чтобы сплюнуть за борт слюной, черной, как сливы. Эрван расстался с несколькими банкнотами, но в обмен получил только туманное обещание: капитан сделает, что сможет, чтобы причалить в Лонтано, но при малейшем неблагоприятном признаке пройдет мимо, сразу к следующей остановке.

На данный момент в серо-розовом воздухе Эрван просматривал свои заметки — плод ночных размышлений, — но никак не мог сосредоточиться. С самого рассвета его мысли неотвязно возвращались к другой теме: к Софии. Никаких известий от нее после отъезда. По правде говоря, не обязательно было отправляться на другой край света, чтобы столкнуться с ее молчанием: весь последний месяц они вообще не общались. Он поклялся, что по возвращении позвонит ей. Сказав это себе, Эрван с ужасом понял, что решение подсознательно опиралось на другое внутреннее убеждение: он по-настоящему не верил в свое возвращение…

Громкий скрежет вырвал его из размышлений.

Капитан свернул в приток реки, наверняка чтобы избежать препятствия или стремнины. Теперь они скользили по туннелю из ветвей и лиан. Свет стал совершенно безумным, как в калейдоскопе, словно солнце разбилось на тысячи крохотных частиц, высверкивающих сквозь верхушки деревьев. Ветки цеплялись за борта барж, мели по палубе, задевая людей и животных своими когтями. Несколько коз упали за борт, тут же пропав в иле цвета какао. Ни у кого не было времени ни вскрикнуть, ни пожаловаться. «Вентимилья» уже вытолкнула свои баржи под ослепительный утренний свет. Все опять расселись по местам, готовясь к безнадежному сражению с наступающим днем: черная плоть против белого солнца.

Эрван снова погрузился в свои мысли, но вдруг осознал, что его окружает ненормальная тишина. Ничего исключительного в этом не было: иногда, без всяких видимых причин, весь лес замолкал. Но на этот раз с палубы исходил легкий ропот. Все взгляды были обращены к правому борту.

Они были здесь.

В густой растительности на берегу стояли бойцы, неподвижные, как каменные часовые, сжимая в руках «калаши». Эрван приложил ко лбу руку козырьком: впервые он видел солдат в деле, а не пьяными или сонными, как на пропускных пунктах. Этим было не больше двадцати лет. Сливаясь с окружением, они казались порождением мангровых лесов, кусочками растительного пазла.

— Кадогас, шеф. Остается только молиться.

Эрван прочел кучу книг и статей о детях-солдатах. В Конго первых из них набрал в свою армию Лоран-Дезире Кабила, а позже они же его и убили. Во время второй конголезской войны их использовали систематически. Разные милиции похищали детей в деревнях, вынуждали их убить своих родителей или братьев и сестер в качестве боевого крещения, а потом — вперед, шагом марш! Под наркотиками, пьяные с утра до вечера, они только и слышали, как им твердят одно: отныне их единственная семья — собственный «калаш». Безграмотные, аморальные, они жили с голодным желудком, разрушенным мозгом и проходили период созревания путем изнасилований и убийств. Дожив до зрелости, они становились затаившимися призраками, еще более потерянными в те моменты, когда война затихала.

Они стояли там, у берега, наполовину погрузившись в воду; на некоторых были резиновые перчатки. Эрван вгляделся. Ударами мачете они кромсали трупы, плавающие вокруг них.

— Что они делают?

— Вскрывают им животы, — глухим голосом ответил Сальво.

— Зачем?

— Чтобы те пошли ко дну и больше не всплывали.

— А жертвы, они кто?

— Жители деревни, конечно же. Люди, у которых они украли женщин и урожай.

В ужасе Эрван смотрел на мальчишек, вырывающих органы из распоротых животов. Их лица напоминали черные кожаные маски. Даже на таком расстоянии были слышны крики младенца, оставшегося привязанным к обезглавленному телу матери.

— А почему им так надо, чтобы трупы исчезли? Разве им не плевать?

— Они опасаются рейдов ООН, «голубые каски» время от времени патрулируют в этих местах на вертолетах. Единственное, что нагоняет на них страх, — это Гаага.

— А резиновые перчатки зачем?

— Боятся подцепить СПИД.

Пока он приходил в себя от шока, баржи уже проплыли мимо. Ни одного выстрела: они дешево отделались. Сальво рассказывал, что иногда кадогас стреляют по кораблям — просто чтобы потренироваться или на спор.

Эрван насквозь промок от пота, но это проступала наружу сама здешняя атмосфера. Собиралась гроза. Уже прикидывали, как будут сушить зерно. Все забились под навесы. От стрельбы ушли, от дождя не уйдешь. Раздался гром, но с неба не упало ни капли. Кстати, раскаты звучали не как обычно. Казалось, они вырываются из-под земли и растекаются по поверхности равнины долгой дрожью.

Все вглядывались в даль, где, в самой дальней оконечности реки, заметили вспышки света на черном фоне, контрапунктом к раскатам. Расстояние скрывало детали, но речь шла об одном и том же явлении. Не гроза. Минометы тутси. А может, это регулярная армия решила, что не станет уходить не простившись.

В качестве подтверждения откуда-то донеслось стрекотание — короткие очереди, сухие и мерные, — бесперебойно работающая смерть. Общий переполох, кто упал ничком на палубу, кто бросился прятаться в редких укрытиях.

Эрван не сдвинулся с места: он уже понял, что стрельба идет далеко — как минимум в нескольких километрах.

— Кто атакует? — спросил он бесстрастно.

— Откуда мне знать, но про Лонтано можешь рррреально забыть.

49

— Твой брат предупреждал: ты действительно заноза в заднице.

— Не надо так со мной разговаривать.

— А как ты могла мне такое устроить? Я что, неясно выразилась?

После своей эскапады на кладбище Гаэль позвонила Одри. Приняли ее без рукоплесканий. Первым делом сыщица связалась с Карлом и Ортизом — из корпоративной солидарности, — а потом вызвала Гаэль на встречу в ресторанчике «Приют дальнобойщика», рядом с управлением, якобы позавтракать. Само местечко, мезонин с бирюзовыми банкетками, совершенно не походило на классический бар, облюбованный полицейскими, — скорее уж оно напоминало гнездышко богемных вегетарианцев. В меню: взбучка и горячий кофе.

Гаэль пережидала грозу. Главным для нее было узнать результаты первого поиска в полицейской картотеке — пока она добиралась до Нового моста, у Одри было время сделать запросы на Филиппа Усено.

— Нечто прямо обратное Кацу, — наконец заявила та, открывая ноутбук. — Вычислили без проблем. Он даже пользовался известностью в своей области.

— В какой?

— Психиатрия и нейробиология.

Гаэль взяла еще один круассан. Она ощущала себя в шкуре любителя дальних прогулок, который покрыл двадцать километров до завтрака.

— Родился в 1959-м в Вене, — излагала суть Одри. — Бывший интерн в «Hôpitaux de Paris»[62]. Бывший глава факультетской клиники в Лионе. Окончил интернатуру в восьмидесятых. Я нашла его следы в больнице Сен-Жан-де-Дьё в Лионе, потом в клинике Дессо в Монпелье. В конце девяностых у него свой кабинет и он практикует как психиатр. Потом открывает собственную клинику в Шату, специализируется на лечении депрессий и вредных привычек. В то же время является экспертом суда высшей инстанции в Нантере.

Гаэль прервала ее:

— Как называлась его клиника?

— «Фельятинки». Знакомо?

— Я там лежала недолго, в сентябре.

Обе замолчали. Случайность? Тайная связь? Единственное, о чем вспомнила Гаэль: отец тоже когда-то там лежал.

— От чего он умер? — снова заговорила она.

— Несчастный случай на дороге. Разбился вместе со своими двумя детьми на каникулах в Греции.

— Откуда ты знаешь?

— Просто позвонила в Шату.

— У тебя есть фотография?

Одри развернула экран своего ноутбука: крупная квадратная голова, пронзительный взгляд, открытая улыбка. Ничего общего с Эриком Кацем, утонченным и двусмысленным. Не вдаваясь в психологию поведения, можно было сразу сказать, что эти двое мужчин совершенно несочетаемы. Теория любовников не выдерживала никакой критики.

— Пока я не смогла отыскать его бывшую супругу, — продолжила Одри, будто желая окончательно похоронить беспочвенные предположения Гаэль. — Тут что-то неясное. Усено был разведен, но нет никакой возможности получить хоть минимум информации о мадам.

— А через отдел записей гражданского состояния?

— Ничего.

— Выписки из свидетельства о рождении детей? Свидетельств о смерти?

— И с этого бока ничего.

— Думаешь, все данные об оставшихся членах семьи были засекречены?

— Слишком рано об этом говорить.

Все свое детство Гаэль слышала рассказы о неофициальных расследованиях, касающихся «деликатных» областей или личностей. В таких случаях ни у кого не было доступа к данным, имеющимся в деле.

— Это может быть связано с закрытой информацией? — отважилась спросить она.

Одри улыбнулась ее наивности. Гаэль сама не замечала: теперь она пыталась включить в свои сценарии таинственную супругу. На этой стадии придумывать можно все, что угодно.

— Какие, по-твоему, были отношения между двумя психиатрами?

— Кац не психиатр.

— Ладно, скажем, между двумя мужчинами.

Еще одна улыбка, по-прежнему снисходительная, — Гаэль уже успела поделиться с Одри своими теориями.

— Забудь свои гомосексуальные заморочки.

— Но почему тогда Кац ходил на ту могилу?

— Может, они его родственники. Или Усено был его пациентом.

— Фальшивый психиатр лечит настоящего? А не слишком тебя занесло?

— От тебя заразилась, — парировала Одри, смеясь. — Вон твои ангелы-хранители. Ближе к полудню я тебе позвоню рассказать новости.

50

Слухи подтвердились. Тутси из Фронта освобождения получили оружие на прошлой неделе. И не просто несколько винтовок, упавших с грузовика, — настоящий арсенал, включавший мины, гранатометы и минометы. Спасибо, Монтефиори. За несколько горстей колтана люди Кросса заговорили, и их источники оказались надежными: они видели, как шли транспортные колонны, и знали солдат из той армии. Причем оружие поставлялось из самого Конго, не из Руанды.

Как Итальянец прокрутил это? Через какой канал? С самого рассвета Морван перебирал в уме все отребье, способное принять участие в этом трафике. У них с Кондотьером в Катанге был общий круг знакомств. Он также порасспрашивал своих ребят об этом Фронте освобождения: только несколько сотен человек, но все опытные убийцы, настоящие мародеры, которым нужны новые территории. Как говорили в Конго, где эвфемизмы стали настоящим искусством, следовало предвидеть многочисленные «случаи небезопасности».

Самому Морвану следовало опасаться за свои рудники — но он боялся прежде всего за сына. Через несколько часов Эрван окажется в самом центре этого бардака. Ранним утром раздался глухой гул. Возможно, начало гулянки — если только это не гроза: слишком далеко, чтобы судить с уверенностью. Но ни Эрван, ни Сальво не подходили к телефону. Оставалось только молиться…

Если все покатится в тартарары, у Грегуара не останется другого выхода, кроме как отправиться на поиски сына, чего бы это ни стоило. Он уже связался с Чепиком, русским пилотом, чтобы тот зафрахтовал двухмоторный самолет. Проблемой будет приземление. Остатки полосы сохранились к западу от Лонтано, но в том районе было слишком опасно. Придется довольствоваться аэродромом в Конголо или в худшем случае в Калеми, недалеко от озера Танганьика. Сынок, мудила хренов.

С самого рассвета он перебирал все возможности, сидя под навесом, который служил ему генеральным штабом. Он пытался приготовить себе еще один кофе, когда раздался раскат грома. Нет, слишком резкий для грома. Миномет? Слишком близко. Суза, со своей физиономией, плоской как блин, возник на пороге палатки:

— Упало, босс, там упало!

Морван схватил тонкий шарф, плащ и выскочил наружу. Холм напоминал муравейник, на который кто-то наступил ногой: все копатели повыскакивали из колодцев и прытко сыпались с алого откоса. Слева, на середине склона, дыра плевалась жидкой грязью и хромающими шахтерами.

С поспешающим за ним Сузой Морван бросился на приступ скалы:

— Сколько их там?

— Не знаю, шеф. Нужно найти старшего, но…

Их остановил новый раскат. Морван телом ощутил дрожь обвала. У него едва хватило времени увернуться, чтобы его не снесло новой осыпью. Через несколько секунд подъем продолжился. Он карабкался согнувшись, на четвереньках. Тысячи пальчиковых батареек скользили из-под ног. Беглецы в разодранной обвалом одежде мчались над ним, по его спине, в противоположном направлении.

Наконец площадка с колодцами. Какие-то призраки еще вылезали оттуда, как сгустки грязи среди обломков. Резким движением Морван остановил одного Адама из глины: человеческими у того оставались только глаза.

— Парней завалило? — спросил он на суахили.

Вместо ответа тот скривился в гримасе — удрученной, почти презрительной.

— На какой глубине завал?

Тот сплюнул струей земли.

— Недалеко, но все засыпало, ты и на триста метров не пройдешь.

Морван подошел к краю: окровавленная глотка.

— Дай сюда твою лампу, — приказал он Сузе, сбрасывая плащ.

— Мне… мне пойти с тобой?

Чернокожий дрожал в ярко-красной мгле. Не отвечая, Морван закрепил фонарь на голове, потом повязал свой шарф на манер тюрбана.

— Карта штолен есть?

— Карта?

— Ладно, забудь.

Он подобрал в грязи молот, лом и застыл у края дыры. У тебя ж клаустрофобия, Морван. Поток воспоминаний. Дом в Шампено. Свастика. Kleiner Bastard! Под тюрбаном туарега на его лице мелькнула улыбка: он понял, что происходит. Почему он здесь, по колено в смертях. Почему сын не может успокоиться, пока не раскопает все отцовские тайны. Почему он собирается похоронить себя заживо… Настало время платить по счетам.

* * *

Он спустился в выемку. Все было красным. Почва. Стены. Люди. Первые признаки дурноты. Страх. Тошнота. Одышка. Он закрыл глаза и полез в туннель. Когда он снова глянул вокруг, дневного света уже не было. Только лучи фонарей рассекали тьму. Выжившие еще поднимались, грубо его отпихивая.

Морван зажег налобную лампу и двинулся вперед, как полузащитник, сосредоточившись на препятствиях — людях, — чтобы не думать о том, что он делает: удаляется от света, воздуха, жизни. С каждым шагом он чуть сильнее ощущал, как масса горы давит ему на хребет. Он пытался наладить ритмичное дыхание через шарф; глаза словно наждаком натерли.

Чтобы не задохнуться от страха, он мысленно раздвоился, разглядывая картину со стороны. Это другой протискивается по узкому проходу. Он, Морван, рожденный взаперти и в удушье, остался на поверхности.

Он спустился глубже. Крепи здесь не было. Иногда несколько ступенек, потом снова скат. Чем дальше, тем ниже нависал потолок, тем теснее сдвигались стены.

Ты не здесь. Только твое сознание наблюдает…

От жары кружилась голова. Полуденное пекло, сконцентрированное в ночном коридоре.

Он кашлял, отхаркиваясь под тканью шарфа, продвигаясь на ощупь в неверных лучах фонаря. Его окружали приглушенные крики и стоны. Задыхающийся призрачный поезд, влекущий израненные тела, изуродованные лица, отрезанные члены… Он и не думал, что штольни такие глубокие, — всего несколько недель эксплуатации, и копатели уже выпотрошили скалу на сотни метров, выписывая петли, выскребывая каждую извилину, каждую крошку колтана.

Перед ним было несколько проходов. В поле зрения никого. Рудник ветвился, как осьминог, проникая своими щупальцами в скалу. Он выбрал самый широкий лаз, споткнулся, удержался. Несмотря на шарф, запах перебродившего газа отравлял его при каждом вдохе. Жара подскочила еще на несколько градусов. По телу стекали капли пота и грязи. Он шел к раскаленному сердцу земли, к пасти ада, к…

— Есть тут кто?

Его голова ударялась о свод, плечи терлись о стены. Лампа выписывала дрожащий ореол, который, казалось, уходил в никуда.

Из праха ты вышел и в прах обратишься.

Снова он подумал о ферме своего детства, своей тюрьме, своем кошмаре.

Обрей мне череп… и мохнатку тоже!

Что он искал на самом деле? Раненых? Выживших? Трупы? Или шанс покончить со всем разом? Он, гигант, который едва пролезал в штольни, наполовину безумный клаустрофоб, белый, завороженный этими внутренностями мира…

Груда щебня перекрыла дорогу. Дальше прохода не было.

— Есть здесь кто?

Не раздумывая, он вогнал лом между двух глыб и отвалил их.

— Есть здесь кто? — повторил он, осыпанный дождем пыли.

Стон. Он пролез в образовавшуюся брешь и провалился в новую яму. Он больше ничего не видел и не дышал, зато снова обрел собственное тело — он здесь, чтобы сражаться. Ноги погрузились в топкую почву. Рефлекторно он пригнул голову, а с ней и налобный фонарь. Тела. Разбитая голова, раздавленная грудь. Несколько секунд, чтобы сообразить, что это его нога в грудной клетке. Он заорал, прежде чем ее выдернуть.

Продвинуться еще. Не смотреть на лица, глаза, рты.

Новый завал, на этот раз плотный, как бетонная стена.

— Ты где? — прокричал он на суахили.

Все тот же жалобный звук, по другую сторону наваленных глыб. Ни малейшего шанса расчистить проход. И все же, опустившись на колени, Морван искал щель. Гора на него больше на давила. И он больше не задыхался. Им владела одна мысль: не для того он забрался так далеко, чтобы дать тому бедолаге сдохнуть в двух шагах от него.

Трещина. Лом. Молот. Ему удалось проделать отверстие, достаточное, чтобы протолкнуть свое объемистое тело. Он протиснулся, надеясь, что другие камни не стронутся с места. Strong and hard punishment в чистом виде. Когда он оказался по ту сторону преграды, туннель позволил ему только ползти. Единственным светом, пробивающимся в его сознание, был луч фонарика. Без него он счел бы себя мертвым или заживо похороненным. Он пополз, работая локтями, волоча тело по пустой породе и продвигаясь сантиметр за сантиметром.

Сосредоточился на хрипах, которые становились все ближе по мере того, как возвращались воспоминания. Он катался по отбросам, стараясь избежать ударов. Он бился о стены и о заколоченные окна в надежде, что его собственный череп сможет проломить дерево.

Он пытался убежать, любым способом, а пьяный голос все звал его: KLEINER BASTARD!

Он рычал, рыдал, вопил.

Раненый был там, словно впрессованный в скалу. Мальчишка, весь в пыли, с ногой, придавленной камнем. Лет двенадцати, не больше. В очередной раз его приказа ослушались. Он собирался приподнять обломок, но в памяти всплыла другая опасность — краш-синдром. В сдавленном органе перекрыта циркуляция крови, и довольно быстро он начинает выделять смертельные токсины. Высвобождая этот орган, вы одновременно высвобождаете и произведенный им яд, который мгновенно поражает кровь и мускулы, блокируя почки и, конечно, многое другое. Можно больше не беспокоиться о жертве: вы ее только что убили.

Его познания в оказании скорой помощи устарели на десятилетия, но перед тем, как поднять гнет, он снял с себя ремень и перетянул им бедро паренька. Решение принято: этого он спасет, но только этого. Он затянул жгут, как закручивают до упора болты на колесе. Копатель потерял сознание. Уже слишком поздно?

Он высвободил мальчика — нога была безнадежна, — потом потащил, точно следуя прежнему маршруту. Он не сумел бы сказать ни сколько времени заняло его возвращение, ни жив ли еще его груз. У него не осталось ни мыслей, ни ощущений. Только собственное саднящее дыхание, которое он берег и защищал, как пламя свечи. Наконец ему удалось подняться на ноги и взвалить парнишку на спину.

Чуть дальше он снова упал на колени, сначала на одно, потом на другое, и каждая секунда казалась последней. Он даже не заметил, когда потерялась лампа. Он был всего лишь механизмом, слепым порывом к дневному свету.

* * *

Снаружи дождь уже прекратился. Африканское солнце встретило его безудержным сиянием. Он передал раненого волонтерам, которые занимались оказанием помощи, и рухнул. Лежа лицом в грязи, он сказал себе, что кое-кто у него получит: приказ есть приказ — никаких детей под землей. Потом он расхохотался: что бы он ни сделал, последнее слово останется за чернокожими.

Он встал и осушил несколько бутылок очищенной воды, но главное — сделал несколько долгих глотков солнечного воздуха. Он чувствовал, как кровь насыщается кислородом, как к нему возвращается некая первичная энергия. Вместе со светом в нем взорвалась боль. Раны, синяки, порезы… Не важно: он был жив и он был победителем.

Миссия выполнена, Kleiner Bastard.

Два дня назад он прикончил паренька. Сегодня спас другого. Это подтверждало его теорию: что ни делай, а закон равновесия в Африке не изменить.

51

С самого утра они мотались по роскошным отелям Флоренции.

Лоик и София проявили единодушие относительно того, что, вероятнее всего, произошло: в утро своей смерти Монтефиори встретился с покупателями или с партнерами по торговле оружием, связанной с Конго, что-то не заладилось, и Кондотьер поплатился жизнью. Сама встреча не могла состояться во флорентийском отеле за бранчем — оружие не продают, как тонны металла или баррели нефти, — но преступники должны были где-то остановиться.

Вот что они искали: африканцев, поселившихся в пятизвездочном отеле, — без сомнения, генералов, министров или дипломатов. Зато ни Кабонго, ни Мумбанза, ни Бизинжи не могли непосредственно участвовать в убийстве: все проверки показали, что ни один из троицы не приземлялся в Тоскане.

С самого утра они ходили по отреставрированным дворцам в центре города, виллам XV века, в которых разместили роскошные спа, старинным монастырям, перестроенным в оазисы комфорта и высокой гастрономии: ни следа африканского guest[63] в последние дни.

Их расследование носило частный характер, никаких законных оснований у них не было, но все двери перед ними распахивались. Ведь одним из детективов была графиня София Монтефиори из знаменитой семьи Бальдуччи. Город наблюдал, как она росла, и восхищался ею как блистательным представителем тосканской аристократии. Все флорентийцы следили за ее путешествиями, замужеством, рождением Милы и Лоренцо по журналам, рассказывающим о жизни знаменитостей. Между прочим, ребенком София играла в парках этих отелей, пока ее отец вел деловые переговоры в закрытых гостиных, устраивал приемы или обедал со своим кланом.

И все же они не добились и тени результата.

В час дня, когда они уже начали убеждать себя, что разумнее все бросить, им улыбнулась удача. Выходя из туалета в лобби последнего палаццо — немного холодной воды на затылок и таблетки, чтобы снять подступающий приступ, — Лоик обнаружил Софию, беседующую с официантом, одетым на старинный манер: кремовый пиджак, черный накрахмаленный галстук-бабочка. Мужчине было около шестидесяти, но он казался таким же вечным, как статуи на площади Синьории.

— Позволь тебе представить Марчелло, — улыбнулась София. — Он проработал больше двадцати лет у нас во Фьезоле.

Лоик для приличия поприветствовал его. Их изыскания сворачивали в сторону семейных альбомов, а его боли брали верх над всеми иными соображениями.

— Марчелло кое-что видел, — добавила она.

Не говорить, не двигаться. Пусть дурнота сама рассосется, пока лекарства сделают свое дело. Он не понимал, каких сенсационных известий здесь можно ждать: консьерж отеля только что заверил, что не видел ни одного африканского гражданина вот уже много недель.

— Это произошло не здесь, — уточнила София, как если бы читала его мысли. — Рассказывай, Марчелло.

— Было девять часов утра, — начал итальянец на прекрасном французском. — Я выезжал из Комеаны, деревни, где я живу, в пятнадцати километрах от Флоренции.

— И что? — проворчал сквозь зубы Лоик, чувствуя, что приступ усиливается, вместо того чтобы утихнуть.

— В окрестностях Синьи я заметил несколько машин в подлеске.

— Их было видно с дороги?

Марчелло позволил себе улыбку, сопровождающуюся поклоном: в его генетической программе одно было невозможно без другого.

— Напротив, они были спрятаны. Речь идет о короткой дороге, по которой езжу, когда опаздываю.

Кивок: «Продолжай».

— Рядом с машинами стояли три здоровяка, вроде телохранителей. А подальше разговаривали мужчины в костюмах. Довольно странную они представляли картину, эти хорошо одетые люди, беседующие под деревьями. И вдруг я заметил знакомый автомобиль: «мазерати» синьора Монтефиори. Ошибиться я не мог: я же ухаживал за ним столько лет. Тогда я высунулся и сквозь листву разглядел il Condottiere!

Лоик держал руки в карманах, чтобы скрыть их дрожь. В горле так пересохло, что ему казалось, будто он проглотил огонь. Сердце билось о ребра — тап-тап-тап… держись, твою мать! Держись!

— Все нормально?

София положила ладонь ему на руку. Ему захотелось влепить ей пощечину.

— А с чего ты взяла, будто что-то не так?

Он повернулся к Марчелло и приказал, как полицейский, обращающийся к обычному бандиту:

— Продолжай. Среди них были чернокожие?

Метрдотель казался удивленным.

— Нет. Почему чернокожие?

— А тех, других людей ты уже встречал?

— Да, одного я знаю.

Лоик выгнулся: его позвоночник словно попал в мясорубку. Лицо дергало тиком — он больше им не владел, черты искажались. Он задал вопрос наугад, не ожидая ясного ответа:

— Кто это был?

Марчелло улыбнулся: несмотря на неприятную манеру поведения француза и присутствие графини, которое его смущало, говорил он по-прежнему неторопливо и почтительно.

— Флоренция — маленький город. Я здесь родился, здесь и умру. В конце концов оказывается, что ты знаешь всех…

— Кто это был, мать твою!

— Успокойся, Лоик.

Лоик вытер пот со лба и отступил на шаг, словно говоря своей спутнице: «Твой черед».

— Кто это был, Марчелло?

— Джанкарло Баладжино.

— Тот тип со свалок?

— Он самый.

София повернулась к Лоику: он нуждался в переводе.

— Баладжино очень известен во Флоренции и пользуется дурной славой. Он появился в восьмидесятых годах и сделал себе состояние на обработке отходов. После многих лет тюрьмы он нанял бывших заключенных, чтобы те собирали мусор и трудились на его заводах по переработке. Внешне — прекрасный пример социальной реадаптации, но никто в точности не знал ни чем занимались эти типы, ни в каких отношениях с мэрией состоял сам Баладжино. Поговаривали о взятках, расхищении бюджетных средств, рэкете… Для Италии — рутина.

Все это никак не увязывалось ни с Конго, ни с торговлей оружием.

— Он был другом Джованни?

— Нет.

— Врагом?

— У отца не было ни друзей, ни врагов. Только партнеры.

Эти готовые формулировки казались особенно пустыми теперь, когда жестянщик пребывал в могиле.

— Ты с ним уже встречалась во Фьезоле?

— Никогда. От этого субъекта несет серой, и пусть отец не был ангелом, он никогда бы не показался на люди рядом с такой мразью.

— За что он загремел в тюрьму?

Марчелло вмешался — он, очевидно, был счастлив, что внезапно оказался приближен к команде самых шикарных следователей во Флоренции.

— Если мне будет позволено, — выдохнул он, — в свинцовые времена[64] Баладжино принадлежал к NAR, Вооруженным революционным ячейкам, одному из крайне правых военизированных итальянских движений. Его прозвали il Nazista[65]. Был арестован за вооруженный грабеж. Позже его обвиняли и в других преступлениях: убийстве одного журналиста и теракте на вокзале в Болонье, но в результате оправдали. В Италии невозможно отделить правду от легенды.

Лоик чувствовал, что запутался, но, по крайней мере, ломота и дрожь утихли. Может, в конечном счете лучшее, что он может сейчас сделать, — это вздремнуть в одном из кресел в холле отеля…

— Кроме моего отца и Баладжино, в то утро кто там еще был? — продолжила София.

— Только один человек. Крепкий. Лет сорока. Блондин с очень бледной кожей. Похож на шведа или что-то в этом роде…

— Ты его уже видел?

— Никогда.

— Что-нибудь еще можешь сказать?

Марчелло выдал елейную улыбку, которую мажордом приберегает на случай, когда ему удается предугадать желание хозяина.

— Я записал номер его машины.

— А откуда ты знаешь, какая машина была его?

— Когда я проезжал мимо, он полез за папкой в одну из машин. «Фиат-мареа». Все это показалось мне очень… странным.

— Дашь нам номер?

Марчелло достал сложенную вчетверо бумажку, как если бы он хранил ее в пиджаке с того памятного утра в ожидании графини.

— Ты повторишь показания полицейским? — спросила она, убирая бумажку в карман.

— Нет, вы же прекрасно понимаете.

София улыбнулась и глянула на Лоика: тот мечтал поскорее уйти. Ему даже пришлось опереться о кофейный столик, чтобы сохранить равновесие.

— Спасибо, Марчелло.

— Что до вашего отца…

Метрдотель чуть было все не испортил несколькими банальными фразами, но вовремя спохватился, вспомнив, без сомнения, маленькую девочку, которая играла в садах Фьезоле, — уже тогда она была не из тех, кто жалеет себя или других.

Она поцеловала его в щеку. Лоик уловил то мгновение, когда высокий худой мужчина едва не заплакал. Чтобы не переборщить, он попрощался с ним сухо, просто легким кивком, напустив на себя злобный вид большой шишки. Совершенно смехотворно.

Они вышли из дворца и направились к машине, скрипя подошвами по гравию. Несмотря на полный упадок сил, Лоик вновь увидел, как дальнюю точку на горизонте, все те потрясающие мгновения, которые они разделили, она и он, здесь, в Тоскане, вместе погружаясь в тот античный покой, которого не найти больше нигде в мире.

Открывая дверцу, София бросила:

— Или успокойся, или принимай свой кокс, но больше мне таких фокусов не выкидывай.

52

— Поверить не могу, что я это сделал, босс.

— Тебя ведь это тоже устраивает, верно?

— Шеф, мы рискуем жизнями всего каравана.

Два часа дня. После молниеносной утренней атаки немало воды утекло под баржами. Перестрелка длилась всего несколько секунд, и никто не успел понять, что произошло. По словам находившихся на баржах солдат, тутси были по правому борту, то есть на правом берегу реки, а регулярные части FARDS, то есть правительственная армия и хуту, — по левому. А посередине — штатские, которые в очередной раз огребут по полной, и в первую очередь баржи, являющиеся, по сути, настоящим складом: провиант, жертвы, богатства (относительные), которые только и ждут мародеров. Капитан «Вентимильи» сказал свое слово: никаких остановок в Лонтано. Следующий пункт назначения в пятидесяти километрах к северу.

Единственный выход, который смог придумать Эрван, — саботаж. Сальво уверял, что достаточно разбирается в механике, чтобы вызвать поломку и вынудить плавучий поезд остановиться в окрестностях Лонтано. Он пробрался в машинный зал и вылез оттуда через час с испуганным видом:

— Мне это не нравится, босс. Мы тут шутки шутим, а духи, они этого…

— Мы остановимся или нет?

— Я перекрыл подачу масла. Скоро там все перегреется. Даже на такой лоханке лампочки замигают. Куда ни кинь, покажется, что мотору каюк. Капитан застопорит и пойдет сам проверить.

— Сколько времени на ремонт?

— Пока моторы остынут, около трех часов.

— А он не ляжет в дрейф?

— Нет. Известно, какие в Лонтано течения: ему придется бросить якорь. Не нравится мне это, папа. Ох не нравится…

— Кончай ныть. Ты же должен там сдать груз, верно?

Сальво неохотно кивнул. Эрван твердо стоял на своем. Его отец и на секунду бы не заколебался, прежде чем поставить под угрозу жизнь многих людей, чтобы закончить расследование или успешно провести операцию. Эта беспощадная кровь течет и в его венах.

Раздались крики. Пассажиры, после выстрелов прятавшиеся под навесами, сгрудились на палубе у борта, крича, указывая пальцами, пряча глаза. Эрван последовал за общим движением и уставился в точку на берегу, которая вызвала всеобщую ажитацию. Ничего примечательного. Все та же неизменная зеленая полоса, исчирканная черными штрихами.

Потом он вдруг увидел.

Кол за колом возвышались между стволами. Колы щетинились человеческими головами. Перерезанные горла махрились чудовищными воротничками — как плиссированные брыжи времен Генриха IV. На каждом шесте чуть ниже голов были прибиты гениталии. Вражеские тела, превращенные в самый простой знак…

— Тутси, — пробормотал Сальво дрожащим голосом. — Мы входим на их территорию.

Слишком поздно, чтобы отыграть назад их дурацкий план вынужденного причаливания. Эрван поднял глаза к ржавой керосинке, которая служила рубкой капитана. За стеклом виднелась его мерзкая рожа. В глазах у него горел огонек удовлетворения. Более, чем когда-либо, он должен был поздравлять себя с правильным решением пропустить следующую остановку — не зная, что его ожидает. Без сомнения, он догадается о махинации белого, но будет слишком поздно, чтобы заняться этим вплотную. Самым насущным станет застопорить моторы, отключить питание и ликвидировать аварию.

Эрван вернулся на свое место, как и остальные. Через несколько минут Африка с ее пеклом вступила в свои права. Серое раскаленное небо. Рыхлые однообразные берега. Можно поверить, что тотемы вообще не существовали, а обитатели барж стали жертвами массовой галлюцинации. Вскоре гипнотическая власть реки взяла верх. Каждый заснул под своим навесом или погрузился в сумрачное безразличие. Сама мысль, что вся эта толпа абсолютно беззащитна, а тутси совсем близко и готовы выбрать ее своей целью, отступила перед монотонностью путешествия и мощью жары.

* * *

Словно предчувствие сработало: Эрван проснулся и заметил первые признаки — предвестники когда-то существовавшего города. Вросший в землю фюзеляж самолета. Остовы вилл, увитые лианами и покрытые засохшей грязью. Береговые отмели, усеянные дохлой рыбой и разодранными сетями, — можно было поклясться, что рыбаки и их семьи пустились в бегство несколько часов назад.

Сальво еще спал.

— Подплываем! — закричал ему на ухо Эрван, пихая в бок.

— Ну и что? — спросил чернокожий, открыв один глаз.

— И никаких поломок на горизонте.

— А запаха не чуешь?

Вот уже два дня они жили, задыхаясь от вони газойля: Эрван не унюхал бы разложившегося трупа у себя под задницей. Но Сальво был прав: запах горелого перебивал испарения топлива. Раскаленные добела моторы наверняка были готовы взорваться. Он вышел из-под тента и поискал взглядом капитана: того не было. Конечно, он уже в машинном отсеке — пытается вместе с механиком определить, в чем проблема.

В этот момент мотор загудел, движение замедлилось — саботаж удался.

Все всполошились — никто не знал, остановятся ли баржи в конце концов, но на всякий случай держались наготове. Капитан вернулся к штурвалу с лицом, закаменевшим от ярости. На его изрезанном лице Эрван прочел две несомненные истины: во-первых, они причалят в Лонтано, во-вторых, с мзунгу он разберется позже.

Палуба на уровне илистого настила. Картина прежняя: полутень-полувода, гниющее дерево и ржавые сваи, семьи, поджидающие своих, причаленные пироги в надежде на возможную торговлю. Бытовая сценка вне всякой связи с неотвратимой опасностью.

— Ты знаешь, где диспансер? — спросил Эрван, застегивая сумку.

Сальво еще теснее прижал к телу свой чемодан.

— Ты вроде как не понял, шеф. Лонтано — сплошные развалины. Диспансер был в лесу. Значит, нужно пройти через весь город, договориться с тутси, а еще…

— Но ведь у нас твой чемодан, верно?

— Кто его знает, как все обернется. Надо надеяться, что внутри все сходится по подсчетам, и что они не пьяные, и что духи на нашей стороне…

15:10. Они смешались с устремившейся на берег толпой, пока другие уже пытались влезть на борт. Выгружались кучи припасов, бочонков, сумок. Никто уже и не беспокоился о том, чтобы остаться незамеченным. Да и о какой скрытости теперь могла идти речь. Тутси решат их судьбу. Африканская рулетка: барабан почти полон.

Наконец они спрыгнули на берег. Все было залито фантастическим растительным светом. Стволы деревьев, земля, доски палубы — все словно сочилось изумрудным, драгоценным, сияющим соком.

Перед Лонтано, мертвым городом, располагался другой, вполне живой: речное поселение, построенное людьми-амфибиями из покрышек, деревяшек и пластиковых навесов. Среди местных — несколько солдат в садовых сапогах: сборщики дорожной пошлины. Вымогательство было неизбежным, но Сальво отделался минимальной суммой. Он убрал свою палку: они вступали в мир «калашей».

Рефлекторно Эрван бросил взгляд на «Вентимилью». Никакой уверенности в длительности ремонта, но одно очевидно: едва капитан сможет тронуться с места, он газанет по полной, никого не дожидаясь. Тем хуже, если белый еще не вернется. Вернее, тем лучше.

Сняв башмаки и подвернув штанины, они вместе с остальными углубились в болотистые извивы. Ноги ступали по отбросам, вода была теплой, как моча. Так они прошагали четверть часа, пока их спутники один за другим исчезали, растворяясь в стенах из листвы и стволов. Никто не испытывал желания наведаться в развалины города, лежащие прямо по курсу и оккупированные кровожадными войсками.

На мысу показались солдаты с винтовками на изготовку, уже выцеливая прибывших. Сальво закричал, размахивая руками и показывая на чемодан. Эрван следовал за ним. Неуместная мысль буравила ему мозг: Лоик в своем буддистском бреду часто повторял, что мы, возможно, просто чей-то сон.

В это мгновение у него сложилось впечатление, что лично он выполз из чистого кошмара.

53

Им позволили подняться по тропе, не потребовав даже доллара. Под разросшейся растительностью проглядывали остатки архитектурных сооружений. Стены, удушенные плющом, обрушившиеся крыши-террасы, покрытые листьями обломки. Изгороди разбивали солнечные лучи на квадраты или ромбы, куски кровли еще хранили краску, размытую дождями: палево-розовую, водянисто-зеленую, небесно-голубую…

Хотя Эрван был уверен, что они удаляются от реки, они снова оказались на берегу: идущая между деревьями и тростниками тропа образовала бечевник, — очевидно, когда-то часть барж буксировалась вручную. Шум джунглей накрыл их, как колпаком, словно они попали в гигантский вольер.

— Сюда, шеф.

У Сальво пропал голос. Остался только тонкий писк, полностью соответствующий плескавшимся на дне крохам его отваги. Как ни странно, они шли одни по этой ничейной земле. Иногда перед ними возникала призрачная вилла: бывшие жилища Белых Строителей. Кроме изъеденных стен, там не оставалось ничего: шторы, трубы, мебель, рамы — все, что могло быть украдено, исчезло. Даже коробки кондиционеров были сняты — на фасадах еще остались от них отметины, как размытые одноцветные рамки.

— Последние грабежи были в девяностых, — пояснил Сальво шепотом, — когда Мобуту перестал платить своим солдатам. Они тогда все унесли…

Тропа вилась между заросшими лианами садовыми решетками.

— Люди здесь еще жили? — тихо спросил Эрван.

— Никто, кроме тутси. В домах полно ловушек. Зайдешь, и клетка за тобой захлопнется. А иногда, чтобы пройти, надо ползти, и полтела застревает. А по ту сторону — тутси, и он тебя придушит, если ты ему не понравишься.

Послышались ритмичные удары.

— Что это? — тревожно спросил Эрван с пересохшим горлом.

— Женщины-тутси. Призывают духов перед сражением.

— Я думал, они христиане.

— Не имеет значения. Это же для боя.

Раздались крики, пронзительные, как свист, похожие на сахельские[66] ю-ю. То ли стоны отчаяния, то ли вопли радости — понять было невозможно. Деревья сомкнулись над ними, оставив им только зыбкий сомнительный полумрак. Эрван перестал следить за временем. Все вокруг было зеленым. Мох покрывал развалины, как мех. Растительная жизнь пульсировала в каждом стоке, в каждом фундаменте.

Наконец они их обнаружили.

Женщины сидели в кружок перед холмом из листвы, напевно бормоча молитву. Легкие черные шарфы скрывали их лица. Африканская версия колдуний из «Макбета». Эрван вообразил, что их руки были корнями, а лица пауками.

— Бабки при тебе, мисье?

Он обернулся: в него целились трое безукоризненных солдат. Высокие, худые, одетые в форму хаки, затянутую на поясе ремнем с патронташем, ручным оружием и ножом. У каждого красный берет на голове и резиновые сапоги слишком большого размера, что могло бы вызвать улыбку.

Но их лица к веселью не располагали: морды, слепленные из костей и ненависти, налитые кровью глаза, буквально вылезающие из орбит. Или эти типы были здорово под кайфом, или их фанатизм граничил с безумием. В любом случае они уже перешли точку невозврата.

— Где бабки, мисье?

Эрван больше не слышал литании женщин. В очередной раз его разум оторвался от реальности, как альпинист срывается с откоса. Он уже не чувствовал ни комаров, ни удушливой жары, не различал голоса солдат и не воспринимал жужжания насекомых, словно куполом накрывающего всё и всех.

— Мисье…

Наконец в глубине мозга зажегся сигнал тревоги. Какой-то детали в картине недоставало, какого-то ключевого для этой сцены элемента. Сальво исчез.

54

Солдаты не стали слушать его объяснений: у него отобрали рюкзак и паспорт, связали руки, а затем в самой нелицеприятной манере предложили двинуться в путь. Эрван прилагал усилия, чтобы оценить свое положение — вполне безнадежное. Сальво присвоил чемодан с деньгами. Зачем он дожидался, пока не окажется на территории тутси, чтобы исчезнуть? План у него наверняка созрел довольно давно, и Эрван, так или иначе, был его частью.

Он бросил взгляд на часы (ему не стали связывать руки за спиной): почти четыре. Что это означает на данный момент? Есть ли у него хоть малейший шанс выпутаться? Если Желтая Майка решил прикончить его, лучшего он и придумать не мог.

Они дошли до лужайки, которая когда-то, наверное, была главной площадью Лонтано. В центре на изъеденном пьедестале никакой скульптуры не было. Вокруг — монументальные руины, портики с широкими ступенями, галереи с квадратными колоннами… Остатки античного города, перекрашенные в зеленый цвет. На одном из фасадов можно было разобрать надпись розовыми буквами: ЛУЧЕЗАРНЫЙ ГОРОД. Именно там отец танцевал с его матерью каждый субботний вечер, пока серийный убийца терроризировал всю общину. Эрван оказался непосредственно на месте давних преступлений, вот только слишком уж поздно.

Десятки худосочных солдат передвигались с оружием на изготовку. Форма на них так болталась, что казалось, будто каждого из них долго терли о точильный камень. Узкие лица, орлиные носы, обтянутые, словно кремниевые, скулы. Глаза занимали всю верхнюю часть лица. Удивительная деталь: у всех были марксманские снайперские винтовки «MK-12 Special Purpose Rifle», обычно используемые «морскими котиками» США.

Эрван вспомнил обо всех ужасах, про которые читал на сайте «Радио Окапи» или в материалах, посвященных войнам в Конго, — изнасилованиях, пытках, каннибализме… Эти солдаты напоминали дисциплинированных студентов, но были способны на чудовищные вещи, совершенно несовместимые с понятием гуманизма. Натуральные психопаты в отглаженной форме.

Два офицера и человек в джинсах и ковбойской рубашке, с блокнотом в руке, вышли им навстречу.

— Где мои деньги? — спросил офицер относительно нормального вида.

— Они у Сальво, — ответил Эрван не раздумывая.

Тутси медленно покачал головой, чуть приметно улыбнувшись. На плечах у него были полковничьи знаки различия, и он наверняка получил солидное университетское образование. Дух Мертвых собственной персоной. Сколько организаторов геноцида провели юные годы в Сорбонне или в кампусах Оксфорда?

— Сальво… — пробормотал он. — Как можно доверять баньямуленге? — Он повернулся к ковбою. — Сколько он нам должен, Джеймс?

Бухгалтер открыл свой блокнот:

— Триста четыре тысячи долларов, полковник.

Еще одно покачивание головой. Дух Мертвых медленно листал паспорт Эрвана, как будто держал в руках книгу с чудесными картинками.

— И как ты собираешься с нами расплачиваться, французская собака?

— Я здесь совершенно ни при чем. Сальво был моим проводником, вот и все.

— Проводником куда?

— В диспансер сестры Хильдегарды.

Полковник расхохотался, но его люди оставались серьезными, как епископы на церковном соборе. По четырем углам поляны были сложены в штабеля длинные металлические коробки — как гробы. Одна из них была приоткрыта, и внутри виднелся корпус цвета хаки и ручка для переноски. Пусковая установка. Даже на таком расстоянии Эрван различил специфические очертания «FGM-148 джавелин», американской разрушительной машинки, которая доказала свою эффективность против иракских танков.

— Хочешь повидаться со старухой?

— Если только вы ее еще не убили.

По совершенно непонятным причинам Эрван пытался его спровоцировать. Но не на того напал: Дух Мертвых казался совершенно спокойным. Физически он ничем не выделялся. Обычный тутси, ни худее, ни одержимее прочих.

— Мы ее оберегаем. Это она нас лечит после стычек. Она святая, эта женщина. Каждое воскресенье я прошу моих прихожан помолиться за нее.

— Вы… вы священник?

— Пастор адвентистов седьмого дня, — бросил тот с широкой улыбкой. — Только потому, что Бог с нами, мы и смогли заставить к нам прислушиваться.

Эрван указал на ящики:

— Это Он послал вам эти штуки?

Полковник убрал паспорт в нагрудный карман и уперся кулаками в бока — пластмассовый солдатик в человеческий рост. Его взгляд выражал отрешенное лукавство, уверенность человека, который держит мир в кулаке.

— Почему бы и нет? Мы идем в святой крестовый поход, чтобы вернуть наши земли.

— Ты хочешь сказать — наши рудники.

Дух Мертвых не отреагировал на новую провокацию, сделал несколько шагов в одну сторону, потом в другую, как учитель, размышляющий над тем, какое наказание заслужил его ученик.

— Что ты ищешь на самом деле? — снова заговорил он.

— Я полицейский, — пошел ва-банк Эрван, решивший сыграть на искренности. — Я расследую одну старую историю, которой больше сорока лет, и она произошла именно здесь, в Лонтано.

Сторонник геноцида рассматривал собеседника в упор, чтобы уловить, где ложь. Подобная выдумка могла быть только сказкой. Или же мзунгу сумасшедший.

— Мне плевать на вашу войну, — настойчиво гнул свое Эрван. — Я просто хочу добраться до диспансера, расспросить сестру и как можно быстрее вернуться на «Вентимилью».

Ноль реакции со стороны тутси. Его зрачки блестели под полуприкрытыми веками. Времени у Эрвана не оставалось, и это давило, мешая думать о чем-либо, кроме убегающего мгновения. Ни воспоминаний, ни сожалений у края бездны.

— Где Сальво, мисье Морван?

— Представления не имею, я уже говорил. Можешь пытать меня, я больше ничего не знаю.

Дух Мертвых коротко кивнул. Мгновенно один из его приспешников достал пистолет и приставил его ко лбу француза — Эрвану показалось, что он узнал «Хеклер и Кох USP»[67]. Кто продал подобное оружие этим серийным убийцам?

— Ты приехал из Туты? — спросил пастор.

— На баржах, да.

— Видел ребят из регулярной?

— Нет.

— Мау-мау?

— Нет.

— Кого-нибудь еще?

Эрван решил забыть про кадогас с их трупами.

— Ни одного солдата после Туты.

Глава тутси продемонстрировал полный набор ослепительных зубов. Его десны были красными, как мякоть арбуза. Перемены настроения, сбои ритма: Эрван начинал привыкать.

— Те нас ищут, босс, — зашепелявил вдруг полковник, перейдя на акцент жителя джунглей. — Те нас ищут, но Бог нас прячет… — К нему вернулся серьезный вид. — Я последний раз спрашиваю: где Сальво? У меня не осталось времени на шуточки: атаку надо готовить.

— А «джавелины» использовать не собираетесь?

До Эрвана только что дошла простая истина. Эти войска были в полной боевой готовности — все, что могло стрелять и разрушать, шло в ход. А пусковые установки остались в своих ящиках. Тутси не умели ими пользоваться.

Дух Мертвых приподнял брови. По тем или иным причинам они получили это оборудование без инструкции по эксплуатации — или не сумели в ней разобраться.

— Тебе знакомы эти штуки? — спросил он, подходя ближе.

— До того как стать полицейским, я был военным.

Во Французской Гвиане он был на тренировочных занятиях, включающих использование этих «FGM-148», выпускающих снаряды «джавелин» с инфракрасным самонаведением.

— В каких частях?

— Парашютно-десантные, Шестой полк морской пехоты.

Полковник, казалось, задумался, — видимо, Эрван нащупал возможность прожить несколько лишних минут. Внезапно тутси ухватил его за ворот и толкнул к ящикам:

— Знаешь, как это работает?

— Да.

— Покажи мне.

— А что я выиграю?

— Ты не в том положении, чтобы торговаться, братец.

— Я могу решить умереть, ничего вам не объяснив.

Дух Мертвых преувеличенно глубоко вздохнул:

— Покажи нам, как пользоваться этими машинками, и можешь возвращаться на свои баржи. Не хватало, чтобы ты путался у нас под ногами, когда мы начнем атаковать.

Тутси прикончат его, как только поймут, как стрелять, но Эрван мог выиграть еще несколько секунд. Он согласно кивнул. Жестом Дух Мертвых велел его освободить. Эрван встал на колени и принялся доставать разрозненные детали. Он не был уверен, что вспомнит прошлые уроки, но полагался на свой здравый смысл.

— Сначала зафиксировать CLU пусковой модуль на соединительном устройстве «FGM-148»…

Закрепив коробочку, похожую на большой фотоаппарат, он продолжил объяснения голосом, в котором не чувствовалось дрожи. Сейчас он состоял из одних последовательно включавшихся рефлексов, каждое движение вытекало из предыдущего. Он показал, как заряжать «джавелин», как снимать с предохранителя и потом искать цель посредством CLU.

— Это снаряды типа fire and forget, «выстрелил и забыл». Они самонаводящиеся. Когда твоя цель появляется в визире, ты жмешь на курок, вот здесь, и стреляешь. В этот момент активизируются различные технологии: инерциальное наведение, GPS, радар и инфракрасное наведение. В итоге ты можешь забыть о нем и уйти в укрытие.

— Его можно использовать ночью?

— Без проблем. Экран CLU можно перевести в ночную позицию. Вот здесь.

Он собирался продолжить объяснения, когда Дух Мертвых приставил пистолет к его затылку.

— Довольно, братец. В остальном мы разберемся без тебя.

— А наш договор? — спросил Эрван голосом, который больше ему не принадлежал.

— Как ты там сказал? «Выстрелил и забыл»…

Грохот поглотил это мгновение. Взрыв снес все, образовав дыру во времени и в пространстве. За вспышкой последовал свист, если только не наоборот. Мгновенно листья, усеивающие поляну, задрожали трепещущей волной, в то время как подземное сотрясение выплеснуло грязь, взлетевшую дождем с земли.

Эрвана подбросило в воздух, как птицу, он только успел удивиться, как безболезненна смерть.

55

Удар при приземлении заставил его снова открыть глаза. Весь воздух превратился в алый туман. Деревья были изодраны в щепки. Летали ветки. Обезьяны перескакивали с одной верхушки на другую. От Духа Мертвых остались две ноги, скрепленные окровавленным тазом: оторванное туловище валялось в нескольких метрах. Эрван ничего не слышал, только звон, перемежаемый взвизгами. Регулярные части сработали на опережение. Минометный удар с другого берега.

Тутси метались во все стороны под дождем из веток и латерита, а десятки солдат были уже выведены из игры. Эрван осознал, что целится в них из сорокапятимиллиметрового пистолета полковника. Рефлекторным движением он сорвал его с осиротевшей ляжки. Но проблемы больше не было. Никто не обращал на него внимания.

Один тутси бродил, шатаясь и что-то бормоча, — ему оторвало руку у самого плеча. Другой, чью одежду спалило взрывом, старался спрятаться среди лиан, а из его спины торчали металлические осколки. Третий придерживал скрещенными руками вываливающиеся внутренности, и бурая жидкость сочилась ему на штаны.

Эрван по-прежнему не двигался, двумя руками сжимая оружие, инстинктивно встав в позицию для стрельбы. Запах горелой плоти и взрытой земли забивал ноздри. Он не испытывал ни ужаса, ни даже страха. Все происходило где-то вовне, над его сознанием, не затрагивая ни нервы, ни мозг.

Наконец он оценил опасность. Мины продолжали падать — беззвучно, — и он сам упал посреди ящиков со снарядами. Он не знал, что содержится в этих обтекателях, но слова «кумулятивный заряд», «зажигательные газы», «огненное копье», «K-kill» звучали вполне реалистично. Если мина заденет один из «джавелинов», его самого распылит на многие сотни метров.

Шевелись! Он зашагал, предварительно наскоро осмотрев себя: никаких видимых ран. Слух возвращался. К смутному рокоту бомбардировки примешивались очереди из автоматического оружия — тутси пытались дать отпор. Боевые позиции, тяжелые пулеметы на треногах, долгий стрекот.

Ускорить шаг. Пересечь площадь. Найти дорогу к реке. При первых же предупредительных выстрелах капитан «Вентимильи» должен был немедленно сняться с якоря. Если побежать вдоль берега, Эрван, возможно, еще успеет перехватить баржи. Земля ходила ходуном под его ногами, небо опасно накренилось, но он двигался вперед. Через несколько метров он заметил розовые буквы «ЛУЧЕЗАРНЫЙ ГОРОД», которые словно подмигивали ему. Раскрашенная вывеска вызвала перещелк в мозгу.

Он резко изменил направление и вернулся туда, откуда шел. Умереть — ладно, но только найдя то, что искал. Он подобрал свой рюкзак и остановился перед тем, что оставалось от торса Духа Мертвых. Стараясь не дышать, ощупал его пропитавшиеся гемоглобином нагрудные карманы и отыскал свой паспорт. Раз уж такое дело, прихватил штурмовую винтовку и нырнул в джунгли, повернувшись спиной к реке.

56

— Ты ранен? — спросила женщина на пороге.

Она была такая маленькая, худая и враждебная, что он подумал о кукле, сделанной из колючей проволоки. И ее платье, и ее кожа были именно такого цвета. Вместо ответа он сплюнул на землю — комки темной слизи забили ему горло.

— Впустите меня! — приказал он, отталкивая ее, чтобы пройти.

Он перебегал от куста к кусту, огибая воронки от бомб под свист пуль. По пути попались новые развалины, новые поляны, он падал в овраги, катясь до самого низа, поднимался и наконец на краю города заметил здание из некрашеного бетона с нарисованным крестом.

Она заперла за ним дверь. Он согнулся пополам, опираясь руками о колени. Легкие на пределе, в голове стучат отбойные молотки. Вся правая нога разламывалась от боли, во рту полно крови, а левой рукой он не мог и двинуть — но ничего серьезного, по его твердой уверенности. Наконец он поднял голову, и ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку.

Вся комната была занята десятком пустых коек. Трое или четверо чернокожих в белых халатах сидели на полу. Удушливая жара искажала все ощущения и мысли. Пекло царило здесь безраздельно, подчиняя и его своей власти. Единственно возможным ответом было… раствориться.

— Ты ранен? — повторила она.

Внешность сестры Хильдегарды соответствовала ее роду занятий. На вид хрупкая, но стойкая, с крошечным личиком, изрезанным морщинами, словно Африка не уставала ее кромсать. Ей было за восемьдесят. «Последняя из могикан», как сказал отец Альбер. Эрван невольно испытал чувство безотчетного торжества. Ему удалось. Он добрался до цели своих поисков.

— Все нормально, — удалось ему прохрипеть. — Вы сестра Хильдегарда?

— А кто ж еще? — настороженно ответила она. — А вот ты кто?

— Меня зовут Эрван Морван. Я полицейский из Парижа… сын Грегуара Морвана.

— Это шутка?

— Я что, похож на шутника?

— Честно говоря, да, — заметила она, оглядывая его с пренебрежением. — И дурного пошиба.

Снаружи взрывы и стрекот стали реже.

— Давай я тебя осмотрю.

— Я в порядке, говорю же!

Сестра Хильдегарда со взбешенным видом остановилась: она протянула ему руку — он ее оттолкнул, второго шанса не будет. Она направилась к столику на колесиках, где выстроились в аккуратный ряд хирургические инструменты, наполовину ржавые.

Эрван хотел было подойти, но она остановила его взглядом:

— Сними башмаки.

— Что?

— Сними свои паршивые грязные башмаки!

Он подчинился — смехотворное стремление к асептике в помещении, которое больше всего напоминает велосипедный сарай. Он воспользовался этим, чтобы освободиться заодно от рюкзака и винтовки.

— Как ты сюда попал?

— На баржах.

— Что там снаружи?

— Армейские начали обстрел.

— Ходили слухи, — сказала она как бы сама себе, — но я не была уверена… Конголезцы получили новое оружие.

Со своим немецким акцентом сестра Хильдегарда выстраивала слоги, как солдат в тяжелых сапогах на марше. Хотя, если подумать, она была скорее из Нидерландов.

— Вы ошибаетесь: это тутси получили снаряжение.

Она рассмеялась от всего сердца. Зубы у нее были великолепные — что плохо сочеталось с серой маской лица. Эрван машинально отметил: столь прекрасные зубы наверняка были следствием личной гигиены на немецкий лад. Утреннее купание в реке, гимнастика в лесу.

— Спекулянты снабжают обе армии. Один перегон, двойная оплата. Выигрыш по всем статьям.

Теперь Эрван понимал, почему атака противника оказалась такой мощной.

— Кто продает?

— Узнать невозможно. Но тут дыма без огня не бывает. Ты встречался с тутси?

Он кивнул, по-прежнему пытаясь восстановить дыхание. Она взяла бутыль уайт-спирита и опрыскала свои инструменты.

— И они оставили тебя в живых?

— Меня спас артобстрел.

— Возвращайся на свои баржи. Дух Мертвых не оставит тебя в покое.

— Можете про него забыть. Теперь это имя подходит ему, как никогда.

Она чиркнула спичкой и поднесла ее к инструментам, которые мгновенно окутались пламенем. Огонь послужил эпитафией.

— Чего ты хочешь? Ты выбрал не лучший момент.

— Я пришел задать несколько вопросов.

— О чем?

— О Человеке-гвозде, убийце из семидесятых годов.

Она взяла несколько скальпелей и голой рукой положила их в оранжево-синий костер. Казалось, она не чувствует ожогов.

Поскольку она молчала, Эрван продолжил:

— Я проделал семь тысяч километров, чтобы получить ответы, и у меня нет времени объяснять свои причины.

Она открыла старенький автоклав и отправила туда инструменты, потрескивающие, как жареные бананы. По-прежнему без малейших признаков боли.

— Прислушайся, дружок. Чуешь, что там снаружи? Через несколько минут в диспансере ступить будет негде от раненых. Если ты думаешь, что у меня есть время для всяких древних историй…

— Всего несколько вопросов, сестра, и я исчезну…

Она взяла пилу. Спичка. Автоклав. При других обстоятельствах можно было бы посмеяться: старушка моет посуду на своей адской кухне… Внезапно обессилев, Эрван опустился на одну из коек. Кровь, грязь и его собственный пот смешались в органический торф.

— У вас нет ни одного больного? — удивился он, оглядывая помещение.

— В дни консультаций у меня тут очередь выстраивается на несколько сотен метров начиная с пяти утра. Здесь все больны, все ранены, и снаружи, и изнутри. Но я никого не держу больше одного дня. Эта война как кораблекрушение. При каждой пробоине начинаешь вычерпывать воду, латать дыру. А на следующий день прорывает в другом месте, и все по новой.

Словно завершая фразу, от взрыва задрожали стены.

— Вы не прячетесь в убежище? Вам не страшно?

— Я верю в Бога. Он поручил мне эту работу, и я должна ее закончить.

Похоже, сестра Хильдегарда была не в курсе: Бог давно оставил Конго.

— А тутси вам не угрожают?

— Угрожают чем? — Она оскалилась. — Изнасиловать меня? Убить? Я лечу их. Скорей уж я могла бы им угрожать.

Она закрыла автоклав и вытерла руки о платье. Наконец испустила вздох и вроде бы смирилась с присутствием Эрвана. Новый взрыв, пунктиром — автоматные очереди.

— Хочешь кофе? — спросила она вдруг куда более дружелюбно.

Возможно, это было приглашением задавать вопросы.

— С удовольствием, спасибо.

Она поставила итальянскую кофеварку на лабораторную газовую горелку, которую зажгла точными, выверенными движениями. По-прежнему забившись в темные углы, чернокожие в халатах, казалось, ждали сигнала, чтобы прийти в движение. Она вернулась к французу с двумя помятыми жестяными кружками.

— Сахар?

— Сестра…

Она уселась на койку лицом к нему — двое пострадавших на войне, пытающиеся изобразить салонную беседу.

— Что ты хочешь узнать?

57

Он решил начать с Морвана.

— Я с ним была незнакома… лично, — ответила она, отпив глоток. — Несколько раз видела его мельком в диспансере, ничего больше. Я о нем знала только по рассказам Катрин. Он был очень болен. — Она постучала себя указательным пальцем по виску. — С ним случались… приступы. Температура, озноб, а главное — жестокость.

— Это во время приступов он ее бил?

Она прикурила толстую сигарету — наверняка темный табак.

— Кати полагала, что его нужно лечить.

— Почему «полагала»?

— У нее был синдром избиваемой женщины. Она придумывала ему извинения, какие-то патологии… По ее словам, у него были галлюцинации, он слышал голоса.

— Я слышал о психиатре.

— Мишель де Пернек. Я унаследовала его кабинет в клинике Стенли, но с ним самим никогда не сталкивалась. Кати ему не доверяла. Говорила, что он опасный тип, что он манипулирует Грегуаром, что он держит Лонтано в своих руках…

Он едва не упомянул досье, собранное психиатром и оставленное в клинике. Нет, слишком рано. Сначала нужно установить доверительные отношения с сестрой милосердия.

— Может, она надеялась, что вылечит его сама?

— Для этого она находилась в самой безнадежной ситуации.

— Почему?

— В некотором смысле она и была его болезнью.

— Не понимаю.

— Вам знакома история вашего отца?

— О какой истории вы говорите?

— О его рождении, детстве, его происхождении.

Он хотел было ответить утвердительно, но осознал, что ему известны только отдельные фрагменты: сирота, родившийся в Кот-д’Арморе, отец, моряк-рыболов, погиб в кораблекрушении, мать умерла от туберкулеза через три года после его рождения, в 1948-м. Наверняка сплошное вранье, но, как ни странно, Эрван никогда не ставил под вопрос эту часть мифотворчества Морвана. Кстати, и Старик никогда о ней не заговаривал. «Не представляет интереса», — бросал он.

— Отец всегда очень сдержанно рассказывал о первых годах своей жизни. Он…

Она поднялась и порылась в металлическом шкафу, набитом пыльными бумагами и трухлявыми папками. Достала оттуда скоросшиватель, скрепленный тесемкой, вернулась и положила его рядом с Эрваном на койку.

— Не будем терять время: всё здесь. Де Пернек заказал из Франции полные сведения о вашем отце.

Эрван не мог оторвать глаза от папки: ее появление граничило с чудом. В глубине души он всегда боялся, что этого документа больше не существует.

— У меня нет времени сейчас все это прочесть, — пролепетал он.

— Возьмите ее. В конце концов, это же ваша семья.

Он положил дрожащую руку на обложку. Ящик Пандоры.

Сестра Хильдегарда так больше и не садилась.

— А теперь оставьте меня. — Она нарисовала пальцем в воздухе крест. — Слышите тишину? Бал закончен. Сейчас они нахлынут.

— А кто их лечит на том берегу?

— Представления не имею.

— Какая-нибудь неправительственная организация?

Ее губы искривила презрительная гримаса, открыв идеальные зубы. С некоторым опозданием он осознал, что ее лицо было когда-то изумительным. Нордический манекен, светловолосый, крепкий, холодный. Внешность Лени Рифеншталь того времени, когда та была самой красивой женщиной Германии и официальным кинорежиссером нацистов.

— Здесь больше нет ни неправительственных организаций, ни вообще какой-либо помощи. Сейчас, когда я с вами разговариваю, мы двое — единственные белые на тысячу километров вокруг.

Это замечание напомнило ему о его собственном положении. Куда он направится, переступив через этот порог? Он подумал об отце — сестра Хильдегарда не знала, что в округе имеется еще один европеец, — но тут же отбросил мысль позвонить ему и позвать на помощь.

— По-вашему, — спросил он, поднимаясь, — кто убил Катрин Фонтана?

— Всем известно: Человек-гвоздь.

— А это не мог быть Морван в приступе гнева?

— Не понимаю, к чему вы ведете. Бедная Кати была… Ну, ее изувечили, как и остальных.

— Преступление могли замаскировать. Вам не вспоминается что-либо подозрительное относительно обстоятельств убийства? Или какие-нибудь события, предшествующие той ночи 30 апреля?

Она, казалось, задумалась.

— Нет. Я помню ее последний день: она ушла из диспансера ближе к вечеру… Господи, это же было сорок лет назад!

Снаружи в джунгли возвращалась жизнь. Какофония криков, шорохов и похрустываний свидетельствовала о том, что насекомые и животные снова здесь. Совсем как после дождя.

Она подошла к другому шкафу и достала пластиковый стерильный халат, который и надела, продев сначала руки.

— Помогите застегнуть.

Он подчинился не без труда — пальцы еще дрожали.

— Есть один человек, который, вероятно, может вам помочь. Его зовут Фаустин Муниазера, он хуту.

Эрван бежал эстафету: один свидетель перекидывал его к другому, но до финиша было не добраться.

— Каким образом?

— В то время он служил ночным сторожем в «Лучезарном Городе». Поговаривали, он что-то видел.

— А какая связь с Кати Фонтана?

— Она была очень скрытной женщиной. Никто в точности не знал ни где она живет, ни вообще что делает вне стен диспансера. Она встречалась с Морваном в том отеле.

— Вы хотите сказать, что они виделись в ночь убийства?

— Я так думаю. Но точно утверждать не берусь: столько воды утекло…

Одна деталь не укладывалась в общую картину: медсестра и начинающий полицейский никак не могли позволить себе оплатить номер в «Лучезарном Городе». Кстати, в контексте общего ужаса тех дней Морван никогда бы не позволил Кати возвращаться ночью одной. Или же она запрещала ему провожать себя?

— А Фаустин, он еще здесь?

— Еще бы!

— Где я могу его найти?

— На том берегу реки, но вот добраться до него будет сложно.

— Почему?

— Потому что он руководит отрядами Интерахамве[68], а они союзники фардовцев. Сегодняшний минометный обстрел — это он и есть.

Эрван из этого никогда не выберется: конфликт, который не имеет к нему никакого отношения, приводит в ужас и в котором он ничего не понимает, все время встает у него на пути. Много у него шансов найти пирогу, чтобы переплыть Луалабу?

— А у этого Фаустина есть боевая кличка?

— С таким имечком ему долго искать не пришлось: он взял себе прозвище Мефисто.

— Вы с ним знакомы?

— Я видела, как он рос.

— Он ответит на мои вопросы? Он вспомнит о том времени?

— Если наркотик и те ужасы, что он творит ежедневно, не разрушили его мозг, а главное, если вы дадите ему много денег.

Он подумал о своем поясе, все более тощем, и о чемодане Сальво. Найти мерзавца, прикончить и забрать бабки. Эрван собирался задать новый вопрос, когда дверь распахнулась.

На пороге возникли двое чернокожих, которые держали третьего, с вырванной грудной клеткой. Эрван никогда ничего подобного не видел: ребра торчали из тела, разодранная плевра свисала на бедра, видно было, как пульсируют внутренности, а металлические осколки торчали по краям зияющей раны.

Сестра Хильдегарда метнулась, что-то приказав на суахили. Санитары уже приступили к действию. Скинув сапоги одним движением каблука, вновь прибывшие положили тело на операционный стол.

Эрван оттолкнул солдат и санитаров, чтобы подойти ближе к женщине, которая уже натянула хирургические перчатки.

— Сестра, одно слово, умоляю…

Хильдегарда схватила бутылку со спиртом, плеснула на рану, потом открыла автоклав.

— Сестра!

— Отстаньте!

Ей еще было что ему сообщить, он это чувствовал. Подумал о тех линиях на песке — второй загадке Человека-гвоздя.

— Вы знали семьи, которые стояли у власти в Лонтано?

По-прежнему никакого ответа. Монахиня ставила капельницу в руку жертве.

— Почему он рисовал схемы на песке?

— Генеалогические древа.

— Что?

Губки возникали, впитывали кровь, промокали обожженную плоть, переходя из рук в руки, как карты в какой-то смертоносной игре.

— Ваш отец понял общий смысл. Тьерри Фарабо был связан с кланами из Лонтано. Возможно даже, сам принадлежал к этим единокровникам…

— Вы хотите сказать, он был сыном одной из семей?

— Убирайтесь отсюда. Дайте мне оперировать!

Она достала инструменты из глубин автоклава. Тутси на столе потерял сознание. Или же умер. Двое других смотрели на него выпученными глазами. Это уже была не операция, а анимистический ритуал, магическая церемония.

Эрван убрал коленкоровую папку в рюкзак, подхватил свою винтовку и двинулся к двери. Жара снаружи по сравнению с пеклом операционной показалась ему почти свежестью. Другие ополченцы тащили на импровизированных носилках исполосованные жертвы, плавающие в месиве из крови и земли.

С рюкзаком на одном плече и ремнем винтовки на другом он уже готовился продолжить свое странствие, когда до него донесся последний звук, который он ожидал услышать.

Туманный горн «Вентимильи».

Даже в самом сердце хаоса привычки берут свое: толкатель отправлялся в путь и трубил, оповещая об этом все джунгли.

Эрван со всех ног пустился бежать к реке.

58

Время.

Он мог пересечь Лонтано и добраться до «Вентимильи» за десять минут. И уже мчался через город плюща и лиан, когда все окружающее вновь разнеслось в клочья. Он только успел броситься ничком на землю. Взрывная волна разорвала барабанные перепонки. Прикрыв голову руками, он чувствовал, как на него сыплется дождь латерита и иссеченных листьев, — все пошло по новому кругу.

Не раздумывая, он вскочил на ноги, подобрал рюкзак и продолжил бег. Звуки — так-так-так автоматического оружия, сухие щелчки одиночных выстрелов — казались ему приглушенными. Изображения тоже были смазанными — гигантские руки комкали реальность.

Лонтано, зеленый город, стал красным от тьмы латерита, поднятого в воздух взрывами, — так кидают горсть земли на могилу. Ни одного тутси на горизонте: куда они делись? С его покалеченным слухом невозможно определить, откуда доносятся выстрелы.

Новый взрыв. Еще ближе.

Здание в нескольких метрах от него исчезло в языках пламени. Фардовцы разнообразили удовольствие, чередуя мины с зажигательными снарядами. Эрван продолжил бег — еще более оглушенный, еще более невменяемый, только надеясь, что он не сбился с пути. И не прекращая твердить себе: Берег, я добегу до него за пять минут, берег…

Площадь Лучезарного Города — трупы, воронки, брошенное оружие. Опять взрыв. Град камней и коры. Да где же тутси? Появился какой-то солдат, стреляя во все стороны наугад, с глазами, залитыми кровью. Эрвану потребовалась эта встряска, чтобы осознать, что винтовку он потерял. Он выхватил свой автоматический пистолет, дослал патрон и с одного выстрела разнес голову слепого. Потом, спотыкаясь, продолжил путь.

Куда они подевались, мать их? Все сбежали, что ли? На другом краю площади он распознал тропу, ведущую к берегу. Еще несколько шагов, и он не поверил собственным глазам. Линия фронта проходила именно там, по береговой линии, в относительном укрытии благодаря естественному возвышению. Сотни солдат, стоя бок о бок, беспрерывно палили, обжигая руки о свои «калаши», а из замаскированных точек били тяжелые пулеметы, выплевывая гильзы с такой силой, что в дыму они свистели, как пули.

Самое поразительное зрелище представлял собой противоположный берег — та однообразная зеленая полоса, которой Эрван за последние два дня был сыт по горло, теперь вспучилась бесконечными взрывами, пламенем и дымом: вражеский огонь. Пройти невозможно. Он рухнул у подножия дерева. Готовый разрыдаться, он понял, что уже темнеет. Может, это и есть тот шанс, на который он даже не рассчитывал…

В энный раз он поднялся и побежал, забыв про свои раны, не обращая внимания на солдат, стоящих к нему спиной, и надеясь проскользнуть между пулями с противоположного берега. Сумерки создавали иллюзию невидимости и защиты.

Еще пятьсот метров, чтобы добраться до пристани. Он спотыкался о разбитые винтовки, переступал через тела — заметил торчащий из грязи «калаш» и подобрал его. Заодно захватил обоймы и сунул их в карман брюк, чувствуя, как стекает под пальцами теплая жижа. Он стал двигаться медленнее, пользуясь вспышками снарядов, чтобы сориентироваться и прикинуть пройденное расстояние. Фардовцы переключились на гранатометы афганского типа и поливали из них весь берег.

Пронзительное мяуканье разодрало воздух, и вспышка разрыва на долю секунды залила ослепительным светом его непосредственное окружение, высветив двух тутси, которые шагали по направлению к нему с оружием на изготовку. Эрван нырнул вправо, пробив телом стену из камышей, и упал в воду, держа рюкзак над головой.

Солдаты прошли мимо, не заметив его. Он мог бы уложить их на месте, но его парализовала накопившаяся усталость вкупе с переизбытком крови и смерти. Пристроив рюкзак и автомат на плечо, он поплыл на боку, держась вдоль берега. Метров через сто он выбрался на твердую почву и измазал лицо латеритом: красное на черном еще лучше укрывало от взглядов. Острота восприятия возвращалась, несмотря на звон в ушах. Адреналин подхлестывал все жизненные функции, в том числе рефлексы…

Сколько метров осталось? Он накинул лямки рюкзака поверх ремня, на котором болтался автомат, и начал карабкаться по насыпи. Потом, проверив, что путь свободен, вновь припустил мелкой трусцой. Он превратился в одного из мау-мау, невидимых духов.

В какой-то момент он осознал, что полосы на небесном своде уже не взрывы, а сполохи. Вскоре упали первые капли, и так яростно, будто ими выстрелили конголезцы с того берега.

Наконец под его ногами заскрипели доски причала. Он рванул, но что-то ударило прямо в грудь. С остановившимся дыханием он опрокинулся на спину, подпрыгнув на собственном рюкзаке и приложившись затылком о гнилые доски.

Все кончено. Он сдохнет здесь, между деревянным настилом и илом, сожранный крокодилами. Через несколько секунд он почувствовал, что боль ослабевает. Поднял руку к грудной клетке, ощупал себя: никакой крови. Дождевые капли били по лицу, как искры от кремня зажигалки. Он перевернулся, словно лежащая на спине черепаха, и наконец понял: ремень автомата просто зацепился за сваю, остановив его на полном ходу.

Еще несколько секунд на то, чтобы высвободиться, и заковылять дальше. «Вентимилья»… Шаг, другой и еще один…

Он найдет баржи.

Он прыгнет на борт.

Он…

Эрван завыл под ливнем.

Пирс был пуст: «Вентимилья» отплыла в Туту, оставив его одного в аду.

II. Kleiner Bastard

59

На этот раз — никаких сомнений: на реке, километрах в пятидесяти к югу, вновь началась война. А значит, в Лонтано. Он попытался дозвониться до Эрвана: тот не отвечал. И Сальво тоже. Морван мгновенно принял решение: он отправится под бомбы искать сына. Одно он усвоил за эти годы: с людьми всегда можно договориться — особенно когда ты белый, а они черные, — но не со снарядами или ракетами, падающими вслепую. У Эрвана были все шансы сдохнуть там.

Он послал Мишеля найти пирогу с мотором. Позвонил Чепику, чтобы тот прилетел как можно быстрее забрать их из Конголо или Калеми, раз уж приземление в Лонтано отныне исключено, — русский, не слишком обрадовавшись, удвоил цену. Он также предупредил Кросса: «Заскочим на Луалабу, не возражаешь?» Луба, титан, вырубленный из базальта, в безупречно чистом берете и глаженом камуфляже (стиркой у него занималось множество женщин) только кивнул. Ему можно было довериться. Бывший легионер, бывший фазовец, он пристрастился к смерти, но как бы сидел на диете: лишь обмакивал губы, чтобы вспомнить былой трепет.

Морван не переставал злиться. Ему ни в коем случае не следовало позволять Эрвану лезть в это дело. Его поиски истины были абсурдны, но сдохнуть в Лонтано от случайной пули было еще абсурднее.

В данную минуту при свете штормовой лампы он изучал карту Луалабы времен Элизабетвиля[69]: настоящая карикатура. Дистанции, течения, препятствия, которые надо иметь в виду… Как только Мишель отыщет какую-нибудь посудину, он тронется в путь с членом и компасом наперевес — ну и несколькими солдатами в придачу. Пятьдесят километров по реке: в зависимости от лодки, это часов десять-пятнадцать, если не учитывать все возможные в Африке неприятности, начиная с самого простого кораблекрушения. Прикидывая свои шансы, он подумал о Сальво: что тот еще намудрил? Почему не отвечает?

Его «Иридиум» зазвонил. Эрван? Лоик.

— У нас есть свидетель, — объявил младшенький, даже не поздоровавшись. — Один человек видел Джованни утром в день убийства, когда тот разговаривал с какими-то людьми.

Морвану потребовалось несколько секунд, чтобы включиться:

— Я тебе что сказал? Или я не ясно выразился? Грузи свою семейку в самолет и…

— Тебе нужна информация или нет?

— Рожай уже, — вздохнул он, едва сдерживаясь.

— В девять часов утра во вторник Джованни разговаривал с двумя мужчинами на опушке леса в окрестностях Синьи.

— С черными?

— С белыми. Наш малый узнал одного из них: Джанкарло Баладжино. Фашиствующий молодчик, замешан в коррупционных делишках…

— Я знаю.

Это была явная бессмыслица: Монтефиори никогда бы не связался с подонками, обворовывающими его собственный город.

— А кто он, твой свидетель?

— Мажордом одного дворца во Флоренции. Работал двадцать лет у Монтефиори во Фьезоле.

Можно было верить человеку, которому так долго доверял Кондотьер.

— Второго он узнал?

— Нет. Только сказал, что это был светловолосый здоровяк лет сорока. Вокруг стояли телохранители.

С какой стати такое тайное собрание? Из-за торговли оружием? Или тут что-то другое? Баладжино всегда крутил полувоенные делишки, но если бы он захотел избавиться от Монтефиори, то поступил бы более сдержанно — кислотная ванна или асфальт. А если бы, наоборот, решил поиграть в мощные символы, то прибег бы к обезглавливанию, повешению или, еще одна мафиозная классика, к охотничьему ружью с подпиленным стволом.

— У нас с Софией появилась мысль, — продолжил Лоик тоном, достойным «Клуба пятерых»[70]. — Мажордом записал номера одной из машин. Она была арендована, по его словам. София полагает, что, благодаря своим связям, сумеет найти парня, который взял ее напрокат.

Грегуар не знал, орать ему или смеяться. Папенькин сынок и графиня идут по следам убийцы, вырывающего сердца. Вообще-то, ему хватало поводов для беспокойства.

— Думаю, я достаточно ясно выразился, ты…

— Я знаю, что должен сделать. У нас может получиться лучше, чем у полиции.

Связь работала плохо, но он чувствовал, что Лоик неестественно бодр. Морван когда-то надеялся, что София заставит Лоика обзавестись яйцами, но обманулся. Возможно, эту роль сыграет смерть Итальянца… Даже Лоик где-то в недрах души должен хранить тот черный самородок, жесткий и неразрушимый, который у других называют волей, а у Морванов — всего лишь гордыней.

— Перезвони мне, когда узнаешь что-либо новое, — сдался он.

Едва он отсоединился, «Иридиум» зазвонил снова. Сноп.

— Я нашел лодку, босс. Вместе с ррррулевым.

— Надежный?

— Очень надежный!

— Какой мотор?

— Эндуро, сорок лошадиных сил.

— Горючее?

— Горючее за нами.

— Скольких человек берет?

— Троих, включая кормчего.

Мишель врал. Называя эту цифру, он надеялся, что сам останется на берегу. Морван не уедет ни без Кросса, своей опоры и защиты, ни без опытного рулевого.

— Сколько времени до тебя добираться?

— Если двинешься прям щас, будешь к двадцати двум.

Местоположение Мишеля осталось в памяти «Иридиума». Грегуар подсчитал, что мог бы к полудню оказаться в Лонтано. Если Чепик не подоспеет, он просто влипнет вместе с сыном, но, по крайней мере, их будет двое. И они всегда смогут уплыть по реке. Значит, надо взять побольше горючего.

— Сумел узнать, как там дела?

Раз уж в джунглях практически невозможно передвигаться, мобильники с карточной системой оплаты стали современным аналогом сарафанного радио.

— Был большой фейерверк, шеф. Минометы, ракеты. Никогда такого не видали.

— У кого оружие? У Фронта освобождения?

— По обе стороны, босс. У хуту тяжелое вооружение. Похоже, стодвадцатимиллиметровые. А у тутси самонаводящиеся снаряды. Так что теперича, босс, они…

Морван быстро сообразил. Торговцы вооружили обе армии. Чем больше людей… Если так пойдет дальше, он может распрощаться со своим бизнесом. Кто бы ни стал победителем, он двинется вверх по реке вместе со всем вооружением, привлеченный запахом колтана.

— И что в итоге?

— Фардовцы покромсали тутси.

Он задал вопрос для проформы — сведения Мишеля, который был луба, исходили от конголезских позиций; обратись он к лагерю напротив, счет был бы обратным.

— Баржи прошли?

— «Вентимилья» останавливалась в Лонтано. Кое-кто говорит, что она сломалась.

Случайность или саботаж, дело рук Эрвана? Малыш способен на все. Во всяком случае, он добился своей цели: высадился на берег. Грегуар испытал приступ гордости: Морваны знают, чего хотят.

— Кто командует Фронтом освобождения?

— Их там два, шеф. Конголезцами командует генерал Этьен Эгбакве, а теми, кто из Интерахамве, — Мефисто.

— Фаустин Муниазера?

— Он самый.

Теперь он действительно чуть не завыл: как этот призрак из прошлого мог именно в такой момент оказаться на передней линии?

— Что нового о моем сыне?

— Я поговорил, шеф. Поспрашивал. Никто не в курсе.

Еще один бессмысленный вопрос. Эрван был на берегу тутси, там, где Лонтано. Среди конголезцев известие о его присутствии разлетелось бы, как весть о пришествии архангела Гавриила — или как о редкой дичи, которую не грех добыть. Яйца белого в коллекции диковинок какого-нибудь местного полевого командира — вот это классный трофей.

— Я тебя засек. Еду.

— Не забудь про горючее.

Он нажал отбой и отдал приказы. В сущности, эта ночная вылазка была ему по вкусу. Африканская ночь достигает такой насыщенности, что остальной мир раз и навсегда превращается в нечто бесцветное и не имеющее значения.

Он подумал о Фаустине, он же Мефисто: паренек далеко пошел со времен «Лучезарного Города». Единственный, кто знает правду о смерти кроткой медсестры. Осталось только молиться, чтобы Эрвану не пришло в голову отправиться на его поиски и расспросить. Грегуар был уверен, что сын в любом случае добрался до сестры Хильдегарды. И старая коза, наверно, все ему выложила…

Немедленно ехать.

Отыскать сына.

И по возможности убить хуту.

60

После десяти вечера юго-восток Восьмого округа — мертвая зона. Бóльшая часть зданий или пустует, или служит обиталищем какой-нибудь шишки. Прохожие — офисный планктон, на машинах только дипломатические номера или цвета национальной полиции. Каждую ночь квартал словно крышкой накрывают и терпеливо ждут наступления дня, как в комендантский час.

В своей мансарде Гаэль чувствовала себя наблюдателем на вышке. Весь вечер, покуривая у слухового окошка, она рассматривала цинковые крыши, молчаливые и тусклые, как могилы. День у окна провела, подыхая от скуки. После ее утренней эскапады Одри и ангелы-хранители совместно выработали новую линию поведения: запрет на любой выход из дому, а также никаких контактов, звонков или СМС без предварительной проверки.

В полдень позвонила Одри: ничего нового. Она пообещала вечером подвести итоги. И тут уж явилась лично, с кебабом, истекающим жиром, капающим на пальцы, и ноутбуком под мышкой. Видя возбуждение Гаэль, офицер сразу ее утихомирила: они опять остались с носом.

— Сначала про Каца. Я еще раз прошлась по всем фронтам. Внутренняя разведка, центральное бюро, все бригады: никто никогда не слышал этого имени, ни один коп не среагировал на твое описание. Я проверила все сомнительные юридические случаи, где был замешан психиатр, — тоже ничего. Проверила картотеки соцзащиты, позвонила в Совет профессиональной ассоциации, в университеты: так звали нескольких врачей, но никакой связи с нашим. Использовала программы визуального распознавания и проверила фотографии психиатров из разных объединений: ни черта.

— А его мобильник?

Одри откусила от своего сочащегося бутерброда, прежде чем ответить:

— Нет необходимых официальных запросов. Мне только удалось получить данные за последние дни, и то благодаря хорошим отношениям с оператором.

— У тебя есть записи?

— Кац не на прослушке, и мы не готовы его к этой прослушке подключить. Для этого потребовалось бы судебное поручение, то есть жалоба, и чтобы дело приняли к производству. Я проверила номера: наверняка пациенты, просто назначал встречи. Ни одного разговора дольше минуты.

— А его жена, дети?

— Тоже ноль.

— А квартира на улице де ла Тур?

— Он ее снимает на свое имя. Не знаю, как он разобрался с бумагами. В любом случае незаконное присвоение налицо.

— Имени Каца нет на почтовых ящиках.

— Он не желает светиться. Тебя это удивляет?

У Гаэль было ощущение, что она уткнулась в гладкую стену без единой трещины.

— А Усено?

— Могу только подтвердить все, что сказала утром. Финалом его карьеры была клиника в Шату. Он по-прежнему возглавлял ее, когда впаялся на машине вместе с детьми.

Гаэль обдумала эту деталь: отец лежал в «Фельятинках» и, возможно, знал Усено, но не станет же она звонить Старику в Африку.

— Никаких трений с правосудием?

— Niente[71]. Я проверила по криминалистическому учету: ни судимостей, даже ни одного штрафа. Усено был белее своего халата. С ним другая проблема: его семья.

Она открыла принесенный ноутбук, по-прежнему держа в другой руке свою отвратительную жрачку. Гаэль боялась, что жир закапает журнальный столик, но момент был неподходящий, чтобы разыгрывать из себя трепетную домохозяйку.

— Куда я ни сунусь, мне не удается абсолютно ничего найти на его жену и детей. Ни даты свадьбы, ни свидетельств о рождении малышей. Единственное, обнаружился врач в клинике в Шату, который вспомнил, что Усено развелся где-то в двухтысячных годах, и все. По его словам, тот никогда не говорил о своей жене, но парень поступил в клинику всего за несколько месяцев до его смерти. Я порылась в суде по семейным делам, но опять-таки ничего не наскребла. Такое ощущение, что кто-то перекрыл любую информацию на эту тему.

Одри вначале только усмехнулась, когда Гаэль заговорила о «закрытой информации», но теперь эта мысль со всею очевидностью укоренялась в ее голове. Приободрившись, Гаэль рискнула изложить один из сценариев, придумывать которые она была мастерица:

— Может, его жена была свидетельницей на каком-нибудь уголовном процессе. Попала в программу защиты и…

— Слишком много фильмов смотришь, курочка моя. С тех пор как я стала копом, ни разу не слышала ни об одной такой программе.

— А несчастный случай?

— Все кошерно, если можно так сказать. Его тачка слетела с дороги на маленьком острове на Кикладах, недалеко от Наксоса, в августе 2006-го. Тела были найдены и позже захоронены в Париже.

Одри откусила еще. Ее пальцы блестели от жира. Гаэль уже предвидела момент, когда капли потекут ей на рукав.

— Кто занимался склепом?

— Не знаю.

— Но в свидетельстве о смерти должно же быть имя матери, верно?

— Нет. Все произошло в Греции, и имени отца было достаточно. Он к тому моменту уже развелся.

— Ты запросила полицейский отчет о несчастном случае?

— Я говорила с офицером по связям с Грецией здесь, в Париже. Он этим занимается. У тебя попить не найдется? Пивка.

Гаэль встала и пошла за пивом, которое держала для Эрвана. Заодно прихватила несколько салфеток.

— Ты как будто не торопишься собрать сведения, — взмолилась она, раскладывая бумажные квадратики на журнальном столике.

Одри небрежно шмякнула на них свой бутерброд, потом вытерла пальцы, как механик во время перерыва.

— Ты французский язык понимаешь? В отсутствие причин для обвинения ничего больше сделать нельзя.

— Я подам жалобу на Каца за незаконную медицинскую практику.

Одри приставила крышечку пивной бутылки к краю стола и снесла ее одним движением, поцарапав деревянную столешницу. Она это нарочно. Полицейская отпила пенный глоток и рыгнула. Она даже не удосужилась обсудить предложение. Гаэль не нуждалась в субтитрах. Не очень-то она подходила на роль истца: постоянное пребывание в лечебницах, хрупкое психическое здоровье… И к тому же Венявски хотела замести Эрика Каца по делу Человека-гвоздя, а не за какую-то незаконную психиатрическую практику…

Но главное препятствие было в другом: единственные доказательства, которые связывали Каца с колдуном-убийцей, — тщательно подобранные вырезки из прессы, досье на пациентку по имени Анн Симони, адреса жертв, записанные до их убийства, — были получены во время самовольного обыска со взломом. Лучше было про них забыть, если только обе фантомаски не желали загреметь сами.

— Я могу снова с ним увидеться и постараться получить образцы ДНК.

— Еще раз повторяю, маленькая моя: ты и впрямь фильмов насмотрелась.

— Но благодаря этим частицам, — не отступала Гаэль, — его можно будет опознать.

— При условии, что образцы содержатся в базе данных.

А я в этом сильно сомневаюсь.

— Этот человек сменил личность, есть же какая-то причина.

Одри встала, снова вытерев пальцы, прежде чем выключить компьютер.

— Я пошла. Постараюсь поспать.

Гаэль вскочила:

— И все? На этом и остановимся?

— Завтра продолжу в том же духе. А ты пока никуда не выходишь и никому не звонишь.

При мысли провести еще один день в четырех стенах Гаэль почувствовала, что впадает в полную тоску.

— А если он обманул? — сымпровизировала она.

— И так понятно, что он все время обманывает.

— Я говорю об Усено. Если он вовсе не погиб в Греции от несчастного случая? Если он добыл свидетельство о смерти через какого-нибудь подпольного врача? Он мог привезти тела своих детей и свой пустой гроб.

Одри захохотала. Гаэль показалось, что ей дали пощечину.

— Послушай! — воскликнула она. — Он возвращается во Францию, меняет имя и снова открывает свой кабинет.

— Мы же видели его фотографии: физически Кац ничего общего не имеет с Усено.

— А пластическая хирургия?

— Ступай баиньки, — посоветовала Одри. — Я тебе завтра позвоню.

— У него же ключ от склепа!

Полицейская направилась к двери, но Гаэль заступила ей дорогу:

— Мы с тобой сейчас же туда отправимся.

— Куда?

— На кладбище в Лила. Вскроем мавзолей. Один из гробов пуст, я в этом уверена.

— Ты и впрямь рехнулась. Дай пройти.

Гаэль не сдвинулась с места.

— Будь здесь Эрван, мы бы уже сидели в машине.

Одри перекинула ремень сумки через голову и сдалась:

— Ты кого угодно достанешь. Надень джинсы вместо твоих фитюлек до пупка, на улице холодно.

61

Итальянская ночь.

У Лоика она не вызывала воспоминаний. Напротив, всякий раз она очаровывала по-новому, словно в девственной памяти не сохранилось и следа. И сегодня вечером чудо повторилось. Сидя на балконе спальни, он впитывал в себя все: шелест кипарисов, аромат можжевельника, лаванды, олив, тысячи звуков природы, пока темнота не начала скрестись, поскрипывать, посвистывать, — даже дневная жара, он чувствовал, замешкалась у края бассейна. Пусть он всего лишь жалкий наркоман в ломке, упорно пытающийся бежать против времени, пусть он отощал и недотягивает десять килограммов до нормы — сейчас он неподвижно плыл в этом гигантском потоке, шумящем и ароматном, хотя, конечно, не без помощи горсти таблеток, которыми он оглушил себя перед ужином.

Они обзвонили прокатные агентства в поисках белого «фиата-мареа», который им описал Марчелло. Хозяевам даже не пришлось проверять: модель не выпускалась с 2000 года, и речи быть не могло предложить подобную колымагу своим клиентам. Лоик и София пришли к горькому заключению: чтобы быть копом, мало одного желания, а до предела их возможностей, даже возможностей королевы Флоренции, они уже добрались. Наверняка торговцы оружием одолжили машину в какой-нибудь компании Баладжино. Basta cosi[72].

Однако они все же собрались объехать с утра отели, вооружившись новым портретом: светловолосый здоровяк в сопровождении мафиози, — но у них не было ни фотографии, ни отличительных примет. А шикарные отели изобиловали бизнесменами, которые могли соответствовать этому описанию. Они решили, что, если ничего не найдут, тем же вечером вернутся в Париж.

— Ты спишь?

София стояла на пороге его спальни. Всегдашняя ее манера заходить не постучав. Первая мысль его ужаснула: она пришла заняться любовью. Со второй было не лучше: она хотела заключить мир. Он больше не переносил никакой близости с ней. Их ссоры, разрыв, война за детей уничтожили любую нежность, любое ощущение согласия. Единственное чувство, которое они могли разделить, — это любовь к Миле и Лоренцо, но соблюдая между собой определенную дистанцию, как на дуэли.

На самом деле с момента смерти Монтефиори даже их взаимная ненависть утихла, уступив место некой пустоте, которая тоже имела свои прелести. Пресловутый «отказ от желаний» буддизма? Атараксия[73] греческих философов? Они больше ничего не чувствовали в присутствии друг друга, и возможно, это было единственным долговременным чувством, которое уготовило им будущее.

— Я думала об этом «фиате-мареа», — сказала София, присаживаясь рядом и пристраивая ноги между столбиками парапета.

Она медленно прикурила сигарету. Лоик испытал облегчение: простая беседа двух следователей.

— Эта «мареа» не была взята в аренду и не принадлежит Баладжино.

— Откуда ты знаешь?

— Каждый приехал на встречу на своем транспорте: отец, Баладжино, незнакомец.

— Ну и что?

Запах табака смешивался с волнами маслянистых испарений. Он подумал о душных миазмах деревенских костров, витающих над равнинами. Эти порывы горелого воздуха всегда вызывали в нем чувство странного наслаждения. Аромат смерти…

— Наверняка эту «мареа» одолжил ему отель. Машина-выручалочка, жест вежливости. Такую услугу иногда предлагают во Флоренции, если клиент в затруднении. Завтра утром еще раз объедем палаццо и проверим.

Повисла тишина, нарушаемая только криками лягушек. Низкий, нестройный, заунывный звук. Теперь Лоик боялся, что Софии придет в голову заговорить об общих воспоминаниях, связанных с этой огромной виллой, или, хуже того, позволить себе ласковый жест. Другая вероятность, не менее неприятная: если она сочувственным тоном начнет расспрашивать его о трудностях воздержания.

Как всегда, напоследок она произнесла фразу, которую он мог бы предвидеть:

— Я переспала с твоим братом.

Он подскочил и наконец посмотрел на нее. Непроницаемый профиль, идеальный, выписанный одним штрихом. И эти чертовы азиатские глаза, которые при любых обстоятельствах придавали ей двусмысленный вид, и загадочный, и колкий.

В ту же секунду он осознал простую данность: его братца-мачо всегда тянуло к недоступной невестке. Она воплощала все то, чего он был лишен: аристократизм, утонченность, снобизм. Но София, что ее-то могло привлечь в грубом копе? В сущности, Лоик представления не имел, что она любила на самом деле.

— Когда? — спросил он, как все рогоносцы мира.

— В сентябре.

— В разгар истории с Человеком-гвоздем?

Молчание послужило подтверждением.

— И это продолжается?

— Нет.

— Все закончилось или вы раздумываете?

Она тихо засмеялась. Способ дать понять, что сама еще не знает. От Лоика комментариев и не требовалось. Они разошлись, София была свободна, и он не испытывал к ней ничего, хоть отдаленно похожего на ревность. В конечном счете он предпочитал представлять свою бывшую в объятиях братца, чем с одним из блестящих и кричащих итальянских джетсеттеров[74]. А главное, он думал о детях. Если речь пойдет о серьезных отношениях, то Мила и Лоренцо просто будут чаще видеть своего дядю — всегда неловкого в обращении с ними, но неизменно доброжелательного.

Но прежде всего Эрван обеспечивал надежное, родственное присутствие — именно то, чего сам он дать не мог. Во имя детей Лоик готов был передать эстафету. Сама мысль об этой связи действовала на него ободряюще, точно так же как он чувствовал себя спокойней в отношении Гаэль, зная, что Эрван рядом, приглядывает за ее похождениями, защищает ее, пока он сам занят тем, что колется в углу какого-нибудь сквота или продает свою задницу в надежде подхватить СПИД.

Внезапно он понял, что почувствовал в действительности, и его чуть не вывернуло. Его брат поднялся на борт, значит он теперь может броситься в воду.

Наконец умереть.

62

Давно уже ей не случалось проводить такой приятный вечер.

Все возбуждало ее в этой ночной вылазке. Поездка инкогнито, бок о бок с девицей, одевающейся в благотворительных лавках. Пустынное предместье, напоминающее залитый бетоном муравейник. Улицы, по которым она разъезжала еще сегодня утром, преследуя Каца, что давало ей некоторое преимущество перед Одри. Даже ее машина, разбитый «хёндай», провонявший «Макдоналдсом», была овеяна в ее глазах ореолом экзотики. Единственная неувязка — оба ее цербера приклеились к ним намертво, но по зрелом размышлении подкрепление могло пригодиться.

Ее собственный прикид тоже был в некотором роде событием: черный спортивный костюм, который она надевала только для занятий гимнастикой. Она стала Ирмой Веп, героиней «Вампиров» Луи Фейада, которая проникает в дома, неся с собой смерть и хаос.

А теперь — на кладбище.

Они проехали мимо ворот и припарковались чуть дальше. Вернулись обратно и без труда перелезли через решетку, игнорируя своих ангелов-хранителей, которые смотрели на них, совершенно ошеломленные. Через несколько секунд они оказались на другой стороне, погрузившись в огромный бассейн из камней и тишины.

— Туда, — прошептала Гаэль.

В темноте кладбищенское однообразие ощущалось еще острее. Сотни могил блеклого, почти одинакового цвета. Последний и окончательный спальный район.

— Нашла себе развлекуху, да? — чуть раздраженно спросила Одри.

— А ты нет?

Венявски не ответила. Наконец они добрались до склепа Усено и натянули хирургические перчатки. Сооружение показалось Гаэль еще более внушительным, чем утром, — а главное, еще более мрачным.

Ворота из кованого железа, прямо как в роскошном кино по греческой трагедии, были усеяны крупными черными заклепками. Одри открыла свой рюкзак. Внутри — груда инструментов, которую хрупкая девушка тащила всю дорогу, вроде бы даже не напрягаясь.

— Погляди, как бы сторож или еще кто не заявился.

Гаэль повиновалась, вглядываясь в аллеи и глубокие тени между крестами. Каменный лес вернул ей ледяной безразличный взгляд. А Одри пока что возилась с замком, ругаясь вполголоса. Чем больше она нервничала, тем меньше осторожничала, бросая в сумку ненужные инструменты с оглушительным звяканьем. У Гаэль было ощущение, что грохот разносится до самой окружной.

Наконец офицер судебной полиции испустила глубокий низкий стон, и ворота отворились; Гаэль представила, что наверняка она так же стонет в момент оргазма. Внутрь вело несколько ступенек, заканчиваясь в тамбуре, перегороженном решеткой с необычным узором — силуэты и символы, напоминающие египетские иероглифы. Утренние цветы стояли прямо перед ней, еще свежие. Гаэль вспомнила силуэт Каца, несущего букет. Над этой историей витал густой туман тайны, граничащей с безумием.

Решетка была заперта. Одри снова пустила в ход свои инструменты. Гаэль завладела фонарем и попыталась рассмотреть погребальную камеру сквозь изгибы кованого железа.

— Мне свети, черт! — рявкнула Одри.

Гаэль направила луч на замок. Вскоре раздался кляк. Петли не заскрипели, и она этому едва ли не удивилась — настолько уместны были здесь все клише. Они прошли вперед и обнаружили три гроба — два маленьких с одной стороны и один большой с другой, — поставленные на козлы. Девушки обменялись взглядами. Почему гробы не были захоронены под плитой?

Скамеечка для молитв стояла напротив, наводя на мысль о многих часах отрешенности, бездне одинокой печали, и отметины от колен на бархате сиденья служили тому подтверждением.

Гаэль старалась, чтобы фонарь не слишком дрожал. Подойдя ближе, она подумала, что гробы не из дерева, а из какого-то матового материала — скорее всего, из неполированного камня. На полке выстроились три урны, черные, воспроизводящие в масштабе разные размеры гробов. Просто кровь леденило. И однако, Гаэль положила руку на самый большой гроб. Первая неожиданность: он все-таки был из дерева, только окрашенный в темный цвет. Второй шок: крышка двигалась.

— Вот черт, — присвистнула она едва слышно, — он не закрыт.

Не раздумывая, она зажала фонарик зубами, а потом толкнула верхнюю часть: в гробу действительно лежало тело, но только полностью обмотанное серыми тканевыми повязками. Это казалось настолько безумным, что она отступила, рефлекторно вынув фонарь изо рта и взяв его в руки. Вновь направив луч, она, не веря глазам своим, разглядела настоящую мумию, вроде тех, что выставлены в Лувре. Такие же почерневшие повязки, такие же спрессованные очертания, свидетельствующие о спеленатом, затянутом теле, которому как будто не давали расти.

Обе женщины замерли. Необычность находки, сакральная атмосфера святилища, угрожающий вид останков — все вместе привело их в ступор. Когда первое удивление прошло, Гаэль вернулась к своему первому предположению: там лежит не Филипп Усено. Не колеблясь она принялась ощупывать лицо. Повязки разошлись на уровне висков: она схватила концы и размотала. Она чувствовала смятение Одри по другую сторону гроба — но ни слова, ни жеста, чтобы ее остановить: та тоже хотела знать.

Гаэль обнажила лоб — скорее, серую поверхность, отполированную прикосновением повязок, — потом глаза: две впалые глазницы, заполненные тенью, в глубине которых веки были сшиты. Она наклонилась и получила подтверждение тому, что предчувствовала: глазные яблоки были изъяты. Сама похолодев как мумия, она продолжила освобождать лицо. Дойдя до подбородка, она была вынуждена смириться с очевидностью: это был именно мужчина с фотографии. Здесь лежал Филипп Усено, только в зеленоватом и ссохшемся виде. Кто подверг его подобным процедурам? Кац? Его бывшая? Другой член семьи?

Она подняла глаза на вазы, стоящие на возвышении. Когда она впервые увидела их, то подумала об урнах с пеплом. На самом деле там лежали изъятые органы. Древние египтяне помещали внутренности забальзамированных тел в вазы, которые назывались «канопы». Она вспомнила и о других деталях (подростком она прошла через свой период «фараонов»): как бальзамировщики извлекали мозг ушедшего через ноздри специальным крючком, как промывали освобожденную брюшную полость пальмовым вином, прежде чем наполнить ее измельченной миррой, корицей и другими благовониями…

Гаэль отступила. Она пришла к твердому убеждению. Весь этот цирк был делом рук Каца. Она представила его выряженным в маску Анубиса — голова собаки с торчащими ушами, — как бальзамировщики тех времен, вымачивающим свои повязки в камеди, прежде чем обмотать ими тела ушедших.

Почему он это сделал?

Как он связан с Усено?

Подсвеченные снизу фонарем Одри, женщины переглянулись. Они поняли друг друга без единого слова. Они не могли уйти отсюда, не проверив саркофаги детей.

63

Когда взошло солнце, Эрван был уже другим человеком.

Съежившись в глубине гнилого пня, покрытый листьями, он больше не чувствовал ни укусов комаров, ни насекомых, кишевших под его капюшоном. Укутанный в дождевик — необходимый предмет в Африке, — он превратился в одну из прочих частиц топи.

Когда он понял, что «Вентимилья» ушла окончательно и бесповоротно, он продолжил путь, стремясь, чтобы между ним и тутси пролегло как можно большее расстояние, и пытаясь подыскать какой-нибудь уголок, куда забиться и зализать раны. Он больше не размышлял и не надеялся: он действовал, как рептилия, лишь бы выжить. Так он шел больше часа, прежде чем укрылся в пустом стволе, среди корней и камыша, забросав углубление ветвями. Выстрелы, взрывы, трупы, дрожь страха и смерти — все это по-прежнему пульсировало в теле, сводя судорогами, как электрические разряды. Он просто спрятался, выжидая, пока отголоски не утихнут и его мозг наконец не заработает снова.

На протяжении долгих часов он не сдвинулся и на миллиметр из страха, что кто-нибудь придет и выковыряет его из норы. Он надеялся раствориться в пейзаже, но произошло нечто обратное: водные джунгли растворились в нем. Они пропитали его, заполонили, поглотили. Он стал продуктом выделения, тиной, гнилью, хотя его разум сохранял некоторую независимость.

В середине ночи, удостоверившись, что ничего человеческого в его окружении не наблюдается, он наконец задумался над своим положением. Ему нужно любой ценой выбраться из зоны конфликта. Но до этого он должен добыть пирогу, чтобы пересечь реку и встретиться с Фаустином, он же Мефисто, бывшим ночным сторожем в «Лучезарном Городе». И речи быть не может, чтобы покинуть эти места, не получив последних ответов.

Он попытался дозвониться до отца, связи не было. Потом на него нашло озарение: Дани Понтуазо, канадец, глава ооновского представительства, который принял его, чтобы предупредить, что ни в коем случае — «вот те крест!» — он не должен соваться в Верхнюю Катангу. С ним Эрвану удалось связаться за минуту. Ответом ему стал взрыв воплей, воя и квебекских ругательств. Когда офицер немного успокоился, Эрвану удалось описать свое положение.

— Жарко там? — спросил Понтуазо.

Мир наизнанку. Эрван, штатский, желторотик, рассказывал ему о кровавой каше. Известие о возобновлении боев не было хорошей новостью для офицера.

— Какое оружие?

Эрван перечислил арсенал, который видел (или почувствовал на своей шкуре): минометы, пусковые установки «джавелин», реактивные бомбометы, автоматическое оружие — в том числе марксмановские винтовки. Понтуазо задал еще несколько вопросов о Фронте освобождения и о состоянии его личного состава после столкновения. Эрван ответил навскидку. На том конце повисло молчание: канадец обомлел. Эрван воспользовался моментом, чтобы вернуться к собственному положению: он сможет продержаться не больше нескольких часов.

— Я имею в виду: живым.

— Так те и надо, муденок!

— Это ваш долг…

— А не пошел бы ты в задницу вместе с долгом! Завяз там со своей херью и дотумкал, чё мне тута делать больше нечего, а?

Новая тирада. Офицер орал так громко, что Эрван боялся, как бы его не засекли по этим раскатам.

И вдруг, когда Эрван уже и не надеялся, Понтуазо бросил магическую фразу:

— Сиди на месте, ща будем.

— Дать вам мои координаты?

— Уже есть: твой «Иридиум» передает.

Какой сюрприз! Значит, отец с самого начала знал, где он находится. Очередной приступ наивности: Старик постоянно за ним следил. Поздновато возмущаться. Наоборот, теперь он может пересечь реку и пробраться в зону хуту. Понтуазо засечет его, где бы он ни был.

При помощи еще нескольких ругательств ооновец пообещал, что свяжется с ним в первой половине дня. В час ночи, по-прежнему бултыхаясь в своем грязевом убежище, Эрван сгреб побольше листьев, которые служили ему крышей, и решился зажечь налобный фонарь. Пора было переходить ко второму акту: к досье о происхождении Морвана.

Вот почему шесть часов спустя Морван был другим человеком.

Он наконец узнал, кем был его отец.

64

В начале 1971 года психиатр Мишель де Пернек запросил из Франции сведения на пациента, который так его заинтересовал. Наверное, он заплатил детективу, попросил помощи у коллеги-психиатра или же мобилизовал группу студентов, — во всяком случае, анкету он получил исчерпывающую. Полицейские отчеты, вырезки из прессы, свидетельские показания, акты гражданского состояния, выводы экспертов: в досье содержалось все необходимое, чтобы подробно отследить чудовищное детство Грегуара Морвана.

Все началось во время Второй мировой войны. Не той провальной войны, которую Франция вела (причем неумело) против Германии, и не во время высадки в Нормандии, и даже не во время тайной борьбы Сопротивления. Нет, в мрачный, ничем не примечательный и, можно сказать, банальный период оккупации. Черный рынок и зеленые мундиры, коллаборационизм и компромиссы. Дело было в деревне Шампено, в Пикардии, недалеко от Нуайона: проживало там семь тысяч человек. Ничего особенного об этой деревне не скажешь, кроме того факта, что она была оккупирована еще в 1940-м, после прорыва линии Вейгана. Четыре года деревня находилась под немецкой пятой (в тридцати километрах, в Компьени, располагалась первая ставка высшего немецкого командования) и прекрасно уживалась с врагом: администрация вела себя послушно, сельское хозяйство кормило оккупантов, жители проявляли полную лояльность к агрессору. Освобождение вызвало всеобщее ликование. Упустили войну, так не упустим мир. Те, кто покорно гнул спину, вдруг обнаружили в себе неизведанные запасы патриотизма — а также реваншистский дух. И Шампено поставила печальный рекорд по обритым женщинам — тем, которые «спали с бошами».

Среди них оказалась и Жаклин Морван, двадцати двух лет, секретарша при штабе вермахта в Нойоне. Сразу после Освобождения ее арестовывают за «пособничество врагу» и «горизонтальный коллаборационизм»[75], как тогда говорили. В сентябре 1944-го ее выводят из камеры, чтобы судить на школьном дворе. Народ как с цепи сорвался. Ее раздевают донага и обривают наголо. Мужчины ножом вырезают ей на лбу свастику, потом одна особо разъярившаяся группа (включающая и женщин) ведет ее на окраину города, чтобы побить камнями. Когда несчастная превращается в одну сплошную рану, парни мочатся на нее и бросают, сочтя мертвой, на обочине дороги.

Ее преступление: молоденькая машинистка на протяжении двух лет поддерживала любовную связь с офицером Гансом Юргеном Херхоффером — по профессии писателем, капитаном, приписанным к хозяйственному отделу вермахта, который руководил службами снабжения немецких войск в Пикардии. Другими словами, обычный фриц среди прочих, не хуже и не лучше, но Жаклин все эти годы, пока длилась идиллия, нужды не знала.

Весной 1944-го Херхоффер был отправлен на Восточный фронт — и больше никто ничего о нем не слышал. Несколько месяцев спустя Жаклин дорого платит за свой грех, но не умирает. Она доползает до сельского дома, унаследованного от родителей. История умалчивает, как уж она лечится и чем питается, но едва к ней возвращается способность двигаться, она заколачивает двери и окна своего дома и запирается в нем.

Проходит время. Угрызения совести заставляют жителей Шампено приносить ей каждую неделю еду, одежду, сигареты и дрова для печки, просовывая все это в уголок окна, которое Жаклин соглашается приоткрыть, чтобы принять свое довольствие. Никто ее не видит. Никто с ней не разговаривает. Она — тайна деревни. Предмет стыда и раскаяния. Подкармливая ее, сельчане надеются искупить свое преступление.

К ее присутствию привыкают. О ней говорят как о бомже, отщепенце, монстре. Ее дом расположен на лесной окраине, которой все избегают, — в 1947-м даже строят другую дорогу, чтобы отдалиться от нее еще больше. Иногда у камелька о ней рассказывают самые дикие истории. Говорят, что она потеряла рассудок, что продолжает брить себе голову, что режет себе тело садовым ножиком, который подарил ей ее фриц. Рассказывают, что можно услышать, как она бредит в глубине своего логова, как поет по-немецки, смеется, плачет, воет.

А главное, говорят, что у нее есть ребенок.

Слух идет с 1945 года: беременная от своего боша, Жаклин вроде бы родила, одна, в своей помойке — от дома исходит настоящее зловоние. Некоторые поговаривают, что слышали крик младенца, другие — что видели ранним утром неясный силуэт, бродящий вокруг постройки. Утверждают еще, что она просила одежду для маленького мальчика.

Проблема «Морван» усложняется с каждым годом. На каждом заседании регионального совета вопрос о Жаки — все продолжают ее называть, как во времена, когда лизали ей башмаки, чтобы выпросить немного масла или свежих продуктов, — стоит на повестке дня: следует ли силой проникнуть в ее халупу? Нужно ли предупредить социальные службы? Или полицию?

Наконец муниципалитет решает действовать… в 1952-м. Жандармы ломают дверь и обнаруживают кучу отбросов. Весь дом доверху набит гниющим мусором. В одной из комнат — немой мальчик, едва одетый, рядом с матерью, мертвой уже несколько недель. Тело Жаклин раздулось, позеленело и всё в вырезанных свастиках. Скелетообразное тело ребенка покрыто корками и порезами. На этот раз Шампено не удается замять скандал. Местная пресса взрывается. Публикуются фотографии. Появляются статьи.

Эта часть документов была для Эрвана, безусловно, самой тяжелой: пожелтевшие газетные статьи, передовица в газете новостей: «Кто он? Загадка». Всю ночь он раз за разом принимался разглядывать снимки: останки матери, мальчик, завернутый в одеяло, отвратительные внутренние помещения дома. Заставляя себя смотреть на эти изображения при свете налобного фонарика, он пытался уверить себя, что этот разложившийся труп — его бабушка, а маленький дикарь, у которого видны только безумные глаза, — Грегуар Морван, Падре.

Сыщик (или сыщики) де Пернека сумел добыть отчеты социальных служб и данные психиатрического обследования. Можно было также отследить первые годы того, кто еще не звался Грегуаром: сам он знал себя только под именем, которое дала ему мать, — Kleiner Bastard, «маленький говнюк» или «маленький ублюдок» по-немецки.

По мере занятий с медиками травмированный мальчик, хоть и не сразу, начал изъясняться — на ломаном франко-немецком языке. По крупицам он рассказывал о деталях: его мать, вечно бродящая в одном и том же засаленном халате, ее обритая голова (она продолжала брить ее сама, пока не стала заставлять делать это ребенка), свастика на ее лбу, со струпьями, гноящаяся, их животная жизнь среди экскрементов.

Жаклин жила в другом мире — навязчивый бред о мести односельчанам, безумная любовь к ее бошу, отвращение к ребенку, которого она истязала, но иногда ассоциировала с любовником. Между словами угадывалось, что она использовала его в сексуальном плане. Некоторые записи было невыносимо читать: как она прижигала его сигаретой, резала ножом, гонялась за ним среди отбросов по закоулкам заледеневшего дома, чтобы «кое-что ему сделать».

Ребенок был помещен под государственную опеку. В документах не объяснялось, почему его назвали Грегуаром. После многих месяцев в педиатрическом институте психиатрии его отправили в детский дом недалеко от Суассона, потом в приют в Бове, дальше — приемная семья в парижском предместье. В папке содержались кое-какие следы этих лет врастания в общество: Грегуар приспосабливается, но ему так и не удастся нагнать школьное отставание.

Эрван воображал, что мог представлять собой мозг мальчика после всех испытаний, которые тот перенес: травмы, расстройства, фрустрации, которые готовы были выплеснуться жестокостью и безумием. Кстати, выписки из школьных заведений сигнализировали о проблемах — кражи, драки, грубые оскорбления.

В результате, получив свидетельство о школьном образовании, Грегуар уходит в армию и становится полицейским — как говорили в те времена, «охранником порядка». Он начинает вести себя лучше. Форма и дисциплина возвращают его к нормальной жизни, по крайней мере внешне.

Эрван прикинул, до какой же степени Старик всю свою жизнь врал, придумывая себе бретонские корни, теша себя принадлежностью к старинному роду, он, маленький бастард, дитя позора и предательства. Еще одно обстоятельство усугубляло его волнение: до него эти страницы прочел де Пернек и оставил свои пометки, подчеркивая некоторые абзацы, добавляя на полях комментарии. Психиатр был увлечен столь интересным случаем: он сделал из Грегуара, затерянного в тропиках молодого копа, подопытного кролика, предмет изучения — и экспериментов.

Остальная часть досье для Эрвана представляла меньше интереса: он видел отца таким, каким всегда его знал. Начинающий агент и стукач, жадный до власти, готовый использовать информацию, которую собирал что среди левых, что среди правых. Доклады Общей разведки и Дирекции слежения за территориями свидетельствовали, что молодой революционер уже в мае 1968-го служил тройным агентом между троцкистами, SAC[76] и копами-социалистами, пока не запутался в собственных ипостасях: перебрав амфетаминов, он набросился на одного из фашиствующих молодчиков, хотя на тот момент сражался на стороне своих настоящих-фальшивых сотоварищей из SAC. Он едва избежал увольнения из полиции — исключительно благодаря сведениям, которые добыл для параллельной полицейской операции, — но вскоре был отправлен в изгнание в Габон, чтобы сформировать личную гвардию Омара Бонго. Так родился легендарный Морван, охотник на убийц и тайный агент.

До самого рассвета Эрван переваривал эту информацию, возвращаясь постоянно к истокам, к Kleiner Bastard первых лет. На данный момент он не представлял, как применить свое открытие, но его собственные заключения были ошеломительными: совершенно иной взгляд на отца, этого монстра, палача матери, главного мерзавца…

Он все еще витал в своих мыслях, когда телефон завибрировал. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы распознать новое ощущение, — в позе зародыша его затекшее тело потеряло всякую чувствительность, — потом он медленно вытянул аппарат из мокрого рюкзака и посмотрел на экран: отец.

Он собирался ответить, когда осознал два факта.

Первый: солнце уже взошло.

Второй: он горько плакал.

65

Всю ночь Морван спускался вниз по реке на своей пироге с мотором вместе с Кроссом и молчаливым рулевым — про него можно было бы забыть, если бы он не обходил с такой легкостью все ловушки, расставленные течениями и стремнинами. Около трех часов ночи Морван обнаружил, что сын несколько раз пытался с ним связаться — и он пропустил звонок! Он перезванивал ему до самого рассвета, но все впустую. Наконец Эрван ответил.

— Как там дела? — с ходу начал Морван без предисловий.

— Припекает. И сразу со всех сторон.

— Мы слышали стрельбу.

— Сейчас затихло.

— До следующего раза. Где Сальво?

— Ты знаешь Сальво?

— А ты что думал? Что я тебе дам уехать без прикрытия?

Повисла пауза, как если бы Эрван на том конце пытался прикинуть, до какой степени его поимели. И никаких сожалений по этому поводу: за своими нужно всегда приглядывать. Кстати, баньямуленге морочил голову и ему тоже.

— Он исчез. С чемоданом, набитым бабками…

— Для кого?

— Для Духа Мертвых.

Ничего удивительного: Сальво, будучи наполовину конголезцем, а наполовину тутси, всегда служил курьером, посредником между двумя народами, которые друг друга ненавидели. Одним махом он убивал трех зайцев: взяв бабки у Морвана за то, чтобы сопровождать сына, а у Эрвана за то, чтобы помочь в расследовании, он добрался до Лонтано, чтобы передать деньги за какой-то трафик и получить свой процент. Он заполучил и четвертого зайца, испарившись вместе с доверенным капиталом.

Эрван подтвердил — голос у него был и прерывистый, и измотанный:

— Не знаю, чего эта скотина добивалась… Проделать такой путь вместе со мной, чтобы исчезнуть в последний момент. Проще было сесть в самолет вместе с тем чемоданом и улететь в Европу.

А вот Морван догадался, каков был план: смерть Эрвана послужила бы дымовой завесой, чтобы исчезнуть, — чего уж лучше, чем кончина француза, чтобы отвлечь все внимание. Что до тутси, им оставалось бы списать эти бабки на «прибыли и убытки». Тварь черномазая… «Искусство морочить голову» еще должно быть написано каким-нибудь Сунь Цзы[77] африканского рóзлива.

— А «Вентимилья»?

— Она не стала ждать.

Морван свирепо рассмеялся:

— Ну что ж, птенчик мой, тебе повезло, что я еду тебя подобрать.

— Что?

— А ты думал, что я дам тебя слопать этим дикарям?

— Не надо мне этого геморроя. Я позвонил Понтуазо, руководителю штаба MONUSCO в Лубумбаши. Меня перебросят в столицу через несколько часов.

Неглупо: в джунглях Катанги силы ООН, несмотря на то что им платили миллионы, лишь бы не дергались, оставались единственной данностью, которой можно довериться. Морван видел квебекца всего один раз: парень, вырубленный, как сейф, с физиономией, слепленной из рисовой молочной каши, и болтающий на каком-то тарабарском наречии. Совершенно невозможно понять, чего он стоит: придется судить по делам.

Продолжая размышлять, он любовался пейзажем. Лодка разрезала волны, образуя два пенных золотистых крыла по обе стороны форштевня. Всю ночь он ждал этого момента: восхода солнца. Насколько хватало глаз, джунгли потрескивали, осыпанные феерической золотой пыльцой.

— Когда они явятся?

— Утром. На вертушке. Они должны позвонить.

Понтуазо не возьмет «пуму»[78] — слишком тяжелый и шумный, ни «апаш» или «тигр» — слишком агрессивные. Скорее уж «дофин», который придаст их вылазке вид спасательной операции на воде. В любом случае это дорого обойдется одному несчастному мудаку, имевшему глупость сунуться в зону военного конфликта. Не считая того, что какой-нибудь псих с гранатометом может принять их за подходящую цель, — на земле Катанги возможны любые перепады настроения.

— Куда именно ты забился?

— В пень.

Морван прыснул — не стоит пренебрегать маленькими радостями, когда имеешь дело с африканским чувством юмора.

— Вот и не дергайся. Я буду в Лонтано ближе к полудню.

— Папа, я ценю твои усилия, но можешь возвращаться, откуда пришел.

— Не думаю, что ты сейчас в том положении, чтобы спорить.

— Говорю же, Понтуазо…

— Не вижу перебора в том, что нам придется подтирать тебе задницу на пару. Оставайся, где ты есть, и спокойно дождись меня.

— Нет. Мне еще надо кой-кого повидать на том берегу.

Фаустин Муниазера.

— Будь ты собакой, тебя бы давно усыпили. Ты когда-нибудь остановишься, мать твою? Или так и будешь разыгрывать из себя кроху Мегрэ и носиться очертя голову с пером в жопе, когда отовсюду палят? И пусть вертолеты по черт-те сколько миллионов евро за штуку летают за тобой, а бедный папаша гребет в твоем направлении на сраной пироге?

Эрван тоже засмеялся: контраст между возможностями MONUSCO и отца не мог его не позабавить.

— Еще раз повторяю, я ценю твое желание…

— Кто твой свидетель? — спросил Грегуар для вида.

— Мефисто, глава Интерахамве. Полагаю, это имя тебе кое о чем говорит.

— Думаешь, тебе удастся что-то из него вытянуть? — бросил он, не реагируя на замечание сына.

— Имеет смысл попробовать.

— И как ты собираешься его найти?

— Пойду от трупа к трупу.

— А как переплывешь реку?

Эрван не ответил, безусловно оценив абсурдность своего положения. Но Морван не стал зацикливаться на этой трудности: его упертый сынок и тут выпутается.

— Советую тебе не вылезать из своего пня, — настойчиво повторил он. — Не искушай судьбу. Ты и так получил выше крыши.

Внезапно пирога замедлила ход. Они вплыли под лиственный свод. К шуму мотора примешались вопли обезьян и пересвист птиц. Из распахнутых объятий Бога они переместились непосредственно к нему: в собор. Стрельчатая архитектура, витражи на кровле из верхушек деревьев, запахи смол, исходящие от разлагающейся коры. Мощь Африки, когда она переходит от огромного к малому, от необъятности небес к свечению исповедальни, вызывала ком в горле. В Европе будущее читали по линиям руки. Здесь — по прожилкам листьев.

— Я прочел твое досье, папа…

Тон у Эрвана был серьезным, почти торжественным.

— Какое досье?

— То, которое составил де Пернек.

Морван всегда знал, что этот документ существует, — он искал его неделями, месяцами после бегства той сволочи. И пришел к выводу, что бельгиец прихватил его с собой. Еще одна ошибка…

— И что? — спросил он бесцветным голосом.

— Я прочел, что произошло в Шампено.

Морван сосредоточился на пейзаже, чтобы больше ничего не слышать. Пирога снова выплыла на солнце. Казалось, она летит к свету, как на полотнах Шагала. Медный всплеск пламени заставил его зажмуриться. Внезапно он понял, что сын замолчал.

— Не вылезай из своей норы, — повторил он. — Я приеду за тобой.

Он отсоединился и опустил глаза, отдаваясь стаккато мотора и плеску волн. Чувствовал, как вибрация проходит по нервам, запах бензина проникает в кожу, пена хлещет в лицо… Он сыграет на манер Сальво. Одним ударом двух зайцев (как минимум): заберет сына и убьет Мефисто во славу старого доброго времени. Хуту был не только нежелательным свидетелем, но и настоящей мразью, на совести которого сотни убийств. «Одним хуту меньше, одним цветком больше», — гласила поговорка тутси.

Он заметил, что река переменилась. Волны стали черными, словно поток горячего дымящегося дегтя. Грязно-бежевая пена, казалось, марала сетчатку. Он поднял голову: приближались утренние грозы, медленная вереница темных мыслей и мрачных предвестий в духе Кассандры.

Он не боялся умереть. Только суда.

Эрван, что ты на самом деле знаешь?

66

Эрван обнаружил новую тропу на берегу реки, по-прежнему невидимую за глухими зарослями высоких трав. Иногда он погружался по щиколотку в илистые лужи, иногда латерит снова становился алым и скользким. Воздух превратился в водяной туман. Под капюшоном он не поднимал глаз, внимательно следя, куда ставит ногу, и только в отдельные моменты различал слева капли, бьющие по поверхности реки.

Пустившись в путь, он пока что не заметил ни одной пироги и никого не встретил. Сальво говорил, что раньше с берега на берег ходил паром, но это было до начала конфликта. А как теперь перебраться через реку? Эрван все еще перебирал хилые возможности, когда услышал шум за камышами.

Инстинктивно его руки крепче сжали «калаш». Бесшумно приблизившись, он заметил корму легкой пироги, выдолбленной из ствола и снабженной явно новеньким мотором «Эндуро-Ямаха 45». Как раз то, что ему нужно. Еще шаг, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать то, что он увидел.

Чернокожий заканчивал приготовления, проверяя снаряжение, лопасти мотора, запасы топлива. Он только что надел оранжевый спасательный жилет — идеально, чтобы послужить отличной мишенью для обоих берегов, но он, по всей видимости, не умел плавать.

Старый добрый Сальво в полной готовности к большому отбытию…

Эрван встал на линию стрельбы по лодке и резким движением взвел курок. Баньямуленге подпрыгнул и едва не упал в воду.

— Босс… — простонал он, поднимая руки.

— Заткнись!

— Мне ничего не оставалось, я…

— Говорю, заткнись!

Влезть на борт, не поскользнувшись. Приноровиться к раскачиванию пироги. Не спускать глаз с черного.

— Босс, — взмолился тот, по-прежнему держа руки над головой, — я могу объяснить!

— Расскажешь по дороге.

— По дороге?

Эрвану удалось вскарабкаться в посудину.

— Нам на тот берег.

— Босс, там совсем нехорошо. Минометы, они ж ща опять заладят, а еще…

Эрван уселся среди поклажи Сальво, среди которой оказался пресловутый чемодан. Одним движением он приказал ему занять свое место — позади, у руля.

— Отчаливай.

Сальво засуетился, ругаясь, пока Эрван проникался внезапно открывшейся возможностью преуспеть и на этот раз.

Едва мотор завелся, африканец начал оправдываться:

— Я и не думал тебя бросать, босс, я…

— Откуда бабки?

— Я не знаю имен, вот те зуб! Большие компании хотят колтан.

— И никакой связи с оружием?

— Нет. Я к тем делам не касаюсь.

— Но ты же был в курсе поставки.

— Услышал разговоры по дороге. Тут мне мысль и пришла.

— Какая мысль? Бросить меня подыхать у тутси?

— Босс, на войне как на войне. Когда я понял, что вскорости рванет, я сказал себе: Сальво, пришел час открывать свое дело.

— Какое дело?

— Мой собственный рудник с моими всякими директорами и президентами.

Беда Африки: никто и не думает менять систему — жестокость, коррупцию, варварство на всех уровнях. Каждый, напротив, стремится использовать ее, чтобы обеспечить себе теплое местечко.

— Врешь: даже эта пирога доказывает, что ты все предусмотрел заранее.

— Я купил ее вчера. Вот те зуб!

— С таким-то мотором?

— На руднике спер, шеф.

— Почему не ушел ночью?

— Патрули, папа. То и дело, с обеих сторон…

Сальво сурово морщил лоб, чтобы придать больше веса своим словам.

— А я? На душе кошки не скребли, что бросил меня с голыми руками среди мясников?

Баньямуленге горячо затряс головой — он вел пирогу, не запуская мотор, чтобы избежать лишнего шума. Они выплыли на открытое пространство: отличные мишени. Эрван забился вглубь лодки, пытаясь стать как можно незаметней. Сальво сидел пригнувшись, будто тащил на спине тучи, не желавшие покидать небосклон.

— Босс, белые, они всегда выкрутятся. А вот мы, как у нас говорят: когда Бог нас создавал, стояла ночь…

Прикончить его на самой середине реки, и течение доделает остальное. Но звук выстрела привлечет взгляды. На самом деле проблема в другом: Эрван не был убийцей с холодной кровью, скорее уж кровь и сжигала его на медленном огне с самого начала путешествия…

— И каков был на самом деле твой план?

— Говорю ж: купить солдат и захватить рудник. Маленький такой спокойный бизнес.

— В этом хаосе? — удивился Эрван.

— Когда-нибудь война прекратится, а у меня будут полны карманы.

К Сальво вернулась уверенность. Каждую фразу он сопровождал гримасой, которая заменяла знаки пунктуации.

— Мой отец тебе заплатил?

— Немного, шеф. Совсем немного. Я просто должен был тебе помогать.

— Помогать или притормаживать?

— Босс, — невольно засмеялся тот, — я делал что мог…

Эрван тоже не сдержал улыбки. Такое ощущение, что в этом сиюсекундном мире каждым мгновением следует наслаждаться во всей его полноте и насыщенности. И наоборот: жизнь здесь была невесома до изумления, как монета, обесценивающаяся с каждой секундой.

— Зачем тебе туда? — опять завел Сальво с тревожным видом.

— Я должен кое с кем встретиться.

— С кем?

По-прежнему скорчившись между сумками и канистрами с горючим, Эрван достал бинокль и вгляделся в противоположный берег: никакого движения. Он различил только сожженные укрепления, вырванные деревья, в клочья исполосованные джунгли. Тутси с их снарядами тоже нанесли немалый ущерб. Под дымящимися руинами он угадывал другую часть Лонтано — бывшие поселения шахтеров, бидонвили, которые, очевидно, лучше сопротивлялись времени и джунглям.

— С Фаустином Муниазерой, — ответил он наконец, опуская бинокль.

— Мефисто? Ты чё удумал? Он шеф Интерахамве!

Небо очистилось, и этот огромный лазурный проем внезапно подействовал на него успокаивающе. Он понял, что согревало ему сердце: читаное-перечитаное досье о происхождении отца. Ужасы детства давали Грегуару то последнее, что Эрван готов был ему предоставить: смягчающие обстоятельства.

67

После разговора с сыном на Морвана напало отупение. Гроза еще не промыла небо, и тучи нагнетали воздух, доводя его температуру до адского уровня. По расчетам Кросса, скоро они будут в Лонтано.

Сказать, что Грегуар узнавал знакомые места, означало бы соврать: на протяжении десятилетий смена времен года покрыла все однообразной растительностью. Справедливый оборот событий: эти джунгли всегда были здесь, до и после краткой иллюзии покорения, которой поддались белые. Некоторым образом чернокожие с их войнами, грабежами и жестокостью были частью непреложного хода природы: ничто не должно было произрастать здесь, кроме этого буйного леса, этой нежной зелени, питающей саму себя.

Шампено… Он шептал это название, по-настоящему не вникая в подробности. Сами слоги вызывали лишь ощущение невнятной сумятицы, сотканной из того зверства, с которым ему пришлось сосуществовать и договариваться (когда успешно, когда не очень) на протяжении всей своей жизни. Но тот факт, что один из его детей смог поднять этот камень и обнаружить те гнусности, которые под ним копошились, причинял боль. Придется ли убить и его тоже? Похоже, он достиг своей предельной точки: всю жизнь он уничтожал все, что могло разбудить прошлое. Теперь и его собственный сын полез туда же, и это означало конец его безумному, душераздирающему стремлению отречься от своих корней.

Пирога по-прежнему плыла вниз по реке. Целая ночь с мотором под задницей — у него уже штаны вибрировали.

«Иридиум» зазвонил в кармане. Эрван? Лоик.

— Ты уже в самолете? — спросил он, сосредоточиваясь на ситуации во Флоренции.

— Нет.

— Я же сказал тебе…

— У меня новости.

От младшенького Морван тоже ничего хорошего не ждал. Если Эрван рыл слишком глубоко, то Лоик рыл наперекосяк.

— Второй парень с последней встречи Джованни, — продолжил сынок. — Сообщник Баладжино.

Морван несколько секунд пытался снова представить себе эту невероятную картину: жестянщик на тайном сборище в подлеске с двумя мафиози и громилами, причем договаривается о торговле оружием в Конго. И ради такого…

— Ну и что? — проворчал он.

Лоик пустился в запутанные объяснения, где фигурировали метрдотель, машина-выручалка и…

— Короче.

— Рано утром в понедельник, 12 ноября, «Вилла Сан-Марко» одолжила свой «фиат». Мы проверили: как раз этот номер и заметил метрдотель в подлеске.

В конце концов, плевать Морвану на эту историю с торговлей оружием. Все то же жулье, все та же жалкая погоня за баблом…

— За кем числится? — все-таки спросил он.

— Некий Дани Понтуазо. Довольно странно, он дал свой нью-йоркский адрес, а консьерж утверждает, что по-английски он говорил с сильным французским акцентом или чем-то в этом роде.

Внезапно Морван перестал замечать и лодочный мотор, и светящиеся чешуйки реки. Его будто ослепила черная молния.

— Ты говоришь, что Понтуазо замешан в поставке в Катангу?

— Ты его знаешь?

В сущности, ничего удивительного: именно канадец имел полную возможность снабжать полевых командиров в Северной Катанге. Он был уже на месте, вооружен до зубов и просто разворовал несколько складов. В африканском вонючем бардаке не так уж и сложно…

— Кто это? — орал Лоик в трубку.

Помехи вкупе с шумом мотора делали его голос неразличимым — а может, Грегуар больше не хотел ничего слышать. Баладжино, Понтуазо… Монтефиори пошутил бы: «С такими друзьями и враги не нужны…»

— Поднажми! — приказал он рулевому.

Эрван обратился за помощью к последнему человеку на планете, желающему ему помочь. Или Понтуазо оставит его подыхать под бомбами, или явится лично, чтобы самому доделать работу. По сути, Эрван вел свое расследование в самом сердце его трафика, расспрашивая его главных клиентов: Духа Мертвых и Мефисто.

Хорошенько все взвесив, офицер MONUSCO выберет самое надежное решение. С этим французом, который повсюду сует свой нос, следует исключить малейший риск. Понтуазо явится на вертолете и прикончит того, кто может отправить его прямиком под трибунал. И этот недоумок Эрван связался с ним по «Иридиуму», который сам дает пеленг…

Пока в трубке продолжал истерить Лоик, Морван быстро переоценил все факты, в ярости на себя за то, что не додумался раньше. Понтуазо и есть убийца с циркулярной пилой. Наверняка у него были свои делишки с Нсеко (покойник ни одной махинации мимо носа не пропускал). Что-то пошло не так, и квебекец убрал его способом, который заставил всех поверить в сведение счетов между черными. Распри разрослись на уровень выше, дошли до самого Монтефиори, и Понтуазо продолжил в том же духе, только на этот раз ему ассистировал Баладжино himself[79]. Если заглянуть на шаг дальше, Мумбанза, преемник Нсеко, тоже должен быть в деле, как и его заместитель-тутси Бизинжи. Тем, что он еще жив, Грегуар обязан исключительно собственной недальновидности и ограниченности. Пока у него, как у страуса, голова будет засунута только в свои шахты, его жизнь вне опасности…

— Теперь я собираюсь добраться до этого типа и…

— Лоик, главное — в темпе садись в самолет и возвращайся в Париж.

— Ты меня достал своими приказами. Я вышел из возраста, когда меня надо водить за ручку.

— Ты просто не представляешь, куда ты сунулся.

— Кто такой Дани Понтуазо?

Морван вздохнул:

— Начальник штаба MONUSCO, в чьи обязанности входит поддержание мира в Верхней Катанге. Можно сказать, в нем развит дух противоречия.

— Это он продает оружие?

— Брось. Бери детей и жену…

— Бывшую жену.

— Убирайтесь оттуда и не возвращайтесь! Если Баладжино узнает, что ты под него копаешь, у тебя будут неприятности. Серьезно, большие неприятности.

Треск превратился в визг. Не лучший момент, чтобы читать нотации сыну, но Лоик должен был уловить смысл. И в доказательство — его ответ, прямиком мимо цели.

— Твоя проблема, папа, в том, что ты промахнулся во времени. Век Il Padrino[80] давно прошел. Существуют законы, полицейские, госструктуры. Кстати, семейство Монтефиори — неприкасаемые.

— Спроси у Джованни, что он об этом думает.

— Я собираюсь…

— Возвращайся в Париж и отправь семью в безопасное место. Если тебе приспичило поиграть в поборника справедливости и борца с мафией, можешь вернуться потом на арену, но один.

Аргумент вроде бы попал в точку, но голос Лоика затерялся в новой волне помех. Оставалось только молиться, чтобы сынок как можно быстрее сел в самолет, с детьми под мышкой.

Морван отсоединился и бросил рулевому:

— Я ж велел прибавить скорость!

Эрван: нет связи. Новая попытка: ничего. Что за дерьмо… В таком темпе он доберется до Лонтано меньше чем за сорок минут. Вовремя, чтобы предотвратить худшее?

— Африка, — пробормотал он, — милая Африка…

68

Она приходила сюда, когда была маленькой, — повидаться с отцом. Когда подросла — заходила за братом. Пресловутый дом 36 на набережной Орфевр… Было бы от чего в обморок падать. Тесные коридоры, кабинеты, больше похожие на стенные шкафы, пучки кабелей, прикрепленные к потолку. Если забыть о легендарных копах и громких делах, останется обычная офисная лавочка.

Она направилась в бригаду уголовного розыска — лестница «А», третий и четвертый этажи — и стала искать кабинет Одри, которая велела ей явиться к полудню. Гаэль пришла пешком из своего Восьмого округа, вынудив обоих молодчиков следовать за ней — но на приличной дистанции. Они могли бы подбросить ее на машине, но ей хотелось, чтобы выветрились все страхи предыдущей ночи.

Отыскать берлогу Одри было невозможно. Наконец кто-то направил Гаэль в общую комнату группы, где Одри ее и поджидала. Краткое приветствие, никаких улыбок. Сидевшая против света Венявски была окутана неясным ореолом цвета камня и дождя.

Гаэль устроилась напротив, отказалась от предложенного кофе и стала ждать продолжения. Одри собирала данные о различных техниках бальзамирования, препаратах, используемых танатопрактиками, и фирмах, специализирующихся в данной области. По всей видимости, теперь она полностью сосредоточилась на этом расследовании.

Но почему она до сих пор не арестовала Каца?

— Как правило, — продолжила мисс коп, — сначала через сонную артерию впрыскивают биоцидные препараты, вроде формалина, смешанные с бальзамирующими жидкостями. Это не так уж сложно и…

— Да что с тобой? — прервала ее Гаэль. — Как только у нас появляется улика или доказательство, ты сразу в сторону. За два дня мы накопали кучу всего подозрительного на Эрика Каца, а ты даже не удосужилась начать настоящее расследование.

Одри встала, открыла окно и скрутила себе сигаретку.

— Сколько раз тебе повторять? Чтобы официально открыть дело, нужно, чтобы оно было принято к производству прокуратурой, а до этого должна быть жалоба или подтвержденное преступление. На данный момент у меня ничего такого нет.

— Ты можешь вписать эту историю в другое дело. Сколько себя помню, и отец, и брат так делали.

— Ты забываешь главное. Когда Эрван отбыл в Африку, мы, члены его группы, были распределены по другим командам. Тут никак не смухлюешь.

— Если уж ты ищешь какое-нибудь преступление, в котором замешан Кац, — возразила Гаэль не слишком искренне, — чего ты уперлась в эту историю с бальзамированием? Она-то здесь ни при чем.

— Ты ошибаешься. Прежде всего я хочу узнать, кто в принципе мог выполнить подобную работу. Я и на кладбище звонила, но это конфиденциальная информация. Так что пока у меня ничего нет.

— Вечно все та же песня.

Одри сделала вид, что не услышала. Она закурила и выдохнула струйку дыма в сторону Сены.

— Есть другая возможная версия. Знающий любитель. В таком случае он сам приобрел препараты. Я связалась с поставщиками такого рода товара и попросила их просмотреть книги заказов начиная с даты несчастного случая в Греции. В основном они продают только профессионалам.

Двое детей, почерневших и иссохших под своими повязками, всплыли у нее в памяти. Они с Одри обнажили только верхнюю часть маленьких лиц, дальше пойти не смогли.

— И что?

— Я нашла единственного частника, некоего Томаса Санцио. Он закупил формалин, жидкости и другие биоциды в сентябре 2006-го, распределив покупки по нескольким конторам, чтобы объем не бросался в глаза.

— Кац?

— Во всяком случае, в актах гражданского состояния никакого Санцио нет. Ребята, с которыми я разговаривала, ни в какой контакт с ним не вступали — только телефонные звонки и банковские переводы.

— А банковский счет?

— Жду его банковские данные, но без оптимизма.

— Адрес поставки?

— Кладбище в Лила.

Еще одно воспоминание заставило ее вздрогнуть: они проверили заодно и урны, прежде чем покинуть склеп, и обнаружили органические останки, совершенно неузнаваемые, — только специалист мог бы определить, которые из них принадлежат малышам.

Она решила добавить оборотов:

— Хватит терять время, давай зададим вопрос самому Кацу.

— Говорю ж тебе, чтобы его вызвать, я…

— Я имела в виду себя. Допрос за уютным ужином.

— Ты ему позвонишь?

— А зачем? Он мне оставил сообщение этой ночью: желает видеть меня сегодня вечером.

69

Перебраться через реку оказалось сложнее, чем они предполагали. Сальво описал несколько кругов, чтобы избежать стремнин, и явно как рулевой оставлял желать лучшего. Не говоря уж о том, что душу он в это дело не вкладывал: не спешил он на тот берег к хуту, наш Сальво…

В конце концов они причалили к обрывистому склону, подмытому рекой. На берегу трупы. Руки и ноги переплетались с корнями-стропилами и пальмами-стояками, обезглавленные тела плавали в причудливых позах. Была тут и разная техника, слишком тяжелая, чтобы ее можно было утащить, — полузатопленные пушки, увязшие в иле снаряды, непонятные куски металла.

— Что будем дальше делать? — встревожился Сальво.

— Высаживаемся. Бери свой чемодан.

Сальво спрыгнул в жижу, скорчив гримасу, и пришвартовал пирогу, старательно увертываясь от тел. Тошнотворный запах отдавал и свежестью зелени, и тлением человеческих останков.

Они вскарабкались по латеритовой стене и выбрались на тропу, идущую вдоль реки.

— По-твоему, где Фаустин? — спросил Эрван, заряжая автомат.

— После каждой атаки фардовцы возвращаются на свою тыловую базу. А вот Интерахамве остаются в бывших шахтерских поселках. Сейчас наверняка обирают мертвых из регулярной армии.

— Они ж вроде союзники?

Сальво не смог удержаться от смеха. Здесь союзнические связи длятся не дольше одного боя, и с какой стати отказываться от «калаша» или пары сапог.

— Вперед! — мрачно бросил Эрван.

Пробравшись сквозь высокую траву, они обнаружили большую поляну. Все было черным: деревья, кусты, трупы, латерит. Воронки отмечали места разрывов. Пальмы лишились ветвей. Ни одной живой души. Только покойники, одни в форме, другие в пестрых тряпках. На глаз около сотни. Над ними легионы мух образовали темные тучи, но почетное место отводилось стервятникам, которые уже пировали, начав с глаз и гениталий.

Чуть подальше они столкнулись с живыми — или почти. Зомби с неверной походкой, толкающие тележки, куда складывали подобранное оружие, патроны, сапоги и форму. Они крали и талисманы с шей мертвецов — хотя те, по всей видимости, не шибко помогли своим владельцам.

Никто не обратил на них ни малейшего внимания. Наконец они добрались до деревни. Жестяные крыши различались оттенками ржавчины и лишайника. Стены, сложенные из досок, камня и кирпича, держались, как казалось, только чудом. Они явно приблизились к центру бурной деятельности. Из строений неслись вопли, мужчины с голыми торсами или в драных хирургических халатах выскакивали наружу, чтобы выплеснуть тазы, наполненные кровью, женщины в капюшонах, напоминавшие колдуний с того берега, несли инструменты — пилу, топор, мачете, — наводившие на мысль о грубой хирургии, имевшей только одного врага — гангрену.

Ни тени военной формы. Только хуту, похожие на мексиканских бандитов — увешанные патронташами, босые, — которые перевязывали свои раны, курили или выпивали, с пустыми глазами. Их усталость выходила за пределы простой нехватки сна или физического истощения — это было нечто вроде психического кровотечения, которое ничто не могло остановить. И однако, что-то блестело в глубине их глаз, заставляя опасаться неожиданного взрыва.

— Спроси их, где Фаустино, — приказал Эрван.

— Босс…

— Делай!

— Они ж глухие, босс. Из-за бомб.

Эрвану вдруг захотелось расхохотаться.

— А ты говори громче, — выдавил он, стараясь не сбиться с тона.

Сальво окликнул одну из групп. Те в ответ принялись горланить на суахили или каком-то другом диалекте. Эрван, не спуская пальца с гашетки, повторял про себя, как мантру, принятое решение: рискнуть шкурой в последний — и, возможно, решающий — раз ради последних фрагментов истины. Звезда давным-давно мертва, но ее свет, он надеялся, долетит до него.

— Говорят, он тама, — перевел Желтая Майка. — Говорят, вчера было много потерь. Мефисто, он ррразъярррен. Плохая мысль идти к…

Мальчишка лет двенадцати, в берете и с «калашом», подошел поближе. Глаза полуприкрыты, лицо изможденное, вид совершенно обдолбанный.

— Парень, — пояснил Сальво, — может нас проводить туда.

— Пошли.

Шахтерский поселок не был так поглощен растительностью, как город напротив, — по всей видимости, здесь жизнь не замирала. Тесные улочки, наспех построенные халупы, мусор на порогах — все напоминало бидонвиль в любом уголке мира.

На Эрвана накатило ощущение нереальности: опереточные воины, увешанные фетишами и амулетами, которые сидели на крылечке подобно бездельничающим торговцам, грязь под ногами, усеянная гильзами и отбросами, запах трупов, смешанный с ароматами природы, молчание выживших, которые больше не слышали ни щебета птиц, ни криков обезьян на верхушках деревьев…

После долгих минут блуждания в лабиринте — по доброй воле в пасть волка — они выбрались на площадь, окруженную лачугами с выцветшими деревянными вывесками.

— Это еще что?

Группа солдат раздвинулась, освобождая обзор тому, кто задал вопрос, — очевидно, Фаустину Муниазере. Мужчина стоял перед доской, положенной на козлы, — его полевой штаб, — с наваленной грудой карт и пивных бутылок.

Вид Мефисто соответствовал его роду занятий: приземистый, в майке и брезентовых штанах, увешанный золотыми побрякушками и амулетами из кости или раковин. Налитые кровью глаза, вся физиономия в шрамах. Точный возраст определить трудно, как минимум лет пятьдесят, что здесь походило на бессмертие. Большинству из его окружения не было и двадцати.

Мефисто был прямой противоположностью Духу Мертвых. Тутси — высокий и тонкий, этот — коренастый и раздавшийся в ширину. У лидера Фронта освобождения профиль был острый, как лезвие дротика, а голова Фаустина круглая, словно из искореженной жести. Первый казался выросшим на равнине, второй — пробившимся из дыры. Оба воплощали собой худшие клише своей этнической группы.

Эрван продолжал двигаться вперед сквозь молчание и враждебность. До Фаустина оставалось всего несколько метров. Никто не подумал разоружить его: он держал дуло своего автомата опущенным, чтобы обозначить свои мирные намерения.

— Чё ему нать, этому мзунгу?

Плохой французский, акцент, глотающий слоги. И в этом плане тоже ничего общего с вождем тутси.

— Я пришел задать тебе несколько вопросов.

Фаустин восхищенно присвистнул. Его глаза были такими красными, что казалось, плавали в соке ростбифа.

— Журналист, чё ль?

— Нет, коп. Из Парижа.

— Шуткуешь, а?

Его рокочущий голос наезжал, как бетономешалка.

— Я пришел с того берега, — продолжил Эрван не дрогнув. — Я рисковал шкурой, чтобы добраться досюда. А теперь мне нужны ответы.

— Про чего?

— Про «Лучезарный Город» и смерть Катрин Фонтана.

Он ожидал взрыва хохота, но черный дьявол озадаченно сдвинул брови. В его вампирских глазах зажегся огонек.

— Ты сын Морвана?

Даже в сердце хаоса его сходство с отцом служило лучшим залогом доверия.

— Старший сын. Я родился в Лонтано.

Мефисто так и не согнал глумливую улыбку с губ. У полкового командира имелось два несомненных козыря: он быстро соображал и умел приспосабливаться.

— Чё ради мне тебе отвечать?

Эрван указал на Сальво и его чемодан:

— Ради бабок Духа Мертвых. Мы их тебе принесли.

— Тутси уже в другом мире.

— Скажем, это его наследство.

Фаустин хохотнул, и его смешок подхватили крикливые обезьяны наверху.

— Ну, бррратец, ты и впррррямь…

Он внезапно замолк: гудение вертолета в небе.

— Понтуазо… — пробормотал Эрван.

Он почти забыл о своем призыве на помощь. Но аппарат не был похож на спасательный. Оборудованный пулеметами и пусковыми установками, он, скорее, предлагал иную формулу: сто процентов разрушения, ноль процентов выживания. «Апаш», вооруженный по самую маковку.

— Белый nkilé! — взвизгнул Мефисто, поднимая глаза.

Он направил свой автомат на Эрвана, который успел только отпрыгнуть и укрыться за Сальво. Первая пуля попала баньямуленге в грудь. Люди Фаустина последовали примеру командира и принялись палить из «калашей» очередями, от бедра. От Сальво и его чемодана полетели ошметки. Эрван просунул свой ствол под мышку Желтой Майке и спустил курок не целясь. В тот же момент вертолет принялся поливать огнем всю поляну, превратив ее в грязевой гейзер.

И как если бы не хватало последнего штриха, чемодан Сальво открылся, выбросив в воняющий порохом воздух тысячи банкнот. Внезапно плюнув на летящие из «апаша» пули, хуту бросились на землю, подбирая полные пригоршни денег.

Эрван отступил и позволил Сальво упасть, не веря глазам своим при виде открывшейся картины: солдаты, ползающие по долларам, грязи и собственной крови, и Фаустин Муниазера, со всех ног улепетывающий в лабиринт шахтерского поселка.

70

Эрван кинулся следом в путаницу хижин и разномастных сараев. Вокруг — ни солдат, ни местных жителей, ни даже раненых. Только улочки, узкие, как канализационные трубы, заваленные покрышками, пластиковыми пакетами, мусором, гильзами… Мефисто несся по ним, как крыса по родной помойке; вместе они были хорошей парочкой — «Takes Two to Tango»[81], как поется в песне. Эрван по-прежнему сжимал в руке автомат и чувствовал, как рюкзак бьет по спине в ритме бега. Успокаивающее прикосновение: «Иридиум», паспорт, папка…

— Фаустин! — заорал он, но шум вертолета заглушал все звуки.

Уверенный, что Понтуазо явился, чтобы вывезти его, он боялся только одного: как бы канадец не угробил по запарке и командира хуту.

— ФАУСТИН!

Пулеметные очереди присоединились к гулу лопастей. Глава MONUSCO решительно был настроен заполучить шкуру Мефисто. После гибели Духа Мертвых это был лучший способ переместить конфликт в иные миры.

— Фауст…

Новые очереди засвистели между стен. Эрван бросился внутрь лачуги. Он должен заставить Мефисто понять, что именно он, Эрван, является его единственным шансом выжить. Если африканец позволит себя догнать, он спасен: Понтуазо не рискнет ранить человека, за которым прилетел.

Француз высунулся из укрытия и попал под новый град пуль. Интересно, где канонир учился стрелять? Ни следа Фаустина. Эрван и трех шагов не сделал, как еще один залп разнес все вокруг. Он бросился на землю и оглянулся: между строениями перебегали тени. Срань Господня. Верные сподвижники Его Милости открыли на него охоту.

Эрван выпустил очередь, вскочил на ноги, перебежал на другую улочку. По-прежнему никакого Фаустина. Инстинктивно он свернул направо, обогнув развалюху, которая рухнула прямо перед ним. Переступая через обломки, прибавил шагу, все еще надеясь обнаружить дьявола в майке. Новый град с неба. Или парни из MONUSCO должны обзавестись очками, или как раз в него они и целились…

Он припустил еще быстрее. Стрельба со всех сторон, квартал горит, пороховая вонь… Ощущение дежавю, но с маленьким нюансом: добавилось чувство, что он влип в ловушку. Он откатился в сторону, спрятался под жестяной крышей. Пули следовали за ним, пробивая его укрытие, меся землю, как тесто…

На этот раз сомнений не оставалось: мишенью был он. Почему? Он попытался выйти. Горячий прием на пороге. Отступил, сжимая автомат, и застыл в растерянности: его блиндаж долго не продержится. Он должен выбраться, должен…

Взрыв положил конец разногласиям. Эрван пробил собой оштукатуренную стену. В туче пыли он поднялся, оглушенный. Он не мог бы сказать, откуда стреляли — с неба или сзади, — но всем не терпелось заполучить его шкуру. Новый проход. Скорее, лаз, ведущий через покрышки, навесы и ветви. Несколько секунд в относительной безопасности. Счастье не приходит в одиночку: Мефисто в поле видимости, метрах в пятидесяти.

— Фаустин! — завопил он, получив пару выстрелов в ответ. — Погоди!

Он снова сделал рывок, лавируя между лачугами; пули сверху, выстрелы снизу, взрывы повсюду. Мефисто исчез. В захламленных лазах хуту перекликались на суахили — Эрван не понимал ни слова, но «Убейте белого!» наверняка было близко к дословному переводу. А сверху тень лопастей следовала за ними, как огромный колокол.

— Фаустин! — вслепую закричал он. — Мне нужно с тобой поговорить!

Абсурд: что у него осталось на обмен? Какую защиту могла предложить истинная мишень всей этой разборки? Он не мог уяснить себе, почему из потерпевшего, которого надо спасти, превратился в человека, которого надо прикончить.

Мефисто снова мелькнул — с залитой пóтом спиной — где-то справа. Эрван свернул, налетел на кучу досок, споткнулся и оказался нос к носу с кучкой хуту. У одного из них был гранатомет, у двух других — «калаши», у четвертого снайперская винтовка. Все это оружие, направленное на него, производило поистине комический эффект — как картинка в комиксе, — но Эрван упал на колени, побежденный.

Уткнув лицо в ладони, он услышал собственный всхлип, когда оглушительный рев смел все. Он поднял глаза и увидел вертолет, заходивший на новый круг, с нацеленными пулеметами, пилотом и стрелком на изготовку. Он даже заметил морду блондинистой обезьяны Понтуазо за бронированными стеклами кабины.

Раздались два одновременных взрыва, один на земле, другой в воздухе. И сами взрывы разделились на два такта: белый шар дыма и алый выплеск. Испепеляющая волна от столкновения в очередной раз отбросила Эрвана назад. Когда он поднял голову, врата ада уже распахнулись. Хуту с гранатометом шатался на краю извергающегося кратера, а чуть дальше медленно падал вертолет.

Два залпа столкнулись: гранатометчик попал в «апаш», когда тот уже выпустил снаряд. Эрван пополз, стараясь убраться подальше от пекла, в страхе, что сейчас рванут заряды на борту вертолета. Опрысканное горючим, поселение занялось пламенем. Его маленькие серые клеточки зациклились на одном слове: река. Добраться до нее, пока огненный прилив не унес его. Одна улица, шире остальных, потом другая. Облепленный грязью, прикрывая рот воротом рубашки, он чувствовал себя големом, пражским исполином, глиняной статуей, порожденной человеческой магией.

Он попытался прибавить шагу, когда метрах в ста появилась спина Мефисто. Последнее усилие. Не чтобы догнать его, нет, просто чтобы бежать вслед: уж хуту знал, в какой стороне Луалаба. Несколько секунд — а может, долгие века — они тащились друг за другом, и Фаустин даже ни разу не оглянулся.

Вдруг, повинуясь инстинкту, хуту развернулся на сто восемьдесят градусов. Эрван застыл на месте. Позади негра открывалась река — мирная и илистая, безразличная к пожару.

Мефисто уже напряг руку, нажимая на спусковой крючок. В ответ — только сухой щелчок.

А магазин-то пуст, козлина.

Рефлекторно хуту потянулся к поясу, но Эрван направил на него дуло:

— Брось, Фаустин.

Тот безропотно выпустил оружие и поднял руки, как ребенок поднимает большой палец, чтобы остановить игру.

— Правду, — выдохнул Эрван. — А потом можешь возвращаться на свою войну.

— Какую правду?

Хуту едва переводил дух, но его побагровевшее лицо, покрытое кровью и пеплом, криком кричало, что он может еще вытерпеть и не такое. Привык с рождения.

— Ночь 30 апреля… — выговорил Эрван свистящим голосом. — «Лучезарный Город»…

Вокруг них смыкалось смертельное кольцо. Из потрескивающих хижин несся вой — раненые горели заживо. Даже на реке множились маслянистые пятна вокруг пирог и вспыхивали, заставляя корни и борта хрустеть, как кости.

— Ты точно сын своего отца… — пропыхтел африканец. — Ты…

Пуля пробила ему сонную артерию, вызвав два одновременных выплеска по обе стороны шеи. Он упал лицом в землю, сжимая руками горло. Гроза разорвала небо. Тучи выплюнули мелкий дождь, который вскоре заколыхался под ветром, как жемчужный занавес. В полном шоке, Эрван не мог шевельнуться.

Шум мотора. Возникшая прямо из пламени лодка. На борту Морван в пуленепробиваемом жилете со снайперской винтовкой в руке.

— Если у тебя есть вопросы, — заорал он сыну, — так задай их мне!

71

Гаэль не представляла, что это будет за свидание.

Она задумала интимную встречу с Кацем, с глазу на глаз, но Одри потребовала, чтобы они с коллегами прикрывали фланги. Венявски опасалась, как бы Кац не заметил обыска в своем кабинете и не заподозрил, что Гаэль к этому причастна. Расстановка сил включала и двух верных телохранителей. Она готовилась к любовному свиданию, а попадала в облаву, организованную в лучших традициях спецназа.

Площадь перед Национальным центром Жоржа Помпиду, просторная и наклонная, позволяла вести наблюдение, не выставляясь напоказ, даже в толпе. Гаэль взяла с Одри обещание не вмешиваться — она и сама сумеет разговорить Эрика Каца. Она собиралась предложить ему тихий ресторанчик в тупике, перпендикулярном улице Ренар, прямо за музеем.

Стоя на углу улицы Сен-Мартен и облокотившись о парапет, она дрожала, но не испытывала ни малейших колебаний. Вот только микрофон, прикрепленный к груди, немного стеснял. Во-первых, потому, что ей пришлось одеться как монашке — белая рубашка со стоячим воротничком, черный пуловер, — а еще потому, что ее будут подслушивать, когда она пустит в ход свое очарование.

Новая сигарета. Она начала беспокоиться, придет ли психиатр. Вдруг он заметил комитет по встрече? Люди Одри вместе с ее неразлучной парочкой казались ей заметными, как республиканские гвардейцы. Вдобавок отдел полиции находился чуть дальше, в кирпичном здании бывших городских бань.

По-прежнему никакого Каца. Она принялась разглядывать пестрый фасад музея. Ей ужасно нравилось это здание, похожее на свихнувшийся завод, с изломанными печными трубами, которые росли прямо из земли, и андреевскими крестами, намалеванными, как на игрушке.

Вдруг она заметила его. Руки в карманах, под огромной афишей выставки Сальвадора Дали, Кац стоял перед центральным входом.

Она бросила окурок и направилась к нему. Те же своеобразные шмотки, и старомодные, и стильные, и та же только ему присущая манера их носить. Слишком затянутый пояс плаща делал его талию осиной и в то же время придавал ему вид гестаповца. Как мог он надеяться соблазнить такую красотку, как она? Да и хотел ли он действительно ее соблазнить?

Когда до него оставалось всего несколько метров, она вновь представила, как он роется в ее сумочке или идет решительным шагом по кладбищу. Щелчок — и она вспомнила о мумиях в склепе, загадочном Томасе Санцио, покупавшем ингредиенты для бальзамирования, о неясной личности самого психиатра. Она помахала ему, подумав: Кто ты, сукин сын?

— Добрый вечер. — (Ни поцелуя, ни рукопожатия.) — Очень мило, что вы пришли.

— Очень мило, что вы меня пригласили.

— Вы сами предложили это место: хотите сходить на выставку? Она закрывается только через час.

— Я уже была, спасибо. Можем немного прогуляться. Потом поужинаем.

— Как пожелаете, — уступил он и развел руками, не вынимая их из карманов, что придало полноты его фигуре.

Гаэль в очередной раз испытала странное чувство оттого, что видела его вот так, во плоти и в верхней одежде, — его, кто более года оставался только голосом и половинкой туловища. Перемена не пошла ему на пользу: он казался неприспособленным к современной жизни, неуместным в парижской суете.

Чтобы скрыть замешательство, она снова закурила, и они направились к фонтану Стравинского. Кац оглядывался по сторонам. Она как-то себя выдала? Он почуял ловушку?

— Вы связались с моим коллегой? — спросил он неуверенным голосом.

— Вас это больше не касается, господин психиатр.

— Вы правы.

— Я ему еще не звонила. Я должна привыкнуть к мысли о смене уха.

— Но… как вы себя чувствуете?

— Думаю, несколько недель еще продержусь.

— Отлично.

Тон противоречил его утверждению. Куда подевалась его собственная паранойя? Она была убеждена, что психиатры, как и дилеры, любили держать своих клиентов на крючке.

— Как поживает ваша семья? — ломанулась она очертя голову.

— Моя семья? — удивленно повторил он. — Э-э… очень хорошо.

Механические скульптуры фонтана выделялись в темноте своей яркой расцветкой и лоснящимися рельефами. К сожалению, бассейн был пуст, и автоматы стояли на сухом дне.

— Я не помню, — настойчиво продолжала Гаэль, — ваша жена работает?

— Да… То есть нет… — пробормотал он, избегая ее взгляда. — Она по образованию психолог. Время от времени она принимает участие в семинарах.

— Сколько времени вы женаты?

— Я уже давно бросил подсчитывать. Лет двадцать, думаю…

Она чуть было не бросила: «Зачем врешь, сволочь ты этакая?», но довольствовалась тем, что спросила — насмешливо, с долей провокации:

— И она позволяет вам отправляться вечером на свидание с молодой женщиной?

— Я вам уже говорил, у нас не те отношения.

— А какие у вас отношения?

Кац взмахнул руками, будто защищаясь, — его бесполое лицо, выделяясь на фоне модернистских скульптур и готических окон церкви Святого Медерика, представляло собой поистине странное зрелище.

— Прошу вас, — запротестовал он, смеясь, — я не думал, что попаду на допрос!

Вместо того чтобы сменить тон на более мягкий, Гаэль выпустила новый залп:

— Вы помните, с чего начались наши сеансы?

— Э-э… думаю, с того, что вы со мной связались.

— Я не помню.

— Правда? Возможно, это проявление некоторой заторможенности…

— Пожалуйста, не сейчас…

Он опять засмеялся, все более раздраженный, и ускорил шаг.

— Может, мы встретились на какой-то вечеринке, — не отступала она, — когда я была под кайфом или пьяна, а?

— Не думаю, что мы бываем на одних и тех же вечеринках.

— А на каких вечеринках бываете вы?

Гаэль задала вопрос настолько агрессивно, что Кац резко остановился:

— Вы уверены, что хотите видеть меня сегодня вечером?

— Простите, — ответила она спокойнее.

Новая сигарета. Дым, который она выдохнула, внезапно показался ей очень белым. Ослабь давление.

Она сменила курс и заговорила тоном, который считала непринужденным:

— Вы следили за делом Человека-гвоздя?

— Почему вы спрашиваете? — еще больше напрягся он.

— Вы же знаете, до какой степени я была замешана в ту историю.

— Ну и что?

— Мне бы хотелось узнать ваше мнение как психиатра об убийце.

— Прежде всего, о каком Человеке-гвозде вы говорите? О том, что из семидесятых? Или о том, который терроризировал Париж два месяца назад?

По крайней мере, он не изображал полное неведение. Внезапно Гаэль все стало ясно. Кац заинтересовался ею именно из-за ее близости к обоим делам. В конце концов, она была дочерью копа, который арестовал первого убийцу, и сестрой того, который вычислил второго. Но убила-то его я, повторяла она про себя, словно желая проникнуться уверенностью, что в случае необходимости сумеет за себя постоять.

Психиатр снова зашагал, но такой неверной походкой, что казалось, будто он хромает.

— Не знаю, что вам сказать. Я немало прочитал в прессе и…

— И?..

Он промолчал. Она перехватила его взгляд и на этот раз уверилась: он заметил Одри. Она тоже обернулась и едва не закричала: сыщицу с ее бомжовым видом только что остановили патрульные в форме. Сейчас она покажет свой значок и засветит всех окончательно.

— Вы ошиблись, — пролепетал Кац.

— Эрик, — взмолилась она, — я…

Он свернул к улице Ренар. Гаэль на мгновение заколебалась. Одри бросилась к ней, ее люди следом. В общей неразберихе полицейские в форме присоединились к ним.

Не раздумывая, Гаэль двинулась за психиатром. В это мгновение он оглянулся и побежал. Гаэль тоже.

Добравшись до улицы Ренар, Кац замешкался — прохожие с любопытством наблюдали за долговязой фигурой, казалось бегущей от собственной тени, — потом метнулся через улицу прямо посреди движения, прибавив скорость. Машины тормозили, клаксоны надрывались, скутер едва на него не наехал.

Мгновение спустя он был на противоположном тротуаре и рысцой побежал в сторону улицы Риволи. Гаэль, которая тоже приостановилась, пропуская машины, рванула вперед (к счастью, она надела туфли без каблука), вызвав новый шквал гудков. Она оказалась перед бассейном Святого Медерика, потом проскочила вдоль перил спуска, ведущего к подземной части Центрального рынка, а полицейская машина с врубленной до отказа сиреной двигалась ей навстречу.

Полицейский фургон окончательно вогнал Каца в панику. Он развернулся и кинулся в туннель, откуда на полной скорости выезжали машины. В момент, когда Гаэль в свою очередь огибала перила, визг тормозов — или человеческий крик? — вылетел из бетонной глотки.

Она поняла, что все кончено.

Она встала перед фургоном, который собирался спуститься в туннель против движения, заставив того притормозить, потом сама побежала вниз. В подземной части все машины остановились. Облако дыма и запаха жженой резины висело между сальных стен. Асфальт, начиная от бампера внедорожника, был забрызган кровью. Каца отбросило на десять метров дальше, к ногам Гаэль, которая в спешке чуть было о него не споткнулась.

Она коротко вскрикнула, почти икнула. Фигура психиатра, по-прежнему затянутая в подпоясанный плащ, никогда еще не казалась такой хрупкой. Одна сторона его затылка была как-то странно деформирована, шейные позвонки явно сломаны.

Она опустилась на колени. Водители выходили из машин и подходили ближе, и она слышала, как позади приближаются полицейские, наверняка с оружием на изготовку. Секунды падали как тяжелые удары, сминавшие ее сердце, мысли, жизнь. Нарушая все принципы оказания первой помощи, она просунула руку под затылок психиатра — липкий от крови, до странного легкий — и приподняла его голову.

Кац попытался заговорить, но только выплюнул красноватую слизь. Гаэль вспомнила первые сеансы на улице Николо. Свою зарождающуюся любовь к загадочному врачу. Хитрости, чтобы его завлечь. Приступы тоски, вызванные его холодностью. Она горько плакала.

Полицейские, водители, Одри со своими сбирами теперь образовали круг, но никто не осмеливался подойти.

Кац продолжал что-то лепетать. Его рот превратился в темный провал с разбитыми зубами. Гаэль склонилась ниже и уловила только последние слова:

— Человек-гвоздь не умер…

72

Всю середину дня Эрван провалялся в прострации.

После апокалипсиса у хуту Морван взял его за шиворот, привычно сунул в пуленепробиваемый жилет, служивший заодно и спасательным, и закинул в пирогу. На борту находился бандитского вида чернокожий и колосс, вооруженный до зубов, — первые местные лица, на которых Эрван не прочел ни страха, ни безумия. Он скорчился на дне лодки и замкнулся в себе. Языки пламени лизали борта, река корчилась в тщетных конвульсиях, ливень бил барабанным грохотом, а он просто ждал, когда конец света поглотит их.

Рулевой рванул вперед, Морван остался на носу, готовый пустить еще несколько очередей по выжившим, желающим свести с ними счеты. И речи не может быть, чтобы взлететь из этого района, залитого огнем и кровью. По словам отца, следовало вернуться прямо на север, в загадочную зону рудников, где Чепик — пилот самолета, как понял Эрван, — согласился приземлиться.

Потом — никаких воспоминаний. Без сомнения, солнце появилось после полудня. Без сомнения, он спал. Он ничего не видел и ничего не слышал. Когда он снова открыл глаза, то заметил только одно: своего отца на носу с автоматом на изготовку, совершенно неподвижного. Белый воитель в черном мире — никогда еще Старик не казался ему таким настоящим, таким соответствующим обстановке.

В шесть вечера — светомаскировка. Темнота с ее странной мягкостью сразила их, как тайная болезнь. Эрван по-прежнему ждал, когда его сознание выползет из своего закутка. Пока что ему оставались только вспышки паники в мозгу и судороги во всем теле.

— Спать будем здесь, — объявил отец, пока лодка подходила к темному берегу. — Мы на полдороге.

— На полдороге куда? — с трудом выдавил он, словно натужно отхаркался пересохшим горлом.

— К посадочной полосе. Название не важно. Кстати, у той забытой дыры его и нет. Если все пойдет по плану, будем там завтра в полдень, и Чепик нас заберет. Кончен бал, мой мальчик.

Падре приказал своим людям разбить лагерь на берегу, рядом с лодкой. Он выдал сыну новую одежду и достал папку из его рюкзака. Быстро пролистал ее, потом бросил в реку, и она камнем пошла на дно.

У Эрвана даже не было сил воспротивиться. Он больше не был следователем, он стал нищим, вымаливающим правду, как подаяние. И отныне примет то, что ему согласятся дать.

— Пошли! — велел Морван.

Двое чернокожих разожгли костер под прикрытием листвы — вечерние ливни уже начались.

— Мы не останемся с ними?

— Пошли, я сказал!

С трудом разогнувшись, он двинулся за отцом: Старик взял с собой только то, что нужно, чтобы разбить вторую стоянку в лесу. VIP-квартал, очевидно. Они остановились на укромной лужайке. Морван отошел собрать сухих дров, а Эрван съежился у подножия мангрового дерева, инстинктивно приняв ту же позу, что и в предыдущую ночь. Вокруг сжимал свое кольцо все тот же неотступный дождь.

Имена и лица всплывали с необыкновенной четкостью. Мертвый Сальво в вихре долларов, Мефисто, убитый за правду, которой уже сорок лет, Понтуазо, пытающийся прикончить его по неизвестной причине и взрывающийся в полете, все безымянные раненые, сгоревшие в бидонвиле, облитые керосином. Великим победителем в этой битве стал сам Морван. Его прошлое отныне принадлежало только ему.

* * *

Эрван открыл глаза. Падре разжег костер и поставил в очаг кастрюлю без ручек. Теперь он вываливал туда томатный соус из консервной банки. Чистый сюрреализм.

— Что будем есть? — спросил Эрван без всякой иронии.

— Обезьяну. Но придется проварить ее минимум полчаса, чтобы мясо стало мягким.

Морван принялся резать лук. И снова Эрван испытал уверенность: джунгли стали для отца естественной средой обитания. Все ошибались на его счет, приписывая ему сложные честолюбивые устремления и хитроумные расчеты. Макиавелли с площади Бово[82], вот еще. Старик был диким зверем, хищником, который любил одиночество, просторы и сиюминутность животного существования. Выживать — да. Вспоминать — нет.

Главный кашевар задал единственный стóящий вопрос:

— Что ты на самом деле хочешь узнать?

От Эрвана остался только бесплотный голос в темноте, исходящий из-под капюшона:

— Кто убил Катрин Фонтана?

— Я.

Разочарование. Уже давно он догадался, что именно свирепая необузданность отца — та, что отравила жизнь ему, брату, сестре, а главное, матери, — стоила жизни медсестре. Но он предполагал нечто неизбежно более замысловатое.

Словно ощутив его сомнения, Морван продолжил:

— Я был орудием преступления, но задумали его Мэгги и де Пернек. Они использовали мое безумие, чтобы добиться своей цели. — Он подложил в костер еще веток, потом до смешного театральным жестом глянул на свои руки, отливающие алым в отсветах пламени. — Все равно: именно эти грязные лапы убийцы сделали всю работу…

Эрвану захотелось рассмеяться, но голосовые связки болели — слишком много кричал в шахтерском поселке, слишком много грязи в горле, слишком много дыма вдохнул.

— Де Пернек был молодым психиатром, которому нечего было делать в Лонтано, — продолжил Морван. — Я так и не узнал, с какой стати он очутился в этой дыре, но, по-моему, у него уже были проблемы в Бельгии. У него был очень своеобразный подход к профессии. Эффективный, но взамен он ждал оплаты — и не обязательно деньгами: властью, женщинами, кровью. Научные результаты тоже были его целью: мы все служили ему подопытными крысами. Он держал в руках Лонтано: признания жен, которые трахались направо и налево, мужчин, страдающих мегаломанией, угрызения совести или ненависть к черным, невротики всех сортов, психопаты, маньяки… Он собирал откровения каждого, прибегал к легкому шантажу, копил деньги и приобретал немалое влияние. Он контролировал и молодое поколение — особенно «Саламандр», которых снабжал психоделическими наркотиками: изготавливал их он сам в подвалах клиники Стенли и раздавал иногда бесплатно, разыгрывая доброго дядюшку-психиатра и принимая постельные услуги от тех признательных пациенток, которые были согласны их оказать. Но сладкое-то запретный плод. У этого козла встало на Мэгги, а у той в голове был только я…

— А ты как раз встретил Кати…

Морван не ответил, целиком уйдя в свои мысли, потом прочистил горло и продолжил:

— Об этом позже. Итак, ситуация складывалась следующая: Мэгги хотела меня, де Пернек хотел Мэгги, а я полностью зависел от психиатра. Ты представить себе не можешь, в каком я был тогда состоянии: страдал галлюцинациями, слышал голоса. Тот май 1968-го выбросил меня, как бешеную собаку. В Габоне я немного успокоился, но когда встретил Кати, приступы возобновились пуще прежнего. Я больше не осознавал, что делаю. Я бил ее, хотел изуродовать шрамами, душил. Я и любил ее, и ненавидел. Много раз в Порт-Жантиле Ди Греко приходилось вмешиваться, чтобы не допустить худшего.

Ди Греко: Эрван почти забыл старого призрака. А ведь он на свой лад тоже был жертвой этой истории.

— Человек-гвоздь обеспечил мне выход. Я собрал чемоданы и сбежал в Конго, чтобы обрести покой и уберечь женщину, которую любил. «Саламандры» принесли мне облегчение. Появилась Мэгги, потом де Пернек: его пилюли, его умение слушать… Даже расследование, которое никак не продвигалось, отвлекало меня от собственной болезни: убийца занимал все мои мысли, заставляя забыть о собственном безумии. До кануна нового, 1970 года.

— И возвращения Кати.

Морван кивнул — он только что бросил лук в кастрюлю.

— Убегая, я хотел ее оградить, защитить от моих приступов, а тут она снова явилась. Она все еще надеялась меня вылечить. И не знала, что сама была моей болезнью…

Сестра Хильдегарда уже произносила эту загадочную фразу. Что они оба имели в виду?

— Когда она появилась, я был счастлив снова видеть ее и в ужасе оттого, что мог снова причинить ей зло. Очень быстро я опять начал бить ее.

— А лечение у де Пернека?

Морван медленно помешивал свое варево. Когтистая обезьянья лапа время от времени показывалась среди красных пузырей.

— Этот говнюк умел взяться за дело, но я постоянно отказывался рассказывать о своем детстве. Оно было так глубоко погребено во мне, что потребовался бы домкрат, чтобы его извлечь. А по его словам, никакой прогресс невозможен, если не освободиться от прошлого, в котором и таилась причина всего. К лекарствам и сеансам психоанализа он добавил гипноз, но выудить ничего не получалось. Тогда он связался не знаю уж с кем во Франции, чтобы там провели расследование. Его человек прислал полное досье. На самом деле ничего секретного не было. Я даже не сменил имя. Когда де Пернек узнал всю историю, он понял, как именно ею воспользоваться.

Эрван жестом остановил его:

— Чего-то я не понимаю. А что на самом-то деле он мог использовать в истории твоего происхождения? И для чего? Какая связь с Кати?

— Потому что тебе неизвестен ключевой элемент в этом деле.

— Какой?

— Тот, который я украл когда-то у де Пернека.

Старик запустил руку в нагрудный карман и достал фотокарточку — антропометрический снимок, сделанный, очевидно, после Освобождения, для суда во время «чистки».

— Познакомься с Жаклин Морван…

Эрван замер, увидев лицо своей бабушки: двойник Катрин Фонтана. То же овальное лицо, те же чуть раскосые глаза. Не обязательно зваться Фрейдом, чтобы понять, почему Kleiner Bastard и любил, и ненавидел Катрин Фонтана. Она была реинкарнацией кошмара его детства.

— Самое странное, — не замолкал Падре, — что в то время я так глубоко запрятал те дерьмовые годы, что даже не видел этого сходства. Зато де Пернек, стоило ему увидеть этот портрет, сразу понял, в чем ключ моих адских отношений с Кати. Он даже разработал план, подсказанный Мэгги.

— Какой именно план?

— Мэгги была королевой Лонтано. Она ни в чем никогда не знала отказа. Оскорбление, которое ей было нанесено в тот канун Нового года — Кати заполучила меня обратно без малейших усилий, — было для нее невыносимо. Она хотела уничтожить эту девицу любым способом. А от психиатра она могла получить все, чего хотела, — в обмен на свою благосклонность.

— Ты хочешь сказать…

— Они заключили договор: ночь с ней за жизнь Кати. Сначала де Пернек убедил ее, что может заставить меня порвать с соперницей. Мэгги согласилась подождать. Он участил сеансы, заставил меня взглянуть на фото матери, убеждал, что проблема не во мне, а в самой Кати, что я должен изгнать этот образ, который оживляет мои прошлые страдания… Когда до него наконец дошло, что ему не удастся заставить меня принять эту истину, он перешел к решительным средствам и стал подпитывать ненависть, которая меня опустошала. Он только и говорил что о катарсисе. Убедил меня, что я должен уничтожить это лицо, стереть образ, который и является источником моего безумия. Я до сих пор помню его голос, шепчущий: «Ты должен обрести свой катарсис, Грегуар…» — Он замолк на несколько секунд, потом продолжил почти мечтательно: — Знаешь, что написал Фрейд Сабине Шпильрейн, любовнице Карла Юнга?

— Нет.

— «Думаю, вы до сих пор любите доктора Юнга, и тем более сильно, что вы так и не выявили ненависти, которую к нему питаете». Я не ищу прощения, но то, что должно было случиться, случилось. В ту апрельскую ночь у меня начался приступ, более сильный, чем обычно. Я задушил Кати в твердой уверенности, что такова цена за мое освобождение. Я сжал руками ее шею, слыша, как она кричит: «Kleiner Bastard!» Я хотел заставить ее замолчать, я хотел помешать ей причинять мне боль, я… — Старик перевел дыхание и продолжил тихонько: — Все произошло в номере «Лучезарного Города». Я там устроил свой штаб. Соседи услышали крики и вызвали ночного сторожа.

— Фаустина Муниазеру?

— Именно. Он застал меня с ножом в руке, когда я уже обрил череп Кати и вырезал ей свастику на лбу. Он сумел справиться со мной и вызвал де Пернека.

Эрван уловил еще одну неожиданную деталь этого дела: Тьерри Фарабо, настоящий Человек-гвоздь, никогда не брил черепа своих жертв, но легенда сохранила этот штрих благодаря убийству Кати. И другая истина вытекала из первой: Крипо, второй Человек-гвоздь, был осведомлен об этой подробности — по вполне понятной причине: ребенком он ассистировал убийце во время жертвоприношений — он знал, что Фарабо не прибегал к такому ритуалу; однако он сам в сентябре этого года брил своих жертв — способ показать Морвану, что он знает все.

Отец погрузился в молчаливые грезы, по-прежнему помешивая ложкой в кастрюле, словно варил ядовитое снадобье.

Потом вздрогнул и снова заговорил:

— Де Пернек явился в «Лучезарный Город» вместе с Мэгги.

— Почему с Мэгги?

— Один он ни за что не справился бы с ситуацией. А Мэгги — единственная, кто был в курсе.

— Было бы проще сдать тебя.

— У тебя действительно мозги заплесневели. Де Пернек хотел переспать с Мэгги, которая хотела заполучить меня обратно. Поэтому следовало напялить шляпу убийцы на единственно возможного подозреваемого: Человека-гвоздя.

— Как вы увезли тело?

Грегуар поднялся. Со своей курчавой шевелюрой и пончо, защищающим от дождя, он походил на мифического искателя приключений. Человека, сотворившего свою легенду ударами мачете и добытыми самородками.

— Завтра поговорим. А пока жри обезьяну и спи. Фардовцы наверняка уже вернулись. Они решат, что сегодняшняя бойня — дело рук тутси. Через несколько часов тут рванет со всех концов. Мы должны тронуться на заре.

Эрван принял свою пайку: куски мяса, плавающие в соусе, от которого щипало глаза. Казалось, на поверхность вновь выныривала гримасничающая морда макаки. Нет проблем: он бы проглотил и покрышку. Он ел, как в пещерные времена, руками, а потом заснул, даже не успев обдумать признания отца.

73

Три часа ночи. Отделение реанимации больницы «Отель-Дьё».

После катастрофы в Бобуре Гаэль и Одри поехали вслед за «скорой» в отделение неотложной помощи на острове Сите, на противоположном берегу Сены. За ними поспешали другие полицейские машины, набитые копами, которые размышляли, что же случилось на самом деле и какого еще дерьма ждать на свои головы.

Гаэль пребывала в ярости и потрясении, перекладывая всю ответственность за фиаско на Одри. Почему ей не дали самой справиться в этот вечер? На что Венявски возражала, что она собрала команду Эрвана — гиганта по имени Тонфа и напомаженного типчика по имени Фавини — из предосторожности. Остальное — копы из соседнего участка, подвернувшийся не ко времени полицейский фургон — просто невезуха.

Они цапались всю дорогу и относительно смирились с фактом только во внутреннем дворе больницы. Позже их выставили прочь медики — никаких посторонних в отделении, — и они устроились снаружи, на креслах-каталках, куря сигарету за сигаретой.

Гаэль молча молилась — не Богу, а судьбе: Эрик Кац должен выжить. Чтобы ответить на вопросы, разумеется, но еще и потому, что существование психиатра не могло закончиться так глупо. Несмотря на все подозрения, объектом которых он был, она испытывала некую нежность к этому странному субъекту. Она не желала признаваться себе, но сеансы с ним — если отвлечься от собственных чувственных закидонов — пошли ей на пользу. Сейчас она вспоминала о них как о регулярных приливах, приносящих облегчение и покой.

Врачи не стали их обнадеживать. Психиатр попал под радиатор внедорожника, ехавшего на полной скорости. Удар вызвал кровотечение в грудной и брюшной полостях. Шейные позвонки также повреждены, так что прогноз весьма пессимистичен.

За всю ночь Гаэль и Одри не поговорили ни с одним врачом и вообще не получили никакой дополнительной информации. Им оставалось только курить в своих инвалидных насестах, разглядывая подъезжающие «скорые» — рутина субботнего вечера — и обвиняемых, которых препровождали в судебно-медицинское отделение больницы.

Когда минуло два ночи, Гаэль решилась раскрыть секрет, мучивший ее, как ком в желудке, — ту фразу, что прошептал ей на ухо Кац: «Человек-гвоздь не умер…» У Одри — ноль реакции. Наверняка это было лишним подтверждением того, что она и так заподозрила: прямой связи с сентябрьским расследованием, а значит, с делом семидесятых. Кстати, на кого мог намекать Кац? На Филиппа Криеслера, он же Крипо, признанного виновным в осенних убийствах? Или на призрака из Лонтано, Тьерри Фарабо, свирепствовавшего в Верхней Катанге начиная с 1969-го? Обе гипотезы не имели смысла. Фарабо умер от нарушения мозгового кровообращения в психиатрическом институте в 2009 году. Что до Крипо, то Гаэль сама перерезала ему горло 20 сентября этого года.

Наконец к ним вышел тощий доктор, так и не снявший зеленого бумажного халата. Он стянул хирургическую маску, явив вытянутое лицо с печальными глазами. Несмотря на осунувшиеся после многочасовой операции черты, от него исходила некая темная энергия, словно ее источником и были усталость и лихорадочная возбужденность.

— Мне очень жаль, — сказал он, доставая пачку сигарет, — все кончено.

— Он умер? — глупо спросила Гаэль.

Врач моргнул и принялся прикуривать сигарету.

— Сердце не выдержало. Кровотечение затронуло все органы. Мы попытались сделать невозможное, но все было заранее понятно.

— Он ничего не сказал перед смертью? — спросила Одри.

Хирург снова бросил косой взгляд — в его усталом лице была чарующая прелесть.

— Операция шла под наркозом.

Обе отступили, пропуская полицейские фургоны и кареты «скорой». Они уже собирались отправиться восвояси, когда медик окликнул их:

— Вы заполнили бумаги на поступление?

— Мы ничего о нем не знаем.

— Номер страховки? Семья?

— Говорим же, мы ничего не знаем! — вспылила Гаэль. — У меня просто была назначена встреча с ним сегодня вечером. Он запаниковал, по причинам, которые слишком долго объяснять, пустился бежать и попал под колеса внедорожника.

Врач шагнул к ней. На его приятном лице отражались все треволнения этой ночи.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Как? — повторила Гаэль еще более взвинченным тоном. — С чего вы взяли?

Он пораженно уставился на них.

— Почему вы все время говорите «он»? — не отступал медик, прикуривая новую «Мальборо» от предыдущей.

Гаэль бросила взгляд на Одри, и ее словно озарило: они обе ничего не поняли в этой истории.

— Что вы хотите сказать?

Врач выдохнул дым вместе со скрытой горечью.

— Жертва, которую вы нам доставили, была женщиной.

74

— Хорошо спал?

Шесть утра. Эрван попытался встать, но его зажало между корнями, которые послужили ему постелью — если не считать всепроникающей грязной воды и пуленепробиваемого надувного жилета, который образовал под плащом подобие панциря, вроде как у навозного жука. Наконец после нескольких попыток он умудрился высвободиться из зеленоватой вилки.

Рассветные дожди уже прошли. Если занять правильную позицию, можно высохнуть меньше чем за час. Он снял дождевик, жилет и потянулся. Было почти странно, что после вчерашних катаклизмов солнце вовремя появилось на небе. Свет, запахи, шевеление живности — все было на месте. В очередной раз с первым взмахом ресниц ты видел рождение мира.

Морван поддерживал огонь — такое ощущение, что он так и не дал ему потухнуть.

— Завтрак.

В памяти не сохранилось ни одного сна. Только услышанные накануне слова витали в сознании — признание отца, убийство в тени других убийств, одно безумие манипулирует другим… Морван готовил чиквангу, шарики из маниоки с затхлым запахом экскрементов, которые Эрван уже пробовал на баржах.

— Садись.

Эрван устроился на камне. Поляну пронизывали ослепительные полосы, в которых переплетались все нити лесной жизни: пыль, пыльца, насекомые… Вдали перекрикивались птицы и обезьяны, сливаясь в хор, от которого можно сойти с ума, если прислушаться.

— Я жду окончания истории, — бросил Эрван, отщипывая кусок чикванги и макая его в подогретый вчерашний соус: он и сам стал африканцем.

Морван улыбнулся. Лицо его было расслаблено, — казалось, исповедь принесла ему освобождение. Больше сорока лет он жил с этой тайной, и единственным способом высказаться были тумаки, которыми он осыпал супругу в память о старых добрых временах.

— Больше и рассказывать особо нечего, — ответил он, в свою очередь поднося кусок ко рту. — В ту ночь де Пернек сделал мне укол, и я заснул в машине Мэгги. Так, на заднем сиденье, я и проснулся на следующее утро у самой реки.

— Где именно?

— У де Крефов был лодочный сарай в трех километрах от Лонтано. Именно там Мэгги и де Пернек закрылись, чтобы изувечить тело.

— Мэгги тоже?

— Главным образом Мэгги. Де Пернек был трусливой душонкой. Он не выносил ни физической жестокости, ни вида крови. Могу тебя заверить, что именно она и сделала всю работу. Она втыкала гвозди, осколки стекла, вырвала печень и почки, разрезала вульву. Мэгги во всех подробностях знала, как действует Человек-гвоздь: благодаря мне она, можно сказать, сидела в директорской ложе.

— Ты думаешь… ну… она получила от этого удовольствие?

— У нее все трусики намокли, ты это хотел сказать.

Второй шарик маниоки. Только бы не сблевать. Эрван уже чувствовал, как под ногами глина нагревается и твердеет. К полудню она станет жесткой, как асфальт.

— А с де Пернеком она… сдержала обещание?

— Мэгги получила то, что хотела: они переспали в ту же ночь, на дне одной из лодок, стоящих в сарае, после того как бросили тело Кати недалеко от тропы. А в нескольких метрах оттуда в машине спал я, обколотый до ушей. Ну как, дружок, нравится тебе твоя семейка?

Эрвану следовало ужаснуться, но он чувствовал себя просто вымотанным. Зло — это как все остальное: выше определенного порога ты словно под наркозом.

— А когда проснулся, как ты среагировал?

— Мэгги выбрала себе прекрасную роль, утверждая, что просто загримировала тело, чтобы отвести от меня подозрения, но плевать мне было на ее план. Я хотел сдаться. А до того я решил повидать де Пернека, чтобы понять, как у меня могло до такой степени снести крышу. Когда я нагрянул к нему, он запаниковал и выложил всю подоплеку. Как он меня обработал, внушив уверенность, что смерть Кати станет для меня избавлением, как с помощью ключевого слова «катарсис» вложил мне в голову смертоносный приказ. Спасая свою шкуру, он признался и в том, что за всем этим стояла Мэгги: именно она спланировала смерть Кати. Я не поверил. Тогда он выложил детали: их секретный уговор, ночь, которую они провели вместе после того, как бросили останки в джунглях. Я избил его до полусмерти, но все же не прикончил. Я хотел долгого наказания, но не высшей меры. Я вернулся к Мэгги, чтобы устроить ей такую же взбучку. Она даже не защищалась. Потом я ушел в джунгли, брел куда глаза глядят. Моя жизнь пропала: я был обречен жить с угрызениями совести и вечной яростью… Хотел разделаться с собой, но у меня была миссия — арестовать Человека-гвоздя, настоящего. Никто, кроме меня, не смог бы его изловить. Уж это я обязан был сделать для жертв и даже для Кати. Покончить с делом, прежде чем покончить с собой. Я вернулся к расследованию, сделав вид, будто вписал и смерть Кати в чужой счет. Де Пернек исчез окончательно, а Мэгги попала в больницу, правда она скрыла это от всех. Я был в полном смятении, все время на таблетках, но самые серьезные проблемы поджидали меня со стороны де Крефов… Когда отец Мэгги узнал, в каком виде я оставил его дочь, он выдал контракт на мой отстрел. Я еще не описал тебе человека, который стал потом моим тестем, но фрукт был еще тот: жестокий садист, властный, сторонник умеренного инцеста во имя защиты расовой чистоты, убежденный в том, что черные стоят ниже обезьян на эволюционной лестнице, внедривший на своих землях жесточайшую феодальную зависимость… В общем, тот еще персонаж. Короче, с Белыми Строителями на запятках шансов у меня не оставалось. Это были охотники, вооруженные по самые помидоры, они знали джунгли почти так же хорошо, как чернокожие. Мои перспективы были яснее ясного.

Эрван слушал, как ребенок, завороженный сказкой, — продолжая машинально глотать куски, пахнущие навозом.

— И как ты выкрутился?

— У меня были две разменные монеты. Прежде всего, роясь в прошлом Белых Строителей, я обнаружил немало тайн, касающихся их семей: жестокости, о которых лучше было не распространяться, — эти сведения не предназначались ни для ушей Мобуту, ни для международной прессы. Вторым моим козырем было доскональное знание дела Человека-гвоздя. Пусть я его еще не вычислил, было очевидно, что я единственный, кто способен его поймать. Белые пощадили меня в обмен на два обещания: во-первых, уничтожить убийцу, когда я его найду; во-вторых, жениться на дочери де Крефов, когда дело будет закрыто. Публичное объявление о свадьбе будет написано кровью фетишиста.

Эрван перестал жевать: история, хоть и совершенно безумная, прежде следовала собственной логике, а тут шестеренки забуксовали.

— Почему они хотели, чтобы ты женился на Мэгги?

— Потому что она этого хотела, а для отца ее желание было законом. Возвращаясь к Человеку-гвоздю: потребовалось еще две смерти, чтобы я вычислил этого психа, который после каждой новой жертвы приходил делать прививку от столбняка. Убийство Кати привело Фарабо в бешеную ярость. Он начал убивать без разбора — Колетт Блох и Ноортье Эльскамп не принадлежали к семьям Строителей — и, если только такое возможно, с еще большей варварской жестокостью. Когда я оказался лицом к лицу с Фарабо в глубине джунглей, я не смог его убить. Солидарность бешеных собак, без сомнения. Мне стало жалко бедного свихнувшегося парня. Как и я, он был всего лишь брошенным мальчишкой, которого мучили и насиловали взрослые. По сути, я был не лучше его. Я сдал его властям Лубумбаши, чтобы избежать линчевания, и женился на Мэгги. Белые Строители отказались от своих планов расправы, когда узнали, что Фарабо ничего о них не расскажет. Или, по крайней мере, ему никто не поверит. Нганга будет казнен или заперт до конца жизни в психушке, что, в сущности, одно и то же. Оставалось только устроить пышную свадьбу.

Морван замолчал и потянулся за флягой с чистой водой. Пока он говорил, голос его менялся, становясь все более хриплым. Он выпил полфляги залпом.

— У меня есть еще вопросы, — отважился Эрван.

Морван уже поднялся на ноги, глядя на часы.

— Жаль, мой мальчик, но это подождет. Нужно немедленно отправляться в дорогу, если мы хотим перехватить самолет Чепика.

— Ты уверен, что он там будет?

Старик взял кастрюлю и наклонился вымыть ее в луже. Настоящая хозяюшка.

— Посмотрим.

— А потом?

— Потом? — повторил тот, растаптывая угли костра. — Сядем на первый же рейс на Киншасу, а там я тебя запихну на следующий на Париж. Ты хотел правды? Ты ее получил. А теперь «конец хрени» и «возвращение на старт».

Эрван вспомнил об игре «гусек»:

— Не проходя через клеточку «тюрьма»?

— Кому? Мне? Сначала попробуем избежать «колодца» и «лабиринта», — ответил отец, подмигнув, — будет уже неплохо.

75

По общему согласию они решили, что София утром вернется в Париж вместе с детьми. Предостережения Старика достаточно напугали Лоика, чтобы он забронировал им места на рейс в 9:45, но их не хватило, чтобы он сам послушался и бросил расследование. Он хотел узнать больше о роли Баладжино и Понтуазо в торговле оружием и убийстве Монтефиори.

Пробуждение оказалось тяжелым. Несмотря на снотворные, он всю ночь боролся с желанием отправиться в спальню Софии, чтобы порыдать в ее объятиях. Не время сдаваться. Воздержание возвышало его в глазах графини, возвращая былую доблесть, и, хотя ему было плевать, их отношениям это не повредит.

В восемь утра они закинули чемоданы в багажник, попрощались с королевой-матерью и осиротевшими сестрами. Им пришлось выехать через служебные ворота, чтобы обмануть репортеров, по-прежнему дежуривших у виллы. По эту сторону все дороги, ведущие с холма, были узкими, извилистыми и шли вдоль обрыва без всякого ограждения: когда навстречу попадалась другая машина, Лоик был вынужден сдавать назад, пока не удавалось сместиться на обочину, чтобы освободить проезд. Порой ему даже приходилось въезжать в открытые ворота какой-нибудь виллы.

Нервы у него были на взводе, и он жалел, что не принял таблетки вместе с утренним кофе. Что еще хуже, он взял один из «ягуаров» Кондотьера. Во-первых, машина мертвеца. К тому же сверхдорогая колымага. При любом маневре он чувствовал, как в мошонке сжимаются яички. Шуршание травы о кузов, близость каменной ограды или пустоты, слишком тесное пространство, едва позволяющее двум машинам разъехаться, — с него просто пот катил. Такое ощущение, будто Монтефиори, сидя сзади, следит за каждым его движением.

Но пейзаж был безмятежный. Грифельно-серая лента дороги, террасами раскинувшиеся парки, высокие остроконечные кипарисы, преграждающие дорогу ветру, еще более высокие виллы, не боящиеся шквальных порывов, — летом та свежесть, которую они несли, была бесценна. Ниже деревня Фьезоле свернулась, как задремавший солдат, с колокольней ее Duomo[83] вместо ружья.

Хватит грошовой поэзии: он не сдрейфит — несмотря на машину, ломку и мысль, что вскоре он окажется один там, наверху, в окружении двух истеричных ведьм и депрессивной тещи. И в то же время результаты расследования приводили его в экзальтацию. Они с Софией, которых всегда считали беспечными сосунками, родившимися с платиновой ложечкой во рту, они нашли и убийц Кондотьера, и мотив!

— Меня тошнит… — заныл Лоренцо сзади.

— Меня тоже, — успокоил его Лоик.

Крепчайший кофе, выпитый перед отъездом, тяжело осел в желудке.

— Я пересяду назад, — решила София.

Она отстегнула ремень, изогнулась и проскользнула между двумя сиденьями, оставив шлейф аромата, который что-то напомнил Лоику, но он никак не мог понять, что именно. Чертовы обдолбанные мозги.

На выходе из зигзагообразного поворота — встречная машина. Никакой возможности разъехаться. Другой автомобиль сдал назад, но не свернул в распахнутые ворота справа. Разумеется, эта возможность предоставлялась Лоику. Он сманеврировал со спертым дыханием и замершим сердцем, въехал во двор, а та машина тронулась с места и поехала дальше.

Он собирался дать задний ход, когда заметил в зеркале заднего вида двух мужчин, которые устремились к воротам и захлопнули створки, заперев их в патио.

— Это еще что за…

Мгновение спустя цербер стучал в его стекло, чуть откинув полу куртки, чтобы виден был пистолет в кобуре. По своей великой наивности Лоик решил, что тот из полиции.

— Вылезай, — велел мужчина по-итальянски.

Лоик не двинулся. В очередной раз отец оказался прав. И в очередной раз он это понял слишком поздно.

— Выходи, говорю…

Мужчина говорил мягко, но сицилийский акцент придавал его словам подспудную жестокость. Терпкий кровавый ветер южных земель дул из его рта. Лоик подчинился, а другой мафиози открыл заднюю дверцу и вырвал мобильник из рук Софии. Мила и Лоренцо рыдали, прижимаясь к матери, которая сама еле сдерживалась, чтобы не закричать.

— Не трогайте их, — пробормотал Лоик.

Мужчина улыбнулся и схватил его за затылок, как браконьер, поймавший зайца. Если хоть немного повезет, его просто сильно отделают. Когда они заставили его опуститься на колени перед радиатором «ягуара», он понял, что его убьют на глазах жены и детей.

Стандартная казнь, которая послужит уроком семейству Монтефиори.

Он только успел заметить Софию внутри салона, которая заставила детей пригнуться, чтобы они не увидели, как мозги их отца забрызгают бампер. Этот последний знак внимания тронул его до слез.

Он ожидал увидеть черное дуло пистолета, но мужчина только расстегнул ширинку.

— Мы о тебе кое-что разузнали, garrusu[84], — выдохнул он, доставая возбужденный член. — Похоже, тебе это нравится…

76

Изабель Барер, бывшая Усено. Сорок семь лет, разведена, психиатр. Умерла в воскресенье, 18 ноября 2012 года, в 2:47, в клинике «Отель-Дьё», в Париже.

Умершую идентифицировали самым простым в мире способом: по отпечаткам пальцев. Неоднократно задерживалась за нарушение общественного порядка и агрессивное поведение в 2000-х годах, помещалась под арест — соответственно, попала в картотеку.

Начиная с этого момента достаточно было потянуть ниточку. Через несколько часов Одри могла составить ее портрет. Гражданское состояние. Протокол постановки на учет. Семейная тяжба. Суд. Показания близких. Одри плюнула и на белые перчатки, и на законность. Она грозила, ругалась, нажимала на все рычаги. И использовала все имеющиеся в ее распоряжении средства, чтобы получить как можно скорее максимум информации об этой женщине, которая после сорока лет вдруг превратилась в мужчину.

Одри бежала наперегонки со временем: еще несколько часов, и ее отстранят от дела. Она уже получила два нагоняя, едва появившись в управлении: сначала от Жан-Пьера Фитусси, главы криминальной полиции, потом от Патрика Абрё, нового начальника группы. Легкая закуска перед основным блюдом, которое ожидало ее в дисциплинарной комиссии. А на десерт будет решение этой комиссии, которая отстранит ее от должности на неопределенный срок.

Гаэль отправилась домой, чтобы поспать несколько часов. Слишком много противоречивых мыслей, угрызений совести, слишком большая усталость. В десять часов Одри разбудила ее, вызвав снова в управление — там был назначен брифинг. Гаэль схватила такси. С каждым днем ее все больше впечатляла эта кошмарно одетая девица, которая жила — причем так себе — только работой.

На этот раз отчет был полным и детальным.

Изабель Барер родилась в Клермон-Ферране в 1965 году в зажиточной семье (с XIX века Бареры владели механическими прачечными, которые теперь распространились по всей Франции). Великолепно окончив школу, она продолжила учебу в Париже, на медицинском, получила диплом в 1992 году, выбрала психиатрию. Будучи интерном в больнице Сент-Анн, она встретила Филиппа Усено, старше ее на пять лет, за которого и вышла замуж в 1992-м. Разрыв, официальный развод в 2002.

На первый взгляд классический путь супружеской пары в западноевропейской столице. Любовь с первого взгляда, брак, работа, дети, потом усталость, скука, отвращение… и так вплоть до разрыва. Возвращается свобода, и люди начинают жизнь заново, пусть позади осталось чуть больше, да и сами они постарели. Но история четы Усено была не так проста.

С юности Изабель страдала умственными расстройствами: агрессивное поведение, скандалы в общественных местах, приставание… ее неоднократно помещали в «Мэзон-Бланш», институт психиатрии, занимающийся больными, проживающими на северо-востоке Парижа (во время учебы она жила недалеко от площади Сен-Жорж).

Одри просмотрела отчеты специалистов. Подозревали шизофрению, параноидальные состояния, биполярное расстройство — обычный набор, но под более острым соусом. Психотических проявлений у Изабель было не счесть: галлюцинации, внутренние голоса, приступы агрессии…

Несмотря ни на что, молодой женщине удается пройти конкурс на медицинский факультет в Париже — что само по себе похоже на чудо. В период ремиссии она встречает Усено и вводит его в заблуждение — для психиатра у него, похоже, не слишком развито профессиональное чутье. В тот момент она сидит на нейролептиках: только лечению она обязана тем, что не оказалась ad aeternam[85] в какой-нибудь психушке. В конце девяностых, когда она работает в клинике Поль-Жиро в Вильжюифе, Усено подал на развод — он больше не мог выносить приступы своей спутницы. И вдруг разворот на сто восемьдесят градусов: у них родился второй ребенок. Напрасные усилия: спустя два года супруги расстались. Судебное решение принято. Никакого примирения. По результатам психиатрической экспертизы Усено получил единоличную опеку над детьми — Изабель разрешили их видеть только дважды в месяц.

В то время она уже не практиковала, а ночи проводила в основном в психиатрической клинике при префектуре полиции, в Четырнадцатом округе, в качестве пациентки. В 2002-м ее задержали переодетой в форму нацистского офицера (у нее уже короткая стрижка) и черный плащ. Чуть позже ее арестовали под окнами Филиппа — она вопила, что он импотент и дети не его. В том же году ее застали в момент, когда она пыталась поджечь общежитие иммигрантов в Двадцатом округе (она возненавидела этот парижский район после многократного пребывания в «Мэзон-Бланш»). Адвокаты, эксперты, клиника: семейство Барер замяло дело.

После фашизма Изабель увлеклась японской каллиграфией и отдалась своей страсти безудержно, сжигая себе глаза. В тот период она жила на улице Фобур-дю-Тампль. Оскорбляла магрибинцев и чернокожих на улице. Утверждала, что она девственница, что дети не ее — Усено купил их в Албании и проводит над ними медицинские эксперименты. В 2003 году, опустошенная, отчаявшаяся, она перерезает себе горло ножом — ее спасают in extremis[86], но голосовые связки повреждены. Теперь у нее бесцветный металлический тембр.

Наконец она вернулась в Овернь и вроде бы поуспокоилась — меньше приводов, больше пилюль, — но в 2006 году Филипп вместе с детьми погиб в автомобильной катастрофе в Греции. Изабель исчезает с радаров.

Несмотря на все усилия, Одри не сумела отыскать ее следов — ни номера социального страхования, ни единого протокола, ни активированной кредитной карты, которую можно засечь. Изабель Барер в буквальном смысле больше не существовало. Где она лечилась? Когда превратилась в Эрика Каца? Кац открыл свой кабинет в 2009-м. Одри, после ночного ожидания под дверьми «Отель-Дьё», не поленилась снова вернуться туда, проверила архивы и позаимствовала кое-какие медкарты: терять ей было нечего… Она обнаружила, что Изабель в основном работала с пациентами своего бывшего. Лишнее подтверждение скрытого смысла развития событий: сменив пол и личность, бывшая мадам Усено получила свой персональный катарсис. Она стала аватарой бывшего мужа.

Этой метаморфозе способствовало еще одно событие: смерть ее отца в 2008-м. Изабель разом утратила единственную моральную опору и унаследовала состояние. С этого момента ее безумие обрело полную свободу действий во всех отношениях.

Продолжая складывать фрагменты в единую картину, Гаэль не отрывала глаз от стандартного антропометрического снимка, сделанного лет десять назад, во время одного из приводов. Несмотря на короткую стрижку, ее женственность не вызывала никаких сомнений. Позже черты стали жестче, пока не стали андрогинными.

— Кофе?

— Нет.

Был полдень воскресенья; Гаэль и Одри молчали — да и что нового они могли друг другу сказать. Грусть из-за глупого несчастного случая. Неудовлетворенность из-за того, что они снова оказались у подножия стены. Замешательство от такого количества вопросов без ответов. Что связывало Изабель Барер и Человека-гвоздя? И о каком именно убийце шла речь? Африканском? Парижском? Почему Анн Симони стала ее пациенткой? Откуда у нее взялось еще и досье на Людовика Перно? К чему оно ей? Завлекла ли она каким-то образом Гаэль в свой кабинет? Управлял ли ею кто-то из тени?

Человек-гвоздь не умер…

Им придется начать с нуля. Выяснить, кого имела в виду психоаналитик. Пока что не было никаких оснований подвергать сомнению результаты расследования Эрвана, которые доказывали виновность Крипо. Скорее уж следовало включить безумную докторшу в общий круг. Знала ли она Филиппа Криеслера? Или одного из четырех подозреваемых, которые отождествляли себя с Человеком-гвоздем, пересадив себе его костный мозг? Следствие выявило стольких психов в кильватере нганга…

Помимо кучи вопросов, было еще одно обстоятельство, которое не давало покоя Гаэль. Страдание очень личное, почти физическое. Сознавать, что больше года она доверялась самозванцу — а теперь выходит, что еще и женщине, — и тот слушал ее, принимал ее откровения, ее исповеди, словно паук, переваривающий добычу, угодившую в его липкие сети. Проворачивая нож в ране, она прокручивала в памяти все признаки женственности, которые всегда поражали ее в Каце: эта двойственность в лице, стоячие воротнички, которые придавали ему вид старомодного счетовода и, конечно же, скрывали следы неудавшегося самоубийства, его слишком длинные пальцы, похожие на когти хищной птицы, лишенный красок голос, казалось никогда не знавший ни низких, ни высоких нот… Как могла она оказаться столь слепа? Эрик Кац был вылитым трансвеститом, вот только подмена тоже… оказалась подмененной.

Она попыталась вообразить тайную жизнь Изабель Барер, закулисье ее безумия. Она представляла, как та входит в склеп семьи Усено на кладбище в Лила, достает тела, потом извлекает из них внутренности, бальзамирует, обматывая повязками, пропитанными специальной смолой, пользуясь и своими медицинскими познаниями, и тем, что ей удалось разузнать о Древнем Египте. Гаэль представила, как та, погруженная в себя, преклоняет колени, опустившись на молельную скамеечку после того, как открыла гробы, — и так при каждом посещении.

Самым ужасным было то, что сама Гаэль не так уж далеко ушла от этой чокнутой. Она тоже несколько раз оказывалась в полицейской психушке, а потом — в больнице Анри-Эй, в изоляторах, на кровати с пристяжными ремнями. А еще отец укладывал ее в самые шикарные заведения, например в клинику «Фельятинки».

И что теперь?

Ситуация быстро прояснилась: Одри утратила возможность продолжать расследование, а Гаэль поставили на место, то есть на обочину. Теперь она надеялась только на две вещи: возвращение старшего брата и новую катастрофу, какова бы она ни была. Страх — он как холод, нужно двигаться, действовать, чтобы он вас не отравил.

Что бы ни случилось, Гаэль готова на все.

77

В полдень они, как и предполагали, добрались до района рудников. Целое утро в пироге, рассекавшей бурые воды, как резак плитку дури, — а для Эрвана целое утро мучительных раздумий над признаниями отца. Не могло быть и речи о том, чтобы арестовать его в юридическом смысле термина. Все произошло на территории Конго-Киншасы. И сорок лет назад: другими словами, с точки зрения закона все равно что много веков. Но главное — у него не было и тени доказательств, за исключением признаний, которые Старик не станет повторять.

Главный вопрос состоял в другом: виновен он или невиновен? Эрван был единственным судьей — в одном лице и председатель суда, и прокурор, и адвокат, и присяжные заседатели. Стоило ему включиться в эту ролевую игру, как голова готова была лопнуть. Самым неожиданным было то, что процесс развернулся в другую сторону. Его отец, вечный позор, убийца и сексот, палач их матери, стал жертвой — и своего детства, и душевной болезни, и парочки свихнувшихся извращенцев… Виновен или невиновен?

— Скоро будем на месте, — объявил Морван. — Надень защитный жилет.

Эрван, подыхая от жары даже в том спасательном жилете, который уже был на нем, не шевельнулся. На самом деле у него просто больше не было сил тревожиться о чем бы то ни было.

— Надень, — продолжал настаивать Грегуар. — Не время расслабляться.

— А что, и здесь солдаты?

— Не те, которых ты уже видел. Мау-мау, кадогас — не менее опасные, только не так на виду. Они будут счастливы зацапать нас на причале.

Эрван поднял глаза, опасаясь в качестве бонуса увидеть еще один вертолет MONUSCO. «Голубые каски», конечно же, решат отомстить за гибель шефа.

Эта перспектива напомнила и о другом вопросе: почему Понтуазо решил с ним покончить?

— Квебекец торговал оружием, — пояснил Морван с угрюмой усмешкой. — Он и был главным распорядителем резни последних двух дней, снабжая оружием этих дикарей. Не знаю, как уж он там ловчил, но ему удалось расхитить собственные склады и переправить технику вооруженным бандам. И он же убил Монтефиори, который тоже участвовал в этом трафике. Ты позвал на помощь своего худшего врага. Ты для него был всего лишь свидетелем, которого следовало убрать.

Еще одно разоблачение, которое предстояло переварить, еще одна маска спала в этой саге, вернее, в набирающем силу хаосе.

— Как ты это узнал?

— Твой брат. Он накопал эти сведения в десяти тысячах километров отсюда.

Эрван не видел связи между адом на реке и Лоиком, но воздержался от дальнейших расспросов. В конце концов, не эти подробности его интересовали.

— Сколько у нас еще времени?

— Полчаса.

Достаточно, чтобы разобраться с Человеком-гвоздем.

— Расскажи мне остальное.

— Что — остальное?

— Утром ты сказал: «Белые Строители отказались от планов расправы, когда узнали, что Фарабо ничего не расскажет о них». А что в действительности было известно Фарабо? По словам сестры Хильдегарды, он сам принадлежал к клану отцов-основателей…

— Я ж тебе уже говорил, — вздохнул Морван. — Я тогда порылся в истории тех семей. И мог оценить всю их жестокость и безжалостность. А еще я выяснил, что эти психи верили в магию йомбе. Они по уши погрязли в анимизме и считали себя прóклятыми. Перед отъездом из Нижнего Конго они заключили соглашение с колдунами, чтобы обрести покой в новом месте.

Эрван ощущал нечто вроде опьянения. Это дело действовало как наркотик или алкоголь. Чем больше принял, тем сильнее кружится голова… И тем сильнее хочется еще. Как далеко заведет эта история?

— Какого рода соглашение?

— Они должны были отдать ребенка. Классическое требование колдунов. Дань магам всегда платили свежей плотью.

— Ты хочешь сказать…

— Прежде чем покинуть Майомбе, они бросили там одного из своих детей. Будущего Тьерри Фарабо.

— Чей это был сын?

— Я так и не смог узнать. Я переворошил все акты гражданского состояния каждой семьи, но в Конго…

— Как ты это понял? — перебил его Эрван.

— Благодаря де Пернеку. В ту ночь, когда я расквасил ему морду, он попытался откупиться, среди прочего слив мне новую информацию. Женщины клана испытывали муки совести и все ему рассказали. Они верили, что призрак того мальчика вернулся и преследует их. И были по-своему правы…

— Колдуны не убили мальчика?

— Наоборот, они провели инициацию. Детали я узнал намного позже, когда допрашивал Фарабо в тюрьме. Все думали, что он невменяем. Это было не так. Он был безумен, но его воспоминания прекрасно сохранились. Как в детской сказке, люди клана бросили его одного в лесу. Мальчишка катался на велосипеде по тропинкам, ни о чем не подозревая. Когда он вернулся, оказалось, что его семья исчезла. Он начал звать; кричал, пока не сорвал голосовые связки, но все напрасно. Наступила ночь. Нганга пришли за ним. Фарабо ничего не говорил мне о том, как его воспитывали, но теперь ты знаешь достаточно, чтобы вообразить его страдания. У него был природный дар, который еще больше развился в ходе обучения. Подростком он уже был грозным колдуном.

Ход событий напоминал самого Фарабо с его логикой безумия. К параноидальному психозу одержимого добавилась холодная решимость брошенного ребенка.

— Как он сумел сбежать от колдунов?

— Не знаю. Несколько лет спустя его подобрали иезуиты в Западном Касаи, при крещении нарекли Тьерри Фарабо и дали мальчику возможность нагнать в школе сверстников. Под этим именем он и поступил в Лонтано на факультет геологии, минералогии и анализа рудных месторождений. На самом деле он следил за, как говорится, «своей родней, своей печалью»… с первого же убийства он стал оставлять рядом с жертвой схему — генеалогическое древо. Знак, адресованный основателям города: блудный сын вернулся.

— До них дошел смысл послания?

— Нет. Они думали, что колдуны из Майомбе не сдержали слова и освободили демона, вселившегося в кого-то из рабочих. Вот почему они хотели убить всех выходцев из Нижнего Конго. Они верили в черную магию, но еще больше — в белую, то есть в «голланд-голланд магнум»[87].

Внезапно к рокоту мотора добавился гул самолета.

— Чепик, — прокомментировал Морван, поднимая глаза к крошечному силуэту двухмоторного самолета, едва различимого в белом небе. — Через четверть часа будем на борту.

Когда они окажутся на земле, будет уже не до расспросов. Старик замкнется, как волчий капкан. Это его последний шанс получить ответы.

— Де Пернек… — продолжил Эрван чуть громче, чтобы перекричать гудение мотора «эндуро», — ты его еще видел?

— Нет. После того как он сдал Белых Строителей, ему вряд ли стоило задерживаться по соседству. К тому же он боялся, что обнаружится его участие в деле Кати.

— Почему он не выдал тебя?

— Ты что, полный мудак? Он бы и сам загремел за соучастие в убийстве.

— И ты никогда о нем больше не слышал?

— Хочешь сказать, не посылал ли он мне открытку к Рождеству? Нет. Да и не больно-то надо. Я знаю, что он практиковал в качестве психиатра где-то в Валлонии. Он умер несколько лет назад. Рак с метастазами.

Оставалась Мэгги. Эрван допускал, что Морван пощадил ее, опасаясь гнева семей, но зачем он женился? Создать семью с Горгоной, которая им манипулировала? Потому что она его об этом попросила, и все? Или потому что он опасался Белых Строителей? Не вяжется.

Берег приближался: Кросс держал швартов, Морван, снявший спасательный жилет, уже ухватился за сумки, готовый к высадке.

— Ты не все мне сказал, — не сдавался Эрван, хватая его за руку.

— Что еще?

— Почему ты женился на Мэгги? Почему ты просто не сдался, как только взял Человека-гвоздя? У тебя много недостатков, но ты никогда не уходил в кусты.

Морван остановился и обратил к нему свою самую широкую улыбку. Его буйволовые черты выражали и облегчение, и триумф. В конце концов он открыл свое сердце, он вытащил сына. Чего еще желать?

— Я знал, что, начав историю, ее придется так или иначе закончить…

— Ответь: к чему этот брак?

Старик перешагнул через борт и ступил одной ногой в воду — Кросс был уже на берегу, пилот заглушил мотор. Они избавились от оранжевых помочей, но оставили пуленепробиваемые жилеты.

Морван протянул руку сыну и помог ему выбраться на твердую землю.

— Кати жила на вилле, стоявшей на окраине, где никто никогда не бывал. На следующий день после преступления, еще до того, как нашли тело, я раздобыл ее адрес и отправился туда. Хотел проверить, нет ли там улик против меня.

— Все знали, что вы были вместе.

— Я говорю о моих… проблемах. Я должен был увериться, что у нее не завалялось чего-то вроде личного дневника или не знаю, чего еще… Ну и огреб по полной.

— Что ты нашел?

— Младенца. За два месяца до этого Кати родила ребенка, отцом которого был я. Потому она и приехала в Лонтано: чтобы мне сообщить.

— Мла… младенца?

— Она так и не сумела мне признаться, не осмелилась. Возможно, это все бы изменило… Мне всегда казалось, что то свидание в «Лучезарном Городе», в последнюю ночь, она назначила, как раз чтобы мне наконец сказать. Но мой психоз взял верх.

— А младенец?

У Эрвана заело пластинку. Камыши переливались вокруг них, как огромный театральный занавес: пьеса закончилась, а актер все еще твердил одну и ту же реплику.

— У меня стало такое же лицо, как у тебя, когда я обнаружил грудничка, — продолжил Морван. — А дальше все пошло очень быстро. Некоторым образом этот ребенок отметал все сомнения и вопросы. Это был мой сын: я не собирался от него отказываться, и каким бы безумным это ни казалось, Мэгги, та, что подстрекала к убийству его матери, сразу же сказала, что вырастит младенца. Я и сейчас ее вижу: с разбитым лицом, в повязках, держит малыша на руках и предлагает мне невероятный уговор: если я на ней женюсь, она до самой смерти будет заботиться о нем как о своем собственном сыне.

Кросс, стоявший за стеной камыша, призвал их к порядку.

— Шевелитесь! — бросил он по-французски. — Что-то мне здесь не нравится.

Морван, кажется, не слышал.

— Она уехала в Кисангани, в район Великих озер, под предлогом, что ей нужно оправиться от переживаний. Девять месяцев спустя она всем объявила, что родила. Между делом мы поженились. И никогда не возвращались в Лонтано.

Эрван застыл на берегу, неподвижный, как свая.

— А этот ребенок, кто он?

Морван любовно погладил его по затылку:

— А как ты думаешь?

78

В этот момент раздались выстрелы. Они бросились на землю.

— Ni nani? — закричал Морван Кроссу, по-прежнему лежащему где-то впереди в кустах.

— Maï-Maï!

Легионер с оружием наготове казался по-прежнему невозмутимым. Эрван повернул голову и заметил пилота, примостившегося рядом, тоже с «калашом». Конечно же, из запасов Понтуазо. Налог с источника. Не желая отставать от остальных, он тоже достал свой «глок» и загнал патрон в ствол. Неизвестно, что прикажет отец: отстреливаться или попытаться проскочить под пулями.

А пока что воцарилась тишина. Даже птицы и насекомые замолчали. Только гул «сессны» приближался. Самолет белых господ — но как до него добраться?

— Ты скольких видишь? — спросил Морван, на этот раз по-французски.

— Минимум десяток.

Старик выругался, но не казался удивленным. Для этих мародеров Морван, почти один, в пироге на реке, — не просто удобный случай, а подарок судьбы, от которого грех отказываться. Эрван оценил риск, на который пошел отец, чтобы спасти его.

Новые очереди. Они практически вжались носом в глину. Грегуар беспрестанно оглядывался, безусловно опасаясь атаки с тыла, со стороны реки. Пули свистели, сбивая верхушки камышей и пропадая в синем озере неба.

Эрван глубоко вдохнул и поднял голову. Это был его третий бой, и он уже начал привыкать. И даже ловить кайф. Переливающаяся рябь на реке, зеленая лента берега, выделяющаяся на лазурном фоне, горячий воздух, сияющий, напитанный влагой и полнотой жизни, даже выстрелы, с их ритмом, синкопами, контрапунктом, выпевающие дробный гимн смерти, — все это внезапно показалось ему чудесным и до странности девственным. А может, девственным был он сам, словно очищенный последними двумя днями, когда смерть неотступно следовала за ним…

— Кросс, — наконец приказал Морван, — прикрой нас, пока мы не поднимемся в самолет. Ты, — (у рулевого имени вроде не было), — вернись в лодку и заводи мотор. Доберетесь до рудников с севера. Продержитесь несколько дней с парнями. Я вернусь с подкреплением.

Приспешники молчали — наверняка так и выражали согласие в сухопутной армии Морвана. Новая стрельба поставила финальную точку крошевом листьев и коры, выбивая крошечные грязевые гейзеры.

У Эрвана не было никаких ориентиров, но гудение самолета вдруг оказалось таким близким, будто исходило из земли. Значит, они были совсем рядом с посадочной полосой. Пронырнуть сквозь заросли — осуществимо. А вот прорваться по открытому пространству грунтовой площадки — куда более рискованно.

— За мной!

Морван вскочил, вскидывая на спину рюкзак, и ринулся по тропе, которую Эрван даже не заметил. Он поспешил следом. Мелкими перебежками, в нечеловеческой жаре и полосах света, пробивающегося сквозь листву. Мотор «сессны» ревел совсем рядом в зарослях. Эрван понял, что начал надеяться. Убраться с этой проклятой земли. Вернуть себе ясность сознания. Воспользоваться уроками…

Он так и не увидел, откуда по ним выстрелили: Морван полоснул очередью по кустам. Солдаты в камуфляже всего в нескольких метрах, дернувшись, упали, внезапно освободив обзор. Неожиданная картина: латеритовая посадочная полоса, где дрожала «сессна», словно ей не терпелось взмыть ввысь.

Выбравшись на опушку, Морван окинул взглядом окрестность и прошипел:

— Пошли.

Они рванулись. В любую секунду Эрван ожидал получить пулю, и эта вероятность, похоже, только возрастала по мере приближения к самолету — горбатому двухмоторнику, который на вид прошел все конголезские войны.

Сто метров. Пятьдесят. Тридцать…

Люк распахнулся. Никакого трапа. Морван подставил спину сыну, который вкатился внутрь и тут же развернулся на четвереньках, чтобы протянуть руку отцу. Мау-мау бежали к ним, стреляя на ходу почти не целясь.

Втащить Старика никак не удавалось: настоящий мамонт. Эрван выгнулся сильнее и потянул изо всех сил. Запах топлива закручивался в воздухе раскаленной спиралью. «Сессна» пришла в движение, хотя ноги Морвана еще болтались в пустоте.

— Дверь! — заорал пилот.

Эрван упал на спину, чтобы окончательно втянуть отца. Вместе они вкатились внутрь: ни сидений для пассажиров, ни шлемов, только пол из гофрированной жести, готовый принять мешки с колтаном. Одним прыжком Эрван метнулся к люку, протянул руку и умудрился закрыть его, в последний раз глянув на бегущую посадочную полосу.

Он запер люк, развернулся и увидел отца. Тот уставился на типа, расположившегося рядом с пилотом, — тутси с узкой, как клинок, головой, в военной форме, который сидел вполоборота к нему.

— Бизинжи? Ты здесь откуда?

— Привет от Мумбанзы.

Военный выпустил две пули прямо через спинку сиденья. Кровь брызнула в потолок, пока Морван без единого крика оседал в глубине кабины. Девятимиллиметровый Эрвана был по-прежнему при нем. Он вытянул руку и нажал на спусковой крючок, мозги тутси разбрызгались по стеклу кабины.

— СУКА! — взревел русский.

Эрван положил левую руку на шею отца, откуда била кровь, прижимая дуло к затылку пилота:

— Взлетай, твою мать! Взлетай, не то все тут поляжем!

«Сессна» прибавила скорость и наконец оторвалась от земли. Эрван опустил глаза на отца и все понял. Он рухнул, прижимая к себе обмякшее тело, пока аппарат устремлялся к безысходным небесам.

79

Изнасилование продлилось недолго.

Отметились все, и ни у одного мерзавца, к счастью, не было проблем ни с эрекцией, ни с эякуляцией. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Лоик пережил всю сцену в состоянии полной прострации, — может, он достиг наконец того отстранения, которому учит Будда? Скорее это был глубинный ужас, который вытеснил его собственное сознание. На протяжении всего жертвоприношения он цеплялся за одну мысль: дети не должны этого видеть. София идеально сыграла свою роль, помешав им поднять голову и шепча что-то успокоительное.

Сицилийцы отпустили его: это было простое предупреждение. Спотыкающийся, изгвазданный, он сел за руль и снова покатил по извилистой дороге в аэропорт. София протянула ему салфетки. Расследование потерпело окончательный крах. Никакого смысла ни подавать жалобу, ни причитать по поводу местных варварских нравов. Он взял билет на тот же рейс, и они всей семьей вернулись в Париж.

Во время полета — ни слова. То же молчание в такси, которое привезло их на площадь Иена.

— Хочешь остаться у нас? — спросила София у подъезда своего дома.

Он мог поручиться, что под пальто ее бьет крупная дрожь, но она держалась, создавая видимость благополучия ради детей. В этот момент только дети позволяли им — нет, приказывали — держаться.

— Нет, спасибо.

— С тобой все будет в порядке?

Слабая улыбка означала: «Бывало и похуже». Это было и правдой, и ложью. Он был на волосок от смерти множество раз и при обстоятельствах куда более отвратительных, чем утренний сеанс. Но это всегда было под действием наркоты, в бессознательном состоянии. Наркоман всегда надеется, что следующая доза окажется фатальной, чтобы покончить со всем разом. Он знает, что в таком случае даже ничего не почувствует. Торчок не умирает — он улетает.

— Я позвоню тебе вечером, — пообещал он, избегая прощального поцелуя детей.

Он прополоскал рот в машине, потом в аэропорту Флоренции-Перетола, потом еще дважды в самолете и наконец на аэровокзале в Париже. Без сомнения, ему никогда не удастся стереть оскорбление, угнездившееся глубже десен, кожи, души. Но сейчас он не хотел задерживаться. Ему не терпелось столкнуться один на один с этим жутким воспоминанием — так спешат как можно быстрее покончить с тяжелым, но необходимым делом.

Он прошелся по авеню Президента Вильсона, засунув руки в карманы (он не пожелал заехать на виллу во Фьезоле хотя бы за своими вещами), рассеянно глазея по сторонам. Между массивными зданиями начала ХХ века и еще более импозантными постройками Всемирной выставки 1937 года он прогуливался как человек с полотен Де Кирико, затерянный в пейзаже, который не соответствовал ему по масштабу. Он походил на всегдашнего Лоика, плывущего в круге света, но на самом деле в его квартиру возвращался другой человек. Крошечный, раздавленный, опустошенный.

Он набрал код и зашел в дом, стоявший рядом с Французским институтом Дальнего Востока. Теплота холла обволокла его, как и знакомый запах пыльного ковролина. Успокоительное чувство, но еще более успокоительной была его решимость. В сущности, это давно уже зрело в нем.

После воздержания следующий этап — действие. Действовать. Наносить удары. Самоутвердиться в жестокости.

Урок, вынесенный из этой поездки, заключался не в том, что Монтефиори оказался не менее продажным, чем отец, а может, и более, и не в том, что несчастье, соединившее их с Софией, образовало странную и тесную связь, как говорил Верлен[88], отныне более крепкую, чем любая страсть, в том числе любовь и ненависть. Мораль путешествия во Флоренцию была проста: час пробил.

Час стать настоящим Морваном.

80

Все началось здесь, на взлетном поле в Лубумбаши. Все здесь сегодня и закончится, замыкая последний круг ада.

За время полета Эрван вышел из ступора и вернул контроль над происходящим. Он опустил сиденье тутси, отволок труп назад и, открыв боковую дверцу, выбросил его в пустоту. Потом устроился рядом с русским, чтобы подробно расспросить его, стимулируя ударами приклада в морду. Продолжая вести свою развалюху, Чепик во всем признался, изъясняясь отчасти по-русски, но в конце концов дал ответы, которые звучали правдоподобно.

Нсеко, Понтуазо, Монтефиори и еще один мафиози, имени которого он не запомнил, организовали оружейный трафик, сначала в Киву, потом в Катанге, за счет MONUSCO — Чепик взял на себя перевозку. Достаточно нескольких рискованных операций в джунглях с сопутствующей бою неразберихой, чтобы невозможно стало точно определить, что потеряно и что украдено противником. Мнимые атаки, коррумпированные офицеры, сообщники на всех уровнях — и дело в шляпе. Зоны военных действий имеют одно преимущество: никто не жаждет туда лезть. Легкие деньги вскружили голову Понтуазо, который решил, что на своей территории может действовать и в одиночку, в сотрудничестве с флорентийскими мафиози. Он убрал Нсеко, потом Монтефиори, используя старое доброе африканское зверство, чтобы провести всех.

Параллельно интригам туземцев во главе «Колтано» оказался Трезор Мумбанза, который заодно претендовал на пост губернатора провинции. Луба тоже оказался не чужд высотной болезни и сказал себе, что, благодаря своим вооруженным отрядам и техническим возможностям «Колтано», сможет в собственных интересах эксплуатировать новые рудники Морвана… если они существуют. Приезд Грегуара в Лубумбаши послужил подтверждением. Достаточно было проследить за ним, чтобы выяснить месторасположение жил. Экспедиция Старика имела еще один существенный бонус для его противников: он опасно подставлялся. Без сомнения, Мумбанза надеялся, что местного конфликта окажется достаточно, чтобы его устранить. В районе, нашпигованном тутси, хуту, мау-мау, кадогас, случайную пулю словить легче, чем понос или малярию. К несчастью, у мзунгу была крепкая шкура. Ничто его не брало, даже операция по вызволению сынка-говнокопателя из самого пекла. Мумбанза послал своего доверенного убийцу, Бизинжи, чтобы завершить дело. Чепику было поручено доставить тело в Лубумбаши — и не важно, если, садясь в самолет, Морван будет еще жив. Официальная версия гласила бы, что он по жадности пошел на лишний риск и погиб, наткнувшись на какую-то засаду.

На протяжении обратного полета Эрван цеплялся за эту историю, выясняя имена, обстоятельства, потаенные намерения каждого, — только чтобы не осознать, что отец ушел. Если б он задумался об этом хоть на секунду, под его сиденьем открылся бы люк в пустоту. Каковы бы ни были чувства, которые всегда вызывал в нем Морван, — восхищение, ненависть, отвращение, уважение, привязанность, — он был колоссом, который держал его на плаву.

У Эрвана не было ни семьи, ни детей. Только работа, которую он любил, хотя она и была настоящим кошмаром. И единственный пример: отец.

Тот факт, что по жизни его действия были скорее реакцией на ситуацию, чем подражанием старому мерзавцу, мало что значил. Фундамент треснул, колонны храма рухнули: как с этим справиться? Дрожащий, залитый кровью, он перебирал в уме эти мысли, пытаясь одновременно разобраться в тарабарщине русскофа и не сводя глаз с ветрового стекла, усеянного частицами мозга и осколками костей Бизинжи, но не осмеливаясь повернуть голову, чтобы глянуть на останки Морвана.

«Сессна-310» добралась до Лубумбаши меньше чем за два часа. Эрван велел Чепику раздобыть гроб где-нибудь в аэропорту, даже если для этого придется выкинуть из него другое тело. Он пригрозил, что спалит его самолет и обвинит в государственной измене, если тот не вернется с приличной одеждой для отца. Русский не заставил просить себя дважды.

Следующий этап: позвонить французскому послу — номер его мобильника был в записной книжке в рюкзаке Морвана. Эрван был знаком с процедурой репатриации тела французского гражданина — как майор полиции, он не раз получал задание проследить за этой процедурой за границей. Дипломат поначалу проявил недоверие, потом встревожился и наконец впал в панику. Смерть Грегуара Морвана на территории ДРК — вот уж и впрямь подарочек!

Эрван не дал ему времени увильнуть:

— Я хочу, чтобы вы выправили свидетельство о смерти на местной территории и чтобы личность покойного была однозначно установлена. Официально у моего отца случился инсульт.

Ложь была подсказана делом Тьерри Фарабо, умершего от нарушения мозгового кровообращения в Институте Шарко в 2009-м.

— Но ваш отец умер не в Киншасе!

— Не важно: найдете нужные печати. Это будет закрытый гроб.

— Но мне нужно врачебное свидетельство о смерти!

— Найдите и его тоже. В Конго все продается.

— Я не могу этого сделать.

— Разумеется, можете. Помните о Дьёльвё?

— Замолчите.

Филипп де Дьёльвё, ведущий французского телевидения, исчез в 1985-м на реке Конго. И даже почти тридцать лет спустя тайны, связанные с его смертью, все еще порождали самые дикие слухи.

— Но ведь это консульские власти должны… — слабо запротестовал дипломат.

— Разберитесь с ними.

— А вскрытие?

— В связи с инсультом? Моему отцу было шестьдесят семь: вполне почтенный возраст. Найдите врача, который подпишет разрешение на похороны. Впишите свидетельство о смерти во французский реестр актов гражданского состояния. Я буду в Киншасе к вечеру. Отыщите меня на взлетном поле в Нджили[89] и привезите копии свидетельств, должным образом заверенные, и разрешение на транспортировку тела. Я хочу вылететь в Париж рейсом в 22:00 вместе с останками отца. Я и ночи больше не останусь в Конго. Не стоит затягивать это дело.

Дипломат помолчал, но эта пауза была согласием.

— Отследите прибытие самолета и ждите у трапа, — закончил Эрван.

Нажимая отбой, он увидел, как идет русскоф в сопровождении двух негров, тащивших нечто вроде ящика из плохо отесанного дерева, который мог сойти за гроб.

81

На протяжении своей карьеры Эрван повидал достаточно трупов, чтобы в точности представлять себе все этапы физического распада: окисление крови, автолиз тканей, трупное окоченение, затем бледность, а тем временем бактерии и грибки развивают бурную деятельность, вызывая образование газов, из-за которых тело приобретает зеленоватый оттенок и раздувается, и так до полного разложения. Не считая ускоряющей распад деятельности легионов смерти: насекомых-трупоедов.

Эрван подозревал, что при здешней жаре процесс пойдет бурно. Было бесполезно искать холодильную камеру в аэропорту Лубумбаши: тело перенесли в ангар для хранения органических товаров — пространство, выложенное потрескавшимся кафелем, усыпанное красной пылью, которое провоняло гнилыми фруктами. Положив доску на два пустых бочонка из-под мазута, он велел принести несколько ведер воды и моющее средство для пола.

— Убирайтесь! — приказал он Чепику и двум африканцам после того, как они уложили тело отца.

Он раздел его, потом, с губкой в руке, принялся за работу. Эрван представления не имел, к чему это приведет, — возможно, затхлая вода усилит гниение еще больше. Возможно, моющее средство разъест плоть отца. Но в одном он был уверен: необходимо смыть засохшую кровь перед тем, как класть тело в гроб.

Он начал со ступней и перешел к ногам. Продолжая тереть, он мысленно произносил надгробную речь. Никто никогда не догадывался о тайных мотивах, движущих Морваном. В каждое мгновение его бытия это Kleiner Bastard реагировал и боролся. Это убийца Кати всю жизнь бил собственную жену, заставляя ее расплачиваться, снова и снова, за ночь 30 апреля 1971-го. Это коп-психопат, во власти внутренних голосов и галлюцинаций, лавировал, повинуясь только инстинкту, в дебрях политики, процеживая самые темные воды Франции и Африки, чтобы намыть в них деньги для своих детей.

Грудная клетка. Эрван сосредоточивался на каждой пяди, лишь бы не видеть целое — посеревшую вялую кожу, обрюзгшую массу со слоновьими складками. Он действовал на автопилоте. Настоящий Эрван пустил мысли на самотек, пытаясь осознать последние открытия. Не так-то просто. Значит, сам он не сын Мэгги, а сын медсестры, убитой его собственным отцом, которым манипулировали истеричка-хиппи и чокнутый психиатр, запавший на нее. Действительно непросто.

Руки, плечи — он страшился добраться до самих ран на горле, обведенных черной каймой разрывов. Эрван вырос рядом с убийцами своей матери — как дети аргентинских диктаторов, усыновленные палачами их родителей. В глубине души он не был так уж удивлен столь экстравагантной историей, — по крайней мере, она объясняла хаос, в котором он был воспитан. Жестокость отца. Покорность его жены. Отказ Морвана рассказывать хоть какие-то подробности о своем происхождении и фанатичное стремление утвердить псевдобретонские корни. Верь в интуицию или не верь, копайся в подсознании или плюнь на него, но Эрван всегда чувствовал, что за адом их семейного очага скрывается темная тайна. Безотчетно он отправился в Африку не только в поисках истины о Кати Фонтана, но и в поисках корней собственной семьи. Пробуждение было тяжелым. Настоящее крутое похмелье.

Шея. Он погрузил губку в грязную воду в ведре и закрыл глаза, чтобы смыть свернувшуюся кровь с ран. Заставил себя думать о возвращении в Париж. Он не понимал, что чувствует. Не истина, а ледяные глыбы обрушились ему на плечи. Он был как те альпинисты, попавшие под обвал, которые не чувствуют боли и думают, что избежали худшего, — а на самом деле они разрезаны надвое.

Туалет мертвеца был окончен. Неплохо. Теперь следовало немедля уложить его в короб: в закрытом помещении, казалось, было вдвое жарче. Возник логичный вопрос: а герметичен ли багажный отсек самолета — рейс на Киншасу отправлялся в пять дня. Если нет, тело нужно заморозить, или оно взорвется. Он предпочел не представлять себе это воочию.

Обливаясь пóтом, он разделся, но ополаскиваться не стал: вода в ведре почернела от крови. Натянул рубашку и джинсы, принесенные Чепиком. Для отца оставались коротковатые брюки из дешевой синтетики и легкая рубашка африканской расцветки. Он неловко одел его, в два приема — чтобы «вязочки с завязочками не путались», как говорила Мэгги, когда он был маленьким.

Несмотря на то что время поджимало, он постоял, разглядывая эту невероятную картину: его отец, с закрытыми глазами и тусклой кожей, босой, одетый в мешковатое тряпье. Пеон, жертва южноамериканской революции. Если точнее, Эрван вспомнил фотографии трупа Че в Боливии, с голым торсом и пустым взглядом, до того как ему отрезали руки, чтобы засвидетельствовать его смерть. Морван, герой революции?

Он сосредоточился на гробе, стоявшем на полу. Толстые, криво сколоченные доски — будто прямиком из джунглей. Военное погребение, очень подходящее отцу. Проблема, как положить туда покойника, минимум сто килограммов мертвого мяса. Позвать кого-нибудь на помощь? Нет, это личное дело. Он поставил короб параллельно доске, потом подтолкнул труп, чтобы тот перевернулся и упал в ящик.

Глухой удар, за ним новые звуки: треск и скрежет. В облаке красной пыли Эрван закашлялся и замахал руками, потом обозрел открывшееся зрелище. Кое-как вколоченные гвозди не выдержали: доски распались. Единственный положительный момент — Падре перевернулся на триста шестьдесят градусов и теперь снова лежал на спине. Прежний Эрван, наверно, заплакал бы, стал молиться или попытался бы собраться с духом, но этот на автопилоте просто схватил металлические штифты и молоток, оставленные Чепиком, задаваясь единственным вопросом: хватит ли там, чтобы починить ящик?

Он принялся за работу, не щадя себя. За несколько минут все было сбито, включая крышку. Отныне и до Парижа его версия, и только она, будет иметь вес — инсульт, и точка. В управлении, оказавшись в безопасности, он изложит другую — еще не придуманную, но более близкую к реальности: свистящие пули и насильственная смерть.

Теперь предстояло подмазать нужных людей, подписать бумаги, потом поместить груз в багажное отделение. И наконец, он окажется в самолете. Когда Мумбанза узнает, что Эрван все еще жив, лучше бы пребывать вне досягаемости для выстрела.

Но самое тяжелое впереди — сообщить остальным.

82

Ей, и только ей одной позвонил Эрван. Гаэль была бы почти польщена таким вниманием (значит, она самая сильная), если бы это не означало, что именно ей и придется говорить с Мэгги.

Грегуар Морван умер… Во время телефонного разговора она не смогла соразмерить весь масштаб землетрясения. Эрван свел информацию к минимуму: их отец убит во время перестрелки в конголезских джунглях. Ни одного слова больше. У Гаэль будет время вытрясти все из брата, когда он вернется. Между прочим, новость была не такой уж неожиданной. С самого начала эта поездка в Катангу казалась перебором.

Какой конец… Она часто мечтала об этом и всегда думала, что они отпразднуют его в семейном кругу. Ничего подобного. Шок был под стать самому Старику. Он всю жизнь наводил на них ужас. А теперь и его смерть ударила по ним.

Гаэль позвонила Лоику, и они вместе отправились сообщить новость Мэгги. Позже к ним присоединилась София на авеню Мессины. И теперь они молча сидели кружком в просторной гостиной, как группа раскаявшихся пьянчуг на собрании анонимных алкоголиков.

Настоящее бдение у гроба, с той разницей, что гроба не было.

Гаэль невольно подумала, что сегодня воскресенье и традиция, некоторым образом, соблюдена. Обедам, которые упорно устраивала их мать, несмотря на побои, ссоры, утробную ненависть, сегодня пришел конец в этой самой гостиной, где никто не осмелился зажечь свет. В растерянности, словно оглушенный известием, каждый перебирал воспоминания и свои грядущие перспективы.

Грегуар Морван был полным дерьмом. Но он также служил семейной опорой, стволом сожженного молнией дерева. Он выполнял роль ментора для старшего сына, защитника для младшего и… Гаэль не могла сказать, кем же он был для нее. Он пытался воспитывать ее, помогать, оберегать. Крах по всем направлениям, но его власть в результате вылепила ее — от противного. Она сформировала себя, отталкиваясь от него — его советов, желаний, надежд.

Она была той голубкой Канта, которая «рассекает воздух, ощущая его сопротивление, и воображает, что в пустом пространстве лететь было бы легче», — а на самом деле все наоборот — только сопротивление ветра поддерживает птицу и позволяет ей парить. Гаэль всегда боролась с отцом, и это сражение позволяло ей жить.

Но удалось ли ей хоть раз взлететь?

Она прекратила принимать пищу. Пыталась покончить с собой. Была шлюхой. Все это в его честь. Ей удалось испортить ему жизнь, но она разрушила саму себя. Теперь ситуация стала еще хуже: у нее больше не было маяка, к которому можно повернуться спиной. Ее кругосветка в обратном направлении закончилась.

Мрачное утешение: остальным предстояло столкнуться с той же пустотой. Мать, в сиреневой тунике и зеленом шелковом шарфе, вряд ли надолго переживет мужа. Морван был ее богом и ее демоном, тотемом и палачом. На авеню Мессины вместо супружеских отношений царил «стокгольмский синдром»[90]. Мэгги, со сложенными на коленях руками, покрытыми мелкими пятнышками, и глазами навыкате, казалась уже мертвой.

Лоик — дело другое. Он попробовал подменить отцовскую тиранию другим рабством: сначала алкоголем, потом наркотиком. И вот отец умер, как раз когда он пытался избавиться от кокаиновой зависимости. Слишком много пустоты возникло вокруг него.

Но в этот вечер Гаэль разглядела и нечто иное. В полусвете гостиной красивое лицо Лоика, бледное и напряженное, окружала странная аура.

Она знала своего брата наизусть. Самый умный, самый чувствительный, самый неуравновешенный в семье. Однако он не казался ни подавленным, ни потрясенным. Наоборот, он производил впечатление собранного, исполненного готовности непонятно к чему. Снова сел на кокаин? Нет, симптомы ломки были по-прежнему налицо: дрожь, лихорадочная возбужденность, беспокойство. Считал ли он смерть отца освобождением? Или, напротив, событием, побуждающим к мести? Она сомневалась, что он собрался взяться за оружие, чтобы вступить в бой в Конго…

Что-то произошло в Италии.

В течение всего нескольких дней патриархи погибли, и оба насильственной смертью. «Как жрешь, так и срешь», — сказал бы Морван. Существует ли связь между двумя убийствами? Может, Лоик выяснил что-то во время поездки?

Инстинктивно Гаэль повернулась к Софии. Присутствие Итальянки служило подтверждением. Она пришла не ради Морвана, а ради Лоика — поддержать, помочь выполнить план или пережить испытание, которое не имело ничего общего с уходом Падре. Гаэль чувствовала в ней ту же решимость, смешанную со страхом.

Что случилось во Флоренции? Что они обнаружили?

Внезапно она ощутила боль, от которой разлетелась на осколки, как стекло. Она дернулась на стуле, чтобы скрыть пронзившую ее вспышку.

«Человек-гвоздь не умер». Бесцветный голос Изабель Барер-Усено, она же Эрик Кац, звучал у нее в голове. А вдруг это было предупреждение? Вдруг угроза еще существует? Нечто связывающее эти смерти и предрекающее следующие? Гаэль окинула остальных взглядом и наконец поняла, в чем истинная катастрофа: больше нет Старика, чтобы их защитить.

83

Заснуть под снотворным. Проснуться под амфетаминами. Доехать до Руасси. Ждать в зале прибытия. Ничего сложного, при одном условии: ни о чем не думать и не заглядывать даже на шаг вперед. Не больше одного действия зараз, прошу вас.

Пассажиры с рейса Киншаса — Париж нескончаемым потоком шли мимо, но никакого Эрвана — наверняка его задержали формальности, связанные с получением тела. Лоик прилагал усилия, чтобы оставаться рассеянным, отстраненным — витать, не допуская в сознание главное: Эрван возвращается с телом их отца.

Наконец тот появился. Бледный, почти серый, уже не широкоплечий: от него остались одна кожа да кости. Комичная деталь: на нем была пестрая рубашка в стиле Киншасы. Тщедушный сорокадвухлетний мужичок, стриженный под ежик и свежевыбритый, возвращавшийся после гуманитарной миссии, которая скверно обернулась. Вообще-то, недалеко от правды, хотя Лоик так и не уловил, чего ради братец поперся в Конго.

Эрван, у которого всего багажа был один рюкзак, извинился за опоздание и подтвердил, что ему пришлось подписать километры бумаг в кабинетах таможенников.

— А что теперь будет? — спросил Лоик. — Я хочу сказать… с телом?

— Поместят в карантин, потом перевезут в Институт судебно-медицинской экспертизы. А потом одна лавочка, которую я знаю, займется похоронами.

Слово «лавочка» показалось Лоику не очень уместным, но он не стал придираться.

— Кладбище, похороны… Что мы выберем?

— Я поговорю с мамой. Лучше всего кремация, и как можно быстрее.

— Вскрытие сделают?

Эрван упер взгляд в зрачки Лоика. На исхудавшем лице глаза казались непропорционально большими.

— Сделают, но это чушь собачья. Я был там, когда его убили. Не обязательно резать ему живот, чтобы узнать, что случилось.

Он говорил спокойно, но кости черепа двигались под кожей, как механические детали оружия. Напряжение подчеркивало резкость его черт, придавая им такую затаенную жестокость, что было тяжело смотреть. Но главное, он дрожал от холода, и так сильно, что Лоику пришлось отдать ему свое пальто.

— Как все произошло на самом деле?

— Объясню в машине. Где ты припарковался?

Лоик поискал шутливый ответ, чтобы как-то разрядить атмосферу, но в голову ничего не шло.

— В паркинге, — сказал он просто, позвякивая ключами.

Пока они ехали по автостраде, Эрван хриплым голосом изложил факты, по-прежнему трясясь от холода. Его голосовые связки держались на ниточке. Сначала он попытался вкратце описать конфликт в Конго — по крайней мере, тот, что в районе Лонтано. Лоик очень быстро запутался. Он сосредоточился на дороге и на каждой отдельной минуте. Никакого кокаина, никакой паники.

Старший перешел к центральному эпизоду. Бегство на пироге, засада повстанцев, бег к самолету, перестрелка в кабине… Все это выглядело как приключенческий роман, вот только голос Эрвана напоминал комментарий репортера за кадром. Из-за кучи деталей уследить за рассказом становилось все труднее. Персонажи множились, одни знакомые, другие нет, — Бизинжи, Мумбанза, Понтуазо, Сальво… как и места — Муюмба, Тута, Анкоро, Лонтано… Черт ногу сломит.

Лоик выехал на окружную дорогу, подумав, насколько сами объяснения, в сущности, соответствуют характеру отца: запутанные обстоятельства, тайные махинации, жесткие факты. На подъезде к Порт-д’Аньер в салоне воцарилась тишина. Лоик не задал ни одного вопроса. Он предпочитал рассматривать кусочки пазла, не стремясь собрать их в единое целое, как любуются абстрактной фреской.

— Куда ты едешь? — вдруг спросил Эрван, когда они проскочили Порт-Майо.

— К Мэгги, разве нет?

— Нет. Мне нужно заехать в управление.

Лоик свернул на авеню Гранд-Арме. Наверняка нужно срочно составить рапорт о происшедшем — и лучше бы братцу изъясняться понятнее, чем в машине.

Но Эрван сказал нечто неожиданное:

— Мне нужно кое-что проверить. Гаэль говорила о чем-то странном.

Лоик догадался, о чем шла речь, — она и ему в двух словах рассказала вчера вечером: история с двуполым психиатром, женщиной, которая выдавала себя за мужчину и умерла, попав под машину в субботу вечером, после неудачного преследования. Тогда он тоже ничего не понял.

После возвращения из Италии он еще острее чувствовал себя этаким семейным дурачком, но ему было плевать. Даже наоборот: ему нравилось это туманное, смазанное восприятие, как будто внешний мир доносился до него невразумительным шумом.

Выезжая на набережные, он все-таки решился перейти в атаку:

— Где ты тренируешься в стрельбе?

— Что?

— Всем известно, что ты чемпион: должен же ты где-нибудь тренироваться.

— Ты тоже хочешь заняться? — недоверчиво спросил Эрван.

— И как можно скорее.

— Надеюсь, ты не вбил себе в голову мысль о мести или еще какую-нибудь хрень в этом роде?

— Я слез с кокаина. Так или иначе, мне нужна разрядка.

— Лучше поиграй в сквош.

— Ты знаешь какой-нибудь тир или нет?

— Дай мне свой мобильник.

Лоик подчинился, не отпуская руля. Эрван записал в телефоне номер. Они переехали через Новый мост, словно застывший от холода. Легкий налет инея покрывал каменные парапеты.

— Это в Эпине-сюр-Сен. Центр спортивной стрельбы. Хозяина зовут Жерар Комб.

— А ты не хочешь послать меня в тренировочный центр полиции?

— Зачем? Или ты нацелился заодно на значок и пушку?

Лоик забрал телефон, не отвечая, и свернул налево, к набережной Орфевр. Они приехали, так и не заговорив о главном. Они продержались всю дорогу, не сказав ни слова о своей боли, ни даже о чувствах, которые вызывает в них траур. Что бы они ни делали, оставались два замкнутых одиночества, и именно эта дистанция сближала их наиболее надежно.

Настоящий Морван только так и мог существовать: одиноким бок о бок с другими.

84

Морван был счастлив снова оказаться в управлении. Атмосфера кабинетов, коллеги, кофемашины, обмен дежурными репликами после выходных. То, что обычно жутко действовало на нервы, сегодня казалось успокоительным и теплым. Новость о смерти Морвана уже обежала этажи. У него и в мыслях не было рассказывать кому бы то ни было подробности своего путешествия, но сама трагедия защищала его от постороннего вмешательства. Достаточно просто пожимать руки, принимать соболезнования, напустив на себя строгий вид из серии no comment, — и можно отправляться восвояси, не произнеся ни слова.

Оказавшись у себя в кабинете, он запер дверь. Первым делом нужно утеплиться. С момента, как он оказался на парижской земле, его колотило от холода и боли в животе. Он отрыл два свитера у себя в шкафу и надел их один на другой, уповая на то, что он не подхватил малярию или какую-нибудь другую африканскую пакость, вроде амебиаза или дизентерии.

Прибытие во Францию оказалось нелегким. Проблемы начались уже в аэропорту: с долей наивности Эрван полагал, что ему не придется вскрывать гроб Морвана и он сможет придерживаться своей версии инсульта. С таможней все получилось куда сложнее. Недопустимо, чтобы труп оказался на французской территории, не пройдя медицинских анализов. Недопустимо обойтись без карантина. А значит, бесполезно настаивать на своем вранье, когда очевидно, что останки продырявлены пулями.

Эрван убрал обратно в карман фальшивые свидетельства, вкратце изложил обстоятельства гибели отца и признал, что солгал конголезским властям, чтобы как можно быстрее покинуть территорию ДРК, — с этой проблемой разберутся позже на набережной д’Орсе[91]. А пока единственное, чего ему удалось добиться, — это что вскрытие произведут в парижском Институте судебно-медицинской экспертизы и делать его будет Рибуаз.

Сейчас ему предстояло выработать вместе с начальством официальную версию гибели Грегуара Морвана — заявление в прессу передадут в течение дня, а вышестоящие прикроют его перед Министерством иностранных дел: его бегство из ДРК с трупом в ящике наверняка вызовет дипломатическое цунами.

Во время поездки из аэропорта он постарался в сжатом виде изложить всю историю Лоику: полный провал. Но больше всего Эрвана мучило другое: предстоящая встреча с Мэгги. Он не мог решить, какой линии придерживаться. Обнять ее? Надеть на нее наручники? И то и другое? Или больше никогда ее не видеть.

Он сделал себе кофе и включил мобильник. Уже куча звонков. На третьем он прекратил прослушивать сообщения и только считывал соответствующие имена. Вся верхушка судебной полиции, важняки с площади Бово, главы кабинетов, советники, префекты… Даже Министерство обороны удосужилось позвонить. Полицейские профсоюзы тоже отметились, и директора GIGN[92], RAID[93], а также все прочие бригады в товарном количестве…

Эрван и не знал, что у его отца столько друзей. В СМС-сообщениях та же толчея: журналисты, блогеры, дерьмокопатели всех мастей лезли в давние знакомые. Он только задавался вопросом, откуда у всей этой шушеры его номер. Некоторые представлялись «соратниками», другие «старыми приятелями». Слыхом никогда не слыхивал.

Он уже решил, что не будет никому перезванивать. Поднял трубку рабочего телефона и расспросил девушку на коммутаторе: с этой стороны тоже начинался балаган. Он даже не поинтересовался списком сообщений, только дал инструкции: он не приехал, никто не знает, где он, его линия отключена на весь день.

Потом глянул на темный экран компьютера: сердце не лежало проверять почту, тоже наверняка переполненную, и уж тем более лезть в социальные сети или на информационные сайты, которые начнут теперь рассказывать невесть что и разносить самые грязные слухи. Он залпом выпил кофе, сделал глубокий вдох и вышел, чтобы, прежде чем увидеться со своей командой, отделаться от единственного обязательного пункта, визита к Фитусси.

* * *

Дивизионный комиссар ожидал его вместе с главой управления судебной полиции. Эрван поприветствовал их, выслушал краткие соболезнования, а потом выдал залп вранья: ни слова о рудниках и торговле оружием, тем более — о Кати Фонтана, только о разведывательной поездке в «Колтано», в которой он решил принять участие, чтобы ближе познакомиться с этим аспектом деятельности отца. Морван погиб от выстрела какого-то тутси, причем неясно, к какому лагерю данный тутси принадлежал. Он излагал этот вздор нейтральным тоном, используя канцелярское пустословие и присутствуя при этой сцене в качестве постороннего зрителя, словно выставив перед собой зеркало.

Полицейские слушали в молчании, а затем предложили еще более умеренную версию. Случайная пуля во время стычки между местной милицией и ополченцами — не уточняя, какими именно, и, кстати, о них никто вообще ничего не знает. Главным было снять с правительства Кабилы любую ответственность: сейчас не время портить дипломатические отношения с ДРК — в первую очередь следует заставить их проглотить бегство Эрвана вместе с гробом. Важно также дать понять, что Морван в данном случае поступил как сорвиголова, — чтобы не подумали, будто Франция не в силах обеспечить защиту своим гражданам. Из чего следует: как можно меньше деталей и никаких раздражающих слов, вроде колтан, MONUSCO, французская помощь хуту, названия этносов и так далее.

Говорил Big Boss, Фитусси только кивал с серьезным видом. Хозяин кабинета был не способен принять никакого решения. В управлении ходила шутка: «Если вам встретился на лестнице человек, который не способен сказать, спускается он или поднимается, значит вы столкнулись с Фитусси».

Эрван согласился с предложенным вариантом. В любом случае погребение отца будет сопровождаться прорвой почестей, пустыми речами, враньем, которые не имеют ничего общего с тем, каким в действительности был Морван. Не важно. Старик всегда полагал — справедливо или нет, — что он стоит над законами и людьми или вне их. Даже из глубины могилы он ответил бы всему этому официозу только презрением.

— Вам понадобится несколько дней, чтобы заняться похоронами?

— Я предпочитаю как можно быстрее вернуться к работе.

Начальство быстро переглянулось: если Эрван настаивает, он может снова занять свой пост. Мгновенный эффект. Он отсалютовал присутствующим, как бравый солдатик, и пошел к своей команде в общий зал бригады. Зайдя без стука, он обнаружил Одри, Тонфу и Фавини в разгар тайного совещания.

А еще сидящую в уголке Гаэль.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он без предисловий.

— Тебя жду.

Он вопросительно глянул на коллег. И прочел в их глазах только потрясение при виде его худобы и синюшной физиономии.

— Это из-за истории с психиатром?

— Это чтобы узнать имя убийцы моего отца.

85

Знак остальным: «Оставьте нас». Ни у кого не было времени сказать что-нибудь теплое. Тем лучше. Когда дверь захлопнулась, Эрван уставился на младшую сестренку, съежившуюся на стуле. Сравнение с Лоиком не было лестным — для него. Братишка был мятым, как алюминиевая фольга, Гаэль же отлита из листовой стали, усиленной кадмием. Скульптура Бранкузи, изящная, гладкая и острая, столь же нежная при прикосновении, сколь опасная при столкновении.

— Кто убил папу?

— Виновник уже в ином мире, если тебе от этого легче.

— Ты его туда отправил?

— Да.

— Кто это был?

— Один полковник-тутси, который перешел на сторону конголезской армии.

— Как его звали?

— Тебе-то какое дело?

— Скажи мне его имя.

— Лоран Бизинжи.

— Кто ему приказал?

Эрван вздохнул и взялся за стул. Лоик, желающий научиться стрелять, а теперь сестрица, строящая планы блицкрига против Катанги. От такого приема у него отчасти потеплело на сердце: такие же психи, как всегда.

— Все произошло за семь тысяч километров отсюда, — проговорил он. — В разгар войны, в мире, о котором ты и понятия не имеешь.

— Кто стоял за этим тутси?

— Века ненависти, два десятилетия войны и пять миллионов смертей.

— Ответь на вопрос.

Он посмотрел на Сену сквозь зарешеченные окна (решетки установили после самоубийства Ришара Дюрна[94] в 2002 году, причем на всем этаже). По сравнению с черными волнами Луалабы парижская река скорее напоминала гаргульи Бриансона[95].

— Я думаю, Бизинжи действовал по поручению некоего Трезора Мумбанзы, — сдался он. — Это генерал-луба из Катанги, который стал директором «Колтано» после смерти Нсеко. У него большие амбиции, как финансовые, так и политические.

— Почему он убил папу?

— Я же тебе сказал: деньги и власть. Нсеко был замешан в торговле оружием, и это для него плохо кончилось. Его убили в сентябре этого года. Мумбанза занял его место во главе «Колтано». И тогда же до него дошли слухи о новых месторождениях. Он решил, что может убить двух зайцев одним ударом: избавиться от отца-основателя компании и заполучить золотую жилу.

Эрван уловил тень угрызений совести в серовато-голубых, словно покрытая инеем лазурь, глазах сестры. Это она слила секрет рудников, вызвав гибельную цепную реакцию и подтолкнув Морвана к решению отправиться в Катангу. Все случилось по ее вине. По крайней мере, она должна так думать…

На самом деле она была ни при чем. Как и он сам. Никто не мог повлиять на участь Морвана — и уж тем более в его последней ипостаси: шестьдесят семь лет, сто с лишним кило, за плечами сорок лет африканских махинаций и кровавых тайных операций. Железный поезд, груженный черными мыслями, летящий на полной скорости в конголезский ад.

— А папа был замешан в торговле оружием?

— Ни в коей мере. Кстати, и Мумбанза тоже нет. Просто удобный случай.

Казалось, Гаэль укладывает каждый кусочек информации на отдельную полочку в голове. Что она задумала?

— А Мумбанза бывает иногда в Париже?

— Лучше я не буду отвечать.

— Бывает или нет?

— Хочешь взять у него интервью? Перепихнуться с ним? Поблагодарить?

Она надулась и промолчала. Эрван встал и начал прохаживаться вдоль окон. Он чувствовал себя подавленным и по-прежнему дрожал, несмотря на свитеры.

— Он регулярно наезжает в Брюссель, — ответил он наконец. — По словам отца, он большой ходок, любит белые киски и обзавелся своими привычками, когда бывает в Европе. Кто знает, может, ты с ним пересекалась по работе.

— Скотина!

Он пожалел о своем последнем замечании, но у нее был талант доводить его до белого каления.

— Извини, — сказал он спокойней. — Только не лезь в эти истории.

— Я недостаточно взрослая, чтобы понять?

— Это другой мир. Мир, который папа хорошо знал и законы которого молчаливо принимал. Я выбрался из этого кошмара и сделаю все, чтобы стереть его из своей памяти.

— Ты можешь сказать, какими именно привычками Мумбанза обзавелся в Париже? Можешь или нет?

Эрван встал перед ней, засунув руки в карманы.

— Черт, когда ты уже уймешься? — взорвался он. — Тебе не надоело доставать нас? Единственные передышки у нас бывали, когда ты валялась в психушке!

Слишком поздно давать задний ход. Опять. Как они умудряются всякий раз дойти до такого? Ничего уже не поделать.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — прошипела она сквозь стиснутые зубы.

— Да не знаю я! До поездки в Катангу я не подозревал о его существовании.

В этот момент он понял, что сейчас происходит. В случившемся кораблекрушении каждый Морван вцепился в один из обломков. Он — в любое расследование, какое только подвернется в управлении. Его брат — в свое воздержание и псевдотренировки в тире. Гаэль — в темные планы преследования Мумбанзы. И все это — только чтобы не сдохнуть. Одна Мэгги шла ко дну не сопротивляясь.

— Можешь не дергаться, — добавил он, нагибаясь к ней с высоты своего роста. — Расследование будет. Мумбанза слетит: Кабила не станет больше его поддерживать. Он лишится своего места в «Колтано». И у него не останется никаких шансов на политической арене. Его арестуют, а может, и выдадут, почему бы нет? В таком случае исправительный суд поджарит его на углях за массу других преступлений. Папа — это мертвец, за которым потянется череда трупов.

Гаэль молча достала сигарету. В комнате не курили, но то, что Эрван разрешал убийцам, решившим сделать признание, он мог спустить и младшей сестренке.

— А ты… — заговорила она, выпустив клуб дыма, — ты так и будешь сидеть сложа руки?

— Это больше не моя проблема.

— Тебе там что, яйца отрезали?

Он снова встал и гневным жестом разогнал дым. Фирменный периметр безопасности семейки Морван: оскорбления, провокации, но ни тени участия или слова поддержки.

— Лучше расскажи мне об Изабель Усено, — потребовал он, меняя тему.

Она дернула плечом и выпустила еще один клуб дыма, словно пузырь с текстом в комиксе, выражающий ее усталость, и отвращение, и горечь.

— Я ее знала под именем Эрика Каца. Она выдавала себя за психоаналитика.

— Как ты с ней познакомилась?

— Не могу вспомнить. Я ходила к ней на сеансы около года, где-то в 2010–2011-м.

— И недавно ты ее снова встретила?

— Нет. Это он, то есть она… мне позвонила. Вроде как хотела узнать, как у меня дела.

Тогда Гаэль рассказала ему любопытную историю, размечая ее нервными жестами и попыхивая «Мальборо». Психоаналитик, который пригласил ее на ужин, рылся в ее сумочке, а с утра пораньше отправился в склеп… Так себе, пустяковый случай.

Вместе с Одри — вот уж кто дождется, дайте только до нее добраться — они вскрыли его кабинет и обнаружили подборку всех статей о парижском Человеке-гвозде, а также координаты Анн Симони и Людовика Перно, вписанные в ежедневник и датированные до их убийства. Анн даже была пациенткой этого странного, то ли настоящего, то ли самозваного психоаналитика. И в финале — фиаско в Бобуре, где андрогин пустился в бегство и протаранил автомобиль. В агонии Изабель Барер-Усено прошептала: «Человек-гвоздь не умер».

Это что еще за новый бардак? Ни сами факты, ни их толкование — возможное возвращение сентябрьского кошмара — его не убеждали, но было с чего потерять покой.

В любом случае он обрел свой спасательный круг. Чтобы разобраться в этом деле, потребуется минимум несколько дней — что и позволит не думать о смерти отца.

— Я позову остальных, — заключил он.

86

Веселая компашка, верны себе.

Одри, тусклые волосы, брезентовая куртка, старается казаться незаметной. Фавини, марсельский бабник по прозвищу Сардинка, явно перевозбужденный присутствием Гаэль. Тонфа, в неизменном черном костюме, серьезный и торжественный, как карающий меч правосудия.

В нескольких словах Эрван подвел итог своего путешествия — после Лоика, Фитусси и собственной сестрицы он наловчился: краткость, умолчания и ледяной тон. Он описал обстоятельства смерти Старика, но не сказал ни слова ни об истинной причине своей поездки, ни о сделанных открытиях — досье Кати Фонтана было навечно заархивировано в его памяти.

Затем, когда он перешел к странной ситуации с доктором Изабель Барер-Усено, настала очередь его парней говорить. Они воспользовались воскресеньем, чтобы собрать сведения, подтверждающие первые выводы Одри. Эрван выслушал их, листая досье, которое они успели составить.

— С семьей связались? — впроброс спросил он.

— Родители умерли, но я разыскала старшего брата, Оливье, — ответила Одри. — Он живет в Клермон-Ферране и руководит компанией «Доманж».

— Что это?

— Семейное предприятие. Сеть прачечных. Сотня по всей Франции, вполне легальное предприятие. Хороший бизнес.

— И что он тебе сказал?

— Ничего. Он окончательно порвал с сестрой много лет назад.

— Почему?

— Из-за ее психических нарушений. При одной только мысли, что придется вспомнить обо всех проблемах, которые она на них сваливала, парня чуть не вывернуло. Если я правильно понял, были еще и трудности с порядком наследования, но он не стал вдаваться в детали.

— У нее есть своя доля в лавочке?

— Не знаю. Во всяком случае, ее ни разу не объявляли недееспособной и не помещали под опеку.

— Отлично. Я позвоню ему позже.

Одри скорчила гримасу: она терпеть не могла, когда ее данные перепроверяли.

— Как они решили поступить с телом?

— Оливье приехал в Париж вчера вечером. Подписал бумаги на переправку тела. Он хочет увезти ее в Клермон-Ферран и похоронить в фамильном склепе.

— Ты с ним виделась?

— Нет.

— Он собирается подать на нас жалобу?

— Нет никаких оснований для…

— А вот он может решить, что есть, — влепил ей Эрван. — И даже несколько. Полицейское преследование. Вмешательство в личную жизнь. Незаконное расследование. — Он, в свою очередь, окинул взглядом Одри и Гаэль, так и не сдвинувшуюся со своего стула. — А если у него хватит мозгов, он может добавить еще и кражу со взломом…

Молчание, повисшее в комнате, весило тонны.

— Если он так сделает, — позволила себе встрять Гаэль, — то себя же и подставит: его сестра вела медицинскую практику под ложным именем. Я ведь скорее жертва…

Эрван остановил ее гневным движением. Одри вмешалась, пытаясь умерить страсти:

— По телефону у меня сложилось впечатление, что он уже давно списал сестру в графу «убытки». Она получала пожизненную ренту и делала со своими деньгами, что ей заблагорассудится. И точка.

— Тебе есть что добавить? — спросил он, не спуская глаз с сестры.

— Нет.

— Тогда ступай себе.

— Но…

— Тебе здесь нечего делать: это собрание офицеров бригады уголовного розыска. Исчезни, пока я не припомнил все глупости, которые ты наделала за время моего отсутствия.

Гаэль безропотно встала:

— Ты меня проводишь?

Ее тон не оставлял ему выбора. Они молча спустились по лестнице и вышли во двор.

— А мои ангелы-хранители, — спросила наконец Гаэль, остановившись у пожарного выхода, — что с ними делать?

— Не понимаю, о чем ты.

— Папа приставил ко мне двух молодчиков.

— Где они?

— Снаружи, — бросила она, указывая на набережную Орфевр по другую сторону ворот.

— Они знают, что папа умер?

— Конечно. Я им сказала, что они могут возвращаться к себе, но они с места не сдвинулись. Настоящие пастушьи собаки. Ждут приказа, но не знают от кого.

— Останься здесь.

Эрван прошел через рамки, задаваясь вопросом: в опасности ли еще Гаэль? Она вроде бы оправилась от своих суицидальных порывов, но появление Изабель Барер в общей картине означало, что замигала новая сигнальная лампочка. Человек-гвоздь не умер…

В результате он решил отпустить обоих церберов, но, глядя, как они уходят, пожалел о своем указании. Невозможно доверять этой малость чокнутой девице. Спокойствия ради сказал себе, что зайдет ее проведать попозже вечером, после неизбежного визита к Мэгги.

* * *

Он отправил Гаэль домой на разгонной машине с одним из дежурных офицеров и поднялся обратно.

— Начнем разгребать этот бардак с нуля, — объявил он присутствующим. — Я хочу найти связь между Изабель Барер и Человеком-гвоздем. Факт, что у нее были координаты жертв, более чем тревожен, не говоря уж о странной манере рыскать вокруг Гаэль.

На губах Одри мелькнула улыбка: значит, она не ошиблась и дело было действительно важное.

— Закройте все свои расследования в других группах, — продолжил Эрван, — а кое-какие несложные переведите на нас: будет чем заняться официально. Даю вам двадцать четыре часа, чтобы внести ясность в профиль Барер. Фавини, ты отследишь всю историю брака и подробности каждой госпитализации этой психопатки. Тонфа, сосредоточься на ее деятельности как псевдопсихоаналитика, с одной стороны, а с другой — на Клермон-Ферране и прачечных. Я хочу знать происхождение каждого евро, который она получала.

— А я? — спросила Одри.

— Ты займешься текучкой. Хватит и той хрени, которую ты уже натворила.

— Но…

— Привлечь коллег, не имея судебного ордера? — заорал он внезапно, давая волю накопившемуся гневу, который он сдерживал с самого приезда. — Втянуть их в дело, которого не существует? Спровоцировать смерть свидетеля? Украсть документы? Не считая того, что ты подвергла опасности мою сестру, которая и без посторонней помощи способна вляпаться в очередное дерьмо.

— Я…

— Заткнись! Ты будешь сидеть здесь как мышь и ждать, пока тебя не вызовут в дисциплинарную комиссию. После той разборки в Бобуре это чудо, что тебя просто не выставили вон.

Казалось, ее распирало желание ответить, но она сдержалась. Эрван засунул под мышку папку со всей информацией, добытой на Изабель Барер.

— И последнее, — бросил он перед тем, как выйти. — Гаэль что-то говорила о «закрытом расследовании»: с чьих слов?

— С ее собственных, — прошипела Одри. — Похоже, этот термин ей хорошо знаком.

— Ну да, специализация отца. С чего ей пришло в голову?

— Было трудно найти кое-какую информацию.

— Какую именно?

— Все, что связывало Филиппа Усено с Изабель Барер. Никаких следов ни их брака, ни развода. Нет свидетельств о рождении детей. После несчастного случая с Усено в Греции нет ни строчки об их матери. Даже в страховом свидетельстве она не упомянута. Очень похоже, было сделано все возможное, чтобы эти два имени никогда не упоминались вместе.

Подобные данные не могли исчезнуть без серьезной помощи и подтасовки. После соответствующего судебного постановления только прокуратура, судебный следователь или лицо, отвечающее за расследование, могли принять решение о деликатном характере дела и придании ему секретного статуса. Только в этом случае не было никакого способа узнать ни кто занимался расследованием, ни даже существовало ли оно в принципе.

— Фавини, послушай, что там говорят по углам, и прикинь, что нам может быть полезно в этом деле. Подведем итоги в 19:00.

— А… ну, похороны?

Эрван осознал, что забыл про свой собственный приоритет — похороны отца.

— Пока не знаю. Буду держать вас в курсе.

Он сбежал, захлопнув за собой дверь, чтобы не слышать никаких соболезнований.

87

Шесть вечера, бар отеля «Мёрис». Интимная обстановка, мягкая подсветка, бархатные портьеры и старинные картины. Все исключительно шикарно, натурально и уютно: приют комфорта и покоя, где можно выпить по коктейлю, побеседовать обо всем на свете или найти себе партнера на ночь.

Едва переступив порог дома, Гаэль связалась с Мишелем Пайолем, сутенером из Шестнадцатого округа. Ее ждал не самый теплый прием: мужик с зубами как у верблюда не забыл допроса, который учинил ему Эрван, — этот допрос стоил ему одного пальца.

— И у тебя еще хватает наглости мне звонить! — Он говорил слишком близко к трубке, и в его дыхании было что-то непристойное. — Не желаю иметь дела с мещаночками, которые считают себя шлюхами! Обычно все скорее наоборот.

— Мы можем поговорить о деле?

— Безусловно, нет.

— В таком случае я все скажу старшему брату, как на школьном дворе.

После короткой паузы он назначил ей встречу. Она сама выбрала место. Явившись загодя, она устроилась в уголке, в глубине кожаного кресла, и заказала бокал шампанского. Немного рано, но сегодня особенный день.

У нее ломило все тело, словно подземный толчок потряс ее до основания. Ее мир, терпеливо выстроенный из ненависти, ярости и еще чего-то, что она не могла определить, только что рухнул. Она была как та бедная сицилийка, которая после землетрясения приходит в себя под обломками, понимает, что цела, но потеряла всякий смысл жить дальше.

Ну, кое-какой смысл у меня еще остался…

В этот момент на пороге показался Пайоль: двубортный блейзер, красная барсетка, мокасины с кисточками… Его кричащая элегантность совершенно не соответствовала приглушенной атмосфере бара. Надо было назначить встречу в «Кост». Он сел напротив, без улыбки, взвинченный. Большой палец на его правой руке кончался на первой фаланге: дальше был только бинт.

— Чего ты хочешь? — резко бросил он.

— Закажи сначала.

После некоторого колебания он сделал знак официанту и попросил ристретто. Гаэль тянула секунду за секундой. Она смаковала нервозность мерзавца, которая была лишь слабо контролируемой формой простого страха.

— Трезор Мумбанза, — произнесла она наконец.

— Что — Мумбанза?

— Как я помню, ты поставляешь девочек богатым африканцам.

— Ну и что?

Она отпила глоток — ледяное покалывание в глубине горла, в полную противоположность перегреву напротив.

— Мумбанза твой постоянный клиент, когда бывает в Париже.

Гаэль блефовала, но Пайоль не отрицал. У него была все та же физиономия дромадера, длинное лицо, исполненное спеси, выступающие челюсти со слишком высоко посаженными зубами.

— Он как-то связан со смертью вашего отца?

Пресса уже распространила новость, а Пайоль умел складывать два и два.

— Что ты о нем знаешь? — продолжала она настаивать, проигнорировав вопрос.

Пайоль встал:

— Не понимаю, зачем я пришел.

Она открыла сумочку, достала мобильник, пробежала по клавишам, потом наставила его как оружие. Невольно сводник наклонился, направив очки на мерцающий экран.

— Что это?

— Девочки, которых ты используешь в Восьмом округе. Одно мое слово, и этот список окажется на столе у директора бригады по борьбе со сводничеством, а мой брат подстрахует. Он вернулся из Африки, наш отец погиб, и Эрван в очень плохом настроении.

Пайоль сел на место. Ему принесли кофе. Чашка в его длинных узловатых пальцах казалась совсем крошечной.

— Чего ты на самом деле хочешь?

— Сначала ответь на вопрос: что собой представляет Мумбанза?

— Африканский диктатор старого образца, — ответил тот, пожимая плечами. — Набит баблом, вечный стояк, совершенно неразборчив.

— Скажи мне лучше, какие у него особые предпочтения.

Пайоль поставил локти на стол и вытянул свою телескопическую шею.

— Считается, он ВИЧ-серопозитивен, но любит только bareback, секс без презерватива. Платит вдвойне, а то и втройне любой, которая готова пойти на риск.

— Это все?

У Пайоля мелькнула злобная гримаса: его алые десны были похожи на живую рану.

— Говорят, он убил всех шлюх, которые могли его заразить. Кстати, он отдает своих девиц телохранителям, в ту же ночь, и лично удостоверяется, что тех отымели во все дырки. Он называет это «законопатить бреши».

— Отлично.

— Что — отлично?

— Твой парень мне нравится. В следующий раз, когда он тебе позвонит, подключи меня к делу.

— И речи быть не может. Уж не знаю, что ты там задумала, но я не буду связываться с какой-то вендеттой.

Гаэль ненадолго отдалась очарованию окружающей их обстановки. Приглушенный свет, отблески серебра, мягкая кожа и лакированное дерево. Что ей больше всего нравилось, так это близость номеров, прямо у них над головой. Ей казалось, что потолки опускаются по мере того, как надвигается ночь. Огромные крылья порока…

— Мумбанза не имеет никакого отношения к смерти моего отца: все дело в наследстве.

— Каком наследстве?

— В моем. А еще моих братьев и матери. Мумбанза руководит «Колтано», компанией, которую основал Морван, она занимается разработкой колтановых рудников. Я не хочу никаких осложнений в момент вступления в права.

— Почему ты не пошлешь к нему своих адвокатов?

— Бóльшая часть того, что он нам должен, теневая. Сам понимаешь, мой старик предвидел возможность своей смерти. Я должна увидеться с этим типом и объяснить ему некоторые нюансы.

Ложь была правдоподобной и достаточно размытой, чтобы Пайоль заглотил крючок. Мгновение он смотрел на нее в нерешительности.

— Ты очень вовремя, — выдавил он, заглотив свой кофе.

— Мумбанза в Париже?

— В Брюсселе. Завтра будет в Лозанне. Ему нужна подружка.

Приезд Мумбанзы не был случайностью. Без сомнения, генерал решил разместить часть денег в Швейцарии, прежде чем Морваны и их адвокаты насядут на него и сунут нос в счета «Колтано». В то же время он благоразумно отдалялся от скандала, который неизбежно вызовет в Катанге смерть Падре.

— Он хочет настоящую блондинку, но с эпиляцией от головы до ног.

Гаэль встала, предварительно убрав в сумку мобильник:

— Можешь сказать, что меня послал сам дьявол.

88

Всю вторую половину дня он посвятил отцу и проблемам, связанным с его смертью. Он реквизировал машину в управлении и сам поехал в Институт судебной экспертизы, чтобы удостовериться, что за дело взялся именно Рибуаз. Попросил судмедэксперта не слишком напирать на расстояние, с которого был произведен выстрел, — Бизинжи стрелял, будучи меньше чем в метре от Морвана, что не очень вязалось со случайной пулей в разгар боя. Рибуаз его успокоил: он не будет вдаваться в детали.

Потом он помчался на набережную Орсе. Кризисное заседание в Министерстве иностранных дел. Правительство Конго весьма прохладно отнеслось к его тайному отъезду с трупом в багаже. И еще прохладней к шумихе, поднятой французской прессой, — только что грянул большой набат: радио, телевидение, Интернет, а завтра еще и газеты… Эрвану пришлось принести покаяние по всей форме, продиктованное министерскими специалистами по Африке, ловкими фехтовальщиками в хитросплетениях дипломатических кружев, — все это было адресовано послу ДРК, бульвар Альберта Первого, Восьмой округ. Дальше оставалось ждать, пока пройдет ударная волна.

Что касается организации похорон, тут тоже контроль над ситуацией уплывал у него из рук.

Про его намерение кремировать можно было забыть. Протокол церемонии был установлен в самых верхах: отпевание в соборе Святого Людовика, военный парад в главном дворе Дома инвалидов и надгробное слово, произнесенное министром обороны (или внутренних дел, тут полного согласия еще не было), погребение на кладбище Монпарнас, в семейном склепе. По полной выкладке. Эрвану дурно делалось при мысли о почестях и торжественных речах, которые должны воспоследовать. Герой Франции. Суперкоп. Великий служитель государства. Никто не сожалел о его смерти, но каждый был озабочен последствиями его ухода — и появлением пресловутых досье. Из суеверия лучше похоронить фитиль под золотом и славословиями. Бесполезная предосторожность. Эрван достаточно хорошо знал отца, чтобы быть уверенным: после него ничего не осталось. Иначе — слишком много чести для этих шелудивых псов. В его глазах человек был животным подлым и посредственным, а уж политическая братия представляла собой еще более низкий подвид.

Что до прессы, Эрван пока что выбрал промежуточное решение и получил согласие начальства: не полное молчание, не пресс-конференции, а сдержанное коммюнике в агентстве Франс Пресс. Когда оно было передано, он переключил мобильник в режим полета и решился глянуть на часы: 19:00. Больше оттягивать визит к Мэгги нельзя. Всем привет.

Прежде чем отправиться в путь, он втихаря заскочил к Одри, которая сидела надутая в своем кабинете. Эрван выдал показательную взбучку перед остальными, но уверенности, что был прав, не испытывал. Зато был уверен, что пятый член его группы — лучший из всех, и у него была для нее работа. После выданных сквозь зубы извинений он поручил ей перепроверить от А до Я все следственное дело второго Человека-гвоздя, Филиппа Криеслера. Семь уже сданных в архив томов, в которых подробно описана серия убийств в сентябре этого года.

Эрван не мог смириться с мыслью, что им ни разу не попались имена Изабель Барер или Эрика Каца во время расследования. Чокнутая была психоаналитиком Анн Симони. И у нее был адрес Людовика Перно. Она рыскала по охотничьим угодьям Человека-гвоздя. Знала ли она Крипо? Существовала ли какая-то связь между нею и четырьмя реципиентами — теми, кто пожелал самим своим костным мозгом превратиться в Человека-гвоздя? Пусть Одри прошерстит все протоколы и найдет хоть малейшую деталь, хоть смутное упоминание, позволяющее обнаружить между строк следы этой тени.

Он поручил ей и более деликатную миссию: порыться в окружении Каца по его адресам — улица Николо, улица де ла Тур, — поспрашивать соседей, торговцев, чтобы восстановить повседневную жизнь психоаналитика и, возможно, его действия и состояние в период, когда происходили убийства. Одри кивнула, стиснув зубы. Завтра будет лучше.

Он поймал такси, забрал свою машину на паркинге на улице Бельфон, потом направился на авеню Мессины, с комом страха в животе. Он по-прежнему не представлял, как вести себя с Мэгги. Он даже не знал, какие чувства к ней испытывает.

* * *

Он зашел в дом через черный ход, чтобы избежать фотографов, дежуривших перед подъездом. Лоик передал ему ключи от квартиры. Кризисные меры. Все было погружено во мрак. Он прошел через кухню, потом по коридору, который вел к общим комнатам.

— Мэгги?

Никакого ответа.

— Мэгги?

Глаза привыкли к темноте. Она была в гостиной, сидела за маленьким круглым столиком. В течение дня он много раз пытался до нее дозвониться. Впустую. Он не стал обижаться: Мэгги никогда не любила мобильник — слишком много вредных волн и пустых слов. А сегодня она, наверное, отключила и домашний телефон.

Тяжелые шторы, скрывающие еще более тяжелую тишину. Неподвижность теней и предметов. Запах воска, напоминающий об отполированных скамьях в церкви. Невольно он наслаждался этим могильным покоем. Он представлял, сколько шума поднято вокруг. Попытки дозвониться политиков, журналистов, передачи по радио, информационные выпуски, взвинченная активность в «Твиттере», пересуды в «Фейсбуке»… Сюда ничто не доходило.

Он взял кресло, поставил его напротив Мэгги по другую сторону столика и прочистил горло. Он не был даже уверен, что она бодрствует.

— Хочешь что-нибудь выпить?

Вопрос заставил его подпрыгнуть. У нее был испуганный голос — тот, которым она говорила, когда Морван был поблизости.

— Обойдусь, спасибо, — ответил он, садясь.

— Ты уверен?

Он различал только контур ее лица: смутный овал, маска, оплывшая от укусов огня. Если бы Мэгги ничего ему не предложила, это означало бы, что она окончательно ушла.

С чего начать?

Он выбрал факты, как и положено копу:

— Могу рассказать, как все произошло. Это новый директор «Колтано», в Лубумбаши, он…

— Я не хочу знать.

Тишина вновь обрушилась им на плечи.

— Я могу зажечь свет?

Нет ответа. Эрвана по-прежнему трясло: если уж ему не удалось согреться в своем старом добром кабинете, в окружении коллег, которые и были его настоящей семьей, то уж не здесь, в склепе, у него это получится.

— Церемония состоится в Бреа, — вдруг обронила она.

— В Бреа? Но речь идет о национальном погребении, они…

— Твой отец голосовал там. У него есть право на место на кладбище. И он всегда хотел быть похороненным там, без всякой помпы.

— А склеп на Монпарнасе?

— Обманка. Очередная хитрость Грегуара, поди знай зачем.

Однажды в приступе безумия Морван запер там Мэгги на целую ночь.

— А ты знаешь, с кем связаться? — машинально продолжил Эрван.

— С приходской церковью Пемполя: они назначат священника, который проведет службу. Я не хочу никого посторонних: только мы.

Ее слова казались влажными от избытка слюны — несомненно, результат нейролептиков, которые она глотала со вчерашнего дня. Обычно эти медикаменты сушат горло, но Мэгги, напротив, начинала от них хлюпать, как слизняк.

— Разумеется, информация не должна просочиться.

Эрван представил себе весь клан, серый, как гранит, сгрудившийся плечом к плечу под мелким зимним дождем у могилы, — и его затрясло еще больше.

— Он говорил с тобой, верно? — спросила она спустя несколько долгих секунд.

Ее голос по-прежнему звучал как плеск ночного пловца в ледяных волнах. Мэгги поднималась по течению.

— У него не осталось выбора, — ответил он, неожиданно бахвалясь, чтобы не показать свою слабость. — Мое расследование дела Кати Фонтана…

Он замолчал: Мэгги разразилась смехом.

— Тебе это кажется забавным?

— Прости… — пробормотала она. — Я смеюсь, потому что истины не существует. Или, скажем, больше не существует…

— Ты ошибаешься. Я только что приехал из…

— Я вырастила тебя как своего сына, Эрван. Я любила тебя, как Лоика и Гаэль. Безусловно, даже немного больше. Я всегда помнила, что я перед тобой в долгу…

— Потому что ты подстроила смерть моей матери?

Мэгги внезапно подняла голову, В полутьме ее выпуклые глаза уставились на него.

— Твой отец сказал тебе только то, что знал сам…

89

— Твой отец был сильным, смелым, волевым, — заговорила она бесцветным голосом, — но в глубине души он оставался испуганным ребенком. Лицо Кати ужасало его и притягивало в одно и то же время. В его глазах оно символизировало худшую из угроз, но и то, чего у него никогда не было и чего он страстно желал: материнскую любовь. Часть его существа жаждала ее нежности, ее привязанности. Другая стремилась ее уничтожить.

Эрван пришел не для того, чтобы выслушивать грошовый психоанализ.

— Тебе не нужно его защищать, — возразил он. — Я достаточно о нем знаю, чтобы судить самому.

— Нет. Ты не знаешь. Ты…

— Ты еще встречалась с де Пернеком?

Вопрос вырвался сам. Чтобы закрыть дело, нужно разобраться с каждым из действующих лиц — то есть определить его место, по эту сторону жизни или по ту.

— Дорогой мой, — сказала она мягким голосом, — ты должен понять… Это не лучшие воспоминания.

Вот удивила.

— Так ты его еще видела или нет?

— Нет. Но я с ним несколько раз связывалась, ничего не говоря твоему отцу.

— Почему?

— Именно из-за самого Грегуара. Только де Пернек знал причину его психоза.

Эрван с трудом представлял себе это лечение на расстоянии, прописанное сообщником-убийцей.

— То есть он через тебя лечил папу?

— Нет. Я имею в виду всего несколько звонков на протяжении десятилетий. Когда Грегуар отказывался обращаться к специалистам в Париже, я звонила де Пернеку за советом…

— И сколько длилась эта нелепая игра?

— Я оборвала все контакты с ним в девяностых годах.

— Ты знаешь, что с ним стало?

— Он продолжил свою карьеру в Бельгии и умер в 1997-м в Намюре. Но важен был не он.

Эрван был согласен. И однако, он не мог слезть с темы.

— Ты любила его?

Она испустила кудахтанье, прозвучавшее мрачно и страшно: в темноте этот звук напомнил урчание рептилии в глубине солевого озера.

— Ты так ничего и не понял… Для меня существовал только Грегуар. Де Пернек был всего лишь способом его заполучить.

Рассвет 1 мая 1971 года. Морван, одурманенный психотропами, в машине, под проливным дождем. Мэгги, протыкающая тело Кати гвоздями, осколками, действуя в одиночку, как живодер на бойне. Она и де Пернек, уходящие по тропам, чтобы бросить тело, а потом занимающиеся любовью в лодочном сарае. В честь Дня труда маленькая команда неплохо поработала…

— После стольких лет, — продолжила Мэгги, как будто ее мысли текли в абсолютно том же направлении, — я все еще не искупила свой грех.

Его шестое чувство полицейского подсказало, что Мэгги еще не закончила и дальше будет хуже.

— Она не была мертвой, — прошептала та. — Я хочу сказать: в сарае…

Он закрыл свои чувства для внешнего мира, как задерживают дыхание под водой. И ждал так несколько секунд, прежде чем позволить дьявольскому голосу снова проникнуть в сознание.

— Я там долго ее разглядывала. Меня заворожило это тело, это лицо. Ты, конечно, знаешь: отец обрил ей голову. Он начал вырезать свастику на ее лбу. В своем бреду он превратил Кати в Жаклин Морван. Мы так никогда и не узнали, что еще он проделывал, пока она была бездыханной, но можно все предположить…

Морван, занимающийся любовью с безвольным телом — телом его обожаемой любовницы и опозоренной матери, — вроде тех серийных убийц, о которых рассказывают в специальной литературе. Как подобный человек смог потом вести вроде бы нормальный образ жизни? Как он мог руководить полицейскими службами, проводить операции государственного значения?

— Это ты ее убила? — вдруг спросил он.

— Я могла бы тебе сказать, что у меня не было выбора, что Кати обвинила бы Грегуара, но это неправда. Она бы снова его простила, я уверена. Я прикончила ее из чистой ревности. Когда я увидела, как она приходит в себя, ненависть и ярость затопили меня. Эта мерзавка не желала сдохнуть. Она украдет у меня мою жизнь, детей, которых я должна родить от Морвана… Я схватила молоток и ударила ее по голове. В грудь. По ребрам. Тогда она перестала двигаться, я взяла гвозди и вбила ей их в виски. Она снова задергалась. Я привязала ее, заткнула рот и…

Она остановилась, словно чтобы перевести дыхание, но на самом деле — пытаясь вернуться в разум. При упоминании о той ночи сознание вновь покидало ее.

— Я избавлю тебя от подробностей, — добавила она наконец. — Я сделала то, что следовало сделать…

Она протянула руку и принялась гладить череп Эрвана, словно паучиха с тихими лапками. Он не реагировал, будто ему перерезали нервы.

«Я избавлю тебя от деталей…» Но у него перед глазами мелькали отрывки из протокола вскрытия, подписанного медиком из института Стенли. Вонзенный осколок вырвал ей левый глаз. Гвоздь пробил правую щеку до десны. Эвисцерация[96] была полной, и разрез проходил так низко, что задевал мочеиспускательный канал. Мэгги де Креф превзошла Тьерри Фарабо на его собственной территории. В ответ Человек-гвоздь тоже сорвался с цепи: Колетт Блох, Ноортье Эльскамп… Чудовищная гонка.

— А ребенок… — резко оборвал он, — как вам удалось?

Невозможно было заставить себя заменить «он» на «я».

— Это было не так уж сложно. После взбучки, которую устроил мне Морван, я переехала в Кисангани, в район Великих озер. Сейчас трудно себе представить, но тогда это был мирный город с широкими улицами и цветущими виллами. Я увезла тебя с собой. Морван вернулся к своему расследованию и в конце концов арестовал Человека-гвоздя. Все успокоилось. Он женился на мне, и мы смогли объявить о твоем рождении, подтасовав даты. Не та волшебная сказка, о которой мечтают юные девушки, но я приспособилась.

Мэгги умела формулировать. Ребенок, рожденный от душевнобольного отца, выращенный убийцей его собственной матери на фоне серийных убийств. Позвольте представить вам Эрвана Морвана. Сорок два года кошмаров и умолчания, кое-как собранных в кучу между девятимиллиметровым и стрижкой ежиком.

Он попытался выпрямиться. Ломота в суставах напомнила ему, что физически он все еще существует, — в этих сумерках, загипнотизированный бесплотным голосом, он совершенно перестал ощущать свое тело.

— Прошу, не суди меня.

— Ты не в себе, Мэгги. Речь не идет об осуждении или наказании. Ты просто убила мою мать!

— Это было другое время.

Он в свою очередь рассмеялся — и смех резал губы как бритва.

— Тебя надо лечить.

Лапа паука-птицееда отодвинулась, и он смог наконец встать. Теперь он ясно различал Мэгги, сидящую с повисшими пальцами. Худой силуэт постаревшей хиппи, такой же иссохший, как и идеи, которые она вроде бы исповедовала. Он не знал, что Flower Power[97] включала в себя убийство и зверство…

— Ты не понимаешь, что я хочу сказать, — вздохнула она, не глядя на него. — Я говорю о конкретном месте и времени. В Лонтано нас всех захватил смерч. Человек-гвоздь стал катализатором всего скрытого безумия. Африка, проклятие, нависшее над нашим кланом, деньги от рудников, жестокость, расизм…

Эрван сдался. Он был опустошен. Ни гнева и ни грана энергии, чтобы осудить Мэгги, изобличить или оправдать. Перед отъездом в Африку он сказал отцу: «Срок давности — это для судей, не для людей». Он ошибся. Срок давности был высечен на скрижалях вселенной. Срок давности — это забвение. И дело не в памяти, а в теле: нет больше ни гормонов, ни адреналина, чтобы возмутиться.

— Почему ты теперь мне все рассказала? — спросил он, просто чтобы закончить. — Потому что папа так сделал? До самого конца решения принимает он?

Она молчала, опустив голову. Можно было подумать, что она плачет или собирается с мыслями. Эрван догадывался, что она скорее смеется над его наивностью.

— Сегодня, когда его больше нет, ничто больше не имеет смысла. Во всяком случае, я — я больше не имею смысла.

90

Когда он оказался у себя дома — белые стены, запах хлорки, пустой холодильник: его собственное представление о домашнем очаге, — он все еще не испытывал никаких чувств: он пребывал в том же состоянии, что и в аэропорту Лубумбаши. Невменяемый, оглушенный. В попытке вернуть хоть что-то способное его заинтересовать, он позвонил своей команде. Ничего нового. У Одри сработал автоответчик. Фавини трудился над перечнем психушек, где лечили Изабель Барер, — список получался длинный. Тонфа связался с пациентами Эрика Каца, и его послали подальше. Теперь он искал информацию о семействе Барер и их прачечных. Каждый пообещал письменный отчет ночью, но Эрван уже понял, что раньше завтрашнего утра надеяться особо не на что.

Он приготовил кофе, и тут к нему явился нежданный гость: Африка. Не та, где обитали Кати Фонтана и Мэгги де Креф, а его собственная — последних дней. Он выпустил чашку и осел на стул под грудой обрушившихся картин: золотисто-коричневая река, красно-зеленые берега, кадогас, руками в резиновых перчатках вскрывающие животы своим жертвам, Дух Мертвых, перерезанный пополам, пылающее гетто Созо…

Он надеялся, что оставил позади эти травматические видения. Он питал иллюзию, что возвращение к цивилизации подействует как волшебная губка, стирающая все записи с долговой доски. Он был подобен тем, кто уверен, что не подхватили малярию или амебиаз, потому что вернулись домой в полном здравии, не подозревая, что уже заражены до конца дней и микробы навсегда угнездились в сокровенных уголках их внутренностей. Отныне темные силы Африки раз за разом будут напоминать о себе, как приступы болотной лихорадки, которые поражают и самих чернокожих.

Когда видения чуть отступили, явился отец с вырванным горлом в глубине кабины. Эрвана скрутило пополам. Он не плакал — он задыхался. Не то чтобы он был потрясен, просто пытался не потерять сознания. Африканские воспоминания — скорее рукопашная, чем задумчивая меланхолия. Странным образом его сознание сфокусировалось на колтановой пыли в желобках пола. Этот крупный план подсказал ему путь к отступлению: наследство. Он ни разу не вспомнил о нем. Конечно, там целое состояние, но с кучей тайн и дурных сюрпризов в придачу — уж кто-кто, а отец умел приготовить острую закуску в дьявольской печке.

Кому отойдет его доля в «Колтано»? Лоику, как и предполагалось в те времена, когда тот был с Софией? Или Старик изменил завещание и перераспределил свое имущество ввиду предстоящего развода? Нет. Эрван вспомнил, что в сентябре отец продал все свои акции, чтобы вылезти из финансовых затруднений, в которых сам Эрван толком ничего не понял. Оставалась наличность. И без сомнений, немало добра, «добытого нечестным путем», как говорили в Конго.

Эрван всегда клялся, что не прикоснется к своей доле, но обстоятельства переменились: он видел отца в деле, смог оценить, как тот рискует в дебрях Катанги, лишь бы побольше оставить детям. Речь теперь шла не о наследстве, а об усилиях целой жизни… Посмотрим. Но от одной мысли, что придется назначить встречу нотариусу и окунуться в проблемы денег и порядка наследования, у него начинались спазмы в желудке.

Лоик прекрасно с этим разберется. Он позвонил ему, но братец послал его куда подальше. Эрван повысил голос и заодно велел заняться организацией похорон на Бреа. В конце концов, моряком в семействе был именно Лоик. В результате тот согласился ворча — Эрвану он казался все более и более странным. А самым удивительным было то, что брат вроде бы не испытывал страха, а ведь насильственная смерть Монтефиори и убийство Морвана должны были вогнать его в ужас — Лоик принадлежал к категории «смелее, смываемся!». Что он задумал?

Если уж говорить о мандраже, то лучше б Эрвану побеспокоиться о собственной судьбе. После всего, что он видел и пережил в Катанге, он стал тем свидетелем, которого нужно убрать как можно скорее. Кого ему следовало опасаться? Мумбанзы? Подельников Понтуазо? Еще каких-нибудь убийц?

Телефон зазвонил: Одри. Очень вовремя.

— Что у тебя?

— Перечитываю дело Криеслера.

— Ну и?..

— Как была куча неясностей два месяца назад, так и осталась.

— Никаких связей с Изабель Барер?

— Ни хрена. Крипо много раз лечился в психиатрии, прежде чем попал в полицию. У меня есть список заведений. Нужно будет сравнить со списком по Барер, но вряд ли они сидели рядышком в смирительных рубашках. В те времена она еще жила в Клермон-Ферране…

— Когда вы взломали ее кабинет, ничего подозрительного не нашли?

— Ты прекрасно знаешь, что мы нашли.

— Кроме вырезок из прессы и адресов.

— Было еще досье на Анн Симони.

— Где оно?

— В папке, которую тебе дали.

— А что-нибудь еще?

Одри задумалась на несколько секунд, потом:

— В ее библиотеке было много книг по африканской магии.

— Про нганга?

— Мы нервничали, — ответила Венявски, будто извиняясь. — Я не стала вдаваться.

— А что соседи говорят, на улице Николо и де ла Тур?

— Завтра утром. Я не могу все сделать зараз.

Одри свое дело знала: завтра же она с головой окунется в рутинную жизнь кварталов с их кафе, консьержками, мелкими торговцами — причем с утра пораньше, когда весь этот маленький мирок только просыпается для жизни.

— Ладно, работай, — заключил он.

— Хочешь, чтобы я туда вернулась? — предложила она.

— Куда?

— К Кацу.

— Ты что, совсем больная?

Одри не ответила. Она действительно была больная, а потому — лучшая.

— Не вздумай, — добавил он, больше для себя, чтобы и самому не соблазниться. — Слишком рискованно. Продолжим как положено. Будем работать с тем, что имеется. Перешерсти завтра квартал, но я и слышать не хочу ни о каких взломах. Ты сейчас у всех на виду, мать твою!

Он повесил трубку и приготовил кофе. Желудок горел от изжоги, но он собирался проработать всю ночь. Устроившись на диване, он решился наконец открыть досье Изабель Барер.

* * *

Его ребята хорошо поработали. Они собрали все, что могли, на психиатра, столь же чокнутого, что и его пациенты, если не более. Отслеживая перипетии ее жизни (Изабель знала толк в психозах), Эрван вспомнил Отто Гросса, тот был лучшим учеником Зигмунда Фрейда, но душевнобольным и наркоманом, и в конце концов умер на улице, просто замерз. Эрвана завораживало классическое клише «безумного психиатра» — он находил в нем ту же логику, что и в собственной профессии: можно ли стать хорошим копом, не будучи потенциальным преступником? Чтобы промерить глубины бездны, нужно знать ее или, по крайней мере, подойти к ней максимально близко. Морван всегда говорил: «Они болезнь, мы вакцина: в нас одни и те же микробы».

Досье начиналось с фотографий. Красота Изабель была мрачной и тревожной. Та же загадочная грация виднелась в череде изображений, неизменно просвечивая сквозь смену причесок и макияжа, — от молоденькой студентки с наэлектризованными прядями, беспокойными глазами и кукольными чертами лица до головы мертвого двуполого существа в самом конце — Эрика Каца. Особенно гнетущее впечатление производил полицейский антропометрический снимок: там она была с короткими волосами и в нацистской форме (под черным плащом виднелись нашивки). Это фото напомнило ему фильм семидесятых годов «Ночной портье», в котором рассказывалась садомазохистская история отношений между немецким офицером и еврейской беженкой. Такое ощущение, что Изабель исполняла обе роли. Она была и Шарлоттой Рэмплинг, и Диком Богартом, жертвой и ее палачом.

Чего хотела эта сумасшедшая от Гаэль? Что ее связывало с Человеком-гвоздем? Как и зачем она заполучила Анн Симони в качестве пациентки? Где она раздобыла адрес Людовика Перно? Фашиствующий наемник, сексот и убийца — он был не из тех парней, чьи координаты есть в справочнике.

Он перешел к общедоступной информации. Бареры были богатой семьей из Клермон-Феррана. На протяжении поколений они владели сначала ручными прачечными, потом химчистками. На сегодняшний день они возглавляли империю — десяток филиалов по всей Франции. Множество вырезок из прессы свидетельствовало об их распрях с экологическими ассоциациями из-за перхлорэтилена, часто используемого при сухой чистке, канцерогенного и загрязняющего окружающую среду.

Эрван начал клевать носом — все это не слишком возбуждало, — когда вспомнил, что брат Изабель, Оливье, приехал в Париж, чтобы забрать тело сестры. Он полистал бумаги и нашел номер его мобильника, нацарапанный в углу одного из протоколов.

91

Эрван надеялся встретиться с ним лично, но по тону понял, что придется довольствоваться несколькими ответами по телефону. Он представился, объяснил, что ему нужна информация, чтобы закрыть официальное расследование смерти Изабель, и получил сдержанное согласие. Пришлось значительно смягчить вопросы, которые он собирался задать.

— Как давно вы не видели вашу сестру? — начал он до крайности участливым тоном.

— Десять лет. Ее болезнь… Скажем так: мы оборвали все связи.

Ссора после смерти родителей, о которой говорил Фавини, была, конечно же, связана с порядком наследования.

— Изабель по-прежнему остается акционером вашей компании?

— Это вас не касается. Чего вы на самом деле добиваетесь? Вам мало, что вы спровоцировали ее смерть?

Сократи вопросы: время пошло.

— Перед своей кончиной, — продолжил Эрван более жестко, — Изабель сказала нечто такое, что, возможно, связано с одним из наших расследований.

— Моя сестра страдала серьезным душевным расстройством. Все, что она могла сказать или не сказать, не имеет никакого значения… по крайней мере, с точки зрения здравого рассудка.

— И тем не менее она располагала точными сведениями, и довольно тревожными, относительно серьезного преступления. Я хотел бы вместе с вами прояснить несколько фактов.

Вздох с долей фатализма, который мог сойти за согласие. Когда речь шла о сестре, Оливье Барер всегда ожидал катастрофы. Ее смерть на улице Ренар под колесами машины, да еще переодетой в мужскую одежду, была всего лишь одним из многих возможных вариантов.

— Она потеряла мужа и обоих детей в 2006 году… — продолжил Эрван.

— Филипп больше не был ее мужем. Они развелись за четыре года до этого.

— Но вам сообщили о несчастном случае?

— Конечно. Вся семья была на похоронах. Бедные малыши…

Голос чуть заметно изменился, что подвигло Эрвана на новый вопрос:

— Изабель тоже была?

— Нет, — после некоторого колебания признал тот.

— А где она находилась?

— Откуда ж нам знать?

Эрван представил себе кладбище в Лила, мавзолей, где Изабель забальзамировала на египетский манер своего бывшего мужа и детей. Она не присутствовала на похоронах, но вернулась ночью, чтобы эксгумировать тела и обработать их по-своему. Пока что никто не был осведомлен об этой стороне дела.

Меняем курс.

— Вы знали, что она снова… консультирует?

— Нет.

— А что она практиковала под фальшивым именем?

— Категорически нет.

— А что выдавала себя за мужчину?

— НЕТ! На каком языке я должен вам объяснять? Ни у меня, ни у кого-либо из семьи не было с ней никаких контактов. Она отказалась от нас. Она больше не хотела о нас слышать…

— Почему?

Мужчина вздохнул:

— Параноидальный бред. Она думала, будто мы хотим убить ее, ограбить, поместить в лечебницу, — каждый день что-нибудь новенькое. Моя сестра была… больна. Ужасно больна. Уже поздно, майор.

Руководитель компании говорил с легким овернским акцентом, но главное, таким тоном, будто он вещал с высоты одного из вулканов родной провинции.

— Вы бывали у нее в кабинете? — сделал еще одну попытку Эрван.

— Нет. Пока что я приехал, только чтобы оформить документы на перевозку тела. Мы хотим, чтобы Изабель, несмотря ни на что, была похоронена в нашем семейном склепе в Клермон-Ферране.

— И вы не были там, где она жила, на улице де ла Тур? Хотя бы чтобы забрать ее вещи?

— Я вернусь после погребения. Доброго вечера, майор.

— Погодите.

— Что еще?

— И последнее. Ваша сестра под именем Эрика Каца арендовала и свой кабинет, и свою квартиру. Однако, учитывая ваш семейный капитал, я предполагаю, что она унаследовала какую-то недвижимость в Париже или купила квартиру после развода.

После нескольких секунд размышления Оливье признал:

— Да, есть дом в Лувсьене, который принадлежал моим родителям. Он достался Изабель. После развода она там недолго жила. Надеялась, что там будут жить и дети, но… ничего не получилось.

— Могли бы вы сообщить мне адрес? Просто чтобы закрыть дело.

Эта ложь была шита белыми нитками, и тот на нее не купился:

— Вы какую-то ерунду говорите. Изабель стала жертвой ваших жестоких методов, а теперь вы пытаетесь вытянуть из меня информацию личного характера? Вы не имеете никакого права, никаких законных оснований. Если уж дело будет открыто, то против вас!

У полицейских нет супервласти, но у них есть джокер — угроза:

— Я спросил, только чтобы уберечь вас от неприятностей.

— Простите?

— Ваша сестра снимала квартиру на улице де ла Тур под именем Эрика Каца, по подложным документам. Что является правонарушением. Она также арендовала профессиональный кабинет на улице Николо…

— Ее никогда не исключали из Совета профессиональной ассоциации!

— Она практиковала не под своим именем. Второе правонарушение, и более серьезное. Никто не заинтересован в том, чтобы начинать посмертную процедуру. Если пациенты узнают правду, они могут подать в суд на вашу семью за нанесение морального и финансового ущерба…

— Какая связь с Лувсьеном?

— Я предпочел бы в своем отчете указать легальный адрес.

Чистый абсурд — во Франции невозможно посмертное преследование. Но значительная часть полицейского влияния основана на незнании законов обычными шпаками.

— Улица Домен, дом 82, рядом с Сеной, — буркнул наконец Оливье. — Только не вздумайте…

— Не беспокойтесь: это исключительно для бумаг. Но когда вы вернетесь в Париж, я хотел бы встретиться с вами и…

— Там увидим.

Барер повесил трубку, даже не спросив его координат.

* * *

Эрвана так и подмывало кинуться на виллу: возможно, там обнаружатся решающие улики. Не глупи. Подобная вылазка означала бы взлом частного жилища, незаконный обыск, кражу предметов и документов… В любом случае добытые улики было бы невозможно использовать законным порядком, разве что в обвинении против самой бригады.

И все же эта мысль не давала ему покоя. В сущности, для подобной операции годился только один человек: Одри.

— Ты что, издеваешься? — задохнулась она, когда он объяснил ей свой план по телефону.

На этот раз он был вынужден выдать ей индульгенцию. Одри только и мечтала пуститься в новую преступную авантюру — в ней было куда больше от ночного хищника, чем от цивилизованного чиновника.

— Но тут я тебя прикрыть не смогу… — предупредил он.

— Шутишь, что ли? Я только гляну. Перезвоню тебе утром.

Эрван повесил трубку, слегка встревоженный. Наконец он решил просмотреть свои мейлы — или как минимум список отправителей. Тоже туча. Мертвый, Морван вызвал редкостное единодушие. Даже за пределами французских границ. Итальянские министры (которые несколькими днями раньше наверняка присутствовали на похоронах Монтефиори), немецкие дипломаты, английские, американские и, конечно же, целая когорта африканских деятелей…

В общей куче Эрван заметил имя Трезора Мумбанзы — мерзавец был явно не из робкого десятка. Из чистого мазохизма только этот мейл он и открыл. Луба в самой витиеватой форме выражал свою печаль и то восхищение, с которым он относился к Морвану, основателю империи «Колтано». На краткое мгновение Эрвану захотелось вернуться в Конго, чтобы просто-напросто прикончить говнюка. Но в ехидных соболезнованиях крылся подтекст: если Эрван станет придерживаться официальной версии, чернокожий великан оставит его в покое. Над могилой Падре можно договориться.

Он закрыл почту, решив, что нужно будет как можно скорее сменить электронный адрес — этот распространялся быстрее, чем триппер. Мэгги права: похороны должны пройти «в самом узком кругу», это перекроет кислород вонючей банде лицемеров. Картина, которая ужаснула его совсем недавно, — Морваны, стоящие под бретонским дождем у края гранитной дыры, — вдруг показалась успокоительной.

Раздался особый звоночек — СМС от кого-то из группы. Фавини послал ему полный список мест, где проходила лечение Изабель Барер-Усено начиная с 1990-х годов. Щелчок, взгляд: после 2003-го — ничего. Довольно странно: в момент развода Изабель наверняка была совсем плоха. Где же ее лечили? Он отогнал сценарии из дурного триллера: тайная клиника, насильственная госпитализация…

Попробовал сосредоточиться на именах, датах и адресах заведений. Психиатр провела треть взрослой жизни в глухих стенах психбольниц. Не считая того времени, когда она практиковала, так сказать, по другую сторону баррикад. Ее брат утверждал, что ее не исключали из профессиональной ассоциации. Надо проверить, но звучит правдоподобно. Медик, который регулярно меняет команду: сегодня врач, завтра пациент…

Эрван вздрогнул: один из адресов был ему знаком. Клиника «Фельятинки» в Шату. Именно туда Морван отправил Гаэль после убийственной ночи в больнице Сент-Анн. Кстати, и сам Старик там лечился. А не могли они вдруг пересечься? Даты. Наследница побывала там трижды: один месяц весной 1996-го, пять недель начиная с ноября 1997-го, потом еще два месяца в 2000-м. По всему телу пошли мурашки. Эрван не знал, когда там лежал отец, но имело смысл проверить. Если допустить, что они там познакомились, Морван сразу становился тем недостающим звеном, которое связывало параноидальную психопатку, одевающуюся в нацистскую форму, и нганга, убийцу женщин. Только этого не хватало.

В любом случае Барер и Морван общались с одними и теми же психиатрами — что могло послужить еще одной связкой, пусть непрямой и отдаленной, но Эрван цеплялся за малейшую деталь.

Он набрал номер и попал на дежурную медсестру — было уже за полночь. Он сухо представился и потребовал, чтобы ему немедленно предоставили список всех работавших в «Фельятинках» врачей в интересующие его периоды.

— Это невозможно, майор, — зажеманилась сестра, для которой этот звонок стал нежданным развлечением. — Я не могу ничего сообщать по телефону, вы же знаете. Советую перезвонить завтра утром и переговорить с директором о…

— Я еду.

92

Под дождем дорога D13 струилась к лесу Сен-Жермен-ан-Лэ, как серая река к изумрудному морю. У него возникло впечатление, будто он уже проживал эту сцену. Может, когда искал сестру где-то в Бьевре, на одной из бурных сатанинских групповух. Или когда ехал в клинику «Ла Валле» в Швейцарии по следу фанатиков, пересадивших себе костный мозг Человека-гвоздя.

Он больше не думал ни о расследовании, ни об Африке. Сил нет. Боксер в раздевалке, в полубессознательном состоянии, даже не понимающий, победил он или проиграл. Не думал он и о смерти отца. Вот уж на это точно энергии не хватает. На данный момент в его голове просто роились тени. Тревоги, предчувствия, смутные догадки. И вновь он шел по следам отца. И вновь имя Морвана послужит ключом, открывающим новый проход в неизвестность…

Поверх дворников штрихи дождя накладывались на вертикальные линии деревьев вдоль дороги. Видимость была скверная, и он следовал указаниям GPS, как слепой цепляется за собаку-поводыря. Уже некоторое время его мучил голод. Он остановился у заправки, залил полный бак и купил себе шоколадный батончик. Наслаждение сладким вызвало настоящее головокружение: хоть тут он не потерял чувствительности.

Снова GPS. После Рюэй-Мальмезона он съехал с национальной трассы и двинулся к берегу Сены, пока не оказался в лабиринте особнячков и густо заросших деревьями садов. Клиника «Фельятинки» располагалась на улице Азиль[98]. Нарочно не придумаешь. Он остановился у черной кованой ограды, увенчанной фризом из острых наконечников. Инстинктивно предпочел припарковаться снаружи, а не разыгрывать в полночь долгожданного гостя.

Он позвонил в маленькую дверь, примыкавшую к двойным воротам, ожидавшим тех, кто прибывает под фанфары на машине или на «скорой». Порог резко осветился, и в интерфоне раздался женский голос:

— Вы тот полицейский, который звонил?

Эрван припомнил слащавый тон медсестры и решил сыграть в соблазнителя.

— Я всегда держу свои обещания, — промурлыкал он, показывая камере свою карточку.

На другом конце хихикнули и открыли. Поднимаясь по аллее, освещенной прожекторами, запрятанными на лужайках, Эрван настраивался на нужный тон, чтобы убедить дежурную — она там наверняка одна, если только уже не вызвала полицию из Шату. Его карточки с триколором будет недостаточно: учитывая ее клиентуру, клиника, без сомнений, притягивала папарацци, в том числе и прикидывающихся копами. Все, чем он располагал в качестве дополнительного аргумента, — это собственное природное обаяние.

В конце аллеи показался внушительный особняк из песчаника. Охристый фасад с двумя белооконными башенками по цвету напоминал теннисный корт с грунтовым покрытием.

Внутренняя отделка резко отличалась от внешних стен: белоснежная, кричащая, ослепительная. Женщина в белом халате за стойкой расплылась в улыбке:

— Так что вам на самом деле нужно?

— Просмотреть ваши записи за девяностые годы.

— У вас есть судебное поручение? Хоть что-нибудь?

Эрван улыбнулся. Штатские всегда используют неподходящие термины, заимствованные прямиком из сериалов. Иногда это забавно, чаще утомительно. Сыграй в открытую.

— У меня нет ни поручения, ни законных оснований. Даже официального расследования нет. Единственное, в чем я могу вас заверить: это не имеет никакого отношения к вашим сегодняшним пациентам. Интересующие меня факты относятся к девяностым годам и к двухтысячному.

— Какие именно факты? — спросила она, наклоняясь через стойку: халат распахнулся, приоткрывая переспелые груди.

Нет настроения дурачиться: лучше уж вернуться к той роли, которая удается ему лучше всего, — крутой полицейский, которого поджимает время.

— Минимум двенадцать убийств, с пытками, нанесением увечий, эвисцерацией и кражей органов. Убийца использует гвозди и осколки, чтобы превратить своих жертв в африканские фетиши. Если вам нужны подробности, я буду вынужден вызвать вас в управление.

Женщина мертвенно побелела и прикрыла грудь ладонью. Еще чуть-чуть подкрутить гайки, и она дойдет до кондиции.

— Убийца, о котором я говорю, сумел расплодиться, и не исключено, что некоторые из его потомков побывали у вас. Повторяю: я гляну на ваши списки и исчезну.

Медсестра уже встала: по крайней мере, она быстро соображала.

— Зайдите за стойку. Мы можем все просмотреть с моего компьютера.

Он запустил сдвоенный поиск «Изабель Барер-Усено, Грегуар Морван». Нулевой результат. Он попробовал с «Изабель Барер», потом с «Изабель Усено». В паре с отцом это ничего не давало. Падре и психиатр никогда вместе не лежали в «Фельятинках».

Он еще раз проверил даты госпитализации Изабель. Данные Фавини подтверждались: май 1996-го, октябрь 1997-го, июль 2000-го. Эрван провел параллель с историей супружеской четы. Первая ГПТ (госпитализация по просьбе третьего лица: Изабель насильно поместили в клинику) произошла через несколько месяцев после рождения Хуго, старшего сына. Следующая госпитализация, тоже насильственная, за год до появления Ноа. Последний раз, когда ее поместили под надзор, означал окончательный развал семейной жизни и имел место за два года до официального развода.

Перейдя к Грегуару, Эрван заметил, что компьютер предлагает и другие ссылки на имя Усено. Не со стороны пациентов, а со стороны психиатров. Как мог он забыть этот факт? Филипп был директором «Фельятинок». Пренебрегая всеми деонтологическими правилами, он поместил сюда собственную жену. На данном этапе у Эрвана был выбор: сострадательный врач, желающий оставаться рядом с женой, или же доктор Мабузе[99], заперевший ее из садизма, ревности или паранойи.

Но по-прежнему никакой связи с Человеком-гвоздем.

Прежде чем уехать, он набрал имя отца и получил всего два результата: тот лежал здесь в 2004-м и 2007-м (Эрван ничего не помнил о его отсутствии), уже после периода Барер-Усено. Они никак не могли пересечься в Шату.

Час ночи. В этот самый момент Одри находилась в одном-двух километрах от него, в Лувсьене, и обыскивала виллу Бареров. Может, стоит к ней присоединиться? Но разумней оставить ее в покое: пусть уж природа свое возьмет…

Последний поиск, на дорожку… Он вернулся на главную страницу, чтобы проглядеть информацию о самой клинике: история, владельцы, виды деятельности. В отдельной рамочке статья об основателях. Он кликнул по ней и отпрянул. В жизни копа случаются моменты глубокого удовлетворения, когда блуждание впотьмах вдруг вознаграждается. Основателями «Фельятинок» в 1994 году были не кто иные, как Филипп Усено и… Жан-Луи Ласей.

Эрван и мечтать не мог о более универсальной связке: Жан-Луи Ласей, теперешний директор спецбольницы Шарко, той самой, где закончил свои дни Тьерри Фарабо. Сценарий складывался сам собой. Ласей знал Филиппа Усено, как и его супругу Изабель. Они, конечно же, остались в контакте и после ухода первого — после 1998-го никаких данных о нем на схеме не было. Изабель-психопатка услышала о Человеке-гвозде от самого Ласея.

Перед ним возник образ директора спецбольницы, заядлого плейбоя с замашками английского школяра, хотя ему давно перевалило за шестьдесят. Вот уж не думал так скоро с ним увидеться. Эрван даже не стал ждать, пока окажется в машине, чтобы проверить по мобильнику утренние авиарейсы на Брест.

Филипп Усено и Изабель Барер мертвы, а значит, единственный человек на земле, который может ответить на его вопросы, — сам Ласей.

93

— Чтобы пистолет было удобнее держать, я сделал накладку и расширил выемку для магазина. Оружие подходит как правшам, так и левшам.

Жерар Комб назначил ему встречу в восемь утра на паркинге в Эпинэ-сюр-Сен. Лоик не то чтобы с трудом поднялся — на самом деле он с трудом заставил себя лечь. В преддверии своего первого урока стрельбы он не стал принимать никаких таблеток, чтобы с самого рассвета быть в полной форме. В результате он подремал не больше одного-двух часов, и мозг уже превратился в ком пенопласта.

Наставник орудовал полуавтоматическим пистолетом, как если бы имел дело с восьмым чудом света. Он не уточнил название модели, а Лоик не осмелился спросить. Раз уж его рекомендовал брат, стало быть, минимум познаний в данной области гарантирован.

— Я отполировал каждую деталь, — продолжал Комб, — специальной шлифовальной шкуркой, которую пропитал маслом, чтобы механизм работал мягче…

Лоик рассеянно слушал. Кстати, слова, которые до него доносились, мало что ему говорили: «шептало», «прокладка ствола», «боевая пружина»…

Наконец Жерар посмотрел ему прямо в глаза, как будто делился тайной Грааля:

— Что нужно, так это обрабатывать каждый виток спирали. А потом смазать, выверить, сделать тысячи выстрелов, опять смазать… И только тогда можно говорить о настоящей мягкости…

Чтобы положить конец любым недомолвкам, Лоик решил приоткрыть всю глубину своего невежества:

— Такое оружие, оно сколько раз стреляет?

Эксперт вытаращил глаза, внезапно осознав, что с самого начала говорил на языке, которым его собеседник не владеет.

— Перейдем к практике, — сухо предложил он.

Они находились в длинном бункере с низким потолком и бетонными некрашеными стенами. Именно то место, какое представлял себе Лоик: несколько десятков метров, мишени в форме человеческих тел, черные на белом, угрожающе целились в них из положения для стрельбы.

Комб больше не стал нагружать голосовые связки. Несколькими движениями он показал ученику, как заряжать магазин, целиться, стрелять, потом, когда магазин опустеет, по правилам безопасности передать ему ствол.

Когда пистолет оказался у него в руке, Лоик наконец-то смог сам получить нужную информацию: логотип на рукоятке с заключенными в круг буквами R BERETTA и надпись на дуле «US 9 mm M9-P BERETTA — 65 490» означали, конечно, девятимиллиметровый парабеллум. Вес подсказал ему, что он имеет дело с оружием не из полимера, а из стали, — машинка весила больше килограмма. А главное, ее дизайн напомнил ему множество боевиков, которые он смотрел подростком. Но на самом деле пистолет был ему знаком по другой причине: именно такой носил отец и оставлял его в кабинете, когда приходил обедать. Бывал и другой вариант: когда он доставал его прямо за столом и грозился пристрелить жену, если та не заткнется. Да, есть что вспомнить…

Лоик отказался от шлема, подавляющего внешний шум, и занял позицию — стойка «изготовка». Насколько он понял, Комб когда-то служил в RAID — опербригаде. Его словник не имел ничего общего со спортом: так и мелькали «враждебный контакт», «введение в бой», «танковая башня». Отлично: именно то, что ему нужно.

Направить ствол под углом в сорок пять градусов к земле. Встать на линию возможного огня. Снять с предохранителя и вытянуть указательный палец вдоль спусковой скобы. По сигналу Жерара он взвел курок и встал лицом к мишеням. Стойка Вивера. Лучшая для НТБС (новые техники боевой стрельбы). Оружие держится двумя руками. В три четверти оборота к цели. Сильная рука напряжена, слабая служит опорой.

Оружейник продолжал давать советы, но Лоик уже нажал на спусковой крючок. Он не последовал ни одному указанию Комба. Не задержал дыхания. Не принял жесткую стойку. Напротив: он мягко принимал на себя отдачу, потом расслаблял руки, прежде чем снова выстрелить. Каждая детонация словно раскалывала реальность, оставляя в ней черную дымящуюся дыру. Ему это дико нравилось. Этот разрыв — он как наркотик. Отстреляться раз и навсегда, а потом исчезнуть через служебный выход…

Лоик был куда крепче, чем казался. Десять лет парусного спорта выковали тело атлета. Его героиновые подвиги могли бы превратить его в скелет или толстяка, но сохранили мышечный каркас в прекрасном состоянии.

Оружие трепетало в его пальцах, и он больше не знал, в кого целился на самом деле. В несправедливость, убившую отца? Точно нет. В пронзительное страдание ломки? Тоже нет. В грязное насилие, через которое он прошел почти на глазах у детей? Даже не это. Он стрелял в свое положение младшего брата, вечно на вторых ролях, пригодного только для обыденной работы и третьесортных поручений. Он стрелял в своего старшего, который позвонил вчера вечером, чтобы препоручить ему связаться с нотариусом и организовать похороны на Бреа. Одно дерьмо.

Более, чем когда-либо, Лоик не мог выносить свою семью. Эрван, уже считавший себя главой клана. Мать, всю жизнь сносившая побои мужа, которая уже примеряла роль безутешной вдовы. И только для младшей сестренки Лоик готов был сделать исключение — такая красивая, такая неуравновешенная, такая злобная и в то же время единственная, кто сидел у его изголовья, когда он выблевывал свою ломку и вопил от голода по кокаину.

Щелчок пустого магазина остановил его буйство. Он, пригнувшись, сменил стойку: более собранный и сжатый, Лоик наклонился вперед, вытянув правую руку как ломик и держа левую на отшибе. Улыбка. Такое ощущение, что он занимался этим всю жизнь.

Повисла тишина, в которой еще отдавались выстрелы. Запах жженого пороха витал как смутная угроза. Руки еще чувствовали содрогание оружия. Ему было жарко, он был опустошен, как магазин пистолета, ему было хорошо. Потребовалось несколько секунд, пока он заметил, что Жерар стоит, разинув рот, и еще несколько, чтобы понять причину его изумления. Он положил все пули — минимум пятнадцать — в центр мишени. Грудь картонного силуэта представляла собой одну обугленную дыру.

— Еще один, — приказал новичок.

Комб осторожно взял оружие, выщелкнул магазин и вставил новый. Лоик наблюдал за ним: роль мэтра слетела с него как шелуха; бывший боец, конечно же, спрашивал себя, не решил ли этот хиляк над ним посмеяться — один из Морванов, натренированный отцом. Но Старик никогда даже не заговаривал о пушках со своим вторым сыном и никоим образом не подбивал его взять в руки пистолет — хоть он и был одним из лучших стрелков своего поколения, Падре терпеть не мог огнестрельного оружия. Просто по иронии судьбы Лоик унаследовал — в кои-то веки — таланты клана.

Комб с недоверчивым видом протянул ему «беретту». Лоик схватил ее левой рукой и улыбнулся. Теперь его черед преподать урок. С сухим щелчком он загнал обойму правой рукой и стал стрелять еще быстрее, не останавливаясь, нажав на гашетку шестнадцать раз в направлении новой мишени. Он не думал и даже не целился. Только прислушивался к своему телу, которое слилось с оружием. Рука горела. В ушах стоял гул. Его тело вилось вокруг разрушительного огня. Громовые ощущения, слишком мощные, чтобы их могла вместить хрупкая человеческая оболочка.

Он, бывший алкоголик, наркоман, хиппи, буддист, был создан для этого. Гены Морванов пенились в нем, выявляя его истинную сущность.

Обойма выщелкнута. Сердце мишени в ошметках. Жерар в ярости вырвал «беретту» у него из рук:

— Мне не больно-то нравится, когда надо мной шутки шутят.

— Я над вами не смеюсь.

Внимательно осмотрев оружие, наставник убрал его в черный полипропиленовый футляр и поднял голову:

— Да ну? И ты никогда не стрелял, верно?

— Никогда.

— И всякий раз попадаешь в яблочко? Что с правой руки, что с левой?

— Я одинаково владею обеими руками.

— Ну а я Человек-паук.

Лоик положил руку на футляр с логотипом «BERETTA»:

— Сколько за пушку, коробку и несколько обойм?

94

Эрван предупредил начальство: похороны Грегуара Морвана состоятся в Бретани и он уезжает туда, чтобы уладить все формальности. На самом деле он не очень понимал, что именно надеется обнаружить в Шарко, но перспектива новой встречи с профессором Ласеем окупала усилия — при условии, что его примут.

А пока что, втиснувшись в слишком узкое самолетное кресло, прижатый к иллюминатору, он размышлял над совсем иной проблемой — София. С момента его возвращения она не подавала признаков жизни. Ни звонка, ни СМС с выражениями соболезнования. Рефлекторным жестом он достал мобильник и глянул на него, как смотрят на пластиковую взрывчатку с воткнутым детонатором. Должен ли он сделать первый шаг? Он заколебался, но старая добрая мужская гордость, слегка прогорклая, та самая, которая гробит бóльшую часть неудачно начавшихся любовных историй, пришла ему на выручку. И речи быть не может. В конце концов, это его отец только что умер.

Он уже собрался убрать телефон, когда до него дошло, что она тоже потеряла своего, и еще раньше, чем он. А ему и в голову не пришло как-то проявиться. Ни слова, ни звонка. Даже мысли такой не было. Разумеется, у него были смягчающие обстоятельства, среди разрывов выпущенных из «джавелина» снарядов и черных потрошителей. Ну а после возвращения?

Новые сомнения. Может, уже поздно дергаться? Подумать только, в его-то возрасте он ломает себе голову над вопросами, которые волнуют только прыщавых юнцов. В сущности, в своих отношениях с женщинами он так и не вышел из этой стадии.

Придя к этому выводу, он с обреченным вздохом убрал телефон, как заметают сор под ковер, перебирая в мыслях все, что могло послужить ему извинением: смерть Старика, новые загадки, связанные с Человеком-гвоздем, испытания в Конго, откровения по поводу его собственного происхождения… Что угодно, лишь бы не протянуть руку, которая может встретить пустоту.

Чтобы отвлечься от внутреннего раздора, он встал, взял со стойки в кабине утренние газеты и стал их пролистывать. В каждой на первой полосе красовалась физиономия Морвана. В статьях расписывалась его карьера, подчеркивалась его преданность Франции, что не мешало запашку серы витать вокруг его имени. О точных обстоятельствах смерти говорили вскользь — никто не был в курсе, а упоминание о Конго само по себе служило дымовой завесой. Зато все упоминали о его последнем подвиге — Форте Шаброль[100] в Локиреке, где он в одиночку, в свои шестьдесят семь лет, убил трех безумцев, вооруженных, как спецназовцы.

Эрван водил глазами по строчкам со смешанным чувством. Несправедливость по отношению к семье — Морван был чокнутым мерзавцем, который всю жизнь мучил жену и терроризировал детей. Предательство по отношению к тому, что он действительно сделал для своей страны, — бóльшая часть его операций была в той же степени связана с махинациями, шантажом, убийствами, как и с проявлением героизма во имя интересов государства, и действовал он всегда в глубочайшей тайне. Он испачкал руки, спасая честь Франции. Он извалялся в грязи, чтобы искупить грехи политиков, их преступления, ложь, их делишки. Морван, безумный колосс, манипулятор-убийца, видел себя мучеником Пятой республики[101].

Об этом, разумеется, не было ни слова, и подобное молчание понравилось бы Старику. Самопожертвование, чтобы быть полным, должно оставаться в полной безвестности. Грегуар заплатит по счетам в ином мире, какой бы суд там его ни ждал. Кстати, его самым большим преступлением (во всяком случае, единственным, за которое он был готов нести ответственность) было убийство Катрин Фонтана. А он его не совершал.

— Пожалуйста, сядьте на свое место. Мы идем на посадку.

Эрван с улыбкой подчинился. Он наслаждался тем, что находится далеко от Парижа, инкогнито, вместе с коммивояжерами, которых ждали в залах заседаний с пластиковыми перегородками и потертыми паласами. Кабинет, который ждал его самого, был ничем не лучше.

Самолет тряхнуло на полосе. Снаружи — дождь, холод, асфальт. Мрачная встреча после разлуки. Ему с трудом верилось, что он прилетает в Брест в четвертый раз. Как и остальные пассажиры, он уткнулся в свой мобильник и проверил сообщения — ничего важного. Ни одного звонка от команды. Даже от Одри ничего… Ее молчание тревожило. Ничего не нашла в Лувсьене? Или, наоборот, столкнулась с проблемой? Или же просто продолжила с утра пораньше свои расспросы соседей на улице де ла Тур?

Он уже собирался ей позвонить, как вдруг заметил за стеклами зала прилета потерянное лицо подполковника Верни. На горле у него под водолазкой еще виднелась повязка — пуля в Локиреке угодила в шею прямо над воротом пуленепробиваемого жилета.

Увидев, как он стоит в неизменном черном плаще, Эрван испытал мимолетную грусть. Последний из трех мушкетеров: Аршамбо был убит при захвате, Ле Ган, из штаба «Кэрверека», теперь получил новую должность. Только жандарм верно стоял на посту. Эрван быстренько отправил Одри СМС — «Позвони мне» — и засунул телефон в карман.

По тревожной улыбке Верни Эрван понял, что офицер подготовился к худшему (он не стал объяснять ему причины своего приезда). Короткое рукопожатие. Банальности о поездке и о погоде. На этот раз никакого кофе в «Brioche dorée». Брифинг в машине, по дороге в спецбольницу.

Эрван помнил серо-зеленый пейзаж, но сегодня ему был предложен зимний вариант — пейзаж серо-серый. Дождь как из металлических опилок падал на равнины, которые казались выскобленными до их гранитного основания. После ржавчины осени зима переливалась под ливнем полированным металлом.

В нескольких словах он изложил дело Каца — Барер. Много и ничего. Навязчивая тень в и без того смутной картине. Имело смысл прояснить вопрос. Верни не возражал, уставившись на дворники, танцующие под грозой. Наконец на фоне размокших ланд показались глухие стены Института Шарко, обнесенные оградой и рвом, наполненным водой.

— Вы предупредили их о нашем приезде?

— Нет, — бросил Верни. — А надо было?

— Ни в коем случае.

Они прошли через зону безопасности, оставили оружие и личные документы на первом пропускном пункте и вступили на территорию спецбольницы.

Верни прервал свое молчание, прежде чем переступить порог из армированного металла:

— А что мы на самом деле ищем?

— Представления не имею. Но надеюсь, это будет не столько ответ, сколько финальная точка.

95

— Как вы познакомились с Филиппом Усено?

— Я был его преподавателем в университете «Париж-Декарт» по поведенческой и когнитивной терапии.

— В каком году?

— В 1986-м или 1987-м, уже не помню.

— Сколько вам было лет?

— Около сорока.

Жан-Луи Ласей проманежил их около часа. Нормальный ход: максимум, на что Эрван мог рассчитывать, — это отношение к его приезду как к «визиту вежливости». Они устроились в тесном кабинете, заваленном папками и книгами, которые образовывали стены, ширмы и колонны по всем четырем углам комнаты.

Медик по-прежнему был одет как студент элитного английского колледжа, белый халат распахнут, под ним — жилет, как и положено в приличном учебном заведении, и оксфордская рубашка, что составляло странный контраст с сединами и морщинами стареющего плейбоя. По неясным причинам психиатр оставил Верни ждать снаружи.

— Несколькими годами позже вы вместе основали клинику «Фельятинки» в Шату. Как вам удалось собрать фонды?

— Добывание средств взял на себя Филипп. Учитывая мой опыт, банки пошли нам навстречу.

— А откуда он взял деньги? У своей жены Изабель Барер?

У Ласея вырвалась улыбка: одно это имя объясняло причину нового допроса — имя той, с кого начался скандал.

— Изабель, да… Вначале она входила в совет директоров клиники.

Ирония судьбы: психиатры основали собственную клинику благодаря той, которая стала их постоянной пациенткой.

— Они уже были женаты?

— Да.

— В конце девяностых вы покинули клинику. Почему?

— У нас возникли разногласия в отношении направления развития. Филипп превращал клинику в убежище для богатых невротиков. Меня же такого рода… бизнес не интересовал.

Эрван кивнул на окно — над зелеными газонами колючая проволока, двери с защитными устройствами, бронированные стекла.

— Вы предпочитаете преступников?

— Именно.

— Вы продали свою долю?

— Когда я уходил, «Фельятинки» котировались невысоко. Это на сегодняшний день они превратились в уважаемый институт.

— Вы сразу перешли сюда?

— Нет, я руководил несколькими государственными психиатрическими службами. В 2005-м мне предложили этот пост. Настоящее везение.

Эрван чуть было не отпустил едкую ремарку по поводу чокнутых убийц. Не изображай из себя агрессивного недоумка.

— Расскажите мне об Изабель. Вы ее знали?

— Да. В конце восьмидесятых мы были друзьями.

Непонятно почему Эрвану вдруг пришла мысль о любовном треугольнике.

— А вы были женаты? — наудачу спросил он.

— Нет. Не понимаю, к чему вы клоните.

— Вернемся к чете Усено. Поначалу их семейная жизнь складывалась хорошо?

— Я бы не сказал. Они любили друг друга, но душевное здоровье Изабель создавало слишком много проблем. К несчастью, Изабель полностью соответствовала расхожему клише: психиатр такой же ненормальный, как его пациенты. Но к чему все эти вопросы?

Поскольку Ласей без малейших колебаний согласился побеседовать, Эрван как минимум задолжал ему эту информацию:

— Изабель Барер умерла в ночь с 17 на 18 ноября этого года.

— Убита?

— Откуда такая мысль?

— Но вы ведь работаете в бригаде судебной полиции, так?

— Она попала под машину рядом с Бобуром, в Париже.

— Самоубийство?

— Нет. Просто несчастный случай.

— Вы уверены?

— Да, я здесь не поэтому. — Невольно он перешел на тон властного копа. — Вернемся к душевному здоровью Изабель. По моим сведениям, она была неоднократно госпитализирована в «Фельятинки».

— Я был против. Мне это казалось, скажем так… деонтологически неверным. Филипп меня убедил. Он говорил, что сумеет успешнее ее лечить, если она будет рядом. Он всегда надеялся, что ей удастся вернуться к занятиям медициной.

— Но лучше ей не стало.

— Изабель страдала различными психозами, но главной проблемой была шизофрения с параноидальным уклоном.

— Как у Тьерри Фарабо?

— Почему вы заговорили о нем?

— Мы еще к этому вернемся. Продолжайте.

— Курсы лечения давали непродолжительный эффект. Кстати, по большей части она не придерживалась рекомендаций.

— Психиатра Усено явно подвело чутье, раз он на ней женился.

— Что вы имеете в виду? Любить можно только тех, кто в полном здравии?

— Вы прекрасно понимаете, что я хотел сказать. Филипп должен был предвидеть, что жить с Изабель будет невозможно.

— Он верил… — В голосе психиатра появились нотки смирения. — Люди всегда верят…

— Во время нашей первой встречи вы сказали, что от душевной болезни вылечить невозможно.

— Совершенно верно. Можно только надеяться на… улучшение.

— Тогда зачем он допустил рождение детей?

— По той же причине: в надежде, что все уладится.

— Он думал, что материнство ее вылечит?

— Никогда в жизни. Мы же психиатры. Нам платят за то, чтобы мы не верили в подобный вздор… — запротестовал он со странной озлобленностью, как будто в те давние времена сам стал жертвой этих избитых представлений. — Нет, он думал, что им удастся вдвоем создать семью, он…

Потрепанный плейбой остановился.

— К чему весь этот допрос, в конце-то концов?! — воскликнул он, передвигая блокнот на письменном столе. — Скажите, почему вы здесь и расспрашиваете меня о людях, которых я не видел уже больше десяти лет?

Эрван хотел бы избежать любых объяснений, но его позиции были слабоваты, а вопросов еще много. Откашлявшись, он перешел к изложению событий:

— К моменту несчастного случая Изабель называла себя Эриком Кацем и имела психоаналитическую практику в Париже, выдавая себя за мужчину. Она заполучила пациентов своего бывшего мужа. Можно даже предположить, что она некоторым образом принимала себя за него. Вас это удивляет?

— Нет.

— Как можно оставлять подобных индивидуумов на свободе?

— Я отказываюсь обсуждать с вами проблемы такого рода, — отрезал Ласей, обретя свой высокомерный тон. — Вы позволяете себе судить о целом веке исследований, компетенций, психиатрических теорий…

Эрван улыбнулся — у него еще оставалось кое-что в запасе.

— Помимо прочего, мы обнаружили, что Изабель, которая не присутствовала на похоронах своего бывшего супруга и их общих детей, вернулась позже на кладбище, чтобы эксгумировать тела.

— Что вы такое говорите?

— Она извлекла из них внутренности, а потом забальзамировала на египетский лад, при помощи мазей и повязок. Она регулярно навещала их в кладбищенском склепе.

Психиатр схватился руками за голову излишне театральным жестом.

— Зачем вы все это мне рассказываете? — спросил он, поднимая глаза.

— Когда вы в последний раз видели Изабель Барер?

— В двухтысячных годах… когда они разводились.

Всего на какую-то десятую долю секунды Ласей заколебался. Он лгал, и именно за этой ложью скрывалась информация, за которой и приехал Эрван.

— А где она лечилась в ту пору?

— Э-э… я не знаю.

Эрван внезапно догадался, что произошло: после Усено, который помещал супругу в собственную клинику, Ласей принял ее в своей спецбольнице.

— Вы прекрасно это знаете, — заорал он, хлопнув ладонью по столу, — по той простой причине, что вы ею и занимались, и прямо здесь, в Шарко!

Ласей вжался в кресло и побагровел. Эрван наконец нащупал связь между сумасшедшей нацисткой и белым нганга.

— Это Филипп попросил меня заняться ею после развода, — пробормотал наконец врач. — Она стала представлять опасность для детей.

— Когда она поступила сюда?

— В 2003-м.

— Сколько времени она здесь пробыла?

— Я бы сказал… года три.

Эрван застыл, ошарашенный: ничего удивительного, что в этом мирке все знают друг друга.

— Она заходила к Тьерри Фарабо?

— Разумеется, нет!

Ласей выпрямился, словно гнев придал ему сил. Психиатр явно перебарщивал. Несколько секунд протекли в довольно нелепом молчании.

— Я же говорил вам, — продолжил он уже спокойнее, — у Фарабо не было контактов ни с кем из пациентов. Кстати, Изабель лечилась не в том крыле, где содержатся опасные больные. Она всегда оставалась непосредственно в больнице — там, где мы сейчас.

Новая ложь. Ну-ка, натяни поводья.

— Доктор, у нас есть доказательства, что Изабель была знакома с Тьерри Фарабо. И без сомнения, с человеком, который убивал в Париже в сентябре.

— Это невозможно.

— Чем раньше вы мне скажете правду, тем быстрее мы примем меры, чтобы избежать худшего.

Ласей снова вжался в кресло, едва не исчезнув за стопками папок.

— Доктор, — повторил Эрван громче, — рано или поздно я добуду эти сведения. Было бы лучше не терять времени и получить их от вас. Как жест доброй воли.

— В чем вы меня, в сущности, обвиняете?

— Пока ни в чем, но, если вы и дальше будете морочить мне голову, я могу повесить на вас соучастие в убийствах…

Тот замотал головой с потерянным видом:

— В нашей области исследования иногда продвигаются очень быстро. Молекулы…

— Не отвлекайтесь.

— Но в этом суть дела. Благодаря медикаментам у Изабель появились признаки улучшения, и я… в результате я стал с ней сотрудничать.

Эрван не сдержал удивления:

— Она работала с вами в Шарко?

— Совершенно неофициально… Но ее участие давало великолепные результаты. Изабель была блестящим психиатром. Ее вклад…

— Именно так она познакомилась с Фарабо?

— Я не всегда был рядом с ней, — заюлил психиатр. — Тьерри представлял собой отдельный случай, и очень мало кто из персонала имел право приближаться к нему. Под прикрытием посещений, возможно…

Ласей пытался напустить туману, но Эрван уже не слушал. Врач взял на себя необдуманный риск. Допустить встречу Барер и Фарабо — это было все равно что чиркнуть спичкой на пороховом складе.

Дальше открывалось необъятное поле для предположений. Изабель, завороженная Человеком-гвоздем. Чудовище, пробудившееся при встрече с красавицей. Магия йомбе. Инициация. Фетишистский заговор за колючей проволокой Института Шарко. Можно пойти и дальше. Связался ли с ней Крипо, чтобы передавать послания заключенному? Или наоборот? Возможно, Человек-гвоздь при посредничестве Изабель руководил новой серией убийств. Сентябрьских? Нет. Фарабо умер в 2009-м. Но Барер все же оставалась окном, открытым в новый кошмар. Полюбуйтесь, какой открывается вид.

— До какого времени она пробыла рядом с вами?

— До 2006-го. Когда Филипп разбился на машине вместе с детьми, она исчезла.

— И вы не пытались с ней встретиться?

— Конечно пытался. Я беспокоился. Говорю же: благодаря специфическому курсу ей стало лучше, но после смерти детей она прекратила лечение. Я звонил ей, искал, я сделал все, что было в моих силах, чтобы связаться с ней. Она так и не ответила…

Новый факт предстал перед Эрваном со всей очевидностью.

— С какого момента вы спали с ней?

Ласей вскочил, как будто кресло стало катапультой. Дрожа от гнева, со сжатыми кулаками, он, казалось, искал, что бы разбить. И в то же время он выглядел очень уязвимым. Эрван задел за чувствительную струну.

— Я… я вам запрещаю… — залепетал врач.

— Я просто задал вопрос.

Психиатр заметался по тесному кабинету: три шага в одну сторону, три в другую…

— Не знаю, я больше ничего не знаю…

Эрван не стал настаивать. Кстати, наверняка Изабель уступила ему исключительно в собственных интересах. Но в чем на самом деле состоял ее интерес?

— Она не появилась после смерти Фарабо?

— Нет. Поверьте мне: я все испробовал, чтобы отыскать ее. Повторяю: я очень за нее тревожился и… был сильно к ней привязан.

Полицейский тоже встал. В горле пересохло. Уровень влажности на нуле. Он приехал сюда ради финальной точки, а теперь выходит на старт с новой историей.

— Почему вы не рассказали мне обо всем в первый раз?

— Прошло столько лет: я и думать не мог…

— И это при том, что мы искали убийцу, подражающего Фарабо?

— На что вы намекаете? Это Изабель убивала в сентябре?

Эрван отмел предположение усталым жестом: его идея заключалась не в этом. Между шизофреничкой и нганга стоял и третий человек — Крипо, а может, и кто-то еще…

В завершение он перешел на официальный тон:

— Подполковник Верни и его люди проведут опрос больных и обслуживающего персонала. Я хочу знать, с кем Изабель дружила, заметил ли кто-нибудь в то время что-то ненормальное и…

— Ненормальное? Вы забываете, где мы находимся.

— Через много лет после того, как она покинула клинику, несмотря на ее безумие, смерть детей, незаконное присвоение чужой личности, Изабель все еще не забыла Фарабо. Возможно, у нее остались здесь сообщники. Пациенты могли выйти на свободу и…

— Я вам уже говорил: наши больные неизлечимы.

— Они все умирают в этих стенах?

— Или их переводят еще куда-нибудь, но ваша идея об интернационале Человека-гвоздя просто смешна.

Эрван и впрямь представлял Изабель связником. Фарабо не говорил ни с кем, кроме этой женщины, а она уже общалась с остальными. В результате она покинула клинику, но, вероятно, сохранила связи с другими пациентами, которые, что бы там ни говорил Ласей, тоже в свою очередь покинули больницу. Или же, наоборот, на нее вышли адепты Человека-гвоздя из внешнего мира. Эрван подумал о Ди Греко, Лартиге, Редлихе, Ирисуанге, но в этом направлении связи не чувствовал. Были и другие? Ужасающее видение: последователи зла распространяются в человеческом обществе. Нечто вроде секты, которая может разрастись… и нанести удар.

Ласей распахнул дверь: беседа окончена. Плейбой уже не выглядел разгневанным, скорее подавленным. Все эти мысли, конечно же, уже приходили ему в голову, но присутствие Эрвана придавало им пугающую реальность.

— Майор, вы не сказали мне главного. Какая связь между смертью Изабель и убийствами, которые совершил Человек-гвоздь?

Никаких причин скрывать эту угрозу от Мистера Оксфорда:

— Ее последние слова были: «Человек-гвоздь не умер».

— Она говорила не о человеческом существе, — возразил Ласей без колебаний, — а о его духе, его влиянии.

— Возможно, но все равно это плохая новость. — Эрван шагнул за порог. — Держа здесь Фарабо, вы культивировали вирус, который продолжает распространяться.

Лицо психиатра стало мертвенно-бледным.

— Вы хотите сказать… что убийства продолжатся?

Эрван развернулся и ушел, не ответив. Жажда мучила его, как ожог. Перед глазами мелькнуло кошмарное видение. Лязгающий в ночи поезд со слишком ярко освещенными купе. А внутри — легион психов с карманами, набитыми гвоздями и осколками, а в голове у них магия йомбе.

96

Гаэль уже бывала в Лозанне — приезжала посмотреть выставку художника Арнольда Бёклина, автора «Острова мертвых». Свидание с Мумбанзой было назначено в «Шато Рапа», большом здании XIX века неоклассической архитектуры в квартале Уши, — одном из тех швейцарских палас-отелей, где самые хитрые деятели пережидали две мировые войны, чтобы появиться потом как ни в чем не бывало. Отель предлагал мир и покой в швейцарском стиле: вширь — Женевское озеро, ввысь — Альпы, посередине туман. Оставалось только дать себя убаюкать позвякиванию парусных яхт, которые покачивались под окнами.

Отец не раз говорил ей, перефразируя Эдгара Аллана По: «Лучший способ остаться незамеченным — это не прятаться». Она села на скоростной поезд в 8:02 на Лозанну и три часа спустя прошла таможню. Проверили ее паспорт, открыли сумку. Без проблем. Она позаимствовала документы у подруги, которая была на нее похожа, и оделась как классическая парижская it-girl: темно-синяя куртка, джинсы и шапочка, темные очки от Тома Форда, будьте любезны. Таких за день проходит не меньше полусотни. Шлюшки, решившие сменить обстановку, или молодые жены, перевозящие наличность своих мужей-миллионеров.

11:30, такси. 11:45 — заселение в отель. Поездки в машине хватило, чтобы она узнала этот город, плоский и прямоугольный, который хоть и спускался полого к озеру, но сохранял свой чопорный, высокомерный вид, и смягчить его не представлялось возможным. Гаэль любила Швейцарию. В ее глазах эта страна была окружена ореолом чистоты: чистоты денег, высоты, эгоизма, возведенного в закон. Она видела в этом откровенность и искренность по отношению к человеческой природе, высеченные в камне и сланце.

Почему она решила остановиться в том же отеле, что и тот гад? Опять-таки слова отца: «Лучший способ, чтобы никто не увидел, как ты пришел, — это быть уже там». Оказавшись у себя в номере, она быстренько спровадила портье, вручив ему купюру в сто франков — почти сотня евро, — и распахнула окно, чтобы полной грудью вдохнуть прекрасный воздух Гельвеции.

Она позавтракает в номере, потом займется шопингом в новомодном квартале города. Затем посетит спа-салон отеля, обсуждая покупки с массажистками. Нежная, умащенная маслами, невинная. Наконец побродит по коридорам и этажам, чтобы засечь камеры службы безопасности отеля.

А потом пробьет 18 часов.

Время полдничать, мое сокровище…[102]

97

На обратной дороге Эрван хранил молчание. Он переваривал полученную информацию и пытался связать ее с сентябрьским расследованием. Ничего не сходилось. Мало-помалу Филипп Криеслер выпадал за рамки. Неужели осенью он совершил ошибку?

Человек-гвоздь не умер.

За ветровым стеклом показался аэровокзал, чья волнистая крыша напоминала большого серого ската. По-прежнему шел дождь — капли стучали с навязчивой размеренностью хронометра. Выходя из машины, Эрван дал краткие указания Верни: подобрать группу жандармов, опросить пациентов и медперсонал спецбольницы на предмет их связей с Тьерри Фарабо и Изабель Барер.

— Ласей не возражает?

— Он позволил работать в своем заведении психиатру, которая была безумнее своих пациентов и, возможно, являлась сообщницей сентябрьского убийцы. В придачу он с ней спал. Он не в том положении, чтобы выпендриваться.

Верни это не очень убедило.

— Вы знаете, я всегда был готов вам помочь, — осторожно начал он. — Даже когда мы выходили за рамки законности…

— И что? — потерял терпение Эрван.

— Тогда, по крайней мере, была официальная процедура. А сейчас — ничего. Ни преступления, ни расследования. И как вы хотите, чтобы я привлек людей? Оторвал их от текущих дел?

— Вы мне доверяете или нет?

— Разумеется, но…

— Выберите лучших своих парней: переверните все в спецбольнице, прочешите персонал и пациентов. Выжмите из них все, что можно. Проверьте звонки и Интернет. Какая информация поступает из института и кому она адресована. Что-то творится в том заведении, и мы должны выяснить, что именно, пока все не пошло вразнос.

Они стояли перед аэровокзалом, под козырьком, который защищал их от дождя. Выпрямившись под ветром, руки в карманах плаща, Верни кивал без всякого энтузиазма.

— А главное, — настаивал Эрван, — не слезайте с Жан-Луи Ласея.

— В чем вы его на самом деле подозреваете?

— Или в том, что он полный мудак, или в том, что он что-то от нас скрывает.

Верни, надвинув капюшон, прикурил сигарету.

— Вы приписываете слишком много интриг этому заведению.

— Приписать можно только тому, кто на такое способен, а у Института Шарко неплохой потенциал. Они содержали особого убийцу, кого-то вроде… — Эрван поискал слово, не желая впадать в клише телесериалов, потом плюнул и прыгнул с вышки солдатиком, — гуру зла.

Жандарм не дрогнул, храня свой скептический вид. Однако он, конечно же, не забыл ни столкновения в Локиреке, ни смерти Аршамбо. Мысль о наличии в их районе темного источника звучала правдоподобно.

— Сделайте по максимуму, — заключил Эрван, дружески хлопая его по плечу. — Я вам позвоню вечером. В любом случае я очень скоро вернусь в Бретань.

— Зачем?

— Чтобы похоронить отца.

Он зашел в аэровокзал и, направляясь к стойке регистрации, набрал номер на мобильнике. Он вспомнил еще об одном возможном персонаже тайных интриг в Шарко — отборном экземпляре.

— Тонфа? Эрван. Как там у вас?

— Пациенты Каца посылают меня один за другим.

Полный тупик. Этих людей защищала конфиденциальность консультаций — совет ассоциации называл ее «абсолютной профессиональной тайной».

— Плюнь. Хватит уже биться о стену. А семья Барер?

— Тоже ничего увлекательного. Может, ты уже видел в Париже вывески «Доманж»? Это практически они выдумали сухую чистку в середине девятнадцатого века, используя сначала нефть, а потом трихлорэтилен.

Казалось, Тонфа готов зевнуть на каждом слове. Эрван сочувствовал: даже с юношеским энтузиазмом невозможно было что-либо извлечь из подобной информации.

— Единственный интересный момент — Изабель Барер оставалась акционером группы.

— С какой долей?

— Невозможно узнать: это анонимное товарищество. Но ее решения учитывались.

Это не вязалось ни с профилем психиатра, ни со свидетельскими показаниями брата, который утверждал, что между ними не было никаких контактов. Мысль, что она, переодетая мужчиной, могла принимать участие в каком-нибудь семейном совете или общем собрании, казалась абсурдной.

Эрван перешел к тому, что было действительно срочно:

— У меня есть для тебя задание. В сентябре мы задержали одного из медбратьев спецбольницы Шарко, некоего Хосе Фернандеса.

— Плаг? Прекрасно помню.

Второстепенный сообщник в махинации по пересадке костномозговой ткани. Тот, кто изъял клетки у трупа Тьерри Фарабо до кремации.

— Я хочу знать, сидит ли он еще, или его уже выпустили. По последним сведениям, его перевели в тюрьму Флери.

Эрван был убежден, что Плаг собственноручно убил Тьерри Фарабо в ноябре 2009-го, задушив его в постели, чтобы создать видимость инсульта. Но, не имея доказательств того давнего преступления, пришлось довольствоваться обвинением в «незаконной краже клеток у трупа» — что тянуло не на много. К тому же признание у него было вырвано с применением жестокости, так что любому адвокату это обвинение на один зуб.

— Там есть новости? — спросил Тонфа, вроде бы проснувшись.

— Не знаю. Изабель Барер лежала в Шарко. Там точно что-то неладно. Найди мне того говнюка и подсуетись, чтобы я допросил его как можно скорее. Какие новости от Одри?

— Никаких. Она не пришла утром. Но после взбучки, которую ты ей устроил вчера…

Никто не был в курсе миссии, которую Эрван поручил ей ночью. Если там что-то обернулось скверно, он себе этого никогда не простит.

С Тонфа лучше действовать начистоту. В нескольких словах он изложил ситуацию с виллой в Лувсьене. Может, пустышка, а может, тайное убежище Каца — Барер.

— Я послал ее туда сегодня ночью, — признался он.

— Одну?

Эрван не ответил. Чистое безрассудство. Никто не мог с уверенностью сказать, как далеко простиралось безумие Изабель и не обзавелась ли она сообщниками. Он отправил Одри волку в пасть. Одри, исполненную решимости и горящую желанием продемонстрировать свои маргинальные способности…

— Запиши адрес, — выдохнул он наконец. — Улица Домен, 82. Бросай все и езжай, глянешь, что там.

— Взять кого-нибудь с собой?

— Фавини. И сразу звоните мне.

— Когда ты приземляешься?

— В 17:40.

— Мы тебя встретим. Вместе с Одри, — добавил Тонфа, конечно же, чтобы разрядить атмосферу.

Вешая трубку, Эрван заметил, что получил СМС. Рибуаз. Вскрытие Падре завершилось. Его версия подтверждена. Можно хоронить.

16:00. Началась посадка на рейс. Он заспешил, сказав себе, что через два дня вернется с останками Морвана. Старик вечно морочил им голову россказнями об их так называемых бретонских корнях. Благодаря трупам Эрван действительно вскоре станет настоящим бретонцем.

98

«Шато Рапа», 18 часов. Гаэль воспользовалась служебной лестницей, чтобы подняться на два этажа, которые отделяли ее от апартаментов Трезора Мумбанзы. Наряжаться смысла не было: лучшее скрыто внутри. Черное платье в обтяжку, высокие каблуки и серебряные серьги, сумочка со стразами.

Она накинула и пальто: ни Мумбанза, ни его люди не должны были заподозрить, что она остановилась в отеле. Считалось, что она придет с улицы, проскользнет мимо стойки и незаметно поднимется на этаж. Ее визит был конфиденциальным — никто даже не подозревал, до какой степени.

Насколько она могла заметить (ее окно выходило на главный вход Палас-отеля), Мумбанза со своей кликой приехал около четырех дня. Месье путешествовал с большой помпой: жена или две, несколько детей, кормилицы, горничные, куча телохранителей — из которых, по словам Пайоля, двое луба, которые не отходили от него ни на шаг. Свита с домочадцами расположились на третьем этаже — том же, что и Гаэль: она слышала, как они шумно вселялись. Зато сам генерал занял апартаменты на пятом, номер 418, с панорамным видом на озеро и Альпы.

Между Гаэль и Боссом (так его прозвали в Лубумбаши) никаких контактов. Пайоль заплатил Гаэль в Париже — половину оговоренных трех тысяч евро, остальное по возвращении. Если услуги придутся по вкусу, то ей могут выдать добавку из рук в руки.

Пятый этаж. Она не чувствовала себя ни взвинченной, ни подавленной. Карминные стены коридора напомнили ей декорации из фильма «Шепоты и крики» Ингмара Бергмана — шведский кинорежиссер говорил, что красное — это цвет «внутренности души».

Номер 418, занимавший весь западный угол этажа, был рядом со служебной лестницей. Ни одной камеры наблюдения на пути. Два здоровяка с выражением смертельной скуки на лицах несли караул. Ее приход стал развлечением. Они грубо ее обыскали, ощупывая долго и жадно, — в сущности, они тоже имели право попробовать товар.

Один из церберов открыл ее сумочку и достал из нее пластиковую упаковку.

— Сказано же: никаких презиков.

— Это хирургические перчатки.

— Зачем?

— А ты как думаешь?

Чернокожий захохотал. Он отдал ей клатч, одновременно постучав в день. Мумбанза открыл лично. С мобильником в руке он впустил Гаэль, не говоря ни слова, явно в дурном настроении. Она не стала усугублять и молча сняла пальто.

Она собрала информацию о генерале и видела его фотографии в Интернете: минимум метр девяносто роста и сто двадцать — сто тридцать килограммов веса. Формат был ей знаком — по отцу, — но бычара в апартаментах производил впечатление. Когда он двигался в своем темном костюме, от него исходил глухой звук трущейся ткани и чуть слышные позвякивания — несомненно, ключи от разнообразных сейфов в его карманах. Его ноги в туфлях с заостренными носками показались ей огромными.

Мумбанза тыкал пальцами в телефон, не обращая на нее ни малейшего внимания. Отсветы экрана скользили по его базальтовым чертам. Гаэль не смогла удержаться от маленькой провокации:

— Коли на то пошло, я могу посмотреть кино?

Африканец, казалось, вспомнил о ней. В такие моменты Гаэль благодарила Небо за то, что так долго ненавидела свое тело. Шаг за шагом она победила эту болезнь и обрела самоуважение. Сегодня она любила каждый миллиметр своих форм. Или, вернее, она была в них уверена, как солдат уверен в своем оружии. Она знала их привлекательность, силу, жестокую мощь обольщения.

Она подумала, что генерал разорется, но его лицо сморщилось в гримасу, которая могла сойти за улыбку.

— А ты нахальная.

— Мы же здесь не зимовать собираемся, а?

Ухмылка. Порядок, африканец понял, с кем имеет дело. Белая дерзкая шлюшка, которую предстоит обуздать. У него уже слюнки потекли.

— Хочешь что-нибудь выпить? — спросил он, пряча в карман мобильник.

— Шампанского.

Он указал на низкий столик около бархатного диванчика: там стояло ведерко со льдом, откуда выглядывала бутылка со сверкающими капельками влаги. Дальше расстилалась кровать, необъятная, как арена.

— Я сама этим займусь! — бросила Гаэль, берясь за марочное вино.

Мумбанза вроде бы оценил манеры этой девицы, но огонек садизма продолжал мерцать в глубине его зрачков. Гаэль, с ее миниатюрным пухленьким телом цвета молока, скоро заплатит за белую спесь. Мумбанза был не из тех, кто борется за свой народ. Он просто хотел обратить доминирующее положение белого в свою пользу. Его взгляд говорил: «Я тебе порву задницу, сестренка, и все это во славу ООН».

Она размотала металлическую проволоку, скрученную вокруг пробки, изображая внезапную веселость:

— А у твоих сторожевых псов есть оружие?

— Конечно.

— И как они проходят таможню со своими пушками?

— Я конголезец, красотка.

— И ты тоже вооружен?

Мумбанза положил руку на свой член:

— А ты сомневалась, моя птичка?

— Нет. Я хочу сказать… по-настоящему.

Вопрос был лишним. В глазах чернокожего мелькнула настороженность.

— Чего тебе надо, цыпа?

— Мне сказали, ты генерал.

— Ну и что?

— Но ты же не в форме? Где ж ордена и все такое?

Он откинул полу пиджака, показывая кожаную кобуру с полуавтоматическим пистолетом.

— Тебя это возбуждает? Так, что трусики мокнут?

Она провела языком по губам.

— Хм… Обожаю… — промурлыкала она, вытаскивая пробку.

Она любила понежиться в самой глупой и грязной вульгарности. Особенно сегодня. Всякий раз она думала об отце. О тех деспотичных усилиях, которые он приложил, чтобы сделать из нее воспитанную, утонченную девушку. Она разрушила его надежды, перечеркнула мечты. Она целенаправленно выбирала худшее, сжав зубы, уверенная в своем реванше. Сегодня все было наоборот: она здесь не для того, чтобы оскорбить Морвана, а чтобы почтить. Она отомстит за него, вот и все. А значит, все дороги ведут к отцу…

Шампанское полилось в бокалы. Мумбанза снял пиджак, потом положил кобуру на кресло, на приличном расстоянии от Гаэль. Чтобы окончательно его добить, Гаэль спустила одну бретельку с плеча. Если хочешь покорить мужчину, не нужно забивать себе голову сложными подсчетами. Самец — наука точная. Прогнозируемость остается его бесспорным достоинством.

Мумбанза, все еще стоя, с жадностью разглядывал ее. Держа бокал в правой руке, левой он без всякого стеснения массировал свой член.

Она позволила смеху перекатываться у себя в горле, как встряхивают кости в игральном стаканчике, и подмигнула ему. Страх постепенно проникал ей в вены, будто переливалась ледяная кровь.

В ладони она сжимала пробку.

Орудие убийства.

99

Через несколько минут, закрывшись в ванной, Гаэль готовила себя к маленькой оргии его превосходительства.

Расхожая легенда гласила, что во время войны в Алжире местные женщины, чтобы уберечься от насилия со стороны французских солдат, вставляли бритвенное лезвие в картофелину, которую потом засовывали себе во влагалище. Правда или ложь, но слухи перебрались в Азию: во время вьетнамской войны вьетнамки, как говорят, делали то же самое. Относительно недавно в ДРК — одно изнасилование в минуту, по данным на 2007 год, — утверждали, что жертвы применяли ту же технику, используя фрукт с косточкой — последняя должна была заблокировать лезвие в последний момент.

Не забыть бы добавить к списку Швейцарию.

Гаэль только что извлекла из пудреницы половинку сломанного бритвенного лезвия. Быстрыми движениями туда-обратно она воткнула ее в пробку и поплевала в ладонь, чтобы смочить себе вульву. Зажмурив глаза, она ввела туда конструкцию, которая заняла там почти естественное положение, и натянула трусики.

Несколько шагов, чтобы проверить, может ли она свободно двигаться. Отлично. Она посмотрела на себя в зеркало и увидела, что страх берет свое: она была мертвенно-бледной. Тело покрылось маленькими капельками пота, которые нещадно покалывали повсюду. Любой жест выдавал легкую дрожь. Она напрягла мускулы: не дать страху поглотить ее. Только не это.

Когда она вышла из ванной, надушенная, полураздетая — белое белье с блестками (то, что нужно Мумбанзе: секс на манер шампанского «Кристалл Родерер», шикарный и искрометный), — то являлась воплощением самой похотливой раскованности. Гигант удовлетворенно заворчал. Он остался в рубашке и брюках, но обнажил свой чудовищный член, вздернутый, как охотничий рог. С его заостренной розовой головкой он напоминал golliwog, черных кукол девятнадцатого века с большими клоунскими губами, которые иногда делались из плотной пористой керамики.

Именно в этом стиле он и приказал:

— Иди отсоси мне, сучка.

Остекленевший взгляд, дрожащие губы, кровь, которая чуть ли не брызжет из белков. Гаэль почувствовала, как страх вгрызается ей в желудок. Одним движением она высвободила свою выбритую набухшую вульву.

— А может, поменяемся ролями? — усмехнулась она. — All you can eat[103], кобелек.

Он отвесил ей пощечину и швырнул ее на кровать. Рыча, опрокинул на спину, крепко держа, чтобы она не двинулась, и сорвал с нее трусики, раздвинув ляжки так, как будто она крыска-балеринка в Парижской опере на репетиции.

— Грязная белая шлюха, — прорычал он, — сейчас ты распробуешь мой СПИД…

Он яростно вошел в нее и внезапно остановился, словно поперхнувшись собственным криком. Двумя ногами она изо всех сил оттолкнула его. Мумбанза врезался в стену, ударившись головой в подвесной экран плазмы. Теперь он визжал, как хряк, которого режут, зажимая двумя руками пах. Телохранители уже дубасили в дверь.

Несколько секунд.

Гаэль метнулась в ванную, натянула хирургические перчатки и, вернувшись в комнату, схватила с кресла пистолет Мумбанзы, пока тот извивался на полу с окровавленным членом. В долю секунды, как это ни абсурдно, она выхватила взглядом выгравированную марку оружия: «HK USP»[104].

Церберы уже пытались выломать дверь — бум, бум, бум! Еще несколько ударов плечом, и замок не выдержит. Она сняла с предохранителя девятимиллиметровый, дослала патрон в зарядник — после сентябрьских событий она научилась обращаться с такими пушками — и кинулась к двери, которая содрогалась на трещащих петлях после каждого удара. Встав слева от косяка, она протянула свободную руку и отперла замок.

Оба луба ввалились в комнату с оружием в руке, едва не споткнувшись о низкий столик. Она выстрелила в голову первого. Пока второй оборачивался, она выпустила пулю прямо ему в лицо. Все застыло, — по крайней мере, так ей показалось. Черная дыра во времени и в пространстве.

Она взяла себя в руки и оценила разгром. Два молодчика в безукоризненных костюмах, с месивом из снесенных черепов и мозгов вместо головы, на полу, запутавшиеся в сползшем с кровати покрывале в цветочек, среди разбитых бокалов и разбросанных ледышек. В глубине комнаты Мумбанза размазан по стене, как слизняк.

Она бросила пистолет на кровать, села верхом на того луба, который был ближе к генералу. Двумя затянутыми в перчатки руками она взяла пальцы убитого, по-прежнему сжимавшие оружие. Подняла безвольную руку, проверила, что пистолет заряжен и снят с предохранителя, и просунула его палец в спусковую скобу. Запах пороха и крови пьянил ее, как хорошая доза кокаина.

Мумбанза умоляюще смотрел на нее налитыми кровью глазами. Он извивался, как чудовищный, перерезанный пополам червяк, с недоверчивой гримасой на мокром от пота лице.

Она улыбнулась и мягко проговорила, наставив на него ствол:

— Я дочь Морвана, мудак…

Изумление на его чугунном лице: она сохранит его в памяти, как хранят драгоценный талисман. Она нажала на спуск. Первый выстрел — чтобы разнести ему член. Второй — чтобы разорвать сердце. И третий — чтобы ничего не осталось от лица. Она отпустила руку трупа, взяла «HK» с кровати, вложила его в ладонь генерала и снова выстрелила не целясь — пороховые следы на пальцах конголезца станут свидетельством, что огонь вел он, все три раза.

Потом кинулась в ванную, вымыла забрызганное кровью лицо, влезла в черное платье без молнии и застежек — все было продумано, — забрала свои вещи и устремилась в коридор, на ходу стаскивая перчатки.

Никого. Между стен еще висела ошеломленная тишина. Она вышла на служебную лестницу, сбежала на два этажа ниже, уверенная, что не попала ни на одну камеру. И что, судя по картине преступления, это разборка между хозяином и рабами. И что никто не может ее заподозрить — не больше, чем любого другого постояльца отеля.

Даже меньше.

На третьем началась суета. Она тоже сделала испуганное лицо. Клиенты перекликались с порогов, бегали коридорные. Пока она добиралась до своей комнаты, никто на нее и не глянул. Испуганная толпа смотрит во все стороны, но никуда конкретно.

Она спиной закрыла за собой дверь и подождала, пока сердце снова не забьется. Пробка от шампанского все еще была у нее между ляжками. Оставалось только молиться, чтобы она не подцепила заразу.

100

Возвращение в Париж превратилось в кошмар.

Один из тех снов, где все рушится и ты ничему не способен помешать. По прибытии в Орли — Тонфа с осунувшимся лицом и оглушительной новостью: в Лувсьене, в доме 82 на улице Домен, он обнаружил труп Одри Венявски. Горло перерезано, глаза вырваны. Без сомнений, ночью ее застал обитатель виллы. Она даже не успела взяться за оружие — кстати, ее «зиг-зауэр» исчез.

Эрван на обратной дороге больше ничего не слышал. Ни ревущую сирену, ни объяснения, которые задыхающимся голосом давал коллега, ни череды звонков от начальства. В глубине черепа билась единственная непререкаемая истина: это он, и только он послал Одри на убой. Он подставил ее под опасность в ходе незаконного задания. Хуже того, в это самое время он находился всего в нескольких километрах от виллы. Если б он к ней присоединился, сумел бы он ее спасти?

Дом Изабель Барер открывался прямо в глубине заброшенного парка, рядом с прудом. Длинное здание казалось уложенным на лужайку, как огромный шаткий трейлер. И цвет у него был соответствующий — грязно-белый. Однако архитектура в стиле Трианона брала свое: всего два этажа, плоская крыша, обнесенная балюстрадой на итальянский манер. На фасаде повсюду виднелись трещины, а плющ раскинулся вокруг окон, готовый вцепиться и изгрызть все, до чего дотянутся его корни.

— Мы ничего не трогали, — предупредил Тонфа, двигаясь по аллее, уже заставленной полицейскими машинами. — Ждем заместительницу генпрокурора. Рибуаза тоже предупредили.

Они припарковались на лужайке и дальше пошли пешком: периметр безопасности охватывал пятьдесят метров вокруг здания. Ксеноновый свет проблесковых маячков под деревьями пульсировал в неотвязном ритме сердцебиения. В пятнах этого света хоровод техников в белых комбинезонах отпечатывался на сетчатке, в то время как форма полицейских сливалась с пейзажем.

Эрван заметил Левантена, координатора из группы идентификации, который суетился в своем бумажном капюшоне. И другие знакомые физиономии. Копы из управления, командиры бригад, служащие центрального похоронного бюро. Знакомый ночной дозор.

— Мы уверены только в одном, — сказал Тонфа, прежде чем они вошли в дом, — кто-то здесь жил.

— Изабель Барер?

— Нет. Скорее, сквоттер.

Одри застала бродягу и тот перерезал ей горло? Полная чушь. Она сама родом с улицы, и ее рефлексы тоже. Ее невозможно было застать врасплох. Кроме того, подобное совпадение, прямо в доме подозреваемой, — это уже из области невероятного.

В вестибюле они натянули бахилы, латексные перчатки и пошли по главному коридору: кресты из сигнальной ленты на всех дверях, люстры, лампы и другие светильники бросают резкий свет на старую и пыльную обстановку. Мебель дрянного качества, подделка под стиль Людовика XV, облупившиеся панели и лепнина, потертые ковры и занавески. В целом все подтверждало впечатление от фасада: запущенное, обветшалое место. И не жилое, и не заброшенное.

— Это дальше, — указал Тонфа, шедший впереди.

— Ты предупредил Фитусси?

— Вынужден был: ты в тот момент летел.

— Как ты объяснил, что ее так быстро нашли?

Коп бросил быструю улыбку через плечо. Горестную улыбку человека, которому удалось спасти альбом с фотографиями в пожаре, погубившем его семью.

— Я включил ее мобильник, когда пришел, а потом сказал, что я его засек.

Это вранье поможет — при условии, что никто не станет слишком тщательно сверять время, — спасти задницу Эрвана. Официальная версия: Одри, с ее вечным упорством, обнаружила секретный адрес Изабель Барер и решила в одиночку разобраться на месте.

Эрван принял решение в одну секунду. Пустить дело на самотек и снять с себя, хотя бы на данный момент, всякую ответственность — это единственная возможность вести расследование по всем правилам. Если он скажет правду, дело у него тут же отнимут, и вместо того, чтобы искать убийцу коллеги, он будет торчать на бесконечных допросах в дисциплинарной комиссии.

Они пришли на место преступления. Вдоль стен были расставлены книги; кожаные кресла и маленький секретер лакированного дерева были раздвинуты по углам. Странным образом первое, что бросилось в глаза Эрвану: комната, пропитанная духом самой грубой реальности — насильственной смерти, — как всегда, невероятно напоминала съемочную площадку. Прожекторы, кабели на полу, взвод экспертов с их инструментами и пипетками — все возвращало к мысли об атмосфере на съемках фильма.

Вторым было впечатление, что здесь кто-то жил, пусть и временно: в углу валялся скрученный спальный мешок, остатки еды гнили прямо на паркете, на креслах раскидано тряпье.

Но центром картины — центром ужаса — было тело Одри, лежавшей на спине в бордовой луже. Ее поза, с поднятыми и сжатыми в кулаки руками, напоминала спящего ребенка. С одним отличием: левая нога, подобранная под себя под невозможным углом, так что ступня оказалась на уровне бедра, свидетельствовала об агонии.

Двадцать лет убийств, покойников и садистских выходок всех видов укрепляют нервы. Майор подошел и оглядел рану под подбородком, идущую от уха до уха. Рука убийцы не дрогнула. Настоящий мастер точного и хладнокровного удара.

— Оружие нашли? — спросил Эрван голосом, который и ему самому показался чужим.

— Нет.

Он представил себе нож, которым устроили эту бойню. Безусловно, его же использовали, чтобы вырвать глаза. Ну же, напрягись, это твоя работа… Он сосредоточился на изуродованных глазных орбитах и едва не потерял сознание. Эти веки, глазные яблоки, мускулы — расчлененные, перерезанные, развороченные — надрывали ему сердце.

Само количество крови свидетельствовало, что Одри была еще жива в тот момент — сердцебиение, пусть ослабленное, выплеснуло то, что еще оставалось в артериях, через разверстые впадины.

Но кое-что было еще хуже.

Горло было отмечено совершенно дикой деталью: убийца оттянул язык вниз и протащил его через рану, так что он высовывался оттуда в мерзкой, чудовищно саркастичной гримасе.

Эрван вышел из комнаты в поисках туалета. Двери, закоулки, тупики. Наконец он нашел обитый бархатом, похожий на будуар сортир, вонявший стоячей водой. Вырвавшийся фонтан желчи сжег ему пищевод до самых носовых впадин.

Он сунул голову под струю воды — крошечная раковина дополняла обстановку — и глянул в зеркало. Увидел только красное дрожащее отражение виновного — то есть себя самого. Еще одна порция ледяной воды, и он опомнился. Объективное и профессиональное расследование — уж как минимум это он задолжал девчонке с ягдташем. Когда он поймает ту тварь, вот тогда и признается в своих ошибках, а еще в том, что несет ответственность за эту резню.

На место убийства он вернулся майором Морваном, главой группы уголовного розыска с рекордной раскрываемостью за три последних года. Чиновником от преступности, рутинером зла, обреченным на одни и те же жесты и слова, который хватает убийц, но не может обратить вспять само убийство.

Он окинул взглядом сцену, но на этот раз его внимание привлекли признаки самовольного вселения. Засаленный измятый спальник. Заплесневелые остатки еды — чипсы, ветчина, камамбер… Разбросанные отвратительные шмотки. В итоге он согласился с Тонфа: здесь жил бродяга. Сквоттер или протеже Изабель Барер? Она сама предоставила убежище бродячему безумному садисту? Бывшему пациенту? Старому знакомому по спецбольнице? И почему она поселила его в библиотеке?

— Вы нашли следы еще где-нибудь?

— На кухне. У Изабель Барер была своя комната, но пыль на мебели показывает, что она туда не заходила сто лет как.

Его уверенность возросла: она поселила жильца на вилле, где сама больше не жила.

— Рядом со спальником нашли еще это, — сказал Тонфа, беря пластиковый пакет с секретера, который служил техникам рабочим столом — они туда складывали вещественные доказательства.

В мешочке оказались сотни таблеток, капсул и флаконов, без названий и этикеток. Безымянные медикаменты — такие выдают в больницах. Наверняка боеприпасы психа, которые он забыл, спеша убраться. Воображаемый сценарий Эрвана набирал очки. Умалишенный, которого пытаются утихомирить колесами, чтобы он больше не причинял зла…

КТО?

Эрик Кац дал ответ: «Человек-гвоздь не умер».

Эрван встряхнулся, отгоняя возникшее предположение: Тьерри Фарабо все еще жив и с сентября прячется у психиатра. Он поднял глаза и интуитивно понял еще одну истину: «гость» сам выбрал библиотеку. Из-за книг. Вырисовывался его противоречивый портрет: человек, живущий в огромном доме, но забившийся в одну-единственную комнату, дикарь, который жрет руками, но с жадностью читает, психопат, который перережет вам горло, если его побеспокоить, но размышляет над «Опытами» Монтеня.

— Переберете здесь все книги, — приказал он. — Мне нужен анализ любых, даже самых слабых отпечатков.

Новый вывод: не дождавшись обычного визита Изабель — она умерла тремя днями раньше, — безумец запаниковал, когда появилась Одри. Он не стал осторожничать: ножом нейтрализовал противника, потом — ритуальное кромсание и нанесение увечий.

ЧЕЛОВЕК-ГВОЗДЬ НЕ УМЕР.

Ошибался ли он с самого начала?

Единственный способ узнать:

— Прочешите весь дом.

— Мы уже…

— Нет, переверните здесь все сверху донизу, от подвала до чердака. Разбирайте его по досочкам, пока не найдете то, что должны найти.

— Что именно?

— Минконди.

Тонфа, не самый сообразительный, уточнил:

— Ты об этих африканских штуках?

— Разнесите этот чертов дом, но наройте мне скульптуры.

Высоченный коп зашаркал бахилами:

— Это ж куча бумаг нужна. Я не уверен, что…

— С зарезанным здесь полицейским? Если нужно, мы получим разрешение снести весь квартал!

Фавини, который только что к ним присоединился, положил руку на плечо Эрвана, заставив того обернуться:

— Ты сейчас сможешь поговорить об этом сам. Зам генерального прибыла.

101

— Мы сейчас закроем гроб, вы можете последний раз взглянуть на тело.

Лоик не желал рисковать:

— Он нормально выглядит?

— Конечно. Ну, кое-какие швы видны…

Судмедэксперт, Ив Рибуаз, посмотрел на Мэгги, сидевшую в холле Института судебно-медицинской экспертизы. Машинально Лоик проследил за его взглядом. Погруженная в себя, в пестрых тряпках хиппи, она двумя руками вцепилась в тканевую сумку из джута, лежащую у нее на коленях. Настоящая бомжиха.

Последние двадцать четыре часа она такой, в сущности, и была. Блуждающей душой, выпавшей из собственной жизни. На протяжении всех этих лет у нее была единственная точка отсчета: Морван. С его смертью она потеряла все.

Лоик позвонил ей утром и пообещал заехать за ней, когда дадут допуск к телу. Он обнаружил ее в темноте, с задернутыми шторами. Наверняка так и не сдвинулась с места со вчерашнего вечера.

Зато он метался весь день. Оформление бумаг на перевозку тела. Бесконечные объяснения с мэрией Бреа. Звонки в приходскую церковь Пемполя. Звонок нотариусу, чтобы назначить встречу на той неделе. И в довершение — редактирование некролога, который должен появиться в «Ле монд». И все это — кипя злобой. Он был мальчиком на побегушках у клана. Семейным лакеем — подай-принеси.

— Вы подтверждаете версию моего брата?

— Полностью. Я уже послал ему сообщение. Две пули в горло. Баллистический отчет уточнит калибр. Сонная артерия была пробита, что вызвало внешнее кровотечение и фатальные внутренние повреждения.

Слова Эрвана. Кокпит «сессны». Сидящий впереди тутси. Выстрелы сквозь спинку сиденья. Лоик уже даже не помнил, прикончил ли брат в конце концов убийцу.

— Вы заполнили разрешение на захоронение?

— Вот оно.

Рибуаз протягивал ему листок без малейшего признака эмоций. А ведь если Лоик правильно понял, он часто работал с Морванами, и с отцом, и с сыном. Безразличие? Профессиональное спокойствие? Скорее всего, больше усталость. В итоге медик рассматривал копов как обычных клиентов.

Это был невысокий коренастый мужик лет шестидесяти, облаченный в зеленый одноразовый халат. Он носил большие очки и галстук-бабочку. Сам не зная почему, Лоик подумал, что эти детали должны быть частью корпоративной формы, как у швейцарских гвардейцев Ватикана альпийские береты и алебарды.

— Она выдержит?

Рибуаз по-прежнему не сводил глаз с Мэгги, неподвижной на своем стуле, стоявшем между бюстами бывших директоров института. Она казалась одной из них. Гипсовая маска среди прочих.

— Не беспокойтесь, — заверил его Лоик с ноткой цинизма, которая означала: «Она и не такое повидала».

Он пошел за ней, уже сожалея о своей реплике и опасаясь, что Мэгги рассыплется у него в руках. С момента известия она постарела лет на десять — годы одиночества и угасания, оплаченные авансом. Оба пошли следом за Рибуазом по до странности чистым и проветренным коридорам. Ничего общего с духотой больницы — скорее уж ближе к аллеям кладбища Аллори, где из них с Софией вытрясал душу ispettore superiore Сабатини.

В этот момент он не думал ни о смерти отца, ни об убийстве Монтефиори. Не думал он и о горе матери. Из головы у него не шел урок стрельбы. Эта мощь, которая взорвалась у него в руках, это мастерство, которое, оказывается, таилось в кончиках его пальцев. Как воспользоваться новой властью, новой ипостасью? Вернуться в Италию и прикончить Баладжино? Много чести. Отправиться в Африку и отомстить за отца? Если Эрван вернулся, значит дело сделано — или это тоже не имеет смысла. Стоит подождать. Проклятие клана наделило его умением убивать — вот в этом нет сомнений.

— После вас.

Рибуаз только что открыл дверь с теплоизоляцией. Лоик с Мэгги зашли в облицованную белым кафелем комнату. В центре на металлических носилках лежало тело, накрытое простыней. Медик аккуратными, почти литургическими движениями откинул ткань, открыв черты побежденного льва Морвана.

Никакой реакции в зале. Лоик смотрел на лицо как сквозь тиски — виски ломило от тревоги, страха, волнения. Мэгги осталась неподвижной, выпученные глаза придавали ей вид насторожившейся ящерицы.

— Я вас ненадолго оставлю, — бросил Рибуаз, глядя на экран мобильника. — Меня вызывают.

Лоик разглядывал голову и плечи отца, как наносят слой быстросхватывающегося лака на затянутую плесенью мебель перед распродажей. Он пытался мысленно оживить его во всем великолепии. Тщетно. Не только жизнь покинула это тело, но и достоинство, мощь, гордость. Осталась оболочка без всякой ценности и харизмы.

И тут горе настигло его. Игла вонзилась в податливые слои мозга. Он готов был разразиться рыданиями, когда глухой стук заставил его поднять голову. Мэгги исчезла. Он обогнул стол и увидел ее на полу, у изножья носилок, бьющуюся в конвульсиях.

Только этого не хватало. Он кинулся к ней, положил руку на морщинистое горло матери. Даже при простом прикосновении чувствовалось, что кровь бьет в артерии, будто боксерские перчатки. Он склонился к груди: сердцебиение зашкаливало.

Он выпрямился и стал звать на помощь, крича в пустой комнате. Ему была знакома только одна срочная медицинская проблема: передоз. Ничего общего с приступом эпилепсии. Мэгги задыхалась, при этом ее губы дрожали, как мембраны свистка.

Он все кричал и кричал. Никого рядом. Мать твою! Он вскочил и бросился к двери, налетев на носилки, схватился за ручку, но не смог ее повернуть. На короткое мгновение он представил себя запертым здесь на всю ночь с агонизирующей матерью и отцом, холодным, как кусок фаянса.

Memento mori[105] кошмара.

Наконец ему удалось открыть дверь.

— Есть тут настоящий врач, чтобы помочь живому? — заорал он в коридор.

Никакого ответа. Пусто. Весь в поту, задыхаясь, Лоик схватил мобильник и набрал последний из номеров, который мог прийти ему в голову: Софии.

102

Спор с заместительницей генерального прокурора занял больше часа и принял неожиданный оборот: поскольку погибшая входила в группу Эрвана, чиновница предпочитала назначить другого руководителя расследования, чтобы исключить любые факторы личного порядка. Эрван возражал, опираясь на весомый аргумент: он или кто другой, дело неизбежно приобретет характер личного. «Убит полицейский, черт побери!» Всяк живой и при мундире на территории Иль-де-Франс будет гореть желанием законопатить убийцу Одри Венявски, тридцати двух лет, погибшей при исполнении служебного долга. Зампрокурора, молодая женщина, настолько бесцветная, что странным образом напоминала Одри, опять начала увиливать и тянуть. Один раз не считается, и Эрван призвал на помощь Фитусси, который и сам отбивался от вышестоящего начальства, попеременно отвечая на вызовы судебной полиции Парижа, судебной полиции в Нантере, площади Бово.

В результате аргументы майора Морвана взяли верх, но если он предлагал тщательное расследование всего, что связано с Изабель Барер и ее прошлым психиатра, то предпочтение было отдано варианту «облава». Перевесила версия о бомже, который забрался в частный дом и напал на Одри. На данный момент никто особо не задумывался о том, какие мотивы двигали сыщицей, которая проникла (со взломом!) в дом покойницы и без всяких законных оснований устроила там обыск. Было уже не до этого. Необходимо было срочно арестовать одержимого, который к тому же украл оружие жертвы.

В этой охоте на человека роли были распределены и конкретные задачи поставлены. Лувсьен был уже перекрыт: от Порт-Марли на севере до национальной трассы 186 на западе и от департаментской трассы 913 и Сены на востоке до леса на юге, и весь сектор тщательно прочесан. Собакам дали обнюхать вещи, найденные в библиотеке. Была также поднята на ноги муниципальная полиция, члены антитеррористической бригады, полицейские в мундирах любой приписки, эскадроны передвижной жандармерии… Что касается работы на местности — опрос соседей, разговоры с торговцами, просмотр записей видеонаблюдения в квартале, — этим займутся офицеры судебной полиции Рюэй-Мальмезона, Сен-Жермен-ан-Лэ и Нантера.

У каждого на уме был бродяга-убийца, этакий Фрэнсис Хоулм[106] в поисках жертвы, с перочинным ножом в кармане, а отнюдь не цивилизованный преступник, который вполне может смешаться с толпой и украсть машину, чтобы исчезнуть. Однако были организованы и дорожные заграждения на основных артериях в округе — автострадах, национальных и департаментских дорогах… Патрули разбили на квадраты западное предместье от Версаля до Сен-Жермен-ан-Лэ. Территориальные бригады, команды наблюдения и вмешательства Национальной жандармерии пришли на подмогу — их вертолеты стояли в полной готовности. Даже речная бригада патрулировала вдоль Сены на случай, если зверь решит уходить вплавь.

Эрван утратил контроль над ситуацией. Комиссары, командиры, полковники жандармерии наводнили сад виллы, превратившийся в полевой штаб. Некоторые предлагали обратиться к свидетелям — но свидетелям чего? Другие рекомендовали проверить сводки происшествий в окрестностях, — может, добыча уже отметилась в этом районе. Что до прокурора республики, который в конце концов явился лично, он был озабочен прежде всего проблемой информирования общественности: составить сообщения для прессы, минимизировать слухи в Интернете, организовать с самого утра пресс-конференцию…

Эрван грыз удила. На его взгляд, вся эта суета была бесполезна: убийца нанес удар вчера вечером, то есть двадцать четыре часа назад, следовательно он уже далеко. Ключ к его идентификации следовало искать в прошлом Изабель Барер. Никто не вселялся самовольно в ее дом. Сама Изабель, и только она, дала приют безумцу в своих стенах. У Эрвана была и задняя мысль — Человек-гвоздь не умер, — но это предположение казалось настолько диким, что и заикаться о нем не стоило, не собрав убедительных фактов. Вообще-то, дичь могла и попасться в расставленные тенета — без денег и связей, с разрушенной психикой, по виду типичный бомж: такую птицу поймать недолго.

Прошло два часа, Рибуаз не появился. Никто не понимал, почему Эрван решительно отказывается привлечь дежурного медика и выдать ему тело. Нет, он хотел, чтобы лично Рибуаз, и никто больше, подтвердил, что смерть Одри — «свершившийся факт». А еще он рассчитывал, что тот подметит какие-нибудь детали непосредственно на месте. Эрван велел выключить прожекторы и прекратить все операции по изъятию проб, опасаясь, что избыток тепла вокруг тела ускорит разложение и помешает точной датировке смерти.

* * *

В 21 час все ответственные лица двинулись к своим машинам, пообещав созваниваться в течение ночи, Эрван согласно кивал, но ему уже было плевать: он передал эстафету комиссару из Версаля, Пьеру Сандовалю, а тот знал свое дело.

Он пожимал руки, записывал телефоны, раскланивался с собравшимися, как после барбекю. Его больше не трясло, но это было плохим знаком: началась стадия внутреннего замерзания — теряешь один градус каждые три минуты, сердце замедляется, органы больше не получают подпитки, наступает паралич или отмерзание частей тела. Эрван чувствовал себя еще хуже оттого, что как бы извне ощущал, что ночь не такая уж холодная. Враждебной была не ночь, а его собственное тело.

Вдобавок в голове угнездилась мигрень и веки горели. Вот уже два часа сад освещался только проблесковыми вспышками, галогенными лампами, световыми панелями на крышах и спецпрожекторами.

Наконец он собрал своих парней у подножия дуба, рядом с прудом, и смог приступить к организации собственной герильи. Отныне его боевые резервы сводились к Тонфа и Фавини, зато те уже были знакомы с жизнью Изабель Барер. Они смогут заново перерыть все, проверить, не был ли какой-нибудь душевнобольной выписан из одной из психушек, где она работала или лечилась, — а главное, из «Фельятинок»: Шату был всего в километре от Лувсьена.

Но сначала Эрван должен был уладить самый важный вопрос:

— Кто предупредит семью Одри?

— У нее никого не было, — заметил Фавини. — Во всяком случае, она никогда ни о ком не упоминала.

Марселец прав: будучи славянского происхождения, Одри всегда представлялась сиротой и никогда не скрывала, что прошла через темные годы, почти бродяжничество.

— И все же проверьте.

Оба мрачно кивнули; вокруг шелестели деревья и кусты, ноги вязли во влажной глине берегов пруда.

— Что дал обыск? — вернулся к делу Эрван.

— Пока ничего, но ребята роют.

Рефлекторно он бросил взгляд на здание: он представил, как оно оседает грудой строительного мусора и в облаке штукатурки являет свою тайну.

— Вернитесь на улицу Николо. Взломайте дверь, заберите все досье пациентов. Отправляйтесь на улицу де ла Тур. Соберите все, что содержит сведения о Каце. И всякий раз чтобы при вас был слесарь и группа поддержки. И патрон в стволе. Я не хочу ни малейшего риска. Нельзя исключать, что наш клиент прячется в одной из этих квартир.

— Я не понимаю, — влез Тонфа. — У него что, ключи есть?

Эрван воздержался от ответа — никакой уверенности не было и у него.

— Проверьте досконально ее звонки и сообщения.

— У Изабель Барер не было абонемента, — заметил Фавини.

— Я говорю о счете Каца.

— Мы уже выясняли: все звонки касаются его пациентов.

— Я на понятном языке говорю или что? Убийца мог быть одним из них! Я уверен, что она лечила этого психа.

Фавини вздернул брови. Тонфа отважился:

— У нас нет никакого судебного поручения…

Боль в голове становилась все пронзительней. Эти огни, мать их…

— Раз и навсегда: наше поручение — это срок раскрытия за очевидностью преступления[107]. Больше не осторожничаем. Заходим, куда хотим, и обыскиваем, что хотим.

— Семья Барер будет…

— А не пошли б они… Изабель укрывала ненормального, имя которого в одном из ее досье.

В этот момент коп из бригады Мальмезона, в латексных перчатках и с заострившимся лицом, подошел, протягивая некий предмет:

— Мы нашли в подвале, он был спрятан за бойлером.

Эрван снова натянул перчатки и взял вещицу. Статуэтка, вылепленная из грязи, представляла собой фигурку сантиметров двадцати высотой в стиле африканского наивного экспрессионизма. Фетиш был утыкан ржавыми гвоздями и стеклянными осколками.

Нконди, недавно вышедший из рук создателя. Изображение, служившее подписью.

Находка была встречена мертвым молчанием. Для Тонфа и Фавини это означало новое погружение в тот кошмар, о котором они хотели забыть последние два месяца.

Для Эрвана все было по-другому: он из него никогда и не выныривал.

Если ему требовалось доказательство худшего, теперь он держал его в руках. Новый кандидат на наследство убийцы из Катанги. Или, еще более дикая мысль, Тьерри Фарабо собственной персоной, вернувшийся из царства мертвых.

— Засунь-ка мне это в опечатанный пакет, — велел он копу из Мальмезона.

Офицер испарился. Двое остальных молчали. В темноте их лица высвечивались в трехцветных огнях полицейских стробоскопов: синие, белые, оранжевые…

— Дайте-ка мне секундочку.

Он отошел в сторону и набрал номер подполковника Верни. Едва жандарм ответил, Эрван потребовал отчета о допросах персонала и пациентов спецбольницы Шарко.

— На данный момент ничего. Мы опросили приблизительно половину…

— Вы еще там?

— Нет, все разъехались по домам. Уже десятый час… Вернемся завтра. Профессор Ласей, вообще-то, довольно сговорчив и…

— Срочно езжайте туда и задержите его. Немедленно!

— Что? На каком основании?

У Эрвана вырвался безумный смешок.

— Скажем так: сокрытие улик, препятствование расследованию, лжесвидетельство и, почему бы нет, киднеппинг и незаконное присвоение трупов.

— Ничего не понял в том, что вы сказали.

— Не важно. Подержите его для меня на холодке.

— Вы вернетесь?

— Возьмите его прямо сегодня ночью. Утром я вам позвоню и скажу, когда буду. Запихните его в камеру, черт подери!

Он нажал отбой и сказал себе, что, несмотря на многочисленные нестыковки, в этой истории прослеживается определенная логика. Все дороги вели в спецбольницу Шарко. Изабель Барер лечилась там в начале 2000-х годов, прежде чем начала там же работать. Тьерри Фарабо там — якобы — закончил свои дни в 2009-м. Бывший ученик нганга — Крипо — бродил вокруг, пока не стал принимать себя за своего учителя.

В самом сердце спецбольницы Фарабо излучал свою власть. Черная звезда, вокруг которой вращались другие планеты. Сгусток примитивных инстинктов и смертоносных пульсаций, который притягивал злонамеренные души, как магнит металлические частицы.

В самой глубине души Эрван ощущал это притяжение. Тот темный магнетизм, который приводил в движение все это дело.

Он вернулся к своим людям, спотыкаясь о комья земли. У него было такое чувство, будто он вылез из авиационного тренажера.

И все же он собрал крохи самообладания, чтобы спросить у Тонфа:

— А Хосе Фернандес, ты про него выяснил?

— Кто?

— Плаг. Медбрат из Шарко.

Полицейский ударил себя по лбу с искренне покаянным видом:

— Черт, забыл! Эта история с Одри, я…

— Займись этим. Сейчас. Я хочу поговорить с ним завтра утром, будь он в каталажке, в Бретани или на Марсе.

Официально в ночь 23 ноября 2009 года Тьерри Фарабо умер от нарушения мозгового кровообращения. Был вызван врач из «Cavale blanche», чтобы выписать заключение о смерти. На рассвете Хосе Фернандес с коллегой отвезли останки Фарабо в крематорий Бреста, в нежилой зоне Верна. Перед самым аутодафе Плаг изъял фибробласты[108] из бедра трупа с целью последующей пересадки его костномозговой ткани четверым добровольцам. Затем Человек-гвоздь исчез в дыму.

Все это было фальшивкой.

Суть происшедшего таилась в тех четырех часах. Вытрясти все из Плага. Вернуться в Бретань. Допросить Ласея. Добраться до лекаря, который подписал разрешение на кремацию. Отыскать одного за другим всех действующих лиц этого надувательства.

Эрван, сложив руки на груди, что-то бормотал как безумец, похлопывая себя по плечам, чтобы согреться, когда наконец-то появился Рибуаз. Майор шагнул к нему и заорал без предисловий:

— Блин, где тебя носит? Мы тебя два часа дожидаемся!

Судмедэксперт, с портфелем в руке, не ответил. На его бульдожьем лице было написано изумление: он никак не ожидал увидеть здесь Эрвана.

— Не понимаю, — ответил он. — Тебе что, не сообщили насчет матери?

103

Дьявол на моей стороне.

Каждый этап, последовавший за корридой в люксе 418, убеждал ее в этом все больше и больше. Сначала дирекция «Шато Рапа» попросила постояльцев не покидать своих номеров, пока их не вызовут в конференц-зал отеля. Персонал неохотно и туманно говорил об «инциденте» на пятом этаже.

Без нескольких минут семь ее препроводили на первый этаж в атмосфере сдержанного ужаса — она вела себя как все, перемежая робкие вопросы и жалобы (в конце концов, она же постоялица отеля и не понимает, что вокруг за паника). Гаэль сосредоточилась на своей роли, чтобы больше не думать о бойне. Она все еще отходила от наркоза. Вокруг еще плавает зыбкий туман, но ясность ума возвращается, хотя она старается не форсировать события.

Допрос вылился в простую формальность. Не более любопытные, чем таможенники в аэропорту, полицейские задавали ей только элементарные вопросы, даже не поднимая глаз от своих распечаток, которые они добросовестно заполняли. Паспорт. Цель поездки. Чем занималась в течение дня и в отеле.

Помимо внешнего сходства, девица, у которой Гаэль одолжила паспорт, имела и другое достоинство: она была членом многочисленных экологических ассоциаций, одна из которых, поставившая целью защитить животных и растения, находящиеся под угрозой уничтожения в европейских лесах, располагалась как раз в Лозанне. Гаэль заявила, что между двумя сериями покупок (она дала адрес бутиков и точное время посещений) она зашла в штаб-квартиру ассоциации, чтобы представить свой проект защиты ягнятников-бородачей[109]. «Нужно продолжать борьбу!» Чтобы придать правдоподобия своему вранью, она достала из сумочки брошюру об исчезающих хищниках, которую распечатала накануне. Полицейские переглянулись: еще одна папина дочка, которой нечем заняться, кроме как защищать каких-то неизвестных хищников. Пометка в бумагах. «Спасибо, мадемуазель».

Гаэль даже имела наглость выразить пожелание как можно быстрее покинуть отель. Разрешено. Расследование было чистой рутиной. Все указывало на то, что покушение на Трезора Мумбанзу, влиятельное лицо из Катанги, будущего кандидата на пост губернатора провинции, обернулось побоищем. Так в чем подозревать эту взбалмошную дурочку?

Дьявол на моей стороне.

Она поспела на скоростной поезд в 20:45. Все прошло как по маслу, и она могла бы считать себя профессиональным киллером, перед которым большое будущее. Но в поезде у нее сдали нервы. И вот она рыдала, как фонтан Петрарки[110], пока поезд несся со скоростью более трехсот километров в час сквозь ночь Гельвеции.

Что она оплакивала, в сущности? Уж точно не трех мерзавцев, которых уложила в своем неистовом трансе. И не Падре, за которого хотела отомстить по необъяснимой причине. Скорее, она оплакивала саму себя. Ненависть, которую она испытывала к отцу, до сих пор позволяла ей держаться. Едва Старик умер, она тут же прокляла тех, кто его убил. Who’s next?[111] Под прицелом осталась только она сама.

Она прижалась к стеклу. С надвинутой по самые брови шапочкой и шарфом, закрывающим всю нижнюю часть лица, она могла заливаться слезами сколько угодно. Но внезапно осознала, что привлекает внимание всего вагона — немногочисленные пассажиры бросали на нее короткие смущенные взгляды или проходили рядом с сочувственным видом.

Надо размять ноги. Кофе в вагоне-ресторане или умыться холодной водой в туалете. Она встала и, чтобы придать себе естественный вид, взяла мобильник. В тамбуре, расположенном в самом конце вагона, она решила его включить. То, что она обнаружила, заставило ее немедленно выйти из ступора: двенадцать звонков, из которых три от Лоика, меньше чем за четверть часа. Вот дерьмо. Она забыла о своей роли коуча при брате.

Он наверняка сорвался — или на грани срыва.

Она перешла к СМС и получила ответ, но совсем иной: у Мэгги случился удар в Институте судебной экспертизы около семи вечера, в тот момент, когда они предавались размышлениям у изголовья Командора. Ее перевезли в интенсивную терапию в клинику «Жорж-Помпиду». Лоик говорил о реанимации, фибрилляции сердечного ушка, щитовидке…

Слезы мгновенно высохли. Она набрала номер братца и откашлялась. В несколько секунд она вновь стала железной мадемуазель. Единственное преимущество клана Морванов: невозможно расслабиться даже на часок-другой.

Проклятие — это работа на полную ставку.

104

— У вашей матери был тиреотоксический криз.

— Что это? — спросил Лоик.

Эрван мог бы ему ответить. Такое с Мэгги случалось уже дважды. По чистой случайности младшего в тот момент не оказалось рядом. Зато сам он не упустил ничего: сердечная аритмия, конвульсии, жар… После второго криза, в начале двухтысячных, врачи рекомендовали частичное удаление щитовидной железы. Надо полагать, что они удалили недостаточно.

— Прилив гормонов Т3 и Т4 спровоцировал мощную кардиофибрилляцию, — пояснил медик. — Очевидно, у нее больное сердце… Мы едва избежали остановки сердечного кровообращения.

Как только Рибуаз его предупредил, Эрван позвонил Лоику. Мэгги уже была госпитализирована в «Помпиду». Он не стал ругать брата — ничего, тот еще свое получит — и кинулся сразу туда. Он больше не знал, на каком он свете, и даже не знал, есть ли в нем еще жизнь. Отец убит. Одри принесена в жертву. Новый убийца — или тот же самый — на свободе. А теперь Мэгги…

— Конкретнее, — прервал он, — какова ситуация?

— Мы ее интубировали и провели кардиоверсию.

— Говорите понятней, пожалуйста.

Он и не пытался быть вежливым, но врача это не смущало. На пороге смерти учтивость не в ходу.

— Мы стабилизировали сердце и сбили жар. Постепенно снижаем избыток тиреоидных гормонов, а также даем ей антибиотики широкого спектра, чтобы избежать любого риска заражения.

— Но как она себя чувствует?

Эрван опять повысил голос. Его нервозность прорывалась в каждом слове. На этот раз врач поморщился. Запахнув халат, он внимательно оглядел его взглядом не шокированным, а профессиональным. Дрожь, краснота, потливость, — Эрван тоже готовый клиент для отделения скорой помощи.

— Нам пришлось погрузить ее в искусственную кому.

— В кому? — эхом повторил Лоик.

— Это обратимое состояние, — успокоил врач. — Не было другой возможности ее стабилизировать. Дело не только в сердце… Весь ее метаболизм нарушен. Потребуется минимум неделя, чтобы тиреоидные гормоны пришли в норму и тело успокоилось. Она обязательно должна остаться здесь, в интенсивной терапии.

Эрван прислонился к стене. На них с братом тоже были бумажные халаты, присборенные шапочки и бахилы. Коридор, где они втроем стояли, был типичным для любой больницы. Белый, но навевающий черные мысли. Теплый, но до духоты. Стерильный, но где все казалось зараженным смертью. Единственная положительная перемена: Эрвану больше не было холодно.

— Мы ждем ее медицинскую карту, — продолжил эндокринолог. — Ей уже делали тиреоидэктомию, верно?

— Частичную. В 2002-м.

— Боюсь, что придется делать еще раз, как только ей станет лучше. Мы не должны допустить новых рисков…

Эрван согласно кивнул, но слушал уже невнимательно. Ему не давало покоя другое: когда он приехал в отделение, то застал Лоика и Софию сидящими в обнимку на стульях, как два пугливых зверька. Он бы и одного евро не поставил на их воссоединение, но было ясно: им хорошо вместе. Избалованные дети, у которых всегда были только те проблемы, которые они сами себе создавали. Это зрелище его тронуло: он всегда заботился о них, был их защитником, их ангелом-хранителем. И это так просто не кончается.

Итальянка не удостоила его даже взглядом. Не трагично. В глубине души он уже отправил в архив эту канцонетту. Но почему Лоик не позвонил ему? Почему сначала обратился к этой воображале, с которой развелся? Эрван, вошедший в роль главы семьи, чувствовал себя задетым.

По ассоциации он подумал о Гаэль. Лоик уже пытался до нее дозвониться, но безрезультатно. Куда она подевалась? Что еще выдумала? Не может ли ей тоже угрожать убийца из Лувсьена?

Голос врача снова зазвучал в его ушах:

— Мы пытаемся определить причину криза. Проверили уровень гликемии. Ни следа диабета — он мог бы послужить катализирующим фактором. Кстати, то лечение, которое ей было прописано, — оно вроде правильное. Я подумал… — Он перевел взгляд с одного брата на другого. — Она не пережила недавно какой-либо шок?

Лоик не успел рассказать ему об обстоятельствах происшедшего.

— Ее муж, — взял на себя объяснения Эрван, — наш отец, умер позавчера. Она как раз прощалась с ним в Институте судебно-медицинской экспертизы в Париже.

— Понимаю. — Врач снял свою шапочку и взъерошил седеющие волосы. — Я хотел поговорить с вами еще об одной вещи… Мои коллеги сообщили мне, что обнаружили на теле вашей матери многочисленные рубцы. — Ему, по всей видимости, было неловко об этом упоминать. — Я и сам заметил следы. Они свидетельствуют о патологической жестокости на протяжении многих лет. Нечто вроде признаков самоистязания…

Оба Морвана смотрели на медика, не говоря ни слова. Их молчание было почти враждебным.

Наконец Эрван вскрыл нарыв:

— Муж всю жизнь избивал ее. Он прижигал кожу, истязал, оскорблял. Теперь, когда его наконец не стало, было бы неплохо, если б она смогла его пережить. Хотя бы чтоб немного порадоваться жизни и…

Лоик пихнул его плечом, чтобы остановить циничную тираду.

— Можно ее увидеть?

105

В одиннадцать вечера оба брата по-прежнему сидели у изголовья матери.

Опутанная трубками и проводами, окруженная сложными машинами со светящимися экранами, она казалась вдвое меньше. Виден был только желтоватый лоб и глазные впадины, обведенные чудовищными кругами, нижнюю часть лица скрывала маска и будто дышала за нее.

Лоик и Эрван не разговаривали. Им было жарко, им хотелось есть, им все надоело. Но они ждали: Гаэль в конце концов позвонила и обещала приехать к полуночи. Откуда? Она не уточнила.

Каждые четверть часа Эрван выходил в коридор, чтобы тайком прослушать сообщения — использование мобильников было запрещено во всей клинике. Охота на человека не продвигалась. Опрос соседей дал противоречивые результаты. Обращение к возможным свидетелям на данный момент принесло только ложные или нелепые заявления. Из-за дорожных заграждений образовались пробки. Эрван знал, что с завтрашнего утра принятые меры сойдут на нет: нельзя бесконечно монополизировать полицейские силы ради преследования убийцы, примет которого никто не знает.

Его группа тоже ничего не выудила. Больные, которых лечила Изабель Барер в бытность свою штатным сотрудником психиатрической клиники, были или на месте, или под медикаментозным контролем. Пациенты из «Фельятинок» — имена которых узнать не удалось — спали спокойно, и, кстати, Эрван сомневался, что у кого-то из них профиль убийцы. Что до тех, чьи досье хранились в кабинете Каца, они тоже не имели ничего общего с малейшим проявлением жестокости. Дорогостоящий и стандартный невроз.

Оставался Человек-гвоздь, кремированный убийца, призрак Шарко.

А вот им Эрван займется с утра пораньше, по возвращении он допросит Ласея. До отъезда он надеялся также вытрясти все из Хосе Фернандеса, сиречь Плага, но Тонфа все еще не определил его местоположение.

Помимо прочего, его ребята побывали и на улице Николо, и на улице де ла Тур. Никаких следов сквоттера и никаких подозрительных субъектов, которые крутились бы поблизости. Вероятно, Эрван ошибался: у убийцы не было ни ключей Изабель, ни даже ее других адресов. Но как ему удалось бесследно скрыться?

Пока Эрван собирал этот скудный урожай, раздался другой тревожный звонок: Жерар Комб из стрелкового клуба в Эпинэ-сюр-Сен предупредил, что Лоик просил продать ему «Беретту-92» улучшенной модификации, которую произвел сам Комб. Расхаживая по коридору, Эрван поглядывал через приоткрытую дверь на брата, дремлющего у изголовья Мэгги.

— Ты отказался, надеюсь?

— Ну так…

— Что?

— Он предложил мне целое состояние.

— У него нет разрешения.

— И однако, он один из лучших стрелков, которых я когда-либо видел.

— Лоик?

— Он всякий раз попадал в яблочко, причем с любой руки.

Брат одинаково владел обеими руками, но откуда такое снайперское мастерство? Что у него на уме? И что он собирается делать с пушкой, если все его путешествия сводятся к перемещению от авеню Матиньон до Трокадеро?

— Я заберу ствол, — заключил Эрван. — А если не выйдет, то обвиню тебя в незаконной торговле оружием.

— Морван, я…

Вернувшись в палату, он попытался расспросить брата, но безуспешно. Лоик туманно говорил о своих намерениях и отказался вернуть пистолет. Они поругались, тихими голосами, у постели матери — воистину не лучшее место для выяснения отношений.

Час спустя новый звонок и новый повод для тревоги. Фитусси сдал ему новость до того, как она выйдет в свет: Трезор Мумбанза, приехавший погулять в Лозанну, был убит около восемнадцати часов в своем номере в отеле двумя собственными телохранителями, которые и сами полегли в перестрелке с Боссом Лубумбаши. Фитусси был не великим умником, но располагал достаточными сведениями — «Колтано», Катанга, убийства Нсеко и Монтефиори, — чтобы связать эту бойню с насильственной смертью Морвана. Прежде чем выйти на контакт с МИДом, он желал выслушать мнение Эрвана, но тот был начеку: ни слова об ответственности Мумбанзы за смерть отца и о махинациях вокруг «Колтано» и новых месторождений.

На самом деле Эрван ничего не знал, но больно уж эта смерть пришлась кстати. Немного слишком, по правде говоря. Может, Баладжино наводил порядок в хозяйстве? Или это расплата за смерть Понтуазо? Или новый круг перемены мест в оркестре внутри самого «Колтано»? «Негритянские штучки», как говаривал Морван?

* * *

Он только повесил трубку, как услышал цоканье каблуков по вестибюлю этажа. В круглых окнах створчатых дверей мелькнула Гаэль, с розовыми щеками и в черной облегающей шапочке.

— Где ты была? — спросил он, подходя к ней.

— В Швейцарии.

— Вот черт! — присвистнул он.

— Как мама?

Он схватил ее за руку и толкнул к служебной лестнице.

— Ты что, сдурел?! — воскликнула она.

— Иди.

Он заставил ее сбежать по ступенькам, и через несколько секунд они оказались снаружи, вдали от духоты, запаха антисептиков и облупившейся штукатурки.

— Только не говори, что Мумбанза — это ты.

— И что тогда?

— Ты что, совсем чокнулась?

— Но ведь это он велел убить папу, да?

Потрясенный Эрван провел обеими руками по лицу:

— Ты решила прикончить человека своими маленькими ручками, даже не зная, виновен он или нет?

— Но ты же сам сказал…

— Я высказал тебе наиболее вероятную гипотезу. Этого недостаточно, чтобы судить и тем более казнить. Ты за кого себя принимаешь? За карающий меч правосудия?

Вместо ответа она недовольно надула губы.

— Ты хоть представляешь, как рисковала? Ты больная на всю голову!

Она не спеша открыла сумочку и достала сигареты.

— Так и так он был полным дерьмом, — выдохнула она, прикурив.

— Тебе-то откуда знать?

— Во всяком случае, с женщинами.

Эрван не смог бы сказать, циркулирует ли кровь нормально в его собственном мозгу, — на него напало головокружение, как будто он слишком резко встал. При мысли, что этот гад посмел дотронуться своими лапами до его сестры, он испытал горькое сожаление, что не может его воскресить, чтобы удавить своими руками.

— Как ты это провернула? — спросил он в итоге.

Гаэль изложила ему свой план — фантастическую историю, где смешались паспорт приятельницы, пробка от шампанского, бритвенное лезвие, фокус с обменом стволов. У него мелькнуло исполненное фатализма соображение копа: его коллеги и он сам с ног сбиваются, разыскивая убийц, и вот что им подсовывают — какую-то дикую выходку, нечто среднее между комиксом и адским котлом.

Самым невероятным было то, что у Гаэль все получилось. «Чем грубее, тем вернее», — утверждал Морван. Дело наверняка уже закрыто. Траектория пуль соответствует версии сведения счетов. Швейцарские копы не станут копать глубже. Тем более что это не впервой: в 2001-м Лоран-Дезире Кабила, президент Демократической Республики Конго, был убит собственными телохранителями. Эрван не сомневался, что Гаэль это знала.

Прежде чем закончить, он провел последний смотр признаков идеального преступления:

— Видеокамеры?

— В том углу коридора их нет. Номер примыкает к служебной лестнице.

— Уверена?

— На все сто. Никто меня не видел. Никто не знал, что он ждет девочку по вызову, кроме его телохранителей.

— А через кого назначила встречу?

— Через Пайоля.

Ну конечно. Ни малейшего риска, что элитный сутенер заговорит. Наверняка он уже принял меры, чтобы добраться до него было невозможно.

— Вокзал, таможня?

— Я взяла билет на имя приятельницы.

Единственная деталь, которая могла бы насторожить швейцарских сыщиков, было имя Морвана, убитого двумя днями раньше в личной вотчине Мумбанзы. Но Гаэль, воспользовавшись чужим паспортом, избежала именно этого подводного камня. Чем дальше Эрван вникал, тем больше дело представало идеально обтяпанным.

Он заключил, сжав челюсти:

— Поверить не могу, что ты выпуталась целой и невредимой из подобной истории.

— Новичкам везет.

— Тебе смешно?

Гаэль прикурила новую сигарету: ее лицо вновь побледнело.

— По мне, так это ты смешон, — возразила она, крепко сжимая сигарету губами. — В конце концов, я сделала за тебя твою работу.

— Не доставай.

— Ты возвращаешься из Конго с трупом нашего отца и даже пальцем не желаешь шевельнуть, чтобы восстановить справедливость?

— Я пристрелил его убийцу, не забудь.

— Ну а я — того, кто приказал его убить.

У Эрвана вырвался усталый жест. Никакого желания оправдываться, ни даже продолжать этот разговор.

И однако, по привычке он не мог не усугубить:

— Я тебя тоже не узнаю. Ты всегда ненавидела папу, а теперь черт-те как рискуешь, чтобы отомстить за него? Скорей уж тебе надо было поблагодарить Мумбанзу, разве не так?

— Эрван, — ответила она в облаке дыма, — не разыгрывай из себя большего мудака, чем ты есть.

Он отступил. Вроде бы Лоик, Гаэль и он сам должны были ненавидеть отца, но после его смерти ни один из них не только не возрадовался, но даже не испытал ни малейшего облегчения. Напротив, огромная печаль, мощная и бездонная, поднималась в них с каждым часом, как цунами над горизонтом. Неужели они всегда обманывались в своих чувствах?

Единственным, кто действительно имел основание пересмотреть свое отношение, был Эрван, после всего, что он узнал в болотах Лонтано. Но остальные? Догадывались ли они тоже о «смягчающих обстоятельствах», имевшихся у Старика? Или предчувствовали в глубине своей плоти, что в Грегуаре таилось нечто большее и способен он был не только на побои, которые доставались жене?

А сам Эрван, должен ли он раскрыть то, что обнаружил в Конго? До сих пор эта мысль не приходила ему в голову. Личное дело. Но по сути, Гаэль и Лоик тоже имели право знать и о происхождении Падре, и правду о смерти Кати Фонтана. Он тут же осадил себя: нельзя очернить Мэгги, чтобы обелить Падре. А еще нельзя, чтобы он сам превратился в «дополнительного члена семьи».

Он собрался уже произнести какую-нибудь пустую фразу, чтобы отвертеться, но тут Гаэль бросила сигарету и зашла обратно в здание.

— Я хочу увидеть маму, — объявила она, холодная, как ледяная скульптура.

106

Эрван пошел следом. Едва он зашел в вестибюль, телефон завибрировал снова: Фавини.

— Я сейчас, — бросил он сестре, разворачиваясь.

— Я нашел Плага, — объявил коп.

— Где он?

— На Южном кладбище, бульвар Дьё-Люмьер, в Рейне.

Адрес прозвучал как издевка. Он с облегчением окунулся в холод снаружи — старый враг возрождает желание бороться.

— Объясни.

— Ему вспороли живот в октябре, в центральной тюрьме в Конде-сюр-Сарт. Разборка между заключенными.

— Его посадили на предвариловку в централ?

— Странновато, да. Я проверю почему. Тело было отправлено в его родной город, где еще живут его родители.

— Виновного взяли?

— Некий Патрик Бенабдалла. Список судимостей длиной с мой член. Настоящий психопат, судя по его досье. Кстати, с тех пор он в спецбольнице.

Не расследование, а корабль безумцев[112].

— Только не говори, что его отправили в Шарко.

— Наоборот, он оттуда прибыл. Сказал ведь, у Бенабдаллы послужной список о-го-го. Убийства. Изнасилования. Истязания. Инцест. Как обычно, эксперты не сошлись во мнениях, и некоторое время он провел в Шарко, а потом его окончательно засадили в Конде-сюр-Сарт.

— В каких годах его держали в Шарко?

— С 2005-го по 2007-й.

— Значит, он знал Плага?

— Безусловно. Можно предположить сведение счетов в память о добром старом времени.

— Где он теперь?

— Чичас гляну…

Фавини часто подражал разным акцентам, и его фантазии иногда отличались не лучшим вкусом. Но сегодняшней ночью все годилось, лишь бы снять напряжение. Смерть Одри была трагедией, с которой невозможно свыкнуться.

— В спецбольнице «Анри-Колен», в Вильжюифе. Сектор 94D00, блок интенсивной терапии. Сам понимаешь…

Эрван понимал. Одна из старейших спецбольниц Франции, можно сказать, эталон в данной области. Сейчас уже за полночь, он мог вернуться домой поспать несколько часов и отправиться туда на завтрак.

— Предупреди их, что я буду к открытию. А в Лувсьене по-прежнему ничего?

— Левантен и его ребята прочесывают дом частым гребнем.

— Я говорил об опросах и заграждениях.

— Ни черта. Наш парень уже далеко. Все равно что дуть в жопу мертвецу.

Эрван уже собрался отсоединиться, когда Сардинка добавил:

— Еще кое-что для тебя. Ты просил меня послушать, не треплется ли кто про секретное расследование…

Бред Гаэль, который раздулся до уровня информации, которую стоит проверить.

— Ну и?..

— Одному моему приятелю из наркополиции это имя знакомо. В 2006-м, когда он еще был в бригаде по борьбе с бандитизмом, его попросили позвонить нашему офицеру по связям в Грецию по поводу автомобильной аварии… Речь шла об Усено.

— Кто его попросил?

— Его тогдашний начальник, Паскаль Виар.

Плохая новость. Виар был полицейским блистательным, но амбициозным, раньше работал в угрозыске и сделал себе карьеру, давя коллег, как окурки на тротуаре. Двойственный профиль: делал вид, что он человек богемный, борец за экологию и вообще симпатяга, в то время как мозги у него были как закаленный клинок.

— А дальше?

— Это все. Приятель больше ничего не знает. Но если кто и перекрыл кислород информации об Усено, то только Виар.

Прошло уже немало лет с тех пор, как этот прыщ сменил набережную Орфевр на площадь Бово. Эрван не знал, какой пост тот занимает, но его прочили в наиболее вероятные преемники Морвана, чтобы руководить департаментом «тайных операций, шантажа и манипуляций».

— Найди мне его домашний адрес, занесу ему круассан.

Эрван нажал отбой, еще раз вдохнул холодный воздух заасфальтированного двора, куда постоянно въезжали кареты «скорой помощи». Недосып начинал сказываться. Он дозрел до мощной простуды с такими перепадами. После африканского душного пекла — Париж с его капелью и изморозью…

Последний взгляд на мобильник перед тем, как пойти попрощаться с семейством. Пропущенный вызов: Сирил Левантен. Черт. Координатор службы криминалистического учета, которого он заметил, когда тот делал свою работу на вилле в Лувсьене.

— Его отпечатки повсюду, — заявил эксперт чуть ли не радостным тоном.

— Чьи?

— А ты как думаешь? Тьерри Фарабо, воскресшего, аки Лазарь!

Где-то в области солнечного сплетения возникла дергающая боль. По крайней мере, Левантен знал дело до последней запятой.

— Не пори чушь.

— Я и не порю. В сентябре я заполучил его пальчики. Сопоставление с теми, что мы сняли сегодня вечером, не оставляет ни малейшего сомнения. А если у тебя оно еще есть, у меня куча образцов ДНК, которые все это подтвердят. Могу сказать, что твой колдун живей живого, что он прочел десятки книг из библиотеки в Лувсьене и что он хватает свой камамбер пальцами.

Итак, полученная новость была вполне официальной: убийца из Конго жив. Они капитально промахнулись в своем расследовании. Ни Крипо, ни кто-либо из четверки с пересаженной тканью не убивал сентябрьских жертв.

Эрван попросил как можно быстрее составить подробный отчет.

— И еще, — продолжил эксперт, — по поводу языка…

— Что?

— Рана Одри.

В качестве исключения Левантен перешел на уважительный тон. Картина торчащего под подбородком Одри языка вспыхнула перед глазами Эрвана.

— Ты знал, что это классический прием изуродования в Колумбии? Они называют такой разрез corte de corbata, «на манер галстука».

Эрван знал, но не увидел связи. Увечье не имело никакого отношения к Колумбии: скорее уж оно было разновидностью африканских зверств, с которыми он уже сталкивался, или новым извращением Человека-гвоздя. У Фарабо не хватило времени на полный ритуал. Он только постарался создать сходство между своей жертвой и минконди Нижнего Конго. Большие темные глаза, маленький язык, высовывающийся из ухмыляющегося рта…

Эрван пробормотал несколько слов и отсоединился, забыв сказать спасибо. Прислонившись к машине «скорой», он попытался осмыслить первые очевидные выводы, вытекающие из этой невероятной новости. Подмена трупа в Шарко в ночь 23 ноября 2009-го. Содержание в изоляции Фарабо до 2012-го. Бегство хищника 7 сентября 2012-го в ланды и убийство Виссы Савири. Безумец продолжал скрываться и нашел приют у Изабель Барер.

Боль от солнечного сплетения поднялась к горлу. Как они могли до такой степени промахнуться? Глобальная судебная ошибка. Та, которой любой полицейский, достойный этого имени, опасается на протяжении всей своей карьеры. Они травили, подозревали и убили не то чтобы совсем невиновных, но уж точно не настоящего убийцу.

Он снова с головокружительной ясностью увидел лицо Ласея, директора Института Шарко. Так или иначе, но он был в центре всей истории. Он либо закрыл глаза на фальшивую смерть Фарабо, либо сам ее организовал. Он прятал нганга на протяжении всех этих лет. Зачем ему понадобились такие манипуляции? Почему спустя три года он его выпустил? Или же Фарабо просто сбежал? Поддерживали ли Ласей и Барер между собой связь?

Нужно лететь завтра же утром. Прижать психиатра. Допросить его гестаповскими методами и добиться правды. На этот раз Эрван привезет собственный фетиш: тело отца. Одним ударом двух зайцев. Он вытащит всю историю из шестидесятилетнего плейбоя и похоронит Грегуара с видом на море.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что в руке подрагивает мобильник. Особый звоночек — СМС от члена группы. Домашний адрес Паскаля Виара в Двенадцатом округе. Главный прыщ жил рядом с себе подобными, недалеко от рынка Алигр.

Он решил не подниматься снова в палату матери и почти бегом направился к машине. Уже и речи нет, чтобы дожидаться утра и только тогда отправляться с визитом к этой скотине. Ни тебе круассанов, ни урочного времени. Придется действовать в духе Морвана, с горстью щебня вместо вазелина.

— Эрван?

Он обернулся и обнаружил Софию, укутанную в черное пальто, которое казалось квинтэссенцией многих веков элегантности. Очевидно, графиня возвращалась с ужина и решила еще раз заехать навестить Мэгги. Ее удлиненные глаза странно блестели при свете фонарей. Она или слишком много выпила, или плакала, или была в ярости.

Скорее всего, и то, и другое, и третье.

— Сколько нужно смертей, чтобы ты решил мне позвонить? — спросила она, поднимая воротник.

III. «Фармакон»

107

Эрван ехал по автомагистрали на восток Парижа. Он потерял еще несколько часов в обществе Софии, но «потерял» не совсем правильное слово. Скорее он кое-что нашел, хотя сам еще не знал, что именно. Слишком сильным было утешение, слишком слабым соучастие.

Они решили обогнуть здание больницы «Помпиду», чтобы попасть в парк «Андре-Ситроен». Бродя вдоль лужаек и мерцающих под луной оранжерей, они все говорили и говорили. Не как любовники, даже не как друзья. Как члены рушащейся семьи, которые смыкают ряды, чтобы отвратить окончательную катастрофу. Решения не было ни у кого, и невозможно было вернуться назад и стереть жестокие смерти. Но уход отцов мог сыграть роль пала, очистительного пожара: потом все снова зацветет, но обновленное и здоровое.

Эрван не осмелился намекнуть на опасности, которые еще не миновали: в каждом слове, которое он произносил, в каждой фразе, которую шептала она, он ощущал призвук, словно помеху, мешающую общению: «Человек-гвоздь не умер…» Не нужно пугать ее еще больше: она решила изменить отношение к Лоику и забыть про ненависть к их семье. Закончили они на скамейке, но так и не прикоснулись друг к другу. Будет видно, что делать с телом и сердцем, когда этот кошмар уляжется.

Теперь он несся по набережным, и желтые лампы туннелей чередовались с черной слюдой Сены. Резкие контрасты отпечатывались на сетчатке — то светлое, то темное, — пока Эрван прослушивал сообщение Левантена: все образцы ДНК из Лувсьена принадлежали Фарабо. Попробуем прикинуть: пятый убийца, как и четверо сентябрьских подозреваемых, тоже мог пройти через пересадку костномозговой ткани Человека-гвоздя и с того момента имеет генетическую подпись убийцы — но Эрван в это не верил. Во-первых, швейцарский медик, который делал им операцию, ни слова не сказал о еще одном кандидате на трансмутацию. И потом, характерные признаки убийства Одри — бродяга, дикость, логово — не сочетались с профилем богатого фетишиста.

Итак, вновь возвращаемся к Человеку-гвоздю. Варварское убийство Виссы Савири в ландах — Фарабо. Анн Симони и Людовик Перно — тоже он, с помощью Изабель Барер. Тот, кто напал на Гаэль в больнице Сент-Анн, вписывался хуже: априори атлетом в комбинезоне-зентай не мог быть шестидесятилетний псих, сбежавший из дурдома. Как и тот спринтер, с которым столкнулся он сам в балластном отсеке контейнеровоза в порту Марселя.

Не важно. Он найдет объяснение. Желательно неразумное. Ведь пока что разум ему подсказывал только ложные ходы. Попади в тон, настройся на один лад с этим призраком. Он предчувствовал, что за всем этим стоит какая-то махинация, в которой замешаны Жан-Луи Ласей, Изабель Барер, Филипп Усено — а теперь еще и Паскаль Виар, то есть сама французская администрация. Почему Прыщ с площади Бово прикрыл дело Усено? Зачем потребовалось стирать все следы связи между психиатром и его бывшей женой?

Ответ он получит через несколько минут. У Лионского вокзала он свернул с набережных и двинулся налево, к бульвару Дидро. Чтобы проветрить мозги — он больше не мог прокручивать в голове вопросы без ответов, — он решил дать себе передышку и сосредоточился на той сволочи, которую собирался разбудить.

Исторический враг Грегуара Морвана. Принадлежа к следующему поколению, которое всосало иллюзии миттерандизма, Паскаль Виар воплощал в глазах Падре все, что социализм принес гибридного и мерзкого в левое движение, — смесь лицемерной совестливости и жуликоватой буржуазной логики. Для Морвана лучше уж было искренне обманываться, как маоисты или троцкисты, чем двоедушно пользоваться системой. Паскаль Виар был карикатурой на лжеинтеллигента от искусства, с его социалистическими, экологическими и антиглобалистскими лозунгами… Этакий месье Розовые Грезы собственной персоной. В полицейском сообществе, а тем более в парижской дирекции, где царит принцип реальности[113], его случай представлял собой настоящую диковинку: коп в бархатном пиджаке, умело взлохмаченный и нарочито небритый, в шейном платке и потертых мокасинах, который питается только биопродуктами и ездит на велосипеде, произносит напыщенные речи, попыхивая электронной сигаретой, — да, на это стоит посмотреть.

В управлении были тем более сбиты с толку, что по работе паренек оказался чистой сволочью. Крутой коп, приверженец дубинки и грязных фокусов, он карабкался по карьерной лестнице, оставляя позади немало трупов как в прямом, так и в переносном смысле. Когда-то лучший стрелок в судебной полиции, получивший звание майора, когда ему еще не исполнилось сорока, он опирался как на свои результаты, так и на свои связи. Проклюнулся он при Миттеране, продвинулся при Шираке, притих при Саркози и расцвел с приходом Олланда. На работе он и не старался вызывать симпатии: ему хватало, что он вызывал их в личной жизни.

Эрван доехал до подножия Июльской колонны — три часа ночи, и квартал светится последними огнями. Свернул налево, сразу за зданием Опера Бастий, на улицу Шарантон. Навигатор не понадобился: одна из его «sex friend»[114] (он ненавидел это словечко) жила на пересечении этой улицы с авеню Ледрю-Роллен. Девица совершенно изгладилась из его памяти — и в сексуальном плане, и в дружеском. Зато по кварталу он мог ходить с завязанными глазами — так он здесь намаялся, пытаясь припарковаться.

Он свернул направо, на улицу Траверсьер, проехал мимо сквера Труссо, добрался до площади рынка Алигр. Спящий квартал разворачивался рядами пивных ресторанчиков «под старину», фонарями в духе Превера[115], мясными лавками и булочными, чьи витрины обещали чистое «био» и «домашнее» в любых количествах. Все это казалось ему не более настоящим, чем ярмарочные декорации. Наконец он нашел крошечный тупичок, где обитал Паскаль Виар. Ателье художников, перестроенные заводики, садики, стоящие по стойке смирно.

Эрван вылезал из машины, когда до него дошла очевидная вещь: если лувсьенским убийцей был именно Тьерри Фарабо, то имеются его приметы. Он связался с Сандовалем, версальским комиссаром, который руководил охотой на человека, и попытался объясниться. Это было сложно: речь шла об африканском убийце, помещенном в заключение более тридцати лет назад, умершем и кремированном три года назад, о том, что он вернулся к жизни и рыскает по пригородам в поисках новой добычи. Эрван пообещал фотографию подозреваемого, ретушированную с учетом возрастных изменений, в течение ближайших часов. Сандоваль повесил трубку, так ничего и не поняв.

Затем Эрван немедленно перезвонил Тонфа и велел ему зайти к себе домой (по всегдашней договоренности: ключ с кодом спрятан в паркинге). Подробно объяснил, где находится папка с бумагами, в числе которых — фотография двадцатилетнего Фарабо, и заодно вкратце изложил, какой оборот принимает расследование.

— Что я должен сделать с фото? — спросил немного растерявшийся коп.

— Свяжись с бригадой защиты несовершеннолетних и с Институтом криминологии, у них есть программы поправки на возраст.

— Ты что, веришь в эти штуки?

— Меня не интересует ничье мнение. Сделай это срочно и отправь результат по номеру, который я тебе пришлю по СМС.

Эрван раздраженно отсоединился. В течение нескольких секунд он пытался припомнить внешность Человека-гвоздя — единственный антропометрический портрет, ангельское лицо, робкий вид, отсутствующий взгляд, слишком расплывчатый… Он никогда не пробовал представить его в возрасте за шестьдесят, сгорбленным и в больничной одежде.

Вместо того чтобы ломиться в дверь и переполошить весь тупичок, Эрван позвонил Виару на мобильник. Три гудка, прежде чем на звонок ответили, — не так плохо, учитывая время суток.

— Алло?

— Виар, это Эрван Морван. Мне надо с тобой срочно поговорить.

— С головой не дружишь?

— Филипп Усено. Изабель Барер. Жан-Луи Ласей. Только не говори мне, что эти имена тебе незнакомы.

— Ничего не понимаю. Ты на часы смотрел?

— Я у твоей двери.

Спустя минуту коп уже открывал, пряча правую руку за спиной. Все доверие, на которое он был способен: пушка вместо рукопожатия.

— Ты что здесь делаешь? С катушек съехал или что?

— Впусти меня.

Виар отступил, предварительно быстро оглядев тупичок. Прыщ на восходе выглядел абсолютно так же, как и в полдень на работе: лохматый, плохо выбритый, чертовски неухоженный.

— У меня дети спят, — предупредил он. — Разбудишь хоть одного, и дело кончится дракой.

Эрван с улыбкой зашел в мастерскую. В лофте тоже никаких сюрпризов: необработанные поверхности, индустриальный стиль, переработанные материалы. Шестьдесят квадратных метров в одном духе. Слева — открытая кухня. В глубине — металлическая лестница, ведущая в мезонин, разделенный на спальни. По центру — длинный семейный стол, как в тридцатые годы. На потолке неизбежные светильники в нью-йоркском стиле из начищенного металла. Зачетный список для публикации в «Elle Décoration».

Эрван естественно направился к стойке — единственной освещенной, да и то не очень, части.

— У тебя пять минут, — бросил хозяин у него за спиной. — Мне хватает своих заморочек и без того, чтобы ко мне в дом вламывался очередной говнюк из Морванов и…

Закончить он не успел: повинуясь порыву, Эрван схватил с плиты винтажный чайник и развернулся, со всей силы выбросив руку вперед. Удар застал Виара врасплох и отбросил его в центр комнаты, пока его оружие летело под диван. Секундой позже Эрван сидел верхом у него на груди, прижимая его плечи к полу.

— Виар, — проговорил он, тыча дулом своего пистолета ему в нос, — моего отца прикончили в Африке, а лучшего работника из моей команды только что зарезали при чудовищных обстоятельствах. Не самый удачный момент, чтобы играть со мной в игры.

Тот двинул руками, словно говоря: «Сдаюсь». Его щека уже принимала синеватый оттенок.

— Что ты хочешь знать? — выдохнул он, поднимаясь.

108

— Филипп Усено был психиатром, — начал Виар, готовя кофе. — Он умер в 2006 году, попав в автомобильную аварию в Греции.

— Со своими двумя детьми. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— Он работал на нас.

Эрван подошел к стойке. Коп не стал включать машину «Nespresso» — слишком много шума, он подобрал с пола чайник — если слегка напрячь воображение, на нем еще можно было различить отпечаток его челюсти.

— На нас? Ты себя принимаешь за ЦРУ?

Дожидаясь, пока вскипит вода, Виар потирал щеку.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: он был уголовным экспертом.

— Как психиатр?

— Нет. Как звезда балета.

— Да их десятки, этих экспертов.

— Не таких. Он делал то, что ему велели. Это позволяло нам без огласки разруливать те случаи, которые вызывали беспокойство.

Заказные экспертизы: гора родила мышь. Префект манипулировал кофемашиной жестами пятизвездочного шеф-повара. Синяк расплывался по его щеке, как пролитые чернила.

— Виар, мы-то с тобой знаем, что все проходит совсем не так. Липа, подписанная одним психиатром, ничего не дает. Встречная экспертиза позволяет ее аннулировать. И так далее и так далее.

— Ты плохо изучил собственное следственное дело, товарищ: Усено был одним из зубров в своей корпорации. С таким не очень-то поспоришь.

Это не вполне вязалось с портретом, который набросал Ласей: психиатр, пребывающий в счастливом браке, который превратил свою клинику в лавочку для депрессивных богачей.

— В каких именно случаях он вас обслуживал?

Виар достал электронную сигарету. Способ выпустить пар в любое время.

— Тебе, конечно, знакомы статьи 112-1 и 122-2 относительно вменяемости обвиняемого на момент совершения преступления?

— Рожай уже.

— Усено давал нам возможность противодействовать стратегии некоторых адвокатов, которые стремились снять ответственность со своих клиентов. Но еще чаще он играл прямо противоположную роль.

— Не понимаю.

— Чем дальше, тем больше прокуратура прикрывает свою задницу, требуя срочной экспертизы в период задержания или немедленного возбуждения дела…

Виар был прав: больше невозможно было арестовать убийцу или насильника без вмешательства психиатра. Еще до того, как праздновать победу, следовало удостовериться, что подозреваемый в здравом рассудке или же нуждается в лечении, — то есть определить, куда его законопатить, в камеру или в психушку.

— Я тогда руководил антитеррористической бригадой. Стоило нам взять очередного бородача, как вызывали Усено, и тот составлял нам заключение, позволяющее его лечить. Эти говнюки экстремисты могли выдержать все от побоев до угроз, но только не химические препараты.

Потягивая свою электронку, как трубочку от мате, Виар готовил настоящий кофе для знатоков — истинный бриллиант среди нектаров.

— Ты хочешь сказать, что Усено объявлял, что они не несут ответственности за свои действия, и они отправлялись в заведение, где их накачивали химией?

— Именно. Усено подписывал, и — вперед и с песней! Им впрыскивали кучу всякого дерьма, чтобы заставить говорить. Таким образом мы собрали немало информации.

— Но она же была недействительна для суда.

— А кто здесь говорит о процедуре? Нам ведь нужно было не засадить этих гадов, а выяснить имена сообщников.

Смягченный вариант пресловутых «black sites» — секретных тюрем вне всяких юридических норм, где джихадистов пытали или подвергали химической обработке.

— Дай догадаюсь: сам Усено и занимался «лечением»?

— Бородачи даже содержались в отдельной пристройке его собственной клиники.

— В «Фельятинках»?

— Вижу, ты зубрил. У института имелись полномочия «лечить» заключенных в изолированном крыле. По большей части у нас было всего несколько дней до встречной экспертизы, но мы успевали размягчить нейроны черножопого, чтобы он выложил все, что знал. И совершенно безнаказанно.

Объяснение начинало звучать вполне правдоподобно и соответствовало тем слухам, которые ходили о Виаре: за его высокопарными гуманистическими разглагольствованиями скрывался коп, непреклонно ведущий собственный крестовый поход и лишенный всякой щепетильности.

Ближе к теме.

— Я здесь не для того, чтобы копаться в твоих темных делишках, — прервал его Эрван. — Мне надо знать, почему ты стер все официальные данные об Изабель Барер, его бывшей жене, и о детях.

— От нее был один бардак. Сахар?

Эрван отрицательно покачал головой — коп действовал ему на нервы своими салонными манерами.

— Что ты имеешь в виду?

— В 2005-м журналисты начали интересоваться нашей маленькой, отлично налаженной системой. Да и адвокаты встали стеной. Нельзя было допустить, чтобы стало известно, что наш психиатр женился на безумной из Шайо[116].

— А в чем проблема, ведь Усено все равно погиб в 2006-м?

— Ты что, совсем тупой? Эти пустобрехи вполне были способны потребовать пересмотра дел, включавших заключения Усено, или аннулирования приговоров, основанных на признаниях наших бородачей, и все из-за появления нового фактора — нашей Мартовской Зайчихи. Главным козырем мужика была его репутация. Ты бы доверился снайперу, который прострелил себе ногу?

Эрвана он не убедил: роль психиатра при Виаре казалась ему довольно расплывчатой, как и важность личной жизни Усено с точки зрения суда. Подожди, прежде чем делать выводы.

— Ты мне так и не сказал главного, — продолжил Виар, попыхивая, как вождь племени сиу. — Откуда такой внезапный интерес к семейству Усено?

— Изабель Барер погибла на той неделе, попав под машину.

— Ты теперь регулировщиком служишь?

— В последние месяцы жизни она практиковала как психиатр под фальшивым именем, переодетая мужчиной.

— Какая связь с твоими заботами?

Эрван заколебался, потом выдал информацию — важно было заставить того расколоться:

— У нас есть все основания полагать, что она была связана с Человеком-гвоздем. Сентябрьским серийным убийцей.

— Какие основания?

— Убийство пятого члена моей команды произошло в ее доме, в Лувсьене.

— Я в курсе.

— Виновник может оказаться нашим сентябрьским клиентом.

— Ты ж его вроде прикончил.

— Очевидно, не того.

— Полиция, как всегда, на высоте.

Внезапно Эрван понял, зачем пришел сюда:

— У тебя есть досье на Изабель Барер. Разведслужба должна была всерьез ею заняться.

— Возможно. Но я в глаза его не видел.

Префект поставил свою чашку и направился к двери. Консультация окончена. Виар выглядел как ночная птица — такой вид приобретают рано или поздно все полицейские. Некая разница во времени по сравнению с другими людьми и их обычным миром.

— Я и так тебе слишком много сказал. Все это в прошлом. Усено мертв. Ты мне говоришь, что вторая кляча тоже перекинулась. Следующий! Мы уже давно перешли к другим методам. Бородачи еще и в перевозку не сели, как уже зовут своего адвоката.

Эрван оставался у стойки, не двигаясь с места. Он так и не прикоснулся к кофе.

— Ты знал, что Барер мумифицировала Усено и своих мальчиков в их семейном склепе?

Виар застыл под своими нью-йоркскими светильниками, так и не отняв ладони от дверной ручки.

— Нет.

— Что она лечилась в спецбольнице, где Тьерри Фарабо, первый Человек-гвоздь, прозябал долгие годы?

— Нет.

— Что она стала потом психиатром в институте?

— Я ничего не понимаю в том вздоре, который ты несешь. После смерти Усено мы подчистили, что могли, вот и все. Что уж там вытворяла впоследствии его женушка, мне до фонаря.

Эрван пришел в движение — сейчас он предоставлял Виару возможность испытать на себе пользу сомнения.

— Найди мне это досье, — пригрозил он. — Иначе я протащу тебя за яйца до самого управления.

Виар улыбнулся и снова включил дымовую завесу. Если он дрейфил, то мог получить «Оскар» за умение это скрывать.

— Успокойся, — сказал он наконец. — Сдается, ты не в той весовой категории, чтобы мне угрожать. Или ты решил, что, раз твой отец умер, тебе все позволено?

— Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что Изабель замазана в сентябрьских убийствах по самую макушку.

— А мне что за дело?

Эрван решил сблефовать — и в то же время молился, чтобы оказаться правым:

— Я могу привлечь тебя за противодействие правосудию и сокрытие улик. Ваши махинации помешали нам задержать настоящего преступника.

Виар, не отвечая, распахнул дверь, по-прежнему наигрывая на своей водяной дудочке.

— Жду от тебя известий, — добавил Эрван, уже стоя на пороге. — Иначе, клянусь, я устрою обыск на площади Бово.

Он убрался под взрыв смеха Прыща, но на этот раз смех звучал неестественно. Коп-левак наложил в штаны — не меньше, чем сам Эрван.

109

Эрван получил сообщение из клиники «Помпиду»: медики постепенно вывели Мэгги из искусственной комы и ее тело возвращается к естественной норме. Пока что она не говорит, но ясность сознания вернется, это вопрос нескольких часов. Зато эндокринолог хотел бы прооперировать ее как можно скорее. Эрван задумался, не заскочить ли повидать ее перед тем, как ехать домой переодеться. Нет времени.

Улица Сент-Антуан. Шатле. В шесть часов утра Париж еще был погружен в сумерки, но кое-что дневное уже пробивалось: голоса мусорщиков, свет в булочных, первые труженики, бредущие к станциям метро… Эрван уже принял решение собрать свою команду в управлении, подвести итоги, а потом немедленно лететь в Брест. Ласею еще осталось что рассказать…

Он сворачивал к Опере, когда сообразил, что у него совершенно вылетело из головы другое срочное дело: Патрик Бенабдалла, убийца Хосе Фернандеса, который ждал его тепленьким в спецбольнице «Анри-Колен» в Вильжюифе. Вытянуть все из психа перед тем, как навестить Институт Шарко, — это могло дать лишние козыри в разговоре с Ласеем: Бенабдалла точно убил Плага, чтобы отомстить за дурное обращение в Шарко. Всегда пригодится. Он резко свернул на авеню де л’Опера и газанул, пролетая мимо Лувра. Направление — левый берег, прямо на юг.

Он проезжал по Тринадцатому округу, когда голод дал о себе знать. Имеет же он право позволить себе маленькую передышку перед тем, как приняться за Вильжюиф. Он заметил кафе рядом со станцией метро психбольница — «Мэзон-Бланш». Ироничное название[117] только подчеркивало уродство квартала. Над платанами виднелись на редкость страшненькие конструкции, словно всю зону нарисовали на мятой бумаге и построили из отходов со свалки. Он устроился в глубине зала и заказал кофе с круассаном. Когда заказ принесли, он не смог проглотить и куска. Тошнота после бессонной ночи. Ком в горле. Тоска при мысли о встрече с безумцем… еще одним. Он едва сумел глотнуть обжигающего мутного кофе. Чувствовал себя вымотанным и в то же время наэлектризованным кипящей энергией.

Эрван собирался сделать отсюда несколько звонков, но в забегаловке было так тихо, что он передумал. Бросил на стол несколько монет и вышел. Первый звонок: Верни, чтобы удостовериться, что Ласей никуда не делся из своей камеры.

— Его здесь больше нет, — ответил жандарм.

— Что?

— У него было право на адвоката и на звонок. И вообще, вы же не дали мне никаких оснований, чтобы…

— Кому он звонил?

— Не знаю, но через полчаса прокурор приказал мне освободить его. Все, что я заработал на этой истории, — нахлобучка от начальства.

Эрван должен был бы извиниться, но у него не было ни желания, ни времени.

— Вы определили номер?

— Он защищен.

— Скиньте мне его по СМС.

— Сейчас сделаю. Когда вы приедете? Раз такое дело, я не уверен, что…

Кажется, Верни готов выйти из борьбы. Эрван ничего не сделал, чтобы его мотивировать, и не поделился никакой информацией о последних открытиях — растущей тени живого Фарабо.

— Я вам перезвоню и сообщу номер рейса.

— Вы уверены? Ласей вам не…

— Я уже говорил: у меня есть и другая причина приехать. Я должен похоронить отца.

Едва он повесил трубку, тут же пришла СМС с номером, по которому звонил психиатр из Шарко во время своего заключения. Определять его не придется. Именно этот номер Эрван сам набирал пару часов назад: мобильник Паскаля Виара. Вопреки тому, что утверждал месье Прыщ, история была отнюдь не в прошлом, и к имени Усено теперь следовало добавить и имя Ласея. Запутанный клубок превращался в клубок змей.

Он отложил все это в уголок мозга и направился к Порт-д’Итали. Сосредоточимся на Патрике Бенабдалле. Причины мести. Его воспоминания о времени, что он провел в Финистере[118]. Возможно, новый урожай как-то впишется в общую картину.

* * *

Кремлен-Бисетр. Вильжюиф. Эрван плыл в ночи, как пилот на борту космического корабля. Больше ни одной мысли и ни грана энергии. Вот и авеню Репюблик, и больничный комплекс «Поль-Жиро». Большое здание в форме подковы, бежевые стены и красные крыши, вечная архитектура середины девятнадцатого века, продукт светских школ, и называются они всегда именами тогдашних просветителей и антиклерикалов. Опустив стекло, он выслушал, предварительно предъявив свою карточку, объяснения охранника в будке, у которого был такой же заспанный вид, как у самого Эрвана. Он ни слова не запомнил, но доверился своему инстинкту бывалого копа. Кстати, он уже бывал здесь во время расследований других уголовных дел. Проехал мимо ряда небольших строений из песчаника. Ночь еще трепетала, он чувствовал ее через ветровое стекло. Наконец показался ряд освещенных окон — столовая — и разносчик, толкающий металлические тележки. Завтрак. Он припарковал машину на стоянке — дальше проехать было невозможно. Решетки, замки, камеры: он был на месте.

Эрван выключал мотор, когда в мозгу словно что-то взорвалось. Вырванные глаза Одри. Ее язык, свисающий из раны в горле. Кошмарное лицо, врезанное в человеческую плоть, — подражание магическим фетишам Майомбе. Эти увечья несли в себе какой-то смысл. Фарабо, если речь шла именно о нем, оставил послание, написанное холодным оружием. Эрван знал только одного человека, способного помочь расшифровать этот язык: отец Феликс Кросс, психиатр и этнолог из Бельгии, первый, кто заговорил с ним о Ноно — Арно Луаяне, он же Филипп Криеслер…

Ни малейшего риска разбудить Белого отца[119] в такой час. Голос у того был ясный и бодрый. В нескольких словах Эрван напомнил, кто он такой, и сразу перешел к причине звонка:

— Вчера в парижском предместье было совершено убийство. Нечто исключительно жестокое, возможно связанное с африканской магией. Во всяком случае, с ее скульптурной традицией.

— Значит, убийца не остановился?

— Святой отец, выслушайте меня. Я убежден, что увечья, нанесенные убийцей, имеют скрытый смысл.

— А вы не могли бы прислать мне фотографии трупа?

Отец Кросс приближался к восьмидесятилетнему порогу, но в мозгах у него не было и тени дряхлости.

— Вопрос в том, сможете ли вы выдержать эти картины. Они на редкость… невыносимы.

— Не так уж давно я проехал весь Конго в разгар войны. Можете себе представить, чего я навидался, и это были не фотографии.

Эрван чуть было не сказал, что он сам только-только оттуда вернулся, но лучше не отвлекаться.

— Я пошлю вам мейлом. Сообщите мне ваше мнение. Еще мы нашли на месте преступления фигурку.

— Минконди?

— Она немного отличается от тех, которые вы мне показывали, и от статуэток сентябрьского убийцы. Я пришлю вам и ее фото.

— Постараюсь связаться с вами как можно быстрее.

— Спасибо. Простите за беспокойство.

— А вы меня не побеспокоили: я в любом случае хотел вам позвонить.

— Зачем?

— В Северной Катанге опять началась война. Наша миссия была срочно эвакуирована. На протяжении целого века она располагалась в епархии Калемие-Кирунгу…

Перед глазами Эрвана встал миссионер отец Альбер, в своем дождевике и резиновых сапогах, — он тоже был приписан к этой епархии. Жив ли еще? Он остерегся спрашивать. Вход в спецбольницу распахивал перед ним объятия. Вешай трубку.

— Мы перевезли священников, — продолжал Кросс, — вместе с их вещами и архивами. Из любопытства я заглянул в документы и нашел там связку старых фотографий из Лонтано. Я подумал, что они могут вас заинтересовать…

Эрван чуть было не ответил, что не желает больше слышать про этот проклятый город. И единственное, что его интересует сегодня, — это здесь и сейчас. Но святой отец уже объяснял, что снял для него копии и приготовил посылку.

— Очень любезно с вашей стороны, — произнес майор сквозь зубы. — Можете послать мне ее на дом.

Продиктовав свой адрес (в жизни не откроет этот конверт), он вернулся к единственной теме, которая его заботила:

— Посмотрите мои снимки, святой отец, и перезвоните мне.

Через несколько секунд он уже стоял на улице перед домофоном, вытянувшись в струнку. Нажимая на кнопку, он вдруг подумал, сработали ли уже программы фотостарения и готов ли новый портрет семидесятилетнего Фарабо, вернувшегося с того света. Интересно, на кого он похож?

110

— Вы из него ничего не вытянете.

— В любом случае спасибо, что уделили мне время.

Дежурный психиатр, высокий детина с седеющей шевелюрой, крепким затылком и хмурым взглядом, принял Эрвана с улыбкой и не выказал никаких колебаний при мысли об утреннем интервью без объяснений и судебного предписания. Мужик представился, но Эрван не запомнил имени: фамилия славянского звучания вполне соответствовала рубленому акценту.

Они шли по коридорам сектора 94D00, и Эрван мысленно сравнивал это заведение с Институтом Шарко. Ничего общего. Обычная больница: пустынные коридоры, белесые потолки, пожелтевшие, словно восковые, стены. Конечно, и здесь в воздухе витали легионы кошмаров и неврозов, но все это не шло ни в какое сравнение с тюремным мирком в Бретани, где, несмотря на все усилия эргономики, каждая деталь напоминала, что вы заключены сюда навсегда.

Медик отпер одну из дверей — не электронной карточкой, а старым добрым ключом, чей тяжелый лязг пробирал вас до кончиков ногтей. Здесь уже окна были забраны решетками. Нарождающийся день смешивался с электрическим светом в отвратительную дымку. Жара была удушающей.

Врач без устали извинялся за обветшалость помещений, намекая, что ремонт не за горами. Его славянский акцент заставлял вспомнить о мрачных временах коммунистических репрессий, когда медсестры в психиатрических лечебницах скрывали под белыми халатами милицейские погоны.

Эрван грубо прервал его:

— Расскажите мне о Патрике Бенабдалле.

Психиатр поморщился от приказного тона, потом снова заулыбался:

— Он оказался у нас после того случая в Конде-сюр-Сарт.

— Вам сообщили подробности убийства?

— Патрик задушил свою жертву, потом рассек ему грудную клетку и перемешал там плоть, мускулы, внутренности. Он уже отбывал семнадцатилетний срок строгого заключения за убийство такого же рода.

— Какое оружие он использовал?

— Заточку собственного изготовления. Говорят, куриную кость, которую стащил с одного из обедов и заострил. Тюремная классика. Но нигде в его досье я не нашел ни слова подтверждения.

— Где это произошло? Во дворе?

— Нет. В их камере.

— Они были сокамерниками?

— Похоже на то.

Ноль шансов, что это было случайностью. При тех обстоятельствах, которые он выяснил, с учетом того, что стражи порядка были задействованы на всех уровнях, а Виар дергал за веревочки, легко было предположить, что Бенабдаллу поместили на соседние с Плагом нары вполне осознанно. Особый контракт, подписанный душевнобольным, одержимым жаждой мести. Кстати, Фернандесу, с его предварительным заключением за надругательство над трупом, нечего было делать в изоляторе строгого режима. Все было подстроено.

— Каков психологический профиль Бенабдаллы?

— Нам целый день понадобится. Его медицинская карта толще лекарственного справочника «Видаль».

— А вы вкратце.

— С подросткового возраста его постоянно госпитализировали, потом выпускали, чтобы снова отправить в лечебницу. Всякий раз при помощи лекарств ему удавалось держать себя в рамках. Его психотических срывов и припадков с бредом уже не сосчитать. Патрик страдает параноидальной шизофренией. Иногда ему удается загнать себя в рамки. В других случаях наступает острая декомпенсация.

— Простите, я не понимаю термина «декомпенсация».

— Это слово позаимствовано из органической медицины. Когда вы страдаете какой-нибудь болезнью на протяжении долгого времени, ваше тело компенсирует возникшие нарушения до того момента, пока обретенное равновесие не обрушится и не появятся явные симптомы. В психиатрии то же самое: больному удается сдерживать свой бред, заглушать голоса, которые он слышит, а потом вдруг вся система дает сбой, и это означает переход к действию, тем более яростному, что оно долго сдерживалось.

— Вы говорили, что он уже сидел за убийство…

— В 2007-м, девочка-подросток двенадцати лет, недалеко от Осера. Тот же способ: задушена, расчленена, живот вскрыт, нечто вроде… чудовищного цветка. Он уже кромсал так животных. Называет это «раскрыть внутреннюю красоту».

Новый коридор. Новый лязг. Атмосфера неотвязного безумия давила все больше. Глухие стены, казалось, смыкались. Металлические двери камер эхом отзывались на любой звук.

— Как получилось, что с таким послужным списком он оказался в обычной тюрьме?

— Экспертизы, как обычно, противоречили друг другу. И верх взяли соображения общественной безопасности. Всех за решетку! Лучше отправить душевнобольного в стандартную тюрьму, чем взять на себя риск поместить его в институт, где правила содержания не такие строгие.

Врач остановился и постучал в дверь. Новое звяканье ключей, на этот раз изнутри.

— Он опасен?

— Ничего не бойтесь. Он под солианом. Это анксиолитик, который…

— Я знаю.

— Вы хотите сказать…

— У меня по жизни случались разные периоды, — кивнул Эрван.

На пороге появился санитар. Этакий амбал: руки скрещены на груди, морда совершенно бандитская. Эрван невольно отступил.

— Патрик немного заторможен, — улыбнулся психиатр. — С самого прибытия он утверждает, что у него СПИД, и пытается всех покусать. Но в это время он всегда спокоен: он только что позавтракал.

Заходя в помещение, Эрван спросил себя, что подают на завтрак таким монстрам: карпаччо из человечины или яичницу-болтунью со снотворным.

111

Первое, что его поразило, — запах. Конечно, застарелый лекарственный душок, но еще и накипь одиноких дней, тоска пустых часов, духовная пыль, которую никто не сможет стереть. Сама материя стен, пола, потолка, казалось, пропитана этой безнадежностью.

Потом он увидел человека, который занимал центр комнаты, сидя в кресле-каталке. На самом деле он был спеленат сложной системой лямок и застежек. Грудь стянута поясным ремнем с двумя бретелями, прикрепленными к спинке кресла, руки лежат в фиксирующих шинах, заменяющих подлокотники, ноги привязаны к конструкции полотняными повязками. Как если бы всего этого было недостаточно, голова упрятана в ортопедический каркас, доходящий до макушки.

И несмотря на все, пленник в пижаме продолжал дергаться, стараясь разорвать путы каждым миллиметром своего тела.

— Здравствуй, Патрик, — добродушно сказал психиатр, — у тебя сегодня утром гость. Познакомься, это Эрван. Он из полиции и хотел бы задать тебе несколько вопросов.

Человек застыл. Одного взгляда хватило, чтобы Эрван запомнил его на всю жизнь. Внешне это был маленький узловатый магрибинец, начавший лысеть. Вне возраста, только лицо потрепанное. Он сидел скособочившись, со сжатыми кулаками и асимметрично расставленными ногами. Этой позе соответствовал и угрожающий взгляд — черные глаза с ужасающим косоглазием, какими наделяют одержимых и злодеев.

— Я вас оставлю, — проговорил славянин. — Санитары побудут здесь.

Эрван настроился, стараясь придать разговору самый непринужденный характер. Стены были совершенно глухими: ни день, ни ночь.

— Как дела? — глуповато спросил он.

Без ответа. Только глаза со зрачками, направленными непонятно куда, неотрывно буравили его.

— Они надели на меня это из-за тебя, — сказал наконец умалишенный, дергая запястьями.

— Мне очень жаль.

— Обычно они меня завертывают в мокрые простыни и смотрят, как я там задыхаюсь.

— Патрик, успокойся.

Приказание поступило от одного из санитаров за спиной.

— А ищо, — продолжил араб, — эти вставляют мне электрошок в зад. Грят, такая «клизма Магнето»[120].

— Патрик!

Бенабдалла забился внутрь своего каркаса, как членистоногое в панцирь. Тонкая пленка пота — глазурь чистого безумия — блестела у него на лице. Эрван ничего не сумеет вытянуть из подобного полудурка. Опять неправильный выбор.

Он подумал, как бы поступил Старик, и резко приказал:

— Скажи, почему ты убил Хосе Фернандеса?

— Он получил, чё заслужил.

— Ты хотел его наказать?

— Я хотел, чтоб все видели, какое у него нутро.

— Его внутреннюю красоту?

Бенабдалла хихикнул — его рот словно перечеркивал лицо.

— У него-то скорей адское уродство…

Плаг был мускулистым бугаем ростом за метр восемьдесят. Как этот недомерок сумел его задушить?

— А что такого Хосе тебе сделал? Он только-только поступил в Конде…

— Это не в Конде. Я его раньше знал.

— Откуда?

— По Шарко. Я там долго был.

— Плаг был одним из надзирателей?

Бенабдалла застыл. Выражение его лица изменилось, став вдруг подозрительным.

— Откуда ты знаешь его прозвище?

— Я знаю Шарко.

— Почему?

— Я же коп, Патрик. Я туда привозил заключенных.

— Значит, у тебя нет сердца.

— Но ведь там вас, по крайней мере, лечат.

— Ты ничо не знаешь… — прошептал тот. — Ты не знаешь, чё там делают.

— Так расскажи мне.

Бенабдалла сплюнул под ноги Эрвану:

— Плаг, он занимался лужей с утками.

— Что это?

Сумасшедший нахохлился. Струйка слюны стекала у него по подбородку, вдоль ребер каркаса на голове.

— В Шарко, — пробормотал он наконец, — там два здания… Одно напротив другого: тюрьма и больница.

У Эрвана перед глазами предстали две современные постройки, разделенные широкими газонами.

— А совсем в глубине лужа… когда нас выводят из камер, чтоб отвести в лазарет, надо пройти по мосткам над водой. А там лебеди, цапли, утки…

Он не заметил этой детали во время своих визитов, но сама идея вполне вписывалась в декорации. Он представил доктора Ласея, кормящего своих птичек, одним коленом на земле, среди камышей и бамбука, высаженных в японском стиле.

— Плаг водил вас по этой дороге?

— Он был палач. Он водил нас на смерть.

Эрван разглядывал рахитичные члены сумасшедшего, тщедушные плечи, куриную шею, которая болталась в ортопедическом каркасе. Безумие источило его плоть, как людоед высасывал бы кости скелета.

— Что именно с вами делали в том заведении?

Бенабдалла забился головой о стенки каркаса. Его губы дрожали. Эрван приблизился и взял его за руку. Тут же попытался вмешаться один из санитаров:

— Вы не должны к нему прикасаться.

— Патрик… Что с вами делали?

Зрачки Бенабдаллы вращались под веками, словно не могли ни на чем сфокусироваться.

— Патрик…

Ненормальный вроде бы отвлекся от своих мыслей, и его взгляд остановился на копе.

— Ты ничего для меня не можешь… — выплюнул он с отвращением.

— Патрик… — Эрван склонился над ним, санитары больше не решались ему помешать. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Если хочешь сказать мне, что у тебя на сердце…

— Ничего у меня на сердце, — неожиданно ухмыльнулся тот. — Это у другого, у Плага, на сердце было много чего… Стоило глянуть на его труп…

— Что с вами делали в лазарете?

Безумец упрямо наклонил голову:

— Ты ничё для меня не можешь. Я уже умер. Они меня там убили…

— Черт побери, Патрик: скажи наконец, что они тебе сделали!

На этот раз один из медбратьев схватил его за руку и вынудил отпустить запястье больного: Эрван осознал, что сжимает его так сильно, что у него самого побелели суставы. Санитар разогнул его пальцы по одному, как делают, чтобы освободиться от последнего пожатия трупа. Коп отступил и провел рукавом по лбу.

— Он убил нашего Учителя, — выдохнул тот.

Бенабдалла изъяснялся, как Рэнфилд, маньяк-убийца из романа «Дракула», пожиратель мух, одержимый духом графа-вампира.

— Плаг никого не убивал.

— Ты не знаешь…

Когда Эрван арестовал Хосе Фернандеса, то был уверен, что тот задушил Тьерри Фарабо, чтобы украсть у него стволовые клетки и продать их четырем фанатикам, которые хотели стать Человеком-гвоздем. Сегодня он знал, что ошибся: Плаг просто изъял фибробласты из тела и инсценировал так называемую кремацию.

Он хотел возобновить попытку, когда позади него открылась дверь.

— Я вынужден прекратить встречу, — заявил психиатр. — Вы его перевозбуждаете.

Эрван кивнул, стараясь и сам успокоиться. Опять только время потерял. Он жестом попрощался с заключенным, который, казалось, вновь ушел в свою неврастению, и вышел за врачом в коридор.

— Почему вы согласились на этот допрос? — спросил он, пройдя несколько шагов. — Вы меня даже не спросили, о чем идет речь. В нормальном мире мне пришлось бы пару недель собирать бумажки, чтобы приблизиться к Патрику, да и то без малейшей уверенности в результате.

— У меня свои причины.

— Какие?

— Я читаю газеты. Я знаю, что вы расследовали дело Человека-гвоздя и спецбольницы Института Шарко.

— Ну и что?

— Вы не слышали Патрика? Лужа с утками… Психиатрия может скатиться в самые разные злоупотребления, и мне кажется, что в Бретани происходят странные вещи.

Эрван не доверял критике внутри одного профессионального мирка: зависть, соперничество, злонамеренность… Но слова этого психиатра могли подкрепить свидетельство человека в каркасе.

— Что вам на самом деле известно?

— Ничего. Но навязчивое состояние Бенабдаллы, связанное с Шарко, на мой взгляд, таит в себе долю правды.

— Он рассказывает жуткие вещи и о ваших санитарах.

Они вышли наружу. Уже наступил день, и строения комплекса ничего от этого не выиграли.

— Вы правы. С ними наобщаешься, и сам параноиком станешь.

— Жан-Луи Ласей, вы такого знаете?

— Только по имени. Очень хорошая репутация.

— И что тогда?

Психиатр глянул на часы, потом торопливо пожал руку Эрвану:

— Мне пора возвращаться. Надеюсь, эта встреча была вам полезна, по крайней мере.

Эрван пошел к машине, давя подошвами опавшие листья. Он проверил сообщения и обнаружил, что с ним дважды пытался связаться Фавини. Перезвонил.

— Может, тебе и плевать, — бросил напомаженный, — но я нашел отца Одри.

112

Не раздумывая, он решил отправиться в Нуази-лё-Сек, чтобы сообщить старику о том, что его дочь погибла «при исполнении». Ему важно было рассказать, каким исключительным копом она была. До какой степени им ее не хватает, и всем коллегам, и ему самому, во всяком случае в профессиональном плане, — в остальном никто по-настоящему не знал эту женщину-копа со скрытным характером. Да, Брест вполне может подождать.

Он вел машину, размышляя о полученных звонках. Никаких известий о беглеце. И обыски тоже ничего не дали. Тайна Барер смыкалась, как склеп. Подумав о склепе, он позвонил брату и узнал, что тот организовал отправку гроба завтра. Погребальная церемония пройдет незамедлительно, в 16 часов, на кладбище Бреа.

Вот уже четверть часа он ехал по стандартному пригороду, где развалюхи перемежались с кварталами добротных домов из песчаника. Наконец улица Роменвиль. Он ожидал худшего, но оказался перед небольшим домом с хорошо ухоженным садом. Старый Венявски явно не был клошаром, как то негласно вытекало из разговоров с Одри.

Эрван уже собирался вылезти из машины, когда получил СМС от Тонфа. Фотография незнакомца и единственный комментарий: «Леди Франкенштейн сделала ЭКО[121]. Отсылать Сандовалю?» Какое-то мгновение он не понимал, о ком речь, потом сообразил: Тьерри Фарабо в возрасте шестидесяти лет. Правильные черты инженера были узнаваемы, но расплылись и чуть исказились от времени. Редкие волосы, затуманенные глаза. Чего стоил этот портрет? Какого рода годы учла программа? Нажал несколько клавиш на клавиатуре: «Отправляй».

Он подошел к глухой решетке и позвонил. Ни лая собаки, ни звуков телевизора: никого нет? Отцу Одри наверняка уже за семьдесят. Поздновато, чтобы вкалывать на заводе. И рановато, чтобы решить умереть на родине.

Вдруг ворота открылись, и показался высокий здоровяк с волосами, стянутыми в хвост на затылке. Эрван сделал ставку на старика, отупевшего от многолетней пьянки, но хозяин походил скорее на викинга во всей силе мудрости.

Застигнутый врасплох, он рефлекторно предъявил свое полицейское удостоверение. Первая ошибка.

— По какому поводу?

У мужчины оказался бас, каким поют Иоганна Себастьяна Баха в соборе. На нем был темный жаккардовый пуловер, короткая замшевая куртка и вельветовые брюки в крупный рубчик. Хиппарь, для которого жизнь остановилась в Вудстоке.

— Я пришел поговорить об Одри.

— Не знаю такую.

— Одри, ваша дочь.

Гигант несколько секунд смотрел на него. Он моргал так быстро, что глаза словно трепетали.

— Ее зовут Эдельтруда. Это польское имя.

113

Эрван даже не удосужился просмотреть свидетельство о рождении коллеги. Вторая ошибка.

— Меня зовут Петр. — Его рукопожатие свидетельствовало, что сила все еще при нем — осталась после соляных рудников Силезии или судоверфей Гданьска. — Заходите.

Он подвинулся, пропуская гостя, потом запер позади него решетку: ни малейшего скрежета металла. На земле ни одного камешка, только крашеное покрытие, как на теннисных кортах. Папаша Одри любил тишину. И чистоту: оказавшись в гостиной, Эрван замешкался, прежде чем сесть, настолько безукоризненно выглядели кресла и диван. Обстановка была славянской: цвета, ткани, мебель — все напоминало интерьер квартиры в каком-нибудь рабочем городке в расцвет профсоюза «Солидарность».

— Кофе?

Эрван поблагодарил и выбрал кожаное кресло. Поляк на несколько секунд исчез. На стенах — распятия, портрет Леха Валенсы и папы Иоанна Павла II. Никаких изображений Одри. Свет от лампы с абажуром смешивался со скудными лучами снаружи, чтобы погрузить окружающее в золотистый ореол церковной иконы.

Эрвану становилось все более неловко: он не знал, как сообщить новость отцу, которого он воображал совсем иным.

— Она ведь умерла, да?

Мужчина стоял на пороге гостиной с серебряным подносом в руках — фарфоровые чашки, кофейник и сахарница выглядели на нем как фигурки из хлебного мякиша.

От удивления Эрван снова встал:

— Я… — Он набрал воздуха и сдался. — Вчера вечером, при исполнении служебных обязанностей.

— А каких именно обязанностей?

— Она работала в моей группе, в парижской бригаде уголовного розыска. Она была моей лучшей сотрудницей.

Гигант поставил поднос на низкий столик без малейшего звука. Луч солнца упал на его волосы, образовав серебристый ореол. В голове у Эрвана мелькнуло одно выражение: этот человек был белым вдовцом, как когда-то говорили про русских, что они «белые». Изгнанник, который все потерял, но сохранил благородство.

— Может, все же выпьете кофе? — Сев напротив него, поляк наполнил чашки, не дожидаясь ответа. — Я вам благодарен за то, что вы явились лично сообщить мне известие, но не думайте, что вы обязаны утирать мне слезы.

— Вовсе нет, я…

— Где тело?

— В ИСЭ… Я хочу сказать: в Институте судебно-медицинской экспертизы. Это на набережной Рапе, рядом со станцией метро того же названия.

— Я знаю. А моя дочь, какая она сейчас?

Эрван в конце концов снова сел и взял чашку, чтобы занять руки.

— Одри стала жертвой… одного очень жестокого человека. Я…

Он почувствовал, как слова замирают у него на губах. Собеседник степенно глядел на него. Его кожа была очень белой и сухой — прикоснись, и на пальцах останется гипсовая пыль. Морщины на лице образовали причудливые извилины, свиваясь в рисунки, которые казались до странности непостоянными, словно борозды, оставленные на песке.

— Мне нужно будет пойти опознать ее?

— Нет. Мы это уже сделали. Мы… Ну, мы не знали, что у Одри еще есть родные в Париже.

Повисло молчание. Вопросительный знак так и звенел в воздухе.

Петр вскрыл нарыв:

— Когда Эдельтруда родилась, я уехал во Францию. Не чтобы избавиться от ответственности. Наоборот. Я хотел подготовить почву, чтобы они с матерью перебрались ко мне. Десять лет я работал как вол на стройках, ни разу не побывав в Польше, потому что у меня не было документов. Когда наконец мне удалось получить вид на жительство, я вернулся в Краков. Моя жена умирала. Рак в последней стадии. Эта дуреха ничего мне не сказала из страха, что я рискну и приеду без документов и все эти годы усилий пойдут прахом. Короче, я оказался один с девчонкой-подростком, которую совсем не знал, которая не говорила ни слова по-французски и в любом случае отказывалась со мной разговаривать. Я привез ее сюда. Я добился, чтобы она получила гражданство. За несколько лет она выучила язык, окончила школу, но все время сбегала… В результате, став совершеннолетней, она исчезла окончательно. Я не пытался ее отыскать. Или, по крайней мере, с ней связаться. Я знал, что она живет с молодыми бродягами, из тех, кого называют «панк с собакой», около вокзала Монпарнас. Позже она снова испарилась. Я не беспокоился: у Эдельтруды был сильный характер. Я остался один, с моей болью и гигантским чувством пустоты. Все, что я сделал, было ради цели, которой больше не существовало, которой вообще никогда не существовало. А теперь вы приходите и говорите, что она умерла. Я помню только не желавшую говорить девочку, которой ненависть служила позвоночным столбом. Я католик: я не знаю, почему Господь послал мне это испытание, но предчувствую, что моя девочка сегодня освободилась.

Эрван подумал о трупе в Лувсьене с вырванными глазами и вытащенным языком. Старый поляк прав, что выбрал путь небесный, но сам он отомстит за нее на земной манер. Пулю между глаз или тюрьму пожизненно для виновного.

Он не смог добавить ни слова, но ощущал глубокое сопереживание. Он думал о себе, о Лоике, но главное — о Гаэль. У Морванов тоже каждый ребенок вырос под знаком ненависти.

— Однажды, — продолжил поляк, — она пришла повидаться со мной. Наверно, она уже работала у вас. Хотела поблагодарить за все, что я ей дал. Я ответил, что не дал ничего, у меня просто не было возможности. Именно, ответила она, ее наследством была черная дыра. Дыра, которую она пыталась заполнить каждый божий день. В этом был смысл ее жизни.

Эрван кивнул, по-прежнему молча. Этот колодец иллюзий, эта бездна химер были знакомы и ему. Он заполнял их своим гневом, горечью, отвращением — и теперь понял, что все усилия были тщетны: эта пропасть бездонна.

— Позвоните мне, когда назначите день и место похорон, — сказал он наконец, поднимаясь. — Мы все придем.

— Очень любезно, но лучше не надо.

— Вы…

— Пусть хоть в последний момент я побуду с ней вместе, вдвоем. — Петр улыбнулся, и его морщины выписали новые узоры. — В некотором смысле он же будет и первым.

* * *

Эрван бросился к машине. Уже больше одиннадцати. День походил на поток, который уносил его все дальше от берега, которого он стремился достичь, — Бреста. А ведь ключ от всей этой мерзости был там…

Мобильник зазвонил, когда он отпирал дверцу. Сирил Левантен. Координатор из судебной полиции. Координатор из криминалистического учета. Король лабораторий.

— Я тебе звоню по поводу препаратов.

— Каких препаратов?

— Ну, лекарств, которые нашли в Лувсьене, в сумке…

— ОК, я понял. И что там?

— Представления не имеем. Наши химики таких молекул не знают. Таких составов на рынке нет. Безусловно, это что-то экспериментальное.

Лужа с утками. Гипотеза, которая постепенно созревала в голове у Эрвана, становилась все четче: клинические испытания в закрытом госпитале. Спецбольница, поставляющая белых мышей…

— Вы даже не знаете, в какой области эти таблетки действуют?

— Априори это аналоги.

— Говори на человеческом языке.

— Вещества, замещающие нейромедиаторы, которые позволяют блокировать или стимулировать нейронные рецепторы.

Эрван ничего в этом не понимал и не имел времени на углубленный курс.

— Как действует на мозг?

— По-разному. В некоторых случаях сигналы блокируются. В других — усиливаются.

— Ты хочешь сказать, что эти медикаменты применяются в психиатрии?

— Скорее, в неврологии. Но их воздействие приближается к эффекту от психотропов, которыми лечат психические нарушения. В сущности, это новый путь для регулирования настроений и…

Теория приобретала четкие формы: тайные испытания, проводимые на чокнутых преступниках под видом лечения. Кто заметит? И кому какое дело?

— Твои ребята этим занимаются? — прервал Эрван.

— Конечно.

— Есть надежда, что они найдут нечто особенное?

— Шансов мало. Чтобы узнать больше, нам нужно название лаборатории, которая их производит. Мы можем только предположить, что наш клиент или действовал под влиянием таблеток — и тогда это дерьмо усугубило его жестокость, — или же, что еще хуже, он их принимал, чтобы успокоиться, и тогда я даже думать боюсь, что он сделает со следующей жертвой без препаратов…

По-прежнему главным и неотложным делом было отыскать безумца. Не важно, кто он такой: его следовало остановить любой ценой. В голове мелькнула мысль: надо усилить наблюдение за спецбольницей Шарко, сумасшедший может вернуться туда в поисках помощи.

— Позвони мне, когда будут новости. И делай все, что можешь, с этими препаратами.

Когда Эрван снова выехал на автостраду, им владело твердое намерение мчаться прямиком в Орли, вскочить на первый же рейс, который приблизит его к Бресту, Ласею и его паршивым экспериментам. И тут он сообразил, что весь этот бардак стал возможным только благодаря государственной поддержке.

Ну, Паскаль Виар, ты заслужил еще один визит.

Поток все больше уклонялся в сторону.

114

— Точно тебе говорю, в те времена он член не в кармане держал…

Рядом с ней хихикали две девицы, выставив напоказ ляжки и устроившись на своих складных стульях, как будто они пребывали в шлюзовой камере перед вылетом на орбиту славы. Верьте, верьте, прошмандовки.

Чтобы не возбуждать подозрений, Гаэль старалась вести обычный для себя образ жизни, что подразумевало походы на все кастинги, которые ей предлагались. Вот почему она и оказалась в полдень здесь, в душном зале на Плен-Сен-Дени, в окружении таких же потаскух, как она сама. Маскировочная операция была призвана убедить ее саму: жизнь продолжается.

До этого она рискнула назначить встречу Пайолю. С абсурдным упрямством она настойчиво потребовала вторую часть своего гонорара.

* * *

— Ты что, на всю голову больная? — задохнулся элитный сутенер, оглядываясь вокруг с затравленным видом.

Они сидели «У Франси», на площади Альма. Гаэль устроилась на террасе, несмотря на холод. Лучше продрогнуть, чем отказаться от курения.

— Я хочу мои бабки.

— Зачем я только с тобой связался.

— Мои бабки!

Сквозь большие черепаховые очки он остолбенело разглядывал ее в полном потрясении.

— Поверить не могу, что ты хоть как-то замешана в том побоище.

— Забудь все и заплати!

Она сама выбрала это кафе в честь книги «Сигнал к капитуляции» Франсуазы Саган, которую она обожала. Получить бабки за перетрах, который закончился бойней, в месте, вызывающем литературные ассоциации, — вот что она называла смешением стилей.

Пайоль сунул причитающиеся полторы тысячи евро ей в руку:

— Все вы в вашей семейке чокнутые. Чтобы я тебя больше не видел!

— Удовольствие было взаимным.

Сводник исчез в глотке станции метро «Альма-Марсо», как рыбья кость, проглоченная китом. Мгновением позже Гаэль извлекла из старой сумки первую часть выплаты и задумалась, что же делать с этой наличностью. Последняя дань отцу. Она дошла до авеню Монтень и купила потрясающий наряд из серии «Black is black»[122] ввиду грядущих похорон.

Когда этот бодрящий момент миновал, она занесла пакеты домой, прежде чем без всякого энтузиазма отправиться на кастинг. Она и крошки не съела и чувствовала себя совершенно пустой. Хуже того: она не прикасалась к еде еще с Лозанны. Для других пропажа аппетита была признаком тоски или грусти, а то и депрессии. Для нее это было признаком рецидива. Ее тело взяло верх, вернувшись к метаболизму, который знало лучше всего: чудовищный процесс саморазрушения.

Сколько времени она продержалась? Как минимум десять лет. Она победила анорексию, как проходят через ампутацию. Она избавилась от гангренозной, опасной части самой себя, но сегодня все симптомы были налицо. Она будет доходить до оргазма, хирея, и трепетать, когда голод замучит ее до обмороков.

Она станет тощей, хрупкой, с острыми выступающими костями. Это мерзкое тело раскроет то, чем Гаэль и является изнутри: истерзанным существом с режущими углами. Рака, наполненная истонченными косточками, которые только и ждут, чтобы их раздавили.

* * *

— Ты знаешь директора по кастингу?

Гаэль вздрогнула: фифа с азиатской внешностью разглядывала ее сквозь накладные ресницы.

— Нет, — с трудом выдавила она.

— А я с ним спала сто лет назад. Может, это сработает, а может, и нет. — Она издала смешок, похожий на отрыжку. — Да мне, в общем-то, плевать. У меня есть другие проекты.

Гаэль внимательней пригляделась к собеседнице. Обладательница пышной и блестящей черной шевелюры, без сомнения крашеной, она выставляла ее напоказ, как нувориш — пачку бабок в кабаке, кичась заодно и чрезмерным загаром, с неизбежностью навевающим мысли о Лазурном Береге и праздности с золотым обрезом. Что до ее азиатских корней, они сводились к черной подводке глаз, поднимающейся к вискам.

— А по жизни чем занимаешься?

Гаэль задала вопрос, чтобы не говорить о себе, — у нее даже не было сил отбрить соседку, что с ее характером свидетельствовало о крайней слабости.

— Да я в искусстве…

Она даже не стала слушать продолжение. Та произнесла это слово, как сказала бы «в колбасном бизнесе». Она, конечно же, была уверена, что Ле Корбюзье — это коньяк, музыка началась с «Битлз» и закончилась Шакирой, живопись — это финансовая инвестиция, а Пазолини — название блюда итальянской кухни. «В искусстве…»

Гаэль чувствовала себя совершенно потерянной. Ее собственная карьера летела в тартарары — на самом деле она там пребывала уже давно. У нее не было никаких перспектив и даже сил искать клиентов на час, чтобы обеспечить себя карманными деньгами. И при этом — ни дружка, ни подруги.

Она была одна. Одна со своими костями. Со своим голодом. Со своими воспоминаниями.

— А ты?

— Что — я?

— Чем ты еще занимаешься по жизни, кроме этого?

Мозги конголезца, разбрызганные по потолку. Последние слова Эрика Каца в туннеле. Кровь Крипо, стекающая на рукав, когда она воткнула ему лезвие в горло. Листва платанов, когда она выбросилась с третьего этажа…

— Ничем особенным.

115

Когда Паскаль Виар открыл дверь своего кабинета, на пороге с пушкой в руке стоял Эрван.

— Ты пришел пригласить меня на ужин?

— Пропусти.

— Тебе все неймется? Ты…

Эрван врезал ему по щеке, не выпуская пистолета, потом ногой захлопнул за собой дверь. Виар отлетел к письменному столу. Пока он поднимался, его уже обезоружили. Из носа у него шла кровь. С синяком на другой скуле (от чайника) образ антиглобалиста обрел должную законченность.

— Пикнешь, дернешься, придумаешь что еще — и получишь пулю.

— Ты что, больной? Ты хоть соображаешь, где мы находимся?

— В пасти волка, — усмехнулся Эрван, хватая его за лацканы пиджака и толкая в кресло. Он немного переигрывал, изображая из себя невменяемого, чтобы заставить эту сволочь выложить все. — Ты меня уже неплохо отымел со своими россказнями про террористов. Так что теперь ты мне расскажешь все, что знаешь про Жан-Луи Ласея, спецбольницу Шарко, Изабель Барер, Филиппа Усено. А главное, не пори всякую чушь: я уже схавал свою порцию с утра пораньше.

— Твоя карьера закончена, козел, — прошипел Виар, хватая листок бумаги, чтобы остановить кровь.

— Какая еще карьера? Сначала постараемся сделать нашу работу. Я тебя слушаю.

— Не понимаю, о чем ты.

Эрван по-прежнему держал его на мушке, сжав пистолет обеими руками.

— Я же сказал: прекрати нести чушь. Ласей. Усено. Барер. Дай мне связки, и я исчезну, закрыв пасть.

— Ты действительно ни хрена не понял.

— Поэтому я и здесь.

— Ты приплыл не к тому берегу, старик. Правосудие на моей стороне.

— Пока что я вижу только мерзавца, который продолжает свои махинации.

— Знакомая картина, а?

Меньше всего Эрван хотел вступать на почву личных взаимоотношений: легендарная взаимная ненависть между Виаром и Морваном, куча интриг с обеих сторон. Кстати, он не болел ни за того, ни за другого.

Он выбрал подходящий крючок для ловли щуки:

— Вчера вечером Ласей, когда его арестовали, позвонил тебе. Час спустя прокуратура Кемпера подписала приказ об освобождении. Объясни мне это чудо.

Виар вздохнул. Бумага, которую он запихнул себе в ноздрю, закрывала ему пол-лица. Смешнее некуда. Наконец он встал и двинулся к письменному столу.

— Не туда. На диван.

Помещение, сравнительно просторное, располагало уголком для совещаний, с круглым столиком, несколькими стульями и софой. Виар рухнул среди подушек, откинув голову назад. Его рубашка и свитер были заляпаны пятнами крови.

Молчание. Эрван, не опуская пистолета, из которого целился в хозяина кабинета, взял стул и устроился по другую сторону столика. Это противостояние копов в самом сердце Министерства внутренних дел было верхом несообразности. В глубине души, признался он себе, ты об этом всегда мечтал. Убить отца. Нарушить последний запрет. Устроить бардак в святая святых. Но его гнев уже переплавлялся в груз печали. В мертвого не выстрелишь.

— Ласей работает на нас, — выдал наконец Виар, перехватив взгляд Эрвана.

— Ты мне уже морочил этим голову с Усено, не далее как утром.

— Это долгая история.

— А мы никуда не спешим.

Виар криво усмехнулся:

— В девяностые годы Ласей с Усено открыли клинику в Шату.

— Мы об этом уже говорили.

— В то время они работали в сотрудничестве с фармацевтическими лабораториями и составляли протоколы тестов, которые проводили на пациентах-добровольцах.

— Добровольцах? В приюте для душевнобольных?

— Ты понимаешь, что я хочу сказать. На самом деле они проводили собственные исследования. Я в этом ничего не понимаю, но тогда основным направлением были нейромедиаторы.

— Этим утром ты постарался втюхать мне, что «Фельятинки» были секретной тюрьмой, где допрашивали бородачей. Теперь ты хочешь, чтобы я поверил, будто они были передовой лабораторией? Там же просто убежище для депрессивных.

— Все это, вместе взятое. Только продлилось недолго. В середине двухтысячных Усено сорвался с крючка. Он был слишком выбит из колеи своим разводом и думал только о бабках. Решил развивать бизнес. А в конце концов разбился в Греции вместе с малышами.

— А Ласей?

— Вот он не желал отступать. Он начал работать в госучреждениях типа Шарко, но вышел из доверия у лабораторий: настоящим неврологом был Усено.

Виар вытащил наконец бумажный кулек из ноздри и встал. Эрван дослал пулю в ствол. Этот щелчок всегда производит должное впечатление, даже на Виара.

— Если не возражаешь, я приготовлю себе кофе.

Опять тот же номер на арене: Прыщ, любитель изысканных напитков. Что может быть опаснее фашиствующего молодчика при погонах? Тот же молодчик с кастетом из велосипедного ключа.

— Тебе сделать? — предложил Виар, стоя у кофеварки.

— Лучше продолжай.

— Ристретто интенсо, если желаете…

— Пей хоть мочу тибетского ламы, если хочешь, но закончи свою историю. Над чем работали Ласей и Усено?

Виар взял чашку и снова устроился на софе: он опять вошел в образ. Эрван, в свою очередь, убрал пистолет в кобуру. Тональность он задал, незачем бесконечно играть в ковбоя.

— Я не в курсе подробностей. Регулятор жестокости, по-моему. То, что называют «ингибитор». Они планировали создать нечто вроде вакцины против жестокости. Программа называлась «Фармакон».

— Что это означает?

— Представления не имею. Технически я никогда до конца не понимал, как это работает. Единственное, что я знаю: в результате у них ничего по-настоящему не получилось. Программа окончательно остановилась после смерти Усено. Меня просто попросили прибрать за ним.

— И в чем заключалось участие государства?

— Мы предоставляли фонды и поддерживали двух Нимбусов[123]. Их работа, если бы она увенчалась успехом, имела бы потрясающее применение. Например, успокаивать преступников в тюрьмах или усмирять рецидивистов, которых выпускали на волю.

— А в чем был интерес частных лабораторий?

— То, что предназначалось для насильников, в других дозах могло бы помочь агрессивным индивидуумам или чересчур импульсивным особам.

Пока что Эрван следил за развитием сюжета и мог предугадать следующий поворот:

— На самом деле Ласей не прекратил исследований в 2006-м. Он продолжал работать и испытывал свои препараты на пациентах больницы Шарко.

— Если он это и делал, то без разрешения со стороны государства. Никто не стал бы покрывать такие закидоны. Еще раз повторяю, заправилой был Усено. Без него Ласей стал всего лишь еще одним психом среди прочих.

Виар валял дурака — он знал куда больше о несанкционированных исследованиях в Шарко. Не важно: Эрван потребует отчета у ученого лично.

— Что произошло с Фарабо?

— Мне-то откуда знать! Наверняка он был одной из белых мышей «Фармакона». Он сломался в 2009-м. Наверняка Ласей перебрал с дозой… Дело замяли: родных у Фарабо не было, он жил за государственный счет уже много десятилетий. Туда ему и дорога.

— Фарабо не умер. Это он сентябрьский убийца. Это он убил пятого члена моей группы.

— Ты бредишь!

Мысленно раскручивая всю историю, Эрван, напротив, укрепился в своем убеждении:

— Ласей всех провел. Он объявил, что Фарабо официально мертв, чтобы продолжить свои эксперименты над ним. Одна проблема: белая мышка сбежала в сентябре и тут же начала убивать. С помощью Изабель Барер, которую тоже лечили в Шарко, псих спрятался и смог расправиться с теми, кто был близок к моему отцу. Фарабо никогда не отказывался от своей жажды мести. Он хотел уничтожить того, кто арестовал его сорок лет назад. Фарабо укрывался в Лувсьене. Одри Венявски застала его, и он ее прикончил.

Эта замысловатая конструкция вызвала у Виара иронический свист. Месье Прыщ был копом достаточно давно, чтобы понимать: реальность зачастую куда более банальна и нелогична, чем сценарий фильма.

— Трудновато тебе будет это доказать, — заключил он, вставая за новой чашкой кофе.

— Я ничего не хочу доказывать, только помешать этому отморозку продолжать. Фарабо сбежал, забыв таблетки, которые должны были его успокаивать. Теперь нам предстоит найти буйнопомешанного, жаждущего крови субчика.

— Ты у меня слова с языка снял. Брось эти небылицы и вернись к работе. В любом случае это не Фарабо. Он умер и кремирован, можешь мне поверить. И так с меня семь потов сошло, пока я метался, чтобы скрыть настоящую причину его смерти и замять дело, а на меня давила и больничная администрация, и тюремная. Вернись к ребятам, которые прочесывают там все по травинке. Вы возьмете того парня благодаря свидетелям, заграждениям и…

Эрван собирался его прервать, когда в кармане завибрировал мобильник. Лоик. Ответь.

— У мамы только что был приступ.

116

Такого он никогда не видел. Лежащее на кровати тело Мэгги покрывали квадратные пластины, больше всего напоминающие большие плитки белого шоколада. Грудь, живот и ноги были обернуты этими странными повязками. Открытыми оставались только лицо и руки.

— Охлаждающие прокладки, — пояснил врач. — Они позволяют понизить температуру пациента на несколько градусов. Мы погрузили вашу мать в состояние терапевтической гипотермии. Сейчас ее базальная температура тридцать четыре градуса.

— Для чего это? — спросил Лоик.

Они с Эрваном приехали одновременно и обнаружили Гаэль, сидящую в слезах на краю кровати.

— Это замедляет биохимические процессы в организме, — ответил медик, — а именно потребление кислорода. Помимо прочего, холод защищает мозг от возможных внутренних нарушений, которые могут дать осложнения или помешать вашей матери проснуться. Я бы позволил себе рискованное сравнение: мы как бы погрузили ее в зимнюю спячку…

Эрван с некоторым запозданием заметил, что врач был другой, не вчерашний. Несомненно, специалист-реаниматолог.

— Я ничего не понимаю, — опять вмешался Лоик. — Вы погрузили ее в кому, потом разбудили, а теперь она сама потеряла сознание, так?

— Давайте выйдем. Нам удобнее будет говорить снаружи.

Они последовали за врачом, оставив Гаэль в полной прострации. Эрван вспомнил термин, который использовал психиатр из Вильжюифа: «декомпенсация». На протяжении многих недель она держалась как могла, пытаясь компенсировать полученные травмы. Теперь она вернулась к своей глубоко запрятанной патологии: анорексии и хроническому отвращению к себе.

Они остановились в коридоре, обернутые, как папильотки, в свои бумажные халаты.

— Я вам уже сказал по телефону: общее состояние вашей матери стабилизировалось и мы сочли возможным ее реанимировать. К несчастью, почти сразу же у нее случилась остановка сердца, вызванная инфарктом миокарда, что на несколько секунд лишило ее мозг притока кислорода и погрузило ее в постаноксическую кому.

— Это необратимо?

Вопрос, скорее глупый, на этот раз вырвался у Эрвана.

— Первые анализы не слишком обнадеживают. Ее показатель по шкале ком Глазго очень низкий. Зрачки не реагируют на раздражители. Завтра электроэнцефалограмма покажет, каковы шансы на положительную динамику.

— Она может выкарабкаться или нет?

— Не будем морочить друг другу голову: с клинической точки зрения положение критическое…

Лоик опять возмутился, еще более агрессивно:

— Как у нее мог случиться сердечный приступ, когда она была под вашим наблюдением?

Он проговорил это тоном человека, который уже тянется к мобильнику, чтобы вызвать своего адвоката. Врач безнадежно махнул рукой:

— Со временем проблемы со щитовидкой истощили весь организм. Да и тиреотоксический криз не способствовал улучшению ситуации… И все же ничто не предвещало подобного осложнения…

Эрвана так и тянуло сказать ему правду: Мэгги не хотела возвращаться, мир без Морвана ее не интересовал.

Внезапно он понял, что брата больше нет рядом. Он попрощался с врачом, спустился по служебной лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и вихрем промчался по холлу.

— Лоик! — Он наконец заметил брата среди отсвечивающих на солнце машин. — Куда ты пошел? Подожди меня.

Он подошел ближе и снова поразился его изменившейся повадке. Что-то в брате вызревало, набирая плотность. По мере того как рушилась Гаэль — тающие килограммы и нервозность как под током, — в Лоике прибавлялось силы и уверенности. Морваны всегда были сообщающимися сосудами. Гаэль уже поиграла в преступницу, а что готовит ему братец?

— Как там дела с похоронами?

Лоик горько усмехнулся, покачав головой с таким видом, будто хотел сказать: «И это все, что тебя интересует?»

— Самолет завтра утром. Гроб полетит вместе с нами до Ланьона. Потом пикап похоронного бюро доставит его на мыс Аркуэст.

— Кто занимается перевозкой?

— Компания, чьи координаты ты мне и дал.

— А оттуда как?

— Катером на Бреа.

Его отец на перекладных — с самолета на катафалк, потом из пикапа на катер и наконец на людских плечах до церкви. Эрван вновь увидел его между четырех досок, обряженным на африканский манер, босым, в аэропорту Лубумбаши. И ради такого…

— Его одели?

— Я привез им один из его костюмов и рубашку от Шарве.

Грегуар Морван вот уже на протяжении десятилетий носил одно и то же: сшитые по мерке костюмы от Эрменеджильдо Дзеньи, небесно-голубые рубашки с белым воротничком и подтяжки в форме перевернутой буквы игрек. В этой одежде его и следовало похоронить: генерал в своей форме.

— Я присоединюсь к вам на Аркуэсте.

— Ты не поедешь с нами?

— Нет. Я уеду прямо сейчас. У меня там встреча. Личное дело.

Лоик недоверчиво глянул на брата: за Эрваном не водилось никаких знакомств в том районе и в последние двадцать лет на Бреа он всегда ездил из-под палки.

— Потом все объясню, — тихо проговорил Эрван, чтобы сменить тему. — А сейчас возвращайся в палату и забери Гаэль. Нельзя ее так оставлять.

— А ты?

— Прости: у меня срочное дело.

Словно в подтверждение, у него в кармане завибрировал мобильник. Быстрый взгляд на экран. Кросс, святой отец — психиатр из Лувен-ла-Нёв.

— Давай, — велел он, прежде чем снять трубку. — Я вам потом позвоню. Позаботься о ней.

117

— Нет никаких сомнений в значении нанесенных увечий, — приступил сразу к делу отец Кросс без лишних разглагольствований, за что Эрван был ему искренне признателен. — С точки зрения магии йомбе они обладают мощным смыслом. Глаза прежде всего. Допустим, что убийца рассматривал тело как ритуальную статуэтку. В таком случае он «открыл» ей глаза, чтобы через нее увидеть иной мир. Это решающий момент, потому что подобный переход может осуществиться только один раз… Через глаза нконди убийца проник в мир духов.

Эрван старался как мог приноровиться. Простым касанием кнопки мобильника он перенесся в потусторонний мир колдунов и нганга.

— А язык?

— Другой характерный символ. В обиталище духов язык отождествляется со словом, с магическим заклинанием. Поэтому очень часто статуэтки высовывают язык, чтобы продемонстрировать свою силу. Вспомните, нганга сосет гвозди и осколки, прежде чем вонзить их в фетиш. Слюна усиливает просьбу целителя и…

Кросс, кажется, забыл, что речь шла прежде всего о том, чтобы понять ритуал убийцы.

— А конкретнее, — прервал его Эрван, — зачем вытягивать язык через рану на горле?

— Я не могу сказать вам точно, но совершенно очевидно, что убийца разделил с жертвой некий магический момент… очень насыщенный. Он рассчитывал на нее, чтобы получить подсказку относительно того, что ему делать дальше. Это фетиш, который символически будет «облизывать» каждое его действие, поддерживать все попытки скрыться и не даться вам в руки. Эта рана — форма усиления колдовства. Нанесенные увечья сделали его мощнее. Отныне фетиш наделен даром ви́дения и речи — глаза и слова. Две сверхвласти духов.

Все это звучало совершенно дико, но шестое чувство копа подсказывало, что убийца, будь то Фарабо или кто другой, подчиняется именно этой логике. Придется вести преследование в среде его верований, как поступил в свое время отец, вогнав себя в состояние, созвучное безумию Человека-гвоздя.

— Антиколдун вернулся! — воскликнул миссионер.

Казалось, эта новость привела его в состояние экзальтации, но Эрван был не готов разделить его энтузиазм. Нет, он точно не будет плясать на останках Одри.

— И не забудьте еще, — продолжил этнолог чуть спокойнее, — что именно жестокость нанесенных ран определяет ярость нконди. Чем глубже разрез, тем ужасней будет реакция фетиша. Здесь убийца стремился вызвать самый страшный гнев. Особенно эта процедура с глазами — она редчайшая для скульптурной традиции йомбе: по сути, она означает провокацию духа в его самом священном укрытии.

Эрван вспомнил об одном из необычных обрядов нганга: оскорбляя свою статуэтку, плюя на нее или втыкая ей в бока гвозди, они пробуждали внутри ее дух. Они называли это «вбить месть». Невозможно усомниться в намерениях Фарабо…

— Убийца вступил с вами в смертельный поединок, — заключил Кросс. — Другого противостояния не будет.

Кроме шуток… Все это до ужаса полно совпадало с Фарабо и его ненавистью, лелеемой больше сорока лет.

— Спасибо, святой отец, я…

— Погодите. Вы мне прислали и другие фото: минконди, вылепленные из грязи.

— Верно. Я вас слушаю.

— Не могу сказать ничего особенного о самой скульптуре, кроме того, что ее автор хорошо знаком с традицией йомбе. Предполагаю, что вы сделали анализ грязи….

Эрван об этом не подумал, слишком поглощенный пробами ДНК и загадочными таблетками.

— Все еще в процессе, — на всякий случай сказал он. — А что?

— По-вашему, где подозреваемый нашел такую грязь?

— В саду рядом с его укрытием.

— Там есть какой-нибудь источник воды?

Перед глазами Эрвана встал пруд, примыкающий к дому в Лувсьене. Он еще чувствовал, как его подошвы погружаются в грязь, пока он раздает указания своим войскам.

— Да, пруд.

— Можно поспорить, что нганга брал материал именно в той воде.

— Почему?

— Там гнездятся духи мертвых. Это место их пребывания. Если вылепить нконди из такой грязи, он получит устрашающую власть. Отныне ваш подозреваемый использует… оружие массового уничтожения.

— Благодарю вас, святой отец.

— И последнее: я послал вам свои документы простой бандеролью и…

— Какие документы?

— Фотографии нашей миссии в Лонтано в семидесятые годы.

Кросс реально начал раздражать его со своими архивами. Эрван поблагодарил его еще раз и повесил трубку.

Шаги позади: Лоик.

— Ты чего притащился? Я же сказал тебе…

— Гаэль послала меня куда подальше. Она хочет остаться с Мэгги.

Эрван вздохнул. В руке — новая вибрация. На этот раз Тонфа.

— У меня кое-что есть, — запыхавшимся голосом сообщил коп. — Прямо с пылу с жару. Мне пришло в голову: а не было ли у Барер других квартир в Париже, где мог бы укрыться наш говнюк?

— И что?

— Не было, но тут я подумал о прачечных. У Изабель должны были быть адреса химчисток их семейного предприятия. Это ж столько возможных укрытий.

А он не дурак, наш Тонфа. Инстинктивно Эрван почувствовал, что мысль стоящая.

— Я просмотрел список тех, которые расположены в Иль-де-Франс, в основном промышленных комплексов, где можно затаиться. И буквально на третьем номере я такой нашел. В Жанвилье огромный центр, который обрабатывает больничную одежду. Вот уже два дня, как техники замечали кое-какие странности, как если бы там поселился бродяга.

— Замки не взломаны?

— Нет.

— Они предупредили полицию?

Тонфа издал короткий смешок:

— Половина их парней наверняка нелегалы. Там, похоже, одни китайцы. Браво, фирма «Доманж»!

— А с какой стати они тебе все выложили?

— Я сказал, что мне плевать на их проблемы с видом на жительство, что я из Угро, и это произвело на них впечатление. Но заодно еще больше перепугало. Они дозрели. Готовы разрешить нам обыскать их заведение. Поехали?

Эрван задумался. Пан или пропал. Или это банальный бомж, который ищет, где потеплее, или они обнаружат монстра. Время утекало, а у него не было никаких новостей об операции, целью которой было отловить беглеца. Терять нечего.

— Двинули, — отрубил он. — Только ты и я.

— Ты уверен?

— Я могу там быть через полчаса. Пришли мне точный адрес. Главное, чтобы тамошние ребята продолжали работать как ни в чем не бывало.

Он уже собрался кинуться к машине, как вдруг понял, что Лоик не сдвинулся с места.

— Вы его нашли, да? — спросил младшенький.

— Мне надо поехать глянуть.

— Я еду с тобой.

— Сдурел, что ли? В жизни не возьму тебя на операцию, ты же…

— Ты не понял, Эрван. Эта история — семейное дело.

— Если это очередной кокаиновый бред, я…

— Я чист уже месяц.

Эрван на мгновение заколебался, потом одним движением разблокировал дверцы.

— Если ты высунешься из машины, я сам тебя прикончу.

118

Деловая зона «Марэ» в Жанвилье, расположенная между автострадой А86 и Сеной, не имела ничего общего с промышленными кварталами старого образца с их зубчатыми крышами и кирпичными трубами. Это был современный парк, идеально ухоженный, с тенистыми аллеями и наблюдением охранников. Тонфа, облокотившись на свою машину, ждал у входа и явно нервничал — после прокола в Лувсьене мысль действовать наскоком, без подкрепления и предписания, не слишком его грела.

Заметив машину Эрвана, он пошел навстречу.

— Поедешь за мной? — спросил он, наклонившись к окну. — Зайдем сзади.

— Почему?

— Здешний хозяин говорит, что так будет незаметнее.

Продолжая говорить, офицер разглядывал Лоика, устроившегося на пассажирском месте. Еще один повод для беспокойства, но он вернулся к своей машине, не осмелившись задать вопрос. У въездного шлагбаума работник службы безопасности заартачился. Пока Тонфа вступал с ним в переговоры, Эрван вышел и в раздражении направился к будке: незаметно — согласен, а вот со спущенными штанами — это вряд ли.

Он приложил свою карточку к стеклу и заставил охранника прочесть вслух то, что на ней написано: «Гражданским и военным властям предписывается БЕСПРЕПЯТСТВЕННО ПРОПУСКАТЬ И НЕ ЧИНИТЬ ПРЕПЯТСТВИЙ ПРИ ПЕРЕДВИЖЕНИИ владельцу данной…»

Они свернули на главную аллею, предварительно выяснив направление. Двигаясь на малой скорости, Эрван рассматривал вереницу кубических построек, в которых размещались различные производства. Что вообще можно было производить в этой гигантской игре лего?

Здание 2F — прачечная «Доманж» — было самым внушительным. Вот здесь, напротив, все говорило о промышленной деятельности: трубы, выплевывающие клубы белого дыма, хромированные цистерны позади, погрузочная площадка, где стояло множество грузовиков, выкрашенных в фирменные цвета. Они обогнули строение и припарковались рядом с машинами.

Рабочие в халатах курили у дверей. Одни китайцы. Напряженные лица, недоверчивые взгляды — от них так и несло нелегальщиной и отсутствием нужных бумаг. Эрван не ожидал от Бареров такой широты взглядов и пренебрежения правилами. Особенно после разговора с братом, который разыгрывал из себя гордого капитана современной индустрии.

— Сиди и не дергайся, — приказал он Лоику, вылезая из машины.

Братец, прямой, будто кол проглотил, разглядывал азиатов, сжав челюсти. Короткий кивок. Он казался достойным доверия не больше, чем гиена, разглядывающая пораженную гангреной ногу. Зачем ты его притащил, мать твою перемать?

Подходя к группе вместе с Тонфа, он уловил в глазах рабочих нечто отличное от обычного мандража нелегалов. Они боялись чего-то другого. Он только понадеялся, что эти козлы не сбежали всем скопом со своих рабочих мест в ожидании их приезда. Если Фарабо был где-то здесь, он не должен был ничего заподозрить.

Вперед вышел высокий молодчик: крепкий, вне возраста, в распахнутом халате поверх джинсов и спортивного свитера с изображением Psy, создателя «Gangnam Style»[124]. Априори местный вожак.

— Я же вам велел продолжать работать! — рявкнул Тонфа.

— Это только часть смены, — улыбнулся тот. — Остальные на местах.

— Сколько вас всего? — спросил Эрван.

— Около сотни.

Копы переглянулись: с точки зрения риска курсор стоял на верхней планке. Эрван подумал о «зиг-зауэре» Одри. Если он прячется здесь, то Человек-гвоздь располагает пятнадцатью патронами плюс еще один в стволе, чтобы дать отпор.

— Идите за мной, — приказал китаец, щелчком отбрасывая окурок.

— Погодите, — бросил Эрван, — сколько здесь выходов?

— Эта дверь и та, что спереди, и еще пять пожарных.

— Вы можете их перекрыть?

— Они не для того предназначены.

— Только пока мы прочешем здание. Заблокируйте их снаружи. Чтобы никто не мог выйти.

— А мои люди внутри?

Запереть прачек вместе с убийцей тоже не было идеей века: Эрвана осенило.

— Не бойтесь, — сказал он, представляя себе Фарабо, убивающего пачками, — мы знаем, что делаем. Их нужно эвакуировать постепенно, через главный выход: предупредите своих. Только чтобы выходили по одному, без спешки, самым естественным образом.

Мужик расхохотался: он казался единственным, у кого не дрожали поджилки. Как великий мандарин, он изрек приказы с акцентом механической пилы.

— Обойди дом и следи за входом, — шепнул Эрван своему заместителю. — Удостоверься, что все смываются без базара. Оставим мобильники на связи друг с другом. Первый, кто заметит клиента, зовет другого. Никаких действий в одиночку. Ни в коем случае не пускай в ход пушку, усек? Если он на нас наедет, вызовем подкрепление.

Колосс кивнул и припустил рысцой.

Эрван еще раз окинул взглядом здание — в нем наверняка было не меньше тысячи квадратных метров, — рабочие уже подкатывали цистерны к каждому пожарному выходу. Мышеловка была просторной, но если безумец там, никуда ему не деться.

— Те шумы, о которых вы говорили моему коллеге… — спросил майор у китайца, — что конкретно это было?

— Я сам их не слышал. Похоже, они шли откуда-то снизу, из подвалов, мы там растворители держим.

— А это не мог быть кто-то из ваших рабочих?

— Никто никогда на складе перхлората не задерживается. Меж собой мы ту зону зовем «зал мертвецов».

Перхлорэтилен. Яд для сухой чистки, занявший достойное место среди канцерогенов. Значит, компания «Доманж» все еще использует это всеми заклейменное вещество, убивающее исподволь. Все начинается с раздражения дыхательных путей и глаз, а заканчивается химиотерапией. Случались и более радикальные варианты: когда в 1997 году произошла утечка в одной прачечной в Шату, управляющий кинулся вытирать лужу тряпкой и умер через десять минут.

— Вы спускались посмотреть?

— Мы ничего не нашли, но очень может быть, что парень оказался хитрее. Там куча лестниц и других потайных уголков. Он мог переходить из одного в другой.

— И как давно это длится?

— Началось в ночь со вторника на среду.

По времени сходилось: если Фарабо слинял в Жанвилье сразу после смерти Одри, приблизительно тогда он и должен был здесь объявиться.

— Охранники парка ничего не видели?

— Они ни хрена не стоят.

— Кроме тех шумов, еще какие-нибудь мелочи выдавали постороннее присутствие?

— В раздевалках пропадала жратва.

По непонятной причине Эрван представил себе лакированную утку[125], пустившуюся в бега. Он издал нервный, дурацкий смешок, замаскировав его под приступ кашля. У тебя крыша едет.

— Вы вечером во сколько закрываетесь?

— Мы не закрываемся. Работаем посменно. Мы обрабатываем белье половины больниц и столовых департамента О-де-Сен.

— Проводите меня на нижний склад.

Они зашли в первый бетонный куб высотой больше трех метров. Пол и стены блестели, как отполированное серебро. Наверху трубы дробили пространство на клетки, создавая воздушно-водяной лабиринт. Все было чистым и четким — можно было бы сказать «холодным», если бы разлитое тепло не усиливалось с каждым шагом. Помещение было усеяно подвешенной одеждой: халаты, куртки, комбинезоны передвигались вдоль рельса, закрепленного на потолке.

— Отделение паковки, — прокомментировал менеджер, указывая на женщин перед конвейерной лентой, которые облекали каждый предмет в пластиковый чехол, прежде чем он упорхнет в воздух.

Он передал им указания на родном языке. Одна за другой женщины бросали свои рабочие места и исчезали.

— Я приближаюсь к его укрытию, — бросил Эрван в мобильник. — Пока ничего. Что у тебя?

— То же самое. Ребята движутся на выход.

Следующее помещение было гладильней. Присвист, вздохи и шипение витали в пространстве, перенасыщенном паром. Мужчины и женщины в масках, как хирурги, бойко перемещались, каждый с утюгом в руке, шнур от которого выписывал позади извилистые петли. Другие суетились у прессов, испускавших белесые струи. Эрван подумал о китайских пельменях, дим-самах, готовых к употреблению. Еще один приступ совершенно неуместного кулинарного юмора. Черт, возьми себя в руки!

Снова приказы. Рабочих не пришлось просить дважды, чтобы они гуськом дружно засеменили к выходу.

— Я по-прежнему приближаюсь, — сказал Эрван, обращаясь к Тонфа. — Все нормально?

— С моей стороны они выходят. Порядок.

Из-под своих бумажных чепчиков и масок рабочие с недоверием поглядывали на майора. Узкие глаза только подчеркивали их враждебность.

— Вели им опустить маски, — приказал он заместителю.

— И как это сказать по-китайски?

— Плюнь и огляди каждую морду.

На ходу его гид объяснял систему гибких расписаний, позволяющую прачечной работать без остановки. Обыск превращался в экскурсию. Эрван был весь в поту. Пар конденсировался и пропитывал каждую нитку его рубашки. По крайней мере, холодно ему не было.

— Где подвал? — прервал он.

— Дальше.

Пожарная дверь. Барабаны гигантских машин вращались здесь во всю мощь. В круглых окошках бушевала буря из складок и пены. Вертикальные тележки, под завязку набитые бельем, ожидали своей очереди. Стирка…

— По-прежнему двигаюсь к нему, — сообщил он Тонфа. — Что у тебя?

— У азиатов паника. Пойду гляну внутрь.

Голос офицера изменился: стал напряженным, глухим.

— Твою мать! — взревел Эрван. — Оставайся снаружи! Где ваши склады, черт? — спросил он у китайца.

Гигант вытянул указательный палец:

— Еще один зал и…

В этот момент прогремел выстрел.

119

Эрван достал оружие и кинулся на звук выстрела, в то время как рабочие устремились в противоположном направлении, путаясь в простынях и переворачивая тележки. Искать подвал стало ненужным: чужак выбрался на поверхность. Добравшись до порога нового помещения, коп прижался спиной к стене и осознал, что так и сжимает мобильник в левой руке.

— Тонфа! — прошептал он.

Никакого ответа.

— Тонфа!

Тишина. Эрван сунул мобильник в карман и оттянул затвор пистолета. В эту секунду он словно всем телом почувствовал, как сдавленный другими пулями патрон поднимается в камору. Процесс смерти запущен.

Он прокрался в соседнее помещение, прижимаясь к левой стене и двигаясь на полусогнутых коленях. Зал сушки — жнейки-молотилки выплевывали из наклонной муфты чистые простыни. Несколько рабочих отползали подальше — кто на четвереньках, кто по-пластунски. Он ухватил одного за халат. Перепуганный китаец ткнул пальцем в металлическую дверь справа.

Резко распахнув ее, Эрван обнаружил полутемный коридор: голые стены, повсюду канализационные трубы. Он прищурил глаза, чтобы сориентироваться, — в темноте мерцали только красные лампы аварийного освещения. Гудение вентиляции оглушало.

С мокрым от конденсата лицом он осторожно двинулся вперед, все еще отказываясь верить в худшее: еще одна незаконная операция оборачивается катастрофой. Новая дверь. Несколькими метрами дальше номер три его группы лежал скорчившись, на боку; пистолет валялся за пределами его досягаемости.

Эрван метнулся, забыв про осторожность. Он ожидал увидеть лужу крови: ничего. Тонфа повернулся, обнаружив пуленепробиваемый жилет, который надел под куртку. На этот раз наименее хитроумный оказался самым прозорливым.

— Схлопотал одну в брюхо, но, думаю, все в порядке.

Даже для такого колосса кинетическая энергия девятимиллиметровой пули была нешуточным ударом. То, что стыдливо именовали «постэффект». Проникновения нет, зато повреждения как после хорошей взбучки, в принципе — от перелома нескольких ребер до легочного кровотечения.

— Беги за ним! — заорал Тонфа, указывая на дверь позади себя. — Он повернул назад. Верткий, как крыса.

Эрван достал свой мобильник, чтобы вызвать «скорую».

— Беги, говорю! — повторил офицер. — Я сам разберусь.

— Я позабочусь о нем, — раздался голос.

Китаец-начальник, дрожа, последовал за майором. Черты его лица словно расплылись, как кипящий воск, но вид был по-прежнему решительный. В этот момент раздалось еще два выстрела.

— Срань господня!

Эрван рванул с места мимо дымящихся машин размером с сауну. Он попал в соседний зал как раз вовремя, чтобы увидеть, как его враг пытается закрыть за собой дверь на другом конце. Беглец рвал ее раз за разом, пока не понял, что створку блокирует голова рабочего, которого он только что уложил. Он выстрелил наугад и исчез.

На сетчатке Эрвана отпечатался силуэт в черной куртке с поднятым капюшоном, как у шпаны, скорее крепкий и в прекрасной физической форме. Ничего общего со стариком, иссушенным медикаментами и годами пребывания в психушке. И до черта общего с той сволочью в капюшоне на рейде в порту Фос. На этот раз страх взорвался внутри его тела, как стеклянная бутылка, разбросав острые осколки по венам и нервам. Кто был этот парень?

Эрван промчался мимо гладильных агрегатов, работающих со скоростью ткацкого станка, потом притормозил в нескольких метрах от приоткрытой двери. Возможно, прямо за ней его поджидал убийца. Он опустился на колени у тела рабочего. В груди у того зияли две дыры размером с раздавленный помидор. Еще теплый, но мертвый. Эрван поднялся, медленно толкнул дверь и переступил через труп. Взгляд налево, направо: никого, кроме нескольких голов в шапочках, укрывшихся за крутящейся вхолостую лентой конвейера.

Он схватил тележку, заполненную бельем, и снова пустился в путь, под защитой импровизированного щита. Ни выстрела, вообще ни малейшего шума, кроме всплесков влажного пришептывания. Подошвы скользили, куртка прилипала к коже, страх сочился из пор, создавая ощущение, что он пропитался окружающим паром. В голове билась единственная мысль: любым способом остановить бойню.

Новая дверь. Новое помещение. Подвешенные в воздухе огромные пронумерованные тканевые мешки плыли, распахиваясь перед последним поворотом и вываливая свое содержимое в баки, которые отправлялись по другому рельсу. Отсутствие рабочих придавало этому механическому балету еще более сюрреалистичный характер.

В другом конце — не выход, а лестничная клетка и сама лестница, уходящая вниз, в подвал. Эрван приблизился, на этот раз двигаясь в ритме баков. Шахта походила на чертову бойницу. Убийца, конечно же, затаился на ступеньках и теперь выцеливал его, как в стрельбе по тарелочкам.

Оставалось всего несколько метров… Он задержал дыхание и, сжимая двумя руками оружие, встал в проеме лицом к лестнице. На него кинулась тень. Эрван, с пальцем на курке, вовремя остановился: просто запаниковавший парень, что-то лопочущий на своем языке.

Однако он сумел уловить одно слово, выделявшееся в неразборчивом потоке:

— Перхлорат! Перхлорат!

Эрван осознал, что за запах он чувствует. От парня шибало в нос эфиром. Он рискнул бросить взгляд в лестничный провал. Внизу у ступенек в полусвете переливалась лужа. После попытки сбежать через аварийные выходы убийца замуровался в своей норе и открыл бидоны, чтобы не подпустить врага. Чистое самоубийство. Загнанный вниз, он сдохнет первым.

Прикрыв нос и рот рукавом, Эрван спустился, держа пистолет на изготовку. Внизу новая дверь. Встав точно напротив створки, он распахнул ее сильным ударом ноги и тут же прижался спиной к стене справа, ожидая свиста пуль в качестве приветствия. Ничего. Быстрый взгляд: в темноте виднелись только бидоны, наваленные друг на друга.

Он скользнул внутрь, прячась за контейнерами. Глаза привыкли к мраку, зато теперь в них двоилось. Головная боль уже сдавила череп, и всякий раз, когда он делал вдох — ртом, крошечными порциями, — он кашлял и отплевывался.

— Фарабо! — закричал он хриплым голосом. — Выходи, если не хочешь сдохнуть!

Никакого ответа. Он продвинулся дальше, размышляя, не стоит ли просто выйти отсюда и запереть ловушку вместе с убийцей внутри. Но действительно ли он здесь?

— Фарабо! Кончен бал. Бросай свою пушку и покажись.

Ни малейшего движения. Казалось, кроме стен из бидонов, здесь ничего и никого нет. Подошвы липли к полу, в то время как ядовитые испарения туманили мозг. Еще несколько метров, и в голове у Эрвана осталась единственная мысль: отец загнал Фарабо в самую глубь джунглей. Он должен быть таким же сильным. Он должен схватить убийцу. Он должен это Старику, Одри и…

Шум справа. Он развернулся и рефлекторно двумя руками сжал пистолет, подставив лицо смертоносным испарениям. Он ничего не увидел. Зато все его чувства словно с цепи сорвались. Глаза слезились. Горло горело. Мигрень раскалывала череп, словно топором, — до такой степени, что мутилось сознание. И ни единого признака постороннего присутствия.

Теперь он находился в центре помещения, окруженный канистрами. Он отдалился от двери, как пловец от берега. Фарабо там или нет, но он больше не чувствовал опоры под ногами. Каждый вдох отравлял его еще чуть больше…

Ему пришло в голову, что перхлорат, токсичный для почек и нервной системы, вызывал психические расстройства — в частности, был признан фактором, способствующим развитию шизофрении… Фарабо только этого не хватало. Он…

Эрван резко развернулся: человек в капюшоне выделялся в освещенном проеме двери и держал его на мушке. Мысли и рефлексы смешались. Ему следовало бы броситься ничком на пол, но это означало хлебнуть смертельную дозу. Ему следовало бы прицелиться во врага, но его руки отяжелели. Ему следовало бы выстрелить, но он не мог вспомнить, огнеопасен ли перхлорат. На самом деле он больше ничего не видел и не мог связно мыслить. Все распадалось и в глазах, и в голове.

Наконец он начал поднимать руку с оружием, но слишком поздно: призрак открыл огонь, отступая при этом к лестнице. Эрван увидел свою смерть, но пуля затерялась в темноте. И сразу же наложилась другая картинка: толкотня на освещенном пороге. Какой-то человек бросился на врага. Борцы потеряли равновесие и рухнули в растворитель.

Невозможно прицелиться с разъеденными глазами — тем более в сплетенные тела. Шатаясь, он попытался приблизиться. Последний приступ кашля бросил его на колени. Его собственное отражение в перхлорате дошло до него как приглашение нырнуть окончательно.

Два выстрела. Он прищурился, пытаясь понять, что происходит, но все сливалось. В последнее мгновение он заслонил глаза, прежде чем упасть. В эту секунду чья-то рука схватила его и потащила к выходу. Он забился, ослепленный, исходя криком и пытаясь в агонии вдохнуть хоть частицу воздуха. Свет на лестнице. Ступеньки, которые били его по позвоночнику, потом навощенный бетон, по которому скользила его спина.

Внезапно иные звуки царапнули его барабанные перепонки: сортир. Едва он узнал шумы, новое ощущение: ледяная вода. Он хотел заорать, но вместо этого чуть не захлебнулся. Попытался выпрямиться, но рука держала крепко, окуная его в раковину.

Наконец ему подняли голову. Рефлекторно он высвободился и протер веки. Не то чтобы к нему вернулась орлиная зоркость, но узнать лицо спасителя он смог.

— Ну, что надо сказать младшему братику?

120

Он победил смерть. Он сжимал ее в своих руках и (почти) взял верх. Эта мысль не покидала Лоика с момента схватки в прачечной. Поразительная перемена в той расстановке сил, к которой он привык. Двадцать наркотических лет именно его укачивала Старуха с косой — она приходила сосать его кровь, нашептывая ласковые слова, с каждой дозой, с каждым уколом. А сегодня он обнулил счет.

И заодно спас жизнь брату.

Ничто не могло разрушить ощущение триумфа. Ни бегство убийцы — тот в результате высвободился, кинулся вверх по лестнице, а потом нашел выход, стреляя куда попало, но, аллилуйя, без новых жертв. Ни перхлорат, который проник в мельчайшие полости их организма, его и брата. Ни перевозка в больницу Ларибуазьер в атмосфере такой срочности, что можно было подумать, будто они уже обречены. Ни шоковая терапия, которой они подвергались всю вторую половину дня: полное промывание, еще более полный медицинский осмотр (кровь, бронхи, сетчатка и прочая, и прочая, и прочая), куча препаратов…

На протяжении всех этих тягостных часов Лоика не покидало победное настроение. Он перешел Рубикон: он, самый отъявленный трус в семье, наркоман, педик, бросился в битву и победил. Не Фарабо, а самого себя. А это уже очень много.

Диагноз, вынесенный ближе к вечеру, подтвердил его победу: все результаты отрицательные. Он был чист — и от наркотиков, и от последствий отравления растворителем. Титановые пластины, которые он вживил в носовую перегородку, — спасибо кокаину — обеспечили ему неожиданную защиту. А вот брату придется пройти еще несколько осмотров — он буквально наглотался отравы на складе.

В шесть вечера Лоик вернулся на авеню Президента Вильсона. Прочищенный, помятый, вывернутый наизнанку — и счастливый. Он сам подвергся химчистке и вышел после нее воскресшим из своего мрачного пепла, как феникс.

Даже его взгляд на реальность изменился. Собственная квартира предстала перед ним как сказочный футляр из лакированного паркета и потрясающих тканей. Вид на Сену и Эйфелеву башню привел его в восторг. Все было на прежних местах, но его взгляд обладал даром превращения — или просто воссоздания: он никогда не видел этой изумительной обстановки, ослепленный наркотиком, а потом одержимый его отсутствием.

Он снова принял душ, чтобы избавиться от больничных запахов. Под бьющей струей он возвращался мыслями к своим боевым подвигам. Предчувствие, которое охватило его на парковке в Жанвилье, мелкие перебежки сквозь пар, нырок на лестницу как раз в тот момент, когда мерзавец целился в брата. Не раздумывая, он кинулся на убийцу. Момент истины: нескольких секунд хватило, чтобы перерезать все нити, связывавшие его с прежним Лоиком.

Выйдя из душа, он посмотрел на себя голого в зеркало, висящее над раковиной. И в физическом плане перемена казалась ему осязаемой. Слой жирка, которым обволокли его долгие кабинетные часы, сгорел. Расслабленные мускулы затвердели. Плечи распрямились. Он снова был сухим, крепким, выскобленным. Его сила, энергия — тот метаболизм, который позволил ему пятнадцатью годами раньше выигрывать многие престижные регаты и быть одним из самых знаменитых яхтсменов своего поколения, — вернулись.

Он натянул трусы и майку и приготовил крепкий кофе — на скорую руку, разом позабыв про церемониал, которым так дорожил. Теперь он считал себя крутышкой… Давай залпом.

Внезапно — новое чувство. Ему хотелось выплеснуть свою радость, разделить свою эпифанию[126]. Но с кем? Брат еще в больнице или же у себя на службе, где пытается выпутаться из новой передряги (они договорились просто вычеркнуть присутствие Лоика на месте событий). Сестре лишние переживания и вовсе ни к чему. Что до Софии, и речи не могло быть поскрестись к ней в дверь: она бы подумала, что он явился за утешением после изнасилования во Фьезоле.

Оставались друзья, но какие именно, на самом-то деле? Половина жила только ради наркоты, вторая половина — ради бабок, причем обе зачастую пересекались. Как он смог бы объяснить им, до какой степени у него встало на это напряжение, лихорадку, охватившую его в момент, когда он рисковал собственной задницей?

Он глянул на часы — уже больше девяти, — и у него мелькнула мысль. Жерар Комб каждый вечер организовывал стрельбы по мишеням в своем клубе в Эпинэ. Когда инструктор узнал его голос в трубке, он расхохотался — но смех был деланый. Лоик догадался: Эрван с ним уже поговорил.

— Я думал, одного сеанса с вас довольно, — пошутил оружейник.

— Это только начало.

121

— Где Лоик?

— Я думал, ты звонишь, чтобы узнать, как у меня дела.

— Приоритет за теми, кто слабее.

— Сегодня он мне не показался таким уж слабым…

— Что случилось? — спросила София, повышая голос. — Гаэль сказала, что вас не было весь день.

— У нас возникла… скажем так, одна проблема.

— Между собой?

Эрван вздохнул в трубке. Один пакт всегда объединял их с Софией: защита младшенького от окружающего мира и его собственных демонов. Взяв его на опасную операцию, он нарушил свое слово.

— Нет, по работе.

— Ты взял его с собой?

— Он был там и…

— Вы все чокнутые в вашей семейке. Сколько раз…

Пусть выговорится. По сути — она права. По форме — могла бы и не то сказать. Эрван был раздавлен. Выйдя из больницы, он попытался снова взять расследование в свои руки, но не тут-то было. Он не только был отстранен, теперь его место было на скамье обвиняемых.

Первый телефонный звонок, который он получил в больнице, исходил от Фитусси. Извергаемые молнии вполне соответствовали масштабу содеянного. Абсурдная операция, проведенная вопреки здравому смыслу, без малейших законных оснований. Один рабочий убит, полицейский ранен (несколько кровоподтеков, но ничего не сломано), сотня штатских подверглась опасности. И разумеется, убийца по-прежнему где-то гуляет.

Хозяин лавки не преминул в подробностях расписать все дерьмо, которое зафонтанировало благодаря его милой выходке. Все важные шишки из Министерства внутренних дел уже с ним связались, не говоря о прессе, которая резвилась вовсю.

Эрван испил чашу до дна, но был один момент, который обеспечивал ему защиту: траур по отцу. По катафалку не стреляют. Он смиренно признал свои ошибки, заверил, что готов ответить за их последствия, но попросил сначала дать ему возможность похоронить отца. Фитусси покашлял, потом поворчал. Эрван напомнил, что семья и он сам предпочли отказаться от пышных парижских похорон и предать земле Командора на острове Бреа, в самом узком кругу. Фитусси не оставалось ничего, кроме как разрешить улететь завтра утром (сегодня вечером рейсов уже не было: в результате Эрван все-таки полетит с братом и сестрой). По возвращении будет сколько угодно времени, чтобы поприсутствовать еще на одних похоронах — его карьеры.

Потом он позвонил комиссару Сандовалю, которому была поручена новая охота на человека. Вполне естественно, все полицейские силы, сосредоточенные в западном предместье, волной двинулись на север, чтобы частым гребнем прочесать Жанвилье и его окрестности. Все, кто был на ногах и носил форму, были введены в курс дела, должным образом проинструктированы и брошены в поля с заряженной пушкой в руке. Единственный приказ — никакой пощады. На данный момент нулевой результат. Ни следа, ни улики. Ни тени свидетеля. Убийца обладал даром растворяться в природе.

Кстати, сценарий, согласно которому тот самый Тьерри Фарабо, по-прежнему живой и в бегах, когда-то был спрятан в подземельях Шарко, а потом получил приют у Изабель Барер, теперь выглядел довольно сомнительно. После столкновения с настоящим убийцей из Лувсьена, тем, кто ел камамбер пальцами и украл служебное оружие Одри, — к шести вечера баллистическая служба вынесла свой вердикт: пули и гильзы в Жанвилье были точно выпущены из «Зиг-Зауэра SP 2022», принадлежавшего мадемуазель Венявски, — он вынужден был допустить, что этот боец не имеет ничего общего со стариком, сидящим на психотропах уже лет сорок. «Советую тебе найти какой-нибудь другой след, кроме как увечного шизика, кремированного в 2009-м», — сказал напоследок Фитусси. Противник из прачечной скорее напоминал нападавшего в маске из порта Фос или убийцу в комбинезоне-зентай из Сент-Анн.

Пока Эрван проходил рентген и раз за разом сдавал кровь на анализ, Сандоваль лично приехал в Ларибуазьер.

— Ты его лицо видел?

— Нет. На нем была маска из-за перхлората.

— Тот фоторобот, что ты мне прислал, он еще в силе?

— Не уверен.

— Так я на него ориентируюсь или нет?

— Нет.

— Значит, это не Фарабо?

— Я не знаю.

— Ничего не понимаю в этом твоем деле.

— Добро пожаловать в клуб.

Сандоваль был копом уравновешенным, опытным, методичным. Для облавы на безумца на дорогах Иль-де-Франс лучше не придумаешь. А вот чтобы представить себе злокозненную интригу с корнями, уходящими в Заир сорокалетней давности, а сегодня метящую в клан Морванов, причем с призраком-фетишистом в качестве главного подозреваемого, — на эту роль лучше было подыскать кого-то другого.

Эрван сосредоточился на объективных деталях:

— На нем черный пуловер с капюшоном.

— А брюки?

— Похожи на тренировочные, с полосками по бокам.

— Сколько полосок?

— Ты что, шутишь?

— Три полоски — это «Адидас». Одна — «Пума». Две…

— Я не рассмотрел, — выдохнул Эрван. — Парня обложили со всех сторон, вы обязаны взять его.

Коп издал мрачный смешок и пообещал держать его в курсе.

В семь вечера местные специалисты объявили Эрвану хорошую новость: никакого дерматита не наблюдается и никаких признаков интоксикации тоже. Тем не менее из предосторожности ему придется на протяжении многих дней проходить курс лечения с применением активированного угля, средств от кашля и глазных капель. Едва вернувшись к себе, он сел за составление рапорта о провале операции в Жанвилье, стараясь подыскать достойные оправдания или на крайний случай смягчающие обстоятельства. Отправил получившийся документ мейлом «тем, кого это касается» и теперь дожидался второго круга разносов. Пока что реакция отсутствовала.

То ли уволенный, то ли под надзором, он решил сделать единственное, что еще оставалось в его власти: сбежать завтра, чтобы допросить Ласея. Это будет его последний и решительный бой во имя своей профессиональной чести: если и с этой стороны он окажется в пролете, ему нечего будет противопоставить приказу об отстранении. Как он надеялся, регулярные полицейские силы отловят беглеца, а другие профессионалы перехватят эстафету, чтобы провести все законные процедуры.

* * *

Голос Софии по-прежнему звучал в трубке. Уже минут десять, как он больше не слушал. Он знал наизусть все, что она скажет: ей плевать с высокой колокольни, если Лоик угодит под поезд или его самого сожрут милиционеры из Верхней Катанги, единственное, что для нее важно, — дети. А поскольку малыши тоже Морваны, их старшему родичу предлагалось взять себя в руки хотя бы ради того, чтобы у Милы и Лоренцо имелись достойные отец и дядюшка.

Эрван для проформы отбивался. Перепалка была для Софии простой разрядкой. Пусть она и родилась графиней и при любых обстоятельствах выказывала такую степень отстраненности, которая граничила с презрением, но стоило ей занервничать, она становилась истеричной неаполитанкой. Внезапно она, кажется, осознала, что бессмысленно сотрясает воздух.

— Расскажи, что случилось.

— Не сейчас. И не по телефону.

— Сегодня вечером, — припечатала она. — У меня. Я тебя жду.

Она повесила трубку до того, как он успел ответить. Он достал пиво из холодильника, не переставая улыбаться: графиня может ждать, сколько ей угодно. В его распоряжении всего несколько часов, чтобы восстановить силы перед полетом, — и речи нет, чтобы растратить впустую эту передышку.

Он собирался лечь поспать, когда испытал чувство, которого совсем не ожидал: голод. На его взгляд, в этом было нечто пафосное. Ты мог потерять отца, смотреть, как угасает мать — он позвонил в клинику «Жорж-Помпиду»: ничего нового, что само по себе скверно, — спровоцировать смерть невиновных и просрать расследование своей жизни, все равно в урочный час желудок напомнит о твоей жалкой органической конституции. Правда, о том, что надо бы поесть, он последний раз думал четырнадцать часов назад, и то попытка не удалась.

В обычное время он отправился бы в «Макдоналдс» или в китайскую забегаловку внизу, но сейчас у него не было сил снова выбираться из дому. Скрепя сердце он полез в холодильник и обнаружил — о чудо! — яйца, молоко и еще какие-то базовые продукты, купленные, без сомнения, домработницей после его возвращения. Без всякого воодушевления он приступил к приготовлению тортильи по-испански.

Он почистил и нарезал несколько старых картофелин, завалявшихся в глубине ящика, потом луковицу почти того же возраста. Картофель нарезал кружочками, лук нашинковал и бросил все вместе на скворчащую сковородку, которую накрыл крышкой. Взбивая яйца, он увидел в получающейся смеси точный образ своего провала: он так стремился поучаствовать в охоте за убийцей или обнаружить в своих заметках какую-нибудь деталь, позволяющую его зацепить, но теперь оказался на краю перрона. Больше негде копать и нечего перебирать в уме. Кроме лиц мертвецов, в полном беспорядке: Морван, Одри, Сальво, Бизинжи, китайский рабочий, чья голова застряла в проеме пожарной двери…

Оставив картошку с луком доходить на сковороде под крышкой, он пошел в гостиную, чтобы сделать еще несколько звонков. Сначала Тонфа: коп уже вернулся домой. Напичканный болеутоляющими, он готовился к ночному отдыху. Потом Сандоваль: по-прежнему пусто. Как убийца умудрялся всякий раз просочиться сквозь ячейки сети? Может, ему опять кто-то помогал? Чтобы все уже подчистить, Эрван позвонил Верни и попросил незаметно расставить людей вокруг Шарко: в конце концов, зверь мог и вернуться в колыбель.

Запах горелого заставил его замолчать. Картошка! Он повесил трубку и рванул в кухню — только для того, чтобы увидеть, что все действительно сгорело. Он собрался схватить сковородку, когда раздался звонок домофона.

122

София стояла у подъезда: пальто, черные замшевые сапоги, толстый красный шарф — детали столь строгие, что нужно было глянуть еще раз, чтобы понять всю степень их изысканности. Один штришок: она никогда не красилась, но этим вечером у нее были алые губы, как если бы шарф мазнул ее по лицу. София походила на праздник, но Эрван был не уверен, что сам на него приглашен.

— Не стоило тебе беспокоиться.

— А иначе кто это сделает?

— Мне завтра рано вставать, я улетаю и…

— Именно об этом нам и надо поговорить. Ты меня впустишь?

Он отодвинулся без улыбки. Пока она поднималась, он распахнул все окна, выветривая запах гари, и влез в джинсы. И все же оглядел себя в зеркале в ванной: глаза как у альбиноса, распухшая красная морда, кожа, опаленная всеми событиями дня. Жуть.

Но, увидев ее, столь прекрасную, столь недосягаемую, он сказал себе, что это не важно. Связь между ними все равно была невозможной, и каждый должен придерживаться своей роли. Красавица и чудовище. Царица и примат.

— О чем нам надо поговорить? — повторил он, закрывая за ней дверь. — Что еще мы забыли сказать?

— Ты попытался заняться готовкой? — уклонилась она, указывая на следы этой попытки.

Не ответив, он прошел на место катастрофы и включил вытяжку. Заодно достал две банки коки-зеро. София разделяла его страсть к этим банкам с переслащенным содержимым. Крышки щелкнули, как два взведенных курка.

— Хочешь, я поеду на Бреа? — спросила она наконец, усевшись.

— Что? — растерялся он. — Нет. Совсем нет. Мы… Ну, Мэгги хотела, чтобы мы были одни в…

— Мэгги хотела бы, чтобы я была там.

Он отпил глоток и устроился на табурете напротив. Соберись с мыслями.

— Чего ты на самом деле хочешь? — не сдержался он. — Ты терпеть не могла моего отца. Ты уже два года воюешь с Лоиком, и я до сих пор не понимаю, чего ты ждешь от меня. Какое тебе дело до Бреа? Еще неделю назад ты мечтала размазать обоих наших стариков и…

— Еще неделю назад они были живы. Сейчас все меняется очень быстро. Я стараюсь приспособиться.

Она встала и сняла пальто. На ней было странное платье, прямое и темное, вроде платьев из махры. Действительно странное и в то же время необъяснимо элегантное. У него переменилось настроение. Присутствие этого создания в его квартире было знаком. Что бы ни случилось, он должен продолжить расследование. Провести ночь за своими записями. Продержаться, пока не сломается от усталости. А возможно, и заняться любовью с этой феей в ночной рубашке, пока она еще здесь.

— София, — сказал он куда более покладистым тоном, — мы все влипли, но постарайся держаться подальше от этого гадючника — так будет лучше. Ведь ничего еще не закончилось.

Она подошла к нему и опустилась на колени, чтобы оказаться на одной высоте. Она всегда совершала движения и делала жесты, которых никак нельзя было ожидать, и всегда они казались естественней, чем восход солнца.

— Тебя что-то жжет и сожжет дотла, — прошептала она, уставив палец ему в грудь.

— Ты намекаешь на картошку?

Не отвечая на шутку, она поцеловала его, заведя руку за его затылок. Эрван чуть не свалился с табурета. Ему в голову пришла только одна фраза, пока он на ощупь искал свою коку на низком столике:

— Я думаю, Лоик тебя еще любит.

Как всегда, на редкость удачно.

Она поднялась на ноги, смеясь:

— Ты и впрямь ничего не понял.

— А почему нет? — спросил он, торопливо отпивая еще глоток.

— Он больше не может меня любить. Он больше не хочет быть тем, кем был, когда любил меня. Понимаешь?

Новый большой глоток. Пузырьки, холод, сахар или, по крайней мере, его заменитель. Он вяло покачал головой.

— Лоик переменился в последние дни. Не знаю, может, это смерть Старика на него так подействовала, но…

Она присела на угол низкого столика — опять-таки чтобы оказаться на одном уровне с ним.

— Я кое-что должна сказать тебе по поводу Лоика.

Он понял, зачем она пришла. Она взяла обе его руки в свои — не любовным жестом, а в знак возвращения к их давешней коалиции по защите малыша — и набрала воздуха:

— Это случилось во Флоренции.

123

Самолет на Ланьон был маленьким двухмоторным аппаратом на сорок мест, ATR 42-300, который придавал перелету вид частной экскурсии. Ничего общего ни с торжественной транспортировкой, ни тем более с забитым чартером.

В восемь утра Гаэль была совсем сонной — хотя без всякой уверенности, что вообще спала. Зато оба ее спутника были бодрее некуда. Эрван, с телефоном в руке, ждал посадки, расхаживая по залу с таким видом, будто у него внутри завывает тревожная сирена. Лоик обсуждал с диспетчером последние детали касательно перевозки гроба. Полное ощущение, что он только в последнюю минуту вспомнил, что одеться следовало в черное, и напялил приталенный костюм итальянского денди с галстуком-удавкой, больше всего напоминавшим веревку повешенного. Оба брата походили на телохранителей с похмелья после вчерашней пьянки.

Сам полет прошел в том же ключе, что и все остальное: полупохоронный-полуродственный. Гаэль было хорошо рядом с братьями: это напоминало детство, когда, что бы ни случилось, они всегда вставали на ее защиту.

Когда шасси самолета коснулись посадочной полосы, она подскочила, сообразив, что заснула. Как девчонка, она просунула руку под ладонь Эрвана, а другой рукой взъерошила волосы Лоика, сидевшего впереди. Только у края пропасти начинаешь в полной мере ценить точки опоры.

Они взяли сумки с собой в салон самолета, чтобы не ждать выдачи багажа. Напрасный труд: с их специфическим грузом они покинули зал ожидания последними.

Пока Эрван и Лоик следили за перевозкой гроба к парковке, Гаэль вышла покурить. Аэропорт был такой маленький, что напоминал железнодорожный вокзал, затерянный в степи. Стоя у подножия контрольной вышки, она свернула сигаретку — табак и курительную бумагу она купила специально, чтобы выглядело более «по-бретонски». К несчастью, эта деталь напомнила ей Одри. Пришлось несколько раз начинать все заново — настолько тряслись руки.

Прикуривая, она поняла, почему ей так по сердцу этот мрачный вояж. Братья вырвали ее из опасного одиночества. Лучше уж хоронить отца на каком-то обломке скалы, чем оставаться одной дома и ничего не жрать. Они не смогут заставить ее питаться, но, по крайней мере, будут рядом, чтобы подхватить в случае обморока. Рядом с ними она сможет расслабиться, как когда-то в больнице. Больше ни о чем не думать, ничего не решать, не бороться. При анорексии всё в тягость, начиная с самой жизни.

Катафалк готовился ко взлету, значит и два Дюпона[127] вскоре должны объявиться. Как ни странно, возникли они у нее за спиной. С первого взгляда она догадалась, что братья снова поцапались. Эрван был непроницаем, как разведчик в тылу врага, а Лоик бледен, словно его подсветили люминесцентной лампой. Славная парочка.

— Возьмите такси. Мне нужно кое-что сделать, — отрубил старший.

— Что?

— Этот козел нас бросает, — плюнул ядом младший. — У его светлости свидание.

Гаэль оглядела обоих:

— Что вы несете?

— Я взял напрокат машину, — процедил Эрван, показывая ключи. — Присоединюсь к вам в два часа.

Ее пробрала такая дрожь, что сигарета выпала из пальцев. У нее уже не осталось сил, чтобы бороться с холодом.

— Это твое свидание, оно как-то связано с папой?

— Не лезь в это.

Пришел ее черед налиться злобой.

— Вот только с нами понтов не надо. Куда ты едешь?

— Я должен допросить одного психиатра для моего расследования.

— Тебе не кажется, что на сегодня у нас есть занятие поважнее?

— Безумец по-прежнему гуляет на воле.

— Могу назвать еще одного.

Эрван подошел к ней, и она ужаснулась его сходству с отцом. Как будто ветром смело все, что принадлежало лично ему. Осталась только голая кость, обызвествленная копия Старика. Странным образом именно это подобие ее в конце концов и успокоило.

— Лучше бы тебе не опаздывать, засранец.

124

— Подождите, я уже иду.

Голос Жана-Луи Ласея исходил из переговорного устройства, установленного на первом пропускном пункте спецбольницы. Эрван представлял себе все совсем по-другому. После истории с арестом и серии допросов ему казалось несколько преувеличенно любезным такое отношение к его энному визиту.

Он терпеливо ожидал на парковке, обдумывая рассказ Софии, обеспечивший ему бессонную ночь: историю с оральным изнасилованием брата на склонах Фьезоле. Макаронники свое получат. Главное теперь — уследить за Лоиком. Его неожиданное увлечение огнестрельным оружием не сулило ничего хорошего. После Гаэль, решившей выступить в роли поборницы справедливости в лозаннском гостиничном номере, Лоик, без сомнения, готовился исполнить ту же партию среди мафиози Флоренции. Это уже игра не в «Семь семей»[128], а в «Семь самураев»[129]. Когда же это все прекратится?

София не осталась на ночь: воспоминание об итальянском кошмаре убило саму мысль о желании, которое могло бы между ними возникнуть. Эрван не позволил воображению нарисовать ту сцену, да еще с племянниками в первом ряду. Точно так же он не мог позволить новой боли перехлестнуть через край — он пытался отстранить ее, убеждая себя, что Лоик, в конце-то концов, бисексуал и слишком часто играл с огнем (будь то СПИД или гепатит С), связываясь с инфицированными любовниками. И что, оглушенный успокоительными, он, наверно, не очень понимал, что с ним происходит. Полная чушь.

Он провел ночь, промывая глаза и поглощая активированный уголь. Несмотря на неотступную оцепенелость (медики предупредили: перхлорат вызывает еще и наркотический синдром), ему так и не удалось заснуть. В три часа ночи он собрал школьные тетрадки, в которых вел записи обоих расследований, и сентябрьского, и в Конго, добавил фотографии, отчеты, протоколы, прилагаемые к процессуальным действиям, потом завернул всё в пакеты для морозилки и спрятал добычу на своей парковке, рядом с домом. Он был готов к тому, что Виар устроит демонстративный обыск под фанфары (или пороется втихую, как больше понравится), чтобы прибрать к рукам любую мелочь, которая касалась их таинственной программы и участия госслужб в этом дерьме.

— Чего вы еще хотите?

Жан-Луи Ласей стоял за решеткой спецбольницы, засунув руки в карманы короткого пальто с капюшоном. Под пальто виднелся синий блейзер и узкий галстук в полоску — прекрасный образчик высшей школы во всем своем оксфордском великолепии.

— У меня еще несколько вопросов.

— Вы мне их уже немало задали.

— Я говорил с Паскалем Виаром.

Ни малейшего признака удивления: Ласей, с его высоким лбом, разлетающимися бровями и чувственными губами, наверняка не раз слышал, что похож на Доминика де Вильпена[130] или Ричарда Гира. И наверняка всякий раз он принимал комплимент с понимающим, почти сокрушенным видом.

— Всего этого для меня больше не существует.

Эрван встал перед ним, в то время как охранники с пропускного пункта подтягивались ближе: хозяина следовало защитить. Накрапывающий дождь создавал атмосферу сценки из папье-маше.

— Послушайте меня хорошенько, Ласей, повторять не буду. Три дня назад сумасшедший зверски убил лейтенанта из моей группы. Вчера вечером он ранил еще одного моего человека и убил рабочего, который оказался на его пути.

Ласей вздрогнул: по всей видимости, он был не в курсе.

— Через несколько часов я хороню отца, — продолжил Эрван, — а его вдова на верном пути, чтобы к нему присоединиться (он больше не мог выговорить «моя мать»), и я точно потерял работу. Поверьте, если вы не выкажете здесь и сейчас хотя бы минимальную готовность сотрудничать, я потяну вас за собой на дно, и это будет очень неприятно.

Престарелый студент слегка поковырял носком ботинка влажную землю — получилось почти танцевальное па. Наконец он поднял ворот пальто и движением подбородка указал в сторону паркинга:

— Возьмем мою машину.

За время поездки — ни слова. Пейзаж расплывался извилистыми потеками за щетками дворников. Эрван спрашивал себя, не собирается ли Ласей сбросить его с утеса или отдать на растерзание одному из своих созданий, буйнопомешанному, напичканному до отказа неизвестными молекулами, — или же просто сдать в жандармерию.

Они проехали всего пару километров по ландам, плоским, как футбольное поле. Наконец показалось море, хмурое и серое. Ни о каких прибрежных утесах здесь и речи не было: земля подступала к воде с осторожностью, по камешкам. Вдали возвышались приморские сосны, издалека похожие на колонию брокколи, растущую на песке.

Они вышли из машины и направились к камням. Эрван уже понял, что Ласей все ему выложит, и из честолюбия исследователя, и из чувства безнаказанности — но уж точно не из-за угрызений совести.

— Я иногда организую здесь прогулки со своими подопечными, — сказал наконец психиатр.

— Это отсюда Фарабо и сделал ноги?

Врач выдавил быструю улыбку, все такую же искусственную. Дождь не проникал в его седеющую гриву. Водонепроницаемая модель. При любых обстоятельствах профессор держал свой рассудок в сухом месте.

— Вы все время попадаете пальцем в небо. Идите за мной. Тут есть тропа, которая идет вдоль дюн. Надеюсь, у вас не скользкие башмаки.

125

— Уже много лет, — начал Ласей, — существует национальная программа исследования жестокости. В ней есть официальная часть, включающая в себя статистику, полицейские данные и наблюдения, политические спекуляции, законодательные акты, прочую муть, которая ничего не дает, и секретная часть, основанная на научных обследованиях специфического контингента: преступников.

— Тех, что в тюрьме?

— За другими сложно наблюдать. Нашу группу обследуемых составляют убийцы и насильники, скажем так, классического типа, содержащиеся во французских тюрьмах, а также те, чьи психозы выражаются в проявлении опасных инстинктов, как, например, наши пациенты в Шарко. Мы их тестируем, делаем анализы и продвинутые обследования, чтобы лучше понять механизмы их агрессивности.

— Вы пошли еще дальше: вы создали «Фармакон».

Тот покачал головой в знак того, что оценил познания Эрвана:

— Вижу, вы пришли не с пустыми руками.

— Расскажите мне о своих работах — ваших и Усено.

Ласей набрал в грудь воздуха. Под моросящим дождиком у него благодаря густой шевелюре и победительному профилю был вид современного трибуна.

— Филипп обладал познаниями в области неврологии, которых у меня не было. Это он вывел меня на совершенно новый путь: нейронные цепочки жестокости. Постепенно нам удалось локализовать церебральные зоны, связанные с жестокостью, а затем и отследить перемещение этих нейронов внутри человеческого тела. Усено ушел еще дальше. Он интуитивно нащупал «Фармакон».

— Объясните.

Они шли вдоль моря в направлении приморских сосен. Несмотря на дождевой полог, места навевали мысли о Лазурном Береге и средиземноморской мягкости. Не хватало только пения цикад. Вместо них крики чаек вызывали ощущение, что вы скребете ножом по собственным костям.

— Это довольно сложно.

— Я не полный осел. Начнем с названия: что оно означает?

— Это из древнегреческого. Так называли искупительную жертву, которую приносили на подступах к городу, чтобы символически изгнать любую угрозу жестокости. Мало-помалу термин приобрел значение и «лекарства», и «яда». Двойственность, которая имеет место и в нашей программе.

— То есть?

— Вы представляете, как функционируют нейроны?

— Более или менее.

— Для каждой эмоции, каждого решения и каждого движения в мозгу зарождается сигнал, включающий цепную реакцию во всем теле по заданному контуру. Получив возбуждающий стимул, каждый нейрон путем электрического импульса высвобождает нейромедиаторы, которые соединяются с рецепторами следующего нейрона, тот, в свою очередь, играет ту же роль и так далее, вплоть до физической реализации приказа. Наша идея заключалась в блокировке одного или нескольких рецепторов на каком-либо участке контура жестокости.

— Конкретнее, какой эффект это могло вызвать?

— Приказ, отданный мозгом, не смог бы дойти до конца. Сообщение умерло бы по дороге.

— А как блокировать эти рецепторы?

— Насытив их подменяющими веществами, которые мы на своем жаргоне называем «аналогами» и которые не дают настоящему нейромедиатору передать свое сообщение.

«Аналоги» — слово, использованное Левантеном. Субстанции, содержавшиеся в неизвестных медикаментах монстра из Лувсьена.

— Представьте себе микроскопические полости, которые нужно закупорить, — продолжал Ласей. — Благодаря этому веществу нейронные рецепторы были бы перекрыты и жестокость субъекта была бы обуздана, поскольку никогда не смогла бы превысить определенный порог.

— А что собой представляют подменяющие вещества?

— Химические молекулы, произведенные крупными лабораториями.

— Они сотрудничали с вами?

— Разумеется. Что срабатывает с отъявленными преступниками, может оказаться полезным — в меньшей дозировке — для пациентов с агрессивным поведением или испытывающих трудности с подавлением своих порывов. Лаборатории поставляли нам аналоги, а мы составляли протоколы, позволяющие регулировать их дозы, что является наиболее важным.

Все это звучало до странности актуально. Сегодня, когда человеческая психика управляется, лечится и стимулируется кучей таблеток и специалистов, легко представить себе, что и правосудие нацелилось на свой кусок пирога — общество без убийц, по крайней мере без рецидивистов, — а лаборатории на манну небесную: от спорадического лечения «серьезных невротиков» до общего подчинения народа в интересах диктатуры. Прощай, химическая война, добро пожаловать, молекулярное угнетение.

— Так эта вакцина существует или нет?

— Существует: мы ее разработали. Усено с момента создания клиники в Шату работал в непосредственном контакте с лабораториями, а я тестировал аналоги на своих пациентах… на добровольцах.

Лужа с утками. Институт Шарко и впрямь оказался центром темных экспериментов, а так называемые добровольцы не больше рвались посетить ту часть кампуса, чем солдаты в Первую мировую — штурмовать вражеские траншеи.

— Тесты были болезненными?

— Проблема этого типа лечения заключается в том, что сначала нужно ввести довольно большое количество вещества, чтобы насытить соответствующие нейроны. А это означает, на первом этапе, усиление жестокости у субъекта, прежде чем все по-настоящему успокоится.

Перед мысленным взглядом Эрвана возникла ужасающая картина: буйные жестокие безумцы, которых делали еще более жестокими — болезнь усиливали, чтобы тем легче потом заглушить ее. Смирительные рубашки, изоляторы, успокоительные: все меры подавления и сдерживания наверняка использовались до предела в подземелье «фабрики монстров», которая никогда еще так точно не соответствовала этому названию.

— Назовите точные даты.

— Работа вышла на финишную прямую в 2000-х годах. Значимые результаты показывали, что мы на верном пути. К несчастью, Усено вышел из доверия.

— То есть?

— У него переменилось настроение. Развод угнетал его, можно сказать, стал навязчивой идеей. Он думал только о детях, о своей клинике и о способах сделать ее максимально доходной. Внезапно наши фундаментальные исследования утратили в его глазах всякий интерес. А тут еще вмешалась судьба: он вместе с детьми разбился в аварии.

— И вы продолжили в одиночку?

Ласей глубоко вдохнул влажный воздух, потом распахнул руки, обнимая море. Смешной жест, но у Эрвана не было желания смеяться. Этот напыщенный клоун нес ответственность за убийства, которые все множились и множились начиная с сентября.

— У меня не было выбора. Наши исследования могли изменить лицо мира!

— Вы хоть отдаете себе отчет, сколько крови у вас на руках?

Психиатр скорчил скептическую гримасу:

— Такова история научного прогресса.

— Ближе к делу, мать вашу! — нетерпеливо рявкнул Эрван.

— Госслужбы от меня отвернулись: они доверяли в основном Усено.

Он произнес последние слова с отвращением, как если бы кислая отрыжка подступила ему к горлу. Эрван был скорее удивлен: история с «Фармаконом» слово в слово совпадала с тем, что рассказал ему Виар. В кои-то веки двурушник с рынка Алигр сыграл в открытую. Без сомнения, он был убежден в собственной безнаказанности, как и сам психиатр.

— У меня были аналоги. У меня были протоколы. Но мне не хватало средств, и я предвидел момент, когда все пойдет прахом просто из-за нехватки денег…

— Вы могли бы финансировать свои эксперименты из фондов спецбольницы…

— Невозможно. Нас одолели проверки, а министерство без конца урезает бюджет.

Эрван внезапно понял, что именно произошло:

— Как раз тогда обожатели Человека-гвоздя позвонили вам в дверь.

— Точно. Это случилось в 2009-м. Лартиг и его сподвижники предложили мне целое состояние за костную ткань Тьерри Фарабо. Очень неожиданно. Я сразу же согласился.

— Сколько они вам дали?

Психиатр ответил не сразу. Он, манипулировавший с самой опасной материей — человеческим мозгом — он, чьи действия привели к дюжине смертей, вдруг подавился нелепой стыдливостью, когда речь зашла о деньгах.

— Сколько, Ласей?

— Пять миллионов евро.

— И без всяких налогов.

— Я бы вас попросил… Все, что я сделал, — это ради…

— Ради науки, ясное дело. Что произошло потом?

— Я смог продолжить работу по протоколу. Мне понадобилось два года, чтобы уточнить дозировку, технику введения, анализ побочных эффектов, но в прошлом году «Фармакон» был готов.

И снова Эрван уловил скрытую логику событий:

— И тогда вы выбрали того, благодаря кому заполучили деньги: самого Фарабо.

— Это, безусловно, худшая идея, когда-либо приходившая мне в голову.

126

Дождь прекратился. Теперь они оказались в бухте, где песок был усеян разбитыми ракушками и мокрыми отбросами: обрывками сетей, кусками полистирола, осколками стекла… Морская помойка.

Но никакой мусор не мог испортить красоту окружающего: заводь, которую обступили скалы, круглая, как пузырек, отливала розовым и сиреневым, а на заднем плане сосны и папоротники зеленели густым насыщенным цветом.

— Мне нужен был химически чистый убийца, — снова заговорил Ласей, повысив голос, чтобы перекрыть шум совсем близкого моря, — без всякой побудительной причины, кроме жажды крови.

— У Фарабо совсем иной профиль.

— Вовсе нет. Его жестокость вытекала из страха и верований. Он не испытывал никакого удовольствия ни от убийств, ни от измывательств.

— Тогда почему же вы его выбрали?

— Потому что он был у меня под рукой и я его официально похоронил в 2009-м. И вместе с тем он оставался убийцей первой категории, если можно так выразиться. Его агрессивные импульсы были нетронутыми. Его жестокость не имела никаких ограничений. Ни морали, ни жалости. Воздействие «Фармакона» на такого индивидуума явилось бы решающим тестом.

Ничего удивительного: кто способен на большее, тот и меньшее потянет.

— Небольшое уточнение: кто подписал разрешение в 2009-м на кремацию Фарабо?

— Старый местный врач. Он едва глянул на тело. Привык к мертвецам в Шарко.

— Но кого же поджарили в крематории Верна?

— Никого. Плаг сам закрыл гроб. Купюру распорядителям, и — вперед, в огонь.

— Где вы прятали Фарабо?

— В одном институте в Валлони, который я хорошо знал. Я оплачивал его содержание: никаких проблем. Когда «Фармакон» был готов, в феврале 2012-го, я вернул его обратно. Поместил в изолятор и обновил персонал в том крыле больницы. К нему имел доступ только один человек.

— Плаг.

— Именно. Весной я начал лечение. Фарабо реагировал в общем положительно. Проблема заключалась в побочных эффектах. Хотя в данном случае я вынужден говорить скорее о первичных эффектах. Его агрессивность стала… неуправляемой.

— Вы сделали его еще более безумным.

На лице Ласея появилось выражение глубокого огорчения — то самое, которое он наверняка отрабатывал перед зеркалом на случай, если нужно объявить семье о кончине пациента или распорядителям фондов об отсутствии результатов исследований. Позади снова сгущались тучи. Небо напоминало гигантский пейзаж из серых перевернутых гор, указывающих вершинами на наклонную и черную линию моря.

— Сколько времени длилась эта… преамбула?

— Не знаю.

— То есть как это?

— Фарабо сбежал до завершения лечения.

Теперь все стало кристально ясно: этот мудак химически перевозбудил зверя и позволил ему сбежать с пеной на губах. Как говорил Морван, «никто не гарантирован от худшего».

— Фарабо стал спокойнее. Его приступы ярости случались все реже. Я ошибочно решил, что мы вступили во вторую фазу — усмирения. Короче, в сентябре ему удалось улизнуть и украсть институтский «зодиак».

Еще одна ошибка. Они ни разу не проверили, имеются ли у Шарко какие-либо плавсредства, хотя по расположению у заведения был выход к морю.

— Черт побери, почему вы мне ничего не сказали?

— Я… я боялся, что меня арестуют. И к тому же я хотел продолжить свои исследования.

Страх виновного и безумие ученого безнадежно спутались в этом больном мозгу. Уголовные статьи 122-1 и 122-2 со всеми своими параграфами в полной мере воздадут должное этому пожарному-пироману. И несмотря на всю лежащую на нем ответственность, он без сомнения будет признан… не подлежащим ответственности.

— Фарабо двинулся в направлении Кэрверека, — продолжил врачеватель. — Он причалил в окрестностях ланд и наткнулся на Виссу Савири. И Фарабо превратил первого встреченного им человека в нконди.

Круг замкнулся: все возвращалось к первому убийству. К истерзанному телу бедного курсанта, положившему начало темной веренице.

— Ничего не сходится. Где он взял гвозди, зеркала? Как он смог извлечь органы?

— Вы не поняли: нганга вернулся. Аналоги не только усилили его склонность к жестокости, они еще и возбудили его мозг. Человек-гвоздь испытывал прежние страхи и прибегал к прежним радикальным методам самозащиты. Он украл все, что ему было нужно для манипуляций: инструменты, острые предметы, железяки.

Эрван вспомнил об «обряде посвящения», о пилотах-новичках — их называли Крысами, — брошенных в ландах, о Лисах, которые преследовали их с мощными фонарями. Как Фарабо смог остаться незамеченным? Где именно он совершил свое преступление?

Ласей догадался, о чем он думает:

— Мне кажется, он затаился в заброшенном крейсере, который лежит на берегу…

— «Нарвал»?

— Я не знаю его названия.

— Допустим, что ему попался Висса и он сумел заманить парня на эту развалину или же застал его уже там. Зачем же потом идти на риск и перевозить тело на остров Сирлинг, если сам он был в бегах?

— Это не он перевез, а мы с Плагом. Когда мы заметили исчезновение Фарабо, то отправились на поиски. А нашли только труп, и я сразу же решил его спрятать. Я надеялся, что его обнаружат как можно позже. А тем временем рассчитывал отловить Фарабо.

— Что произошло потом?

— Мы искали его по всему району. И в конце концов вынуждены были бросить это дело. Я надеялся, что он вернется сам.

— Почему?

— Из-за нейромедиаторов. Я не знал, какие именно последствия может вызвать внезапное прерывание курса, но у Фарабо должна была начаться ломка.

Погода окончательно шла ко дну, как тяжелая разваливающаяся посудина. Море перекатывало свои обиды. Массы темной воды взрывались о прибрежные скалы и в бьющейся пене опадали на каменные зубья.

— Жандармы пришли с вопросом, не пропадал ли кто-нибудь из наших пациентов. Я ответил отрицательно и больше не видел людей в форме. Не забудьте, что Фарабо был мертв с 2009 года. Только после вашего следующего визита и расспросов о прошлом я запаниковал…

— Как Фарабо умудрился снова исчезнуть со всех радаров?

— Благодаря Изабель Барер-Усено. Ему бы никогда не удалось организовать побег без сообщницы извне. Я не знаю подробностей, но она наверняка где-то его подобрала. А может, она даже участвовала в преступлении: она была совершенно…

Кац — Барер готовила почву, подобрав Фарабо в ландах, организовав убийства Анн Симони, Людовика Перно, предприняв попытку убить Гаэль, — та сумела ускользнуть, но появились новые жертвы… Механизм сценария опять заело: почему Фарабо остановился на накатанной дороге? После нападения в больнице Сент-Анн убийства прекратились. Это затишье подтверждало виновность Крипо.

Эрван задал конкретные вопросы, исходя из этих обстоятельств.

— Ответ простой: потому что как раз в тот момент Фарабо начал снова принимать препарат. Нейронные рецепторы наконец-то заблокировались. Его агрессивность вошла в управляемые рамки.

— Как он смог раздобыть медикаменты?

— В конце сентября Изабель Барер пришла ко мне. Фарабо вышел из-под контроля. Для меня это был двойной удар. Я был потрясен тем, что она влезла в эту историю. Кстати, личность, что ко мне пришла, была совсем не той, кого я знал, а мужчиной. Изабель прекрасно поняла суть происшедшего: мои эксперименты, «Фармакон», побочные эффекты. Ей нужны были успокоительные и аналоги для лечения.

— Вы не захотели увидеться с Фарабо?

— Изабель и слышать не желала об этом.

— И вы дали ей препараты?

— Выбора не было. Следовало обуздать Фарабо, а она грозилась все выложить копам и прессе. Она исчезла вместе с нужной дозой, и больше я ее не видел.

Они добрались наконец до сосняка. Зеленые иголки, серые стволы, красный песок: все казалось абсурдным и непонятным, как бывает, если подойти слишком близко к картине.

— Когда Одри застала Фарабо в том доме в Лувсьене, он был не слишком спокоен. Ваши пилюли так ни на кого и не подействовали.

У Ласея вырвался безнадежный жест.

— К тому моменту Изабель была уже два дня как мертва. Фарабо не знал точно ни что именно принимать, ни в каком порядке. Без меня и Изабель он не мог продолжать курс.

Допустим. Сменим направление.

— В последние недели Изабель Барер-Усено под видом Эрика Каца снова завязала отношения с моей сестрой Гаэль. Это чтобы заманить ее в ловушку?

— Возможно. Фарабо не завершил свою месть, он наверняка потребовал новую жертву.

Эрван представил Изабель в роли верного последователя, готового на все, чтобы удовлетворить своего учителя и преподнести ему жертву на блюдечке.

— По-вашему, где он сейчас?

— Представления не имею.

— Если он вернется в отчий дом…

— Не беспокойтесь, я вас предупрежу. Я сделаю все, чтобы остановить бойню. Я устал до изнеможения от этих смертей, жестокости, безудержного бегства от одной опасности к другой… И готов нести ответственность, как вы говорите. Если вы мне не доверяете, можете расставить людей вокруг больницы.

— Это уже сделано. — Еще одна деталь не вписывалась. — Кстати, я несколько раз сталкивался с Фарабо в последние недели: для своего возраста он в невероятной физической форме. Это скорее можно ожидать от бывшего атлета, чем от обитателя психушки, оглушенного лекарствами.

— Еще один эффект препарата. По крайней мере, в первой фазе. Повторяю, нейронные рецепторы загружены по максимуму. Фарабо работает на сверхоборотах, если можно так выразиться.

— А вы сами его не боитесь?

— Нет. Он обязан мне всем. Никогда он не поднимет на меня руку.

Доктор Франкенштейн наверняка думал так же, пока сотворенный им монстр не убил его невесту. Но эту черту Эрван подметил еще во время их первого столкновения по поводу Плага: красавчик-профессор обладал недюжинной физической смелостью. Возможно, он боялся тюрьмы или провала, но не схватки с напичканным таблетками безумцем.

— Вы меня арестуете? — спросил тот, как если бы следил за ходом мыслей майора.

— Не сейчас: вы еще можете оказаться полезным. Но я про вас не забуду, когда будем подводить черту. Несмотря на все ваши связи, вам каюк. Советую даже предупредить их: я доберусь и до них тоже.

— Понимаю.

— Вы ничего не понимаете уже довольно давно. И закончите вы вместе с вашими пациентами, за решеткой.

— Вы просто сами не осознаете, ради каких целей…

Психиатр не закончил фразы: Эрван ухватил его за отвороты пальто и припечатал к стволу сосны.

— Заткнитесь, пока я действительно не вышел из себя! — неожиданно заорал он. — Единственное, что и впрямь удивительно в этой истории, — это почему я не разбил вам череп, прямо здесь и сейчас, как крабий панцирь на камне.

Психиатру достало сил улыбнуться.

— Вы этого не сделаете, — выдавил он. — В этом вся разница между таким человеком, как вы, и Фарабо. Самоконтроль, который я пытаюсь создать путем…

Эрван с отвращением выпустил его и отошел на несколько шагов, чтобы больше не слышать.

— В моменты прояснения, — не сдавался Ласей, — Фарабо часто говорил о вашем отце. По его словам, из него получился бы исключительный нганга.

Эрван замер: под дождем и кронами сосен он не ожидал такого удара ниже пояса.

— Он рассказывал мне о Лучезарном Городе, — продолжил психиатр, — и об апрельской ночи, когда Грегуар Морван присоединился к нему в сопредельном мире. Он что-то говорил о молодой женщине и о свастике, которую ваш отец вырезал на…

— Закройте вашу паршивую пасть!

Он занес кулак, остановившись в момент, когда в небе раздался удар грома, раскативший эхо на всю округу.

— Будь я вами, — невозмутимо заключил Ласей, — я бы не слишком беспокоился о Фарабо.

— Почему?

— Вам кажется, что вы его ищете, но это он идет по вашему следу. И нападет через несколько часов.

127

Проехав Пемполь и свернув в направлении мыса Аркуэст, Эрван мчался на полной скорости по береговой линии, спрашивая себя, куда подевалось море. На Лазурном Берегу невозможно не заметить близость Средиземного моря. А здесь невозможно разглядеть Ла-Манш, пока не упрешься в него носом. Зеленеющие поля, через которые он проезжал, могли находиться что в Лимузене, что в Эльзасе.

Он не хотел думать о расследовании — слишком много информации, слишком много безумия. На данный момент его занимало одно: он опаздывает на похороны. Уже два часа, а он даже не знает расписания катеров на Бреа.

Как и предполагалось, море объявилось всего в нескольких метрах от Аркуэста. Всего один поворот — и сразу по полной программе: слева аспидные волны, насколько хватает глаз, справа острая, как лезвие, гранитная скала. Небо затянуто, накрапывает дождь: все без перемен, мой капитан. Однако одна деталь выбивалась из привычного пейзажа: пристань, по трем сторонам которой разместились бар с табачной лавкой, гостиница и сувенирный киоск, была заполонена фургонами жандармерии и полицейскими машинами. Казалось, местные пинкертоны ждут катера или, скорее, врага общества номер один, который должен на этом катере прибыть.

Эрван оставил свою машину на верхней парковке и мелкими шажками спустился к песчаному берегу с сумкой на плече. Что еще стряслось? Откуда столько мундиров на горизонте? При более близком рассмотрении его удивление возросло: всей этой компанией руководил Паскаль Виар himself. Дальше и гадать было нечего: этот почетный караул здесь по его душу. Парижский префект решил, что погребение закончилось и Эрван вот-вот вернется на континент.

— Это ради меня ты здесь? — прокричал он Виару.

По его взгляду он понял, что предположение оказалось верным.

— Я боялся тебя пропустить, — ответил полицейский, скрывая удивление.

— Чего тебе здесь надо?

— Данной мне властью официально сообщаю тебе, что ты находишься под арестом с… — он бросил взгляд на часы, — четырнадцати часов сорока минут. Ты можешь предупредить кого-то одного из близких согласно статье 63-2. Ты также можешь связаться с адвокатом…

В своей стеганой китайской куртке, тибетской шапочке и холщовых штанах с боковыми карманами, Виар производил впечатление университетского профессора, о чем-то беседующего на ступеньках родного заведения. Эрван понимал, зачем тот нагнал столько народа: чтобы придать немного веса грандиозной сцене задержания.

— На каком основании?

— А вот тут, — протянул Виар, подходя ближе, — у меня просто залежи. С чего бы начать? Твой милый визит ко мне домой? Или в рабочий кабинет? Побои и раны, нанесенные офицеру полиции? Твой спецназовский бросок в прачечную «Доманж»? Незаконный допрос Патрика Бенабдаллы? После возвращения из Африки ты сложа руки не сидел, это уж точно.

Единственная хорошая новость: ни слова об утреннем посещении Жана-Луи Ласея.

— Все, что я сделал, — возразил Эрван самым серьезным тоном, — было сделано в рамках расследования убийства пятого члена моей группы и…

— Побереги слюну для допроса. А пока что отдай мне свой значок и пушку. И уж будь так любезен — не сопротивляйся и не разыгрывай тут героя, которому строят козни в его одиноком крестовом походе.

Эрван отстегнул кобуру от пояса, достал свою карточку и отдал все жандармам. Бесполезно ссылаться на территориальную юрисдикцию: Виар всегда обеспечивал себе прикрытие.

— И ты пустился в путь только ради меня?

— Морван в наручниках — ради такого стоит сделать крюк.

По его приказу двое копов в штатском подошли ближе. Вдали показался катер, сине-белый — в точности цветов квебекского флага.

— Погоди. А тебе не интересно, почему я здесь?

— Я и так знаю: ты только что похоронил своего старика.

— Нет, я как раз туда и направляюсь. Погребение в четыре.

Виар нахмурился. Рокот парома заполнил все небо.

— Разве оно уже не состоялось? — спросил он, доставая из кармана мобильник и глянув на экран. — Гроб доставили на остров три часа назад.

— Ты неплохо осведомлен, — улыбнулся Эрван, — но я сначала должен был заехать к нотариусу. Меня ждут на церемонии.

Виар приложил руку к сердцу и поклонился:

— Приношу свои нижайшие. Мы будем тебя сопровождать.

— Ты — та последняя морда, которую Старик хотел бы видеть на своих похоронах.

Полицейский достал электронную сигарету и принялся попыхивать.

— Мне бы тоже не понравилось, если бы Морван пришел пописать на мою могилу.

— Вот что я тебе предлагаю: ты позволяешь мне отплыть на остров, я хороню отца и проведу ночь у него в доме. Потом с первым катером утром прибуду на пост.

— А звездочка с неба тоже в меню?

— Я серьезно. Оказавшись там, как, по-твоему, я смогу смыться?

— А лодки?

— Сегодня ночью низкий отлив. Это последний паром, до завтрашнего утра больше ничего не будет. На острове я пленник.

На самом деле Эрван представления не имел о времени приливов, и, кстати, Бреа никогда не оказывался полностью отрезанным от Большой земли. Но довод, похоже, попал в точку.

— Ладно, — выплюнул Виар вместе с клубом пара из электронной сигареты. — Оставим тебя в покое до завтрашнего утра. Мое слово.

Катер причаливал.

Неожиданно дружеским жестом Эрван взял своего врага за плечо и прошептал на ухо:

— Твое слово? Как можно доверять мужику, от которого валит пар?

128

Бреа всегда вгонял его в тоску: он там задыхался. Островитяне, несмотря на их вполне спокойный вид, казались ему стадом, сбившимся на этом кусочке земли, словно жертвы кораблекрушения, ожидающие помощи. На сегодня единственным утешением служило то, что в середине ноября остров будет безлюден.

Когда он уже был на борту, зазвонил мобильник: Гаэль. Пятый ее звонок после полудня. Ему казалось, что вибрации становились все нервознее и агрессивнее, передавая ярость сестрицы. Он не стал отвечать, но послал СМС: «Я на пароме».

Катеру потребуется не больше четверти часа, чтобы пересечь фарватер Ферла. Он успеет на церемонию. Лоик достаточно взрослый, чтобы разобраться со священником и могильщиками.

Будь что будет, но все пройдет так, как того желал Старик. Жаль, что сегодня не воскресенье…

Дождь усилился, но Эрван предпочел уйти с крытой палубы и устроиться на носу. Облокотившись о леер, Эрван выкинул из головы воспоминания о Виаре с его мордой, похожей на плохо подтертую задницу. Об этой проблеме он подумает завтра, когда Падре будет похоронен.

И все же он проверил свои мейлы и СМС. Никакой весточки от Сандоваля, значит Фарабо все еще в бегах. Он подумал о предсказании Ласея: «Это он идет по вашему следу». Твои бы слова да черту в уши… Если убийца объявится, он прикончит его без суда и следствия. Если же этого отморозка арестуют где-нибудь еще, Эрван отправится туда, чтобы убрать его, — и какую бы версию происшедшего он ни предложил, никто не станет преследовать его в уголовном порядке. Бешеных собак усыпляют.

Он поднял голову и подставил лицо дождю. Ни одного пассажира на борту. Тяжелый паром возвращал вас к основе основ: воздуху, морю, железу. Капли бились о крышу позади него. Волны под ногами трещали, словно он плыл на ледоколе. Металлический крашеный леер давал ему ощущение холода и жесткости, в полном согласии с насыщенным водяной пылью ветром.

Подумать только: Морван когда-то пощадил Фарабо… Эрван не проявит такой снисходительности. Возможно, Фарабо и был жертвой экспериментов Ласея, но с ним следовало покончить. В память об Одри Венявски, Жаке Сержанте, Виссе Савири, Анн Симони и других…

А потом он займется Ласеем. По его поводу еще оставались сомнения. Отдать профессора в руки правосудия, несмотря на заградительный огонь, который противопоставит ему Виар со товарищи. Или же просто выпустить ему три пули в брюхо на фоне розового гранита. А еще можно… Эрван остановился в своих раздумьях. По сути, после похорон отца все, что ему останется, — это вернуться на континент, протянуть руки, чтобы на них надели наручники, и выслушать список выдвинутых против него обвинений, который все рос и рос.

Опять мобильник. Больница «Жорж-Помпиду». Он вернулся под палубный навес и снял трубку. Врач, которого они видели накануне.

— Что там? — грубо спросил Эрван.

— Ничего хорошего сказать не могу. Мы провели еще ряд обследований сегодня утром и сделали электроэнцефалограмму. Кривая активности практически прямая…

Невозможно сказать, что он чувствовал. И к кому именно. К женщине, которая его вырастила? К убийце Кати Фонтана? К искупительной жертве Морвана?

— Помимо прочего, — продолжил медик, — такая линия свидетельствует о резком упадке… В общем, эти признаки указывают на худшее: необратимую кому.

— Сколько еще осталось?

— Что вы хотите сказать?

Дождь, несомый ветром, добрался до него и в убежище: Эрван чувствовал его острые уколы на затылке. За серой занавесью приближался Бреа.

— Сколько времени она еще продержится в таком состоянии?

— Невозможно сказать. — Врач перешел на ободряющий тон: — Но не надо терять надежду. Пробуждение всегда возможно.

— В таком случае каково будет ее состояние?

Медик заколебался, но Эрван чувствовал, что он не боится сказать правду. Когда весь день борешься со смертью, перестаешь опасаться живых.

— Возникла бы проблема неврологических осложнений. И серьезный риск общей церебральной дисфункции…

Эрван не очень представлял, как он будет ухаживать за Мэгги, низведенной до состояния овоща, — и еще меньше Гаэль или Лоика в той же роли.

— Но по вашему мнению, — продолжил он, словно желая изгнать эту картину, — наиболее вероятное развитие событий — неизбежная смерть мозга?

— Да.

— В таком случае у нас будет право ее отключить?

Эрван задал вопрос для проформы: он много раз вел расследования, связанные с эвтаназией. И знал, что в данном конкретном случае закон дает зеленый свет.

— Такая возможность будет рассматриваться, да.

Эрван быстро закруглился — они собирались причаливать, — объяснив, что он на похоронах отца в Бретани и вернется завтра. До тех пор он заставил врача пообещать, что тот позвонит в случае каких-либо перемен. Затверженные пустые формулировки, слова не менее механические, чем машины, удерживающие Мэгги на поверхности земли.

Он повесил трубку и снова вышел на нос парома. Порт-Кло, главный эллин Бреа, был уже всего в нескольких сотнях метров. За ливнем угадывались кипение сосновых веток, первые серые крыши, маленький отель «Бельвю» с его витражом и двумя синими звездами. У Эрвана разом сменилось настроение: он испытал прилив нежности к этому пейзажу, на фоне которого он сам старел. В конечном счете Бреа не был кошмаром, как ему нравилось себе представлять. Он всякий раз приезжал сюда в черном настроении, а уезжал в сером — свое благотворное влияние остров оказывал.

В этот момент он узнал силуэт Гаэль на пирсе. Еще более худая и хрупкая, чем обычно. Несмотря на дождь и ноздреватое небо, казалось, что ее сжигает яростное солнце. Солнце, которое гипнотизировало героя «Песен Мальдорора»[131], когда он вскрывал животы своим жертвам, или то, которое ослепляло Мерсо в «Постороннем»[132], когда он нажимал на спусковой крючок. Огромное белое солнце смерти. Она познала этот огонь, когда прикончила Мумбанзу и его людей. Теперь он сжигал ее изнутри.

Видение исчезло, и теперь Эрван различал ее улыбку. С удивлением понял, что она на него не злится. Под ее ногами свернувшейся кровью лежали красные береговые скалы, а фигурка парила с грацией статуи мадонны — как если бы она была святой покровительницей острова.

Он уже приготовился, как обычно, ответить какой-нибудь грубостью, чтобы защититься от возможных упреков, но вдруг оказался безоружным — он просто сжал в объятиях свою младшую сестренку, и вместе они направились к церкви.

129

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них».

Лоик не знал, из какого Евангелия взяты эти слова, но они могли бы принадлежать буддийской сутре. То же восхваление простоты, то же отстранение от внешнего. По мрачной иронии священник был чернокожим. Лоик рассказал ему вкратце о судьбе Морвана, но запретил упоминать его конголезское прошлое. Поэтому священнослужитель придерживался иносказаний и общих мест, цитируя апостольские писания.

Теперь он объяснял, что жесткость Грегуара, его вера в моральные ценности «облекла» его пышнее, чем любая погоня за богатством и властью. Со смеху сдохнуть — а служитель даже не догадывался, до какой степени. И однако, благодаря какому-то высшему выверту он говорил правду: Морван, погибший, когда в очередной раз пытался превратить грязь в золото, прожил свою жизнь в чистоте, «которая ни трудится, ни прядет», — во имя любви к своим детям.

Лоик пребывал в странном блаженном состоянии. Кладбище Бреа было расположено недалеко от церкви Нотр-Дам и обнесено невысокой стеной, за которой открывалась бухта с тяжелой серой водой, похожей на озерную. Дождь дал им передышку, но ветер взял свое.

Из трех детей Морвана только он был бретонцем в душе. Он завоевал эту принадлежность благодаря регатам, заплывам в море, пьянству в барах. Хлопанье парусов перед глазами, разъедающий вкус соли на губах — это было его, лучшее, что случилось с ним в жизни. И сейчас еще, когда он видел на склоне дня, как возвращаются семьи с долгой прогулки на лодке или после пикника на просторе, он улавливал на лицах тот особый отсвет, который придает море человеческим существам.

Ему тоже были знакомы эти чувственные, томные возвращения, эти розово-серебряные сумерки. Другое дело, что к финальному моменту он уже здорово набирался и не знал, чему обязан подобными ощущениями. Он восторгался окружающим, разглядывая его сквозь дно бутылки. Тогда он думал, что устремляется к жизни, но на самом деле уже стоял на рейде.

Мрачный скрежет вырвал его из мечтательной задумчивости: начали опускать гроб. Он приблизился. Лакированная крышка погружалась в тень: до Лоика все еще не доходило. Он подготовил и обсудил каждую деталь похорон, но, как ни парадоксально, это позволило ему отстраниться от главного. Не считая бесценной помощи со стороны семейства: мать в коме, братец устраивает налеты в стиле коммандос…

На данный момент этот деревянный ящик был всего лишь синонимом организационных проблем. Даже сегодня пришлось разыскивать добровольцев, чтобы дотащить его до кладбища, — Маэ, старого островитянина с северной оконечности, который присматривал за их домом, еще нескольких деревенских простофиль. Они так и несли его на плечах по узеньким улочкам поселка — и, конечно же, под дождем. Вот уж действительно собачья смерть.

— Хотите сказать несколько слов?

Священник обратился к Эрвану — Лоик и Гаэль предупредили, что говорить ничего не будут. Старший отрицательно покачал головой с недовольным выражением лица. Все отошли от могилы без малейшего прощального жеста. По замыслу Лоика каждый должен был бросить на гроб цветок агапандуса — он раздобыл их в питомнике, — но Эрван воспротивился: «Только давай без патетики». Последовала очередная перепалка. Как всегда, младший сдался. Впрочем, хотел бы Морван цветов на своем гробе? Точно нет.

Появились рабочие. Могилу закопали. О чем думали остальные? Наверняка они пребывали, как и он сам, в потустороннем состоянии, ощущая лишь рабочий минимум чувств: ветер, тоску, пустоту. Большие волны нахлынут позже. Или нет.

Лоик смотрел главным образом на сестру. Сегодня она утратила свое сияние. У нее была серая кожа, наводящая на мысли об унынии грязных простынь, а ее глаза, всегда светлые, словно изо льда, потемнели. Особенно зрачки, обычно сверкающие, как бриллианты, теперь расплылись. Не слезы, нет, только текучее смирение. Но изящество черт сохранилось: линии тем более пронзительные на исхудавшем лице. Невозможно догадаться, что она думает или чувствует, да он и не рискнул бы. Волчий капкан под снегом.

С Эрваном все было намного проще. Он не носил мундира, но по духу вполне ему соответствовал. Черное пальто, похоронный галстук. В таком наряде он появлялся на месте преступления. Сам он по натуре не был военной косточкой, но когда обстоятельства выталкивали его за рамки собственной компетенции — например, когда нужно было выразить свои чувства, — он забирался в свои доспехи и сидел в них не высовываясь. И его поведение, и выражение лица были бы вполне уместны на любой официальной церемонии. Некий памятник умершим, стандартный и безличный. Однако на ум Лоику пришла и другая картина: выпрямившись под дождем, брат походил на громоотвод, поглощающий расколы клана и отправляющий их под землю.

— Идем?

Лоик встряхнулся: Гаэль стояла рядом, шапочка и накинутый поверх капюшон образовали двойную диадему на ее лбу. Он огляделся вокруг: рабочие ушли, стела была установлена, на кладбище, кроме них, ни души. Им все же удалось совершить невероятное: на похоронах знаменитого Грегуара Морвана не было никого, кроме трех ходячих членов клана. «А не пошли б они все куда подальше!» — сказал бы Старик.

Им следовало высечь эту эпитафию на его могиле.

130

Два брата и сестра, на велосипедах пересекающие архипелаг Бреа, — на это стоило посмотреть. Они проехали через поселок до самого моста Ар-Пра, чтобы перебраться на Северный остров[133], потом покатили вдоль Канатной бухты до маяка на островке Розедо на западе. Они работали педалями, не говоря ни слова, пока скрип их колес пилил надвигающуюся ночь. Вдали было слышно, как прибой срывает на скалах свое плохое настроение.

После Южного острова с его средиземноморской растительностью и теснящимися домиками они снова оказались в нетронутых ландах, среди стоящих навытяжку гранитных монолитов и светящихся равнин с лохматыми папоротниками. Это была та часть, которую Гаэль любила больше всего, дикая и пустынная, где простор выплескивает едкие ветры и такие холода, что зубы сводит.

Прогулка — три километра, из которых бóльшая часть по берегу, — их согрела. Когда они добрались до родительского дома, старый Маэ, бретонец настолько типичный, что казался экспонатом этнографического музея, встретил их с удрученным видом. Даже он, извечный сторож дома, не решился остаться на кладбище.

Он разжег им огонь, что придавало сельский вид интерьеру, который вовсе таким не был. Грегуар ненавидел деревню и оборудовал свое жилище, как парижский лофт, с американской кухней и электробытовыми приборами по последнему слову техники. Все они были ему благодарны за подобную инициативу: никакого запаха плесени, ни селитры по углам, никаких ледяных сквозняков или влажных простынь. Технические требования горожанина соблюдались со всей строгостью: чтоб было тепло и сухо.

Но что касалось дизайна, тут Морван поддался соблазну пойти по простому пути бретонского колорита: крашеные деревянные перегородки, старинные картинки и старинные же фотографии острова на стенах, куча безделушек, напоминающих о морском просторе и корсарах. Гаэль больше не обращала на них никакого внимания — эта наивная галерея убаюкивала ее детство. То, что за ней скрывалось, было скорее трогательным: неизменное стремление отца заставить всех поверить в их древний род мореплавателей — как по-своему трогателен выглядел и сам Морван, когда, стоя у штурвала своего катера «Boston Whaler», напускал на себя вид морского волка.

После обжигающего душа она устроилась в кресле в гостиной лицом к поленьям, потрескивающим, как кости, в камине. Задумка была посидеть в покое, но братья снова затеяли перебранку на кухне. Темой на этот раз была продажа дома. Эрван, готовый сорваться на явные грубости, утверждал, что нужно как можно быстрее избавиться от этого «дерьма с синими ставнями», а Лоик объяснял, что Миле и Лоренцо нравится проводить здесь каникулы.

— Может, хочешь, чтоб они еще и бретонский выучили?

Гаэль встала и надела дождевик: ей надоело слушать, как эти два петуха хорохорятся, лишь бы не дать волю своему горю. Она ушла, даже не предупредив их, и окунулась в морскую ночь с запахами жавелевой воды.

Поднималась полная луна, и на фоне неба цвета индиго выступали резные очертания черных сосен. Если смотреть под этим углом, Бреа приобретал сходство с японским пейзажем. Она чувствовала, хотя и не видела, что сейчас отлив. От бухты позади дома уже исходили запахи йода и водорослей. Волны отступали, тихонько пересмеиваясь.

Гаэль прошла через сад, споткнувшись о драгу для ракушек и верши для крабов (Старик еще и баловался ловом), потом поднялась по склону и окинула взглядом большую бухту с влажным песком и россыпью луж, сверкающих под луной. Только дети любят отлив — лучший момент для пешей рыбной ловли. А вот ей он всегда был по сердцу: в пейзаже с выброшенными на берег ламинариями и разверстыми садками для мидий было нечто обнаженное, словно освежеванное, и это ей нравилось. Она обожала часы, когда море расшаркивалось и уходило, оставив за собой лишь испарения мокрого дерева, душок грустного секса…

Она присела на вершине откоса и свернула сигарету, что снова напомнило ей об Одри и ее ужасной смерти. В следующую секунду она увидела себя убивающей троих людоедов в номере швейцарской гостиницы. Все это казалось ей совершенно нереальным — и тщетным. Столько крови у края бездны, а что остается, кроме пустоты? И даже стремление увидеть, как арестуют или убьют Фарабо, не притягивало ее так, как обоих братьев.

Она выкурила сигарету и быстро заскучала. Она всегда разыгрывала из себя мизантропа, а то и социопатку, но стоило остаться одной, и ей становилось тоскливо — особенно на природе. Она снова поднялась, оглядела бухту — исключительно для чистоты стиля, — потом пошла вдоль сосен, склоняющихся под ветром. Самым странным была тишина: море удалялось, оставались только камни. Она бросила окурок и решила вернуться — ей было не только тоскливо, но и до чертиков страшно.

Когда она зашла в дом, братья накрывали на стол, пока Маэ суетился на кухне. Она проскользнула туда, чтобы глотнуть горячего чая — он всегда стоял наготове в термосе. Старый бретонец устроил в раковине настоящую бойню: ракушки, ножи, уже открытые створки были навалены кучей, а он колол панцири крабов.

— Если вам не хочется морепродуктов, — пояснил он сквозь брызги, летевшие во все стороны, — я прихватил немного кровяной колбасы.

Гаэль плюнула на чай и отправилась блевать в ванную на первом этаже, примыкающую к ее спальне. Прополоскала рот. Желчь еще жгла горло, а внутренности словно залили ацетоном, но она чувствовала себя легкой, опустошенной, безмятежной. Посмотрела на себя в зеркало: черты лица разгладились и будто расцвели. Анорексия только к этому и стремится: стать бесплотной, улететь с капелькой дождя, как крошечные феи из детских книжек.

* * *

Мрачный ужин. Оба братца дулись друг на друга, а ей не хотелось выступать в роли арбитра. Редкий обмен репликами сводился к обсуждению катеров: Маэ выступал за «Boston», поди знай почему, Лоик утверждал, что у того проблемы с механикой, что станет очевидно зимой, Эрван отделывался односложными междометиями, Гаэль ничего в этом не понимала.

Она думала, что сразу после ужина все отправятся спать, но, когда они вставали из-за стола, Эрван непререкаемым тоном приказал:

— Идем в гостиную, мне надо кое-что вам сказать.

Гаэль прикусила губу, Лоик заворчал. Ну конечно, Эрван заговорит о наследстве: наличные, спрятанные в Швейцарии, акции разных темных компаний, долевое участие в шахтах, пробитых в отвесных скалах, — самым крутым было выговорить названия районов, где они располагались, — и все это замешено на нелегальных махинациях. Не считая того, что Морван оставил столько же бабок, сколько врагов, — придется выдержать не одно сражение, чтобы заполучить его добро.

Хотя в одном они всегда сходились: в отказе и пальцем прикоснуться к этим залежам. Ни один из них не желал жить за счет зверя — зверя сдохшего и позорного. Но сегодня вечером Гаэль подрастеряла свою решимость. Она забралась в кресло, где сидела до ужина. Пока что все, на что она была способна, — это мурлыкать, глядя на огонь, и слушать.

Внезапно ее охватил новый страх: речь пойдет и о коме Мэгги. Отключать? Не отключать? Такая дилемма предполагала, что придется вывернуть все свое нутро наизнанку, а это было выше ее сил. На кладбище удалось избежать мелодрамы. Неужели вечером от нее никуда не деться?

Но Эрван, конечно же, приготовил им совсем иной десерт:

— Вы никогда не задавались вопросом, зачем я уехал в Африку.

Гаэль вдруг поняла, что погребение было лишь формальностью — настоящие потрясения ждут их сейчас. Стоя у камина, брат заговорил монотонным, почти отсутствующим голосом, не прекращая ворошить дрова в очаге, словно поддерживал огонь в великой топке истины.

На протяжении двух часов, в молчании, нарушаемом только каплями дождя и треском углей, он рассказывал безумную историю происхождения их отца. Они все давно уже подозревали, что Падре не был ни бретонцем, ни наследником династии шуанов, но никто не был готов ни к женщине, обритой во время Освобождения, ни к маленькому мальчику в заточении, ни к развратной матери с вырезанной на лбу свастикой, подвергающей грубому сексуальному насилию собственного сына, а потом умершей и гниющей радом со своим Kleiner Bastard.

Гаэль была оглушена, ее разрывало между отчаянием оттого, что она никогда не понимала отца — и даже не заподозрила правды, — и стыдом за то, что вечно плакалась, она, холеная папина дочка. И в то же время она злилась на Старика, так и не сказавшего ей ни слова, и на брата, который должен был выложить правду сразу после приезда, — по крайней мере, она похоронила бы отца, понимая, что к чему.

Лоик не реагировал. Ему не привыкать: во время семейных сборищ он держался до такой степени в стороне, что часто засыпал в своем углу. Однако в одном сегодня вечером Гаэль была уверена: он не спал. Она чувствовала его напряжение, как грозу, которая вот-вот шибанет молнией через всю комнату.

Эрван перешел ко второму действию. Лонтано, 1969 год. Если такое возможно, эта история была еще экстравагантнее предыдущей. Про Человека-гвоздя Гаэль знала. Про ужасы, которые он творил в шахтерском городе в Катанге, тоже. Правда была намного сложнее. Седьмая жертва, Кати Фонтана, любовница их отца, была убита не Человеком-гвоздем, а самим Морваном. Во всяком случае, он начал дело, которое потом закончила Мэгги и некий психиатр по имени де Пернек. В этот момент Гаэль хотела подняться, но Эрван, по-прежнему стоя, жестом велел ей не двигаться.

От чистого кошмара — они оказались в мире, где их мать истязала невинную медсестру, — он перешел к мелодраме. У Кати Фонтана был ребенок — о чем никто не знал. Ребенок был от Морвана. Этим ребенком был Эрван.

На этот раз Гаэль выскочила из кресла.

— Сиди!

— Нет! С меня хватит!

— Ты не хочешь знать продолжение?

— С продолжением мы все жили, кретин!

Она ушла к себе в комнату и бросилась на постель, не зажигая света. Не только будущего больше не было, но и прошлого не существовало. Все было фальшью, недомолвками, манипуляцией. Не случайно она была дочерью сексота. Всю жизнь их оболванивали, обрабатывали, отравляли.

Она уткнулась лицом в подушку, словно пытаясь задохнуться. Скорчившись под одеялом, она поняла, что сейчас разразится рыданиями, а значит, следующий этап — мертвый сон. Но нет: ни грана слез и ни тени усталости. В ней пульсировало страдание и чудовищная тошнота — так бывает, когда ложишься вдрызг пьяным и все вокруг начинает раскачиваться. Но шатался не пол, а сама жизнь. Все ее ориентиры, и без того хрупкие, опрокинулись. Брат не был в полной мере ее братом. Отец превратился в жертву. Ее мать — в убийцу…

Она изо всех сил зажмурилась, чтобы отогнать надвигающееся головокружение. В глубине души ей виделась лишь огромная бездна, сухая, как песок пустынь. Ни дна, ни воды. Только бесконечное иссушающее падение. С головой, замотанной в ткань, она завыла на разрыв голосовых связок.

Наказание было пожизненным, и срок ей никто не скостит.

131

Хлопок разбудил его, заставив подскочить.

На какое-то мгновение Эрван не мог понять ни где он, ни даже кто он. Потом все вернулось: похороны, дом в Бреа, откровения у огня. Но детали оставались размытыми, отрывочными, неупорядоченными.

Взгляд на часы — 6:40. Он заснул, как провалился, без снов и мыслей. А теперь холод добирался до него, и ветер тихо свистел по оконным рамам.

Новый хлопок.

Ставень на первом этаже. Он решил встать — скорее чтобы сделать себе кофе, чем чтобы прикрыть строптивую створку. В любом случае он больше не заснет. Сел на кровати и потер лицо. В ноздрях еще стоял запах огня, а горло горело оттого, что он слишком долго говорил. Прав ли он был, что все выложил остальным?

Он взял мобильник на прикроватном столике и переключил его в режим фонарика. Нашарил кроссовки и влез в них, не завязывая, зажав мобильник в зубах. В коридоре ощутил, какой покой разлит вокруг. Ни шквальных порывов, ни дождя, некое отсутствие, совершенно непохожее на Бретань, словно алые берега задремали, дав передышку человеческим существам.

Однако ставень все еще колотился. Необъяснимо вспыхнул страх, охватив мозг и завязав в узел внутренности. Он спустился по лестнице. В темноте деревянные стены, покрашенные свинцовыми белилами, проблескивали морскими картинками и призрачными фотографиями.

Снова шум. Сухой и короткий, как выстрел. В гостиной или в кухне? Нет, с той стороны все заперто. Он заметил слева приоткрытую входную дверь. И снова страх. Он сам запер ее, прежде чем уйти спать. Лоик? Он вспомнил о бессоннице брата и о его ломке.

Эрван вышел на порог: все нормально. Дал себе время полюбоваться пейзажем. Ночь была куда светлее, чем внутренность дома. Под луной, желтой, как разрезанный лимон, расстилались фосфоресцирующие ланды. Сумеречные часы навели порядок, разогнав дождь и тучи и явив небо густо-синего цвета, усыпанное миллионами звезд. Дальше, за скалами, которые в этом свете походили на белые мраморные глыбы, раскинулось гладкое блестящее море, словно покрытое трещинками до самого горизонта.

Эрван запер дверь, уже продрогнув, и вернулся на кухню. Он еще не успел зажечь свет, как хлопок раздался снова. Что за хрень? Он вернулся обратно и понял, что дверь в спальню сестры открыта. Предрассветная беглянка?

— Гаэль? — позвал он вполголоса.

Мобильник, переключенный в режим фонарика, был у него по-прежнему в руке, но светил в пол.

— Гаэль?

Зайдя в комнату, он заметил синий квадрат распахнутого окна. Медленно поднял фонарик: Гаэль в кровати не было. Машинально он повел лучом по матрасу, потом…

Рука окаменела. Сердце остановилось. Кровь застыла. Даже мозг отключился, отказываясь выдавить хоть одну мысль. Последняя, которая мелькнула, застопорила машину.

Гаэль была мертва.

Ему хватило одного взгляда на тело, лежащее у кровати. Двадцать лет он постоянно и близко сталкивался с трупами, так что ни малейших сомнений не оставалось. Он заставил себя направить луч на тело. Гаэль лежала наискосок к постели, повернув голову к двери ванной. Ее поза напоминала Одри в Лувсьене — открытые ладони, руки, раскинутые под прямым углом, — но судорога изогнула все тело, как смертельная молния.

Ее зарезали. Удар ножом в горло, один или несколько разрывов сонной артерии, и сердце выплеснуло всю жизнь его сестры на плитки пола. Лужа, в которой она плавала, напоминала траурный ореол, переливающийся, как тушь.

С некоторым запозданием Эрван понял, что кусает свободную руку, чтобы не закричать: он не хотел разбудить Лоика. Не сейчас. Не сразу. Посмотри еще.

Убийца сработал быстро, со сноровкой охотника. Обнажив живот, он уверенным движением сделал вертикальный разрез сантиметров в тридцать в центре брюшной полости и раздвинул края раны. Очевидно, он рылся в крови и внутренностях — зачем? Чтобы вложить туда что-то? Совершить чудовищное омовение? Изъять органы?

— Что здесь происходит?

Позади него стоял Лоик. Эрван резко опустил фонарик и шагнул к порогу:

— Не подходи!

Лоик оттолкнул брата. Лунного света хватало, чтобы различить тело, но он вырвал телефон из рук Эрвана и направил его на останки. Луч несколько секунд дрожал, потом исчез: Лоик упал на колени.

Сейчас. Эрван знал, что он должен делать, и именно в этот момент. Он был копом. Он был следователем. Подтянул рукав, чтобы не оставлять лишних отпечатков, потом поискал выключатель. Труп высветился в ярком свете. Лоик закричал, закрыв голову руками, чтобы не видеть этого.

Слова, которые убийца написал на белой стене кровью Гаэль.

ВСЕГО ДВОЕ

Алые буквы были адресованы им: братьям, прóклятым, тем, кто потерял всякий смысл жить дальше. Не считая мести.

«Вам кажется, что вы его ищете, но это он идет по вашему следу…» — сказал Ласей. Эрван недостаточно серьезно отнесся к этому предостережению. Он воспринимал Фарабо как загнанного зверя, которого уничтожат при первой возможности. В очередной раз он ошибся.

Загнанным зверем был он сам. Он и то, что оставалось от семьи.

* * *

Он вернулся к настоящему моменту, остальное сделал профессионализм. Буквы еще блестели на штукатурке, кровь на полу не засохла: тварь опережала их всего на несколько минут.

— У тебя пистолет при себе? — спросил он у Лоика, по-прежнему стоящего на коленях.

— Чт… что?

— Я спрашиваю, взял ли ты с собой тот девятимиллиметровый, который купил.

— Он у меня в спальне.

— Сходи за ним, я буду снаружи. Мы его достанем.

Когда Лоик присоединился к нему, он осматривал почву под окном спальни Гаэль (до этого он достал большой фонарь из кухонного шкафа). Ни единого чертова следа. Промерзшая земля была твердой, как лед.

— Послушай! — задыхаясь, сказал Лоик.

Эрван напряг слух и уловил словно припорошенный инеем гул мотора. Мерзавец уходил с острова на катере. Не обменявшись ни словом, братья кинулись в сторону маяка на Розедо. Они бежали несколько секунд и добрались до его юго-западного подножия.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как удаляется «зодиак», выписывая пенную дугу под усеянным звездами небом.

— Упустили… — прошептал Лоик.

Эрван подумал о катере «Boston Whaler» Грегуара, но кораблик стоял на якоре минутах в десяти ходьбы, то есть на расстоянии в вечность, особенно если убийца решит высадиться на континент в районе мыса Аркуэст.

С этой мыслью он поднял глаза и ничего не увидел: «зодиак» исчез под полной луной — значит он направился прямо на запад, а вовсе не к Южному острову.

— Вот говнюк… — пробормотал он. — Возвращается в колыбель, в Шарко.

Эта уверенность породила другую мысль. Он нащупал мобильник в кармане. Прежде чем окончательно сдаться, он хотел дать последний бой.

132

Семь утра: время завтрака рядового состава. Эрван набрал номер воздушно-морской школы в Кэрвереке, пресловутой К76. Коротко представился капралу, поднявшему трубку, и произнес магические слова: Бруно Горс.

Наконец подозвали лейтенанта «Стань лучшим или сдохни», третьекурсника, самого многообещающего курсанта своего выпуска.

— Это Эрван Морван.

Короткая пауза, потом длинный присвист — нечто среднее между восхищением и иронией.

— Ну ты даешь!

Невольно, несмотря на поглотившее его горе, Эрван улыбнулся: он узнал эту скотину, которая пыталась убить его ударами деревянных сабо в душевых Кэрверека. Военный до мозга костей, для которого жизнь имела цвет хаки, а смерть — триколора. Хирургическое оружие уничтожения, украшенное несколькими золотыми галунами на плечах — чтобы отсвечивать на солнце.

— Хочешь назначить матч-реванш?

— Я готов поднести тебе убийцу Виссы Савири на блюдечке.

— А мне до него что за дело?

— Он подтолкнул Ди Греко к самоубийству.

Новая пауза, и она затянулась. Эрвана одолело сомнение. Он глянул на экран: тот оставался на линии.

— Кто он? — спросил наконец военный.

— Слишком долго объяснять. Псих, у которого два десятка убитых в активе, из которых половина — начиная с сентября.

— Почему ты сам им не займешься?

— Меня подставило мое же начальство.

Горс расхохотался:

— Хочешь сказать, оно пытается засадить тебя любыми способами?

— Именно.

— И с чего я стану тебе помогать?

— С того, что дичь в нескольких километрах от твоей базы.

— Где именно?

— Сначала заскочи за мной. Мы у подножия маяка на Розедо, в Бреа.

— Кто это «мы»?

— Я и мой брат.

Новый смешок. Стой сейчас Горс перед ним, он бы, безусловно, ему врезал, но расстояние позволяло избежать худшего и — возможно — нащупать почву для взаимопонимания.

— Я вышел из возраста, когда подтирают задницы салагам.

Эрван прикусил губу, чтобы сдержать ругательство. В лунном свете пейзаж напоминал серебристый негатив. Земля отсвечивала, море трепетало. Ветер продувал тело насквозь. Весь его организм пронизывала едкая горечь.

— Горс, он только что убил мою сестру. В нашем семейном доме, на Бреа. И ускользнул от нас на «зодиаке». Думаю, он сейчас направляется в Локирек. Он попытается проникнуть в спецбольницу в Шарко.

— На фабрику монстров? — спросил лейтенант мрачным голосом.

— Оттуда он и пришел. Там он и был… создан.

К Горсу вернулся ясный и сухой голос — тот, каким проводят утреннюю перекличку у знамени:

— Язык не поворачивается сказать, что тебе везет, но нам сейчас выдали вертолет «Super Puma» для тренировочных маневров. С тебя причитается, козлина. А долг платежом красен.

133

Шум лопастей взвинчивал нервы. Кабина, голые перегородки, металлический пол, центральная скамья с пристяжными ремнями — все вместе скорее напоминало «сессну», где был убит отец, чем обитый кожей салон для VIP. Пространство могло вместить дюжину солдат, но их было всего восемь (считая двух пилотов на переднем сиденье), сидящих спиной к спине, в полной экипировке, готовых к бою.

Эрван представления не имел, как Горсу удалось поднять в воздух этот чудовищный аппарат — «AS332 Super Puma» — прямо под носом у вышестоящих офицеров, но он мог только благодарить бога за это. И за оперативность парней — между его звонком и появлением вертолета над его катером «Boston» не прошло и двадцати минут.

Если их подсчеты верны, еще оставался шанс перехватить Фарабо или в море, или на земле до того, как он вернется в спецбольницу.

Лоик не знал точно ни модели «зодиака», ни мощности его мотора, но беглецу предстояло пройти около пятидесяти километров, что должно занять у него минимум час. Значит, у них оставалось меньше тридцати минут, чтобы засечь его и уничтожить, — относительно конечной цели миссии все были единодушны. И речи не было о том, чтобы задержать Фарабо и позволить ему спокойно окончить свои дни в каком-нибудь институте, с теплыми бульончиками и программами по телевизору.

Горс, который рассматривал береговую линию, отложил бинокль и подсел к Эрвану. Отогнул край шлема с передатчиком и прокричал:

— Парни там, в кабине, лучшие в своем выпуске! А на земле они лучшие бойцы, на кого я могу положиться. Они себе руку за меня дадут отрезать.

— Это входит в программу, верно?

Провокационное замечание — намек на обряд «беспредела» и на самоистязание, которого Горс требовал от своих людей, — вырвалось само собой.

— Только не начинай опять свою хрень! — бросил лейтенант, возвращаясь на наблюдательный пункт.

Эрван молча кивнул. И действительно, сейчас не время умничать. Они с Лоиком теперь были одеты, как и сами хозяева: куртка и брюки из специальной ткани, как для партизанских вылазок, — ткань была водонепроницаемой и огнеупорной — тактический штурмовой жилет, на голове — радиошлемы… Им не хватало только главного: винтовок «фамас» со специальным визиром и самозарядных девятнадцатимиллиметровых парабеллумов «Хеклер и Кох». Горс ничего не хотел слышать: Морванам позволено участвовать в облаве, но при условии, что будут держаться в стороне. Если зверь выйдет на них, пусть лают, и только, — то есть предупредят остальных по радио. Что ж, это было уже неплохо — а на самом деле граничило с чудом.

Они уже покрыли две трети дистанции, отделяющей Бреа от Локирека, и покинули природную зону Семи островов, но не заметили ни одного судна, на котором мог бы находиться Фарабо. Зародилось сомнение: а вдруг убийца направился к бухте Сен-Бриё, на восток? В таком случае они буквально повернулись к нему спиной.

— Мы подходим к бухте Ланьон! — прокричал Горс, перекрывая грохот винтов. — Приблизимся к береговой линии и спустимся. Сейчас отлив: твой парень уже не сможет продвинуться дальше. Как только засечем его, пустим несколько очередей и сядем.

Эрван испытывал к лейтенанту глубокую благодарность, а еще нечто вроде восхищения: этот солдат, который двумя месяцами раньше пытался его убить, после одного-единственного звонка отмел все возможные нарекания. О лучшем партнере и мечтать нечего: его навыки военного командира и способность реагировать в экстремальной ситуации вне зависимости от субординации были просто исключительными.

— А если не засечем? — спросил он, откликаясь на собственную неуверенность.

— Это будет означать, что даже как копу тебе грош цена.

— И все?

— Нет. Еще это может означать, что он двигался быстрее, чем мы думали, и успел причалить где-то в Локиреке. Тогда облетим зону и уделаем его в ландах.

— А если он добрался до спецбольницы?

— Достанем его и там.

— Даже если он возьмет заложников?

Горс рассмеялся:

— Ты уверен, что хочешь его ущучить, этого твоего мерзавца? А то можем сразу по домам разойтись.

Эрван сжался на скамейке. Он не должен ни колебаться, ни забивать себе голову. Брать пример с этих бойцов, которые идут в бой, не задавая никаких вопросов.

Он встал и оглядел в иллюминатор берег. Занимающийся день окрасил побережье в тона цвета хаки, вполне соответствующие обстоятельствам. Черные камни, выступающие из ила, напоминали сгустки мазута. Ламинарии, бурые водоросли и прочая морская флора устилали песок.

Эрван вдруг представил себе фигуру Фарабо, в черном капюшоне и с пистолетом, бегущей по этому унылому пейзажу. Идеальная могила. Но сколько пуль у него осталось? Никакой возможности вспомнить, сколько раз он стрелял в прачечной и на борту своего «зодиака».

Голос капитана вернул его к реальности:

— Проходим Локирек. По-прежнему никого…

— Шарко расположен дальше.

— Если не заметим катер сейчас… Черт!

Все повернули голову в направлении, куда указывал Горс, ввинтившись глазами в окуляры:

— Он бросил лодку…

Эрван вырвал у него бинокль и навел его на точку в тридцати градусах к юго-западу. «Зодиак» средних размеров лежал в луже рядом с большим спасательным кругом — GPS показала: «Пляж Береговой Мельницы». Черная блестящая поверхность надувных бортов катера напоминала маслянистую тушу дельфина.

Над изломанной линией скал зеленеющие склоны защищали дорогу, дальше начинались возделанные поля. Между рощами высоких деревьев искрились белые стены домов с серыми крышами и наглухо закрытыми ставнями. Ни следа Фарабо.

Горс отобрал бинокль и обратился к своей команде — в руке у него был экран GPS, отражающий положение их и спецбольницы:

— Есть только три или четыре возможности добраться до приюта. — Указательным пальцем он обозначил несколько дорог, которые отчетливо выделялись на серо-зеленой поверхности. — Сядем на пляж и разделимся на группы по двое. Бесполезно делать облет: он может спрятаться в приусадебных садах, в лесу, под деревьями вдоль тропинок. Теперь только пешком, и это охота на тигра.

Эрван представил себе физиономии местных, когда «Super Puma» приземлится между желтыми спасательными кругами и флажками, обозначающими места для купания.

— Нам известно, куда он направляется, и он ненамного нас опережает. На шесть-семь минут максимум.

— Как ты можешь быть уверен? — спросил Эрван.

— Из-за отлива, — встрял Лоик.

— Твой братец покруче тебя будет, — усмехнулся Горс, протягивая экран. — Отлив тут показан с точностью до секунды. Если взять за точку отсчета позицию «зодиака», можно вычислить момент, когда он был вынужден его бросить.

Эрван заткнулся: он находился в окружении бойцов более эффективных и ловких, чем он сам, — не исключая Лоика.

— Осталось только пробежаться и найти его, — продолжил Горс. — Продвигаемся по двое, жопа к жопе. Первые, кто заметит цель, предупреждают остальных. Ничего сложного, да?

— А мы?

— Я что, не ясно выразился? Вы с братом — та парочка, которая пойдет по самой дальней дороге, чтоб у вас было как можно меньше шансов наткнуться на эту тварь. Если заметите хоть кончик его члена — радируйте, и мы тут как тут.

— Он вооружен. Нам нужно соответствующее снаряжение…

— GPS и передатчик, Морван, — вот все, что тебе светит. И речи быть не может, чтоб я выдал тебе армейскую винтовку, а ты из нее прикончил своего подозреваемого.

Продолжай настаивать. — Лоик предупредил, что пилоты забрали его пистолет. Эрван наклонился и вперил взгляд в глаза лейтенанта, стальные, как патроны к М-16.

— Горс, ты же знаешь, что это за тип, он…

Тот передернул затвор своего полуавтоматического пистолета вместо финальной точки.

— Ты меня позвал, я пришел. Теперь это по нашей части. Я никогда не позволю какому-то мудаку-копу лезть в военную операцию. Оставь это профессионалам.

Вертолет снижался. Пейзаж становился отчетливей. Асфальтовая дорога. Грядки и дачи. Настоящий лабиринт.

— Прибываем, — объявил Горс. — Выйдем и разберемся, где там кто.

Он сделал загадочный жест, который вызвал шевеление на скамье. Лица солдат замкнулись — так досылают пулю в ствол. Эрван глянул на брата — тот, кажется, тоже поднялся на несколько баллов по его персональной шкале Рихтера.

Война начиналась. При условии, что враг там.

134

Несколькими минутами позже Лоик и Эрван карабкались по откосу, подворачивая ноги на камнях, чтобы добраться до дороги, идущей вдоль побережья. Они пересекли асфальтовую полосу — ни одной машины, — потом двинулись по тропе, которая вела в подлесок. Рефлекторно Эрван бросил последний взгляд на пляж, где еще гудела «Super Puma», вздымая вокруг себя колонны водяной пыли. Солдаты уже исчезли.

Пройдя несколько метров в относительном укрытии, братья оказались в ландах, которые походили на новое море. Обледеневшая трава местами блестела, как маслянистая зыбь. Гранитные гребни выступали из земли, как рифы.

Добравшись до вершины очередного пригорка, они получили обзор на сто восемьдесят градусов: рощи, поля, запертые дома. Ни следа человеческого присутствия. Никаких солдат и тем более никакого Фарабо. Они переглянулись, запыхавшись: холодно им не было — спасибо водонепроницаемым костюмам, — но они уже выдохлись.

Не сказав ни слова, отправились дальше. Главное — не останавливаться и не думать. Экран GPS Эрвана давал не больше информации, чем обычная туристическая карта. Никакой возможности определить местонахождение Горса и его людей. Никаких указаний, какую дорогу выбрать. Только световая точка, обозначавшая Институт Шарко, служила им ориентиром — они находились примерно в километре от спецбольницы, к юго-востоку от цели.

Эрван принял решение: сойдя с тропы и срезая прямо по полям, они могли выиграть время и принять участие в настоящей облаве. Фарабо сейчас наверняка был в нескольких сотнях метров от института. Молча он показал экран Лоику и сделал выразительный жест. Они побежали, хрустя подошвами по жесткой траве.

Сосновая роща. Теперь мертвые иголки заглушали их шаги. Деревья стояли на солидном расстоянии друг от друга, но их ветви сплетались в густую сеть, превращавшую свет в тончайшую паутину. В это мгновение Эрван вспомнил несчастных новобранцев в ночь «посвящения», которых бросили в ландах наполовину голых и измазанных дерьмом, пока за ними гонялся Горс со своими охотниками. Их с Лоиком теперешнее положение было немногим лучше, а если они столкнутся с Фарабо, дело не ограничится пейнтбольными шарами.

Внезапно он осознал истину: Горс и не собирался им помогать. Он не забыл своих планов мести. Он просто бросил их без оружия и поддержки, догадываясь, что Эрван ни за что не откажется от преследования и постарается поймать Фарабо до того, как тот доберется до института. Вооруженного Фарабо, который уложит их без раздумий. Военный командир и стратег, Горс предоставил Морванов их судьбе — то есть в распоряжение убийцы. Всего двое…

На опушке леса пейзаж радикально переменился. Перед ними расстилался луг с высокими травами, окруженный с четырех сторон рощами; на лугу мирно паслись толстые коровы. Эта безмятежность показалась ему дурным знаком: еще одно приглашение почить на лаврах. Он пролез под колючую проволоку и жестом служителя порядка остановил Лоика:

— Ты останешься здесь.

— Но…

Эрван через изгородь протянул ему передатчик:

— Возможно, Фарабо прячется где-то здесь. Если увидишь, что он высунулся, используй радио. А я пойду дальше.

— Но почему ты один?

— Потому что неизвестно, где эта сволочь. Он может появиться откуда угодно и в любой момент. Незачем на пару изображать из себя глиняные тарелочки. Когда я доберусь до той ограды напротив, я подам тебе знак, и ты ко мне присоединишься.

Лоик кивнул с исказившимся лицом.

— Оставайся в укрытии под соснами и наблюдай за лугом, пока я через него пойду.

Не дожидаясь ответа, он устремился вперед, оставив Лоика за оградой. Через несколько шагов он забыл и море, и пляж, и скалы. Он мог находиться на любом пастбище центральной Франции. Казалось, все опасности исчезли. Под синим небом с кудрявыми барашками, в окружении добродушных молочных коров трудно убедить себя в том, что являешься целью убийцы-психопата. В эту минуту главным риском было не вляпаться в навоз.

И все же, оказавшись на середине луга, он замедлил шаг, снова почувствовав, что он слишком уж на виду — и что за ним следят. В то же время до деревьев оставалось еще метров двести. На такой дистанции невозможно попасть.

Он снова двинулся к изгороди напротив, выбирая путь, учитывающий возможную опасность. Но по сути, каковы были его шансы столкнуться с Фарабо? Никаких, если только убийца не решил устроить пикник как раз на их пути.

Добравшись до колючей проволоки, он растерял всю решимость. Наклонился, чтобы перебраться через изгородь, и тут первая пуля ударила его в грудь.

135

Эрван развернулся вокруг собственной оси, но, как ни странно, не упал. Он хотел найти укрытие, но смог только зашататься. Кто на самом деле стрелял? И откуда? Он подумал о Горсе и его талантах снайпера. Нет, не Горс: его кодекс чести запретил бы подстрелить врага, как кролика.

Он оперся о колючую проволоку, пока удушающая боль раздирала грудь.

Вторая пуля.

Его отбросило назад, уложив на спину. Выстрел эхом отдался в солнце. Лоик наверняка услышал. А дальше? Единственное, что тот мог сделать, — это предупредить Горса по радио и оставаться в укрытии. Сколько минут потребуется, чтобы примчаться сюда? Две? Три? Пять? Десять? За глаза, чтобы умереть.

Эрван сгруппировался и на четвереньках пополз к изгороди. Вцепившись в столбик, оглядел опушку леса — Фарабо прятался в нескольких метрах, он был уверен. В груди растекалась боль. Он все еще не посмотрел на рану. Скорее, он пытался вспомнить, защищает ли его тактический жилет от пуль. Наконец он поднес руку к телу. Липкие и теплые обрывки ткани, все в крови.

Шорох листьев заставил его поднять глаза. Тьерри Фарабо появился справа, в десятке метров. Он все еще держал руку согнутой, отведя локоть — как ковбой. Он стрелял из укрытия в лесу, а его точность свидетельствовала о настоящем опыте в обращении с огнестрельным оружием — следы его бурного прошлого охотника в Заире.

Рефлекторно Эрван втянул голову в плечи и увидел, как Фарабо пролезает под колючей проволокой. На долю секунды он подумал о кетчисте, выбирающемся на ринг. Матч века.

Он снова упал на правый бок, зажав руками живот и глядя, как к нему медленно движется противник. Его физиономия не имела ничего общего с портретом, который выдала программа по устареванию внешности. На нем были очки с толстыми линзами — той модели, которую оплачивает страховка. Правый глаз, несоразмерно увеличенный, казалось, сейчас выпрыгнет из орбиты. Второй, напротив, наполовину прикрытый, был словно вдавлен в череп ударом кулака. Плоть сползла с лица, обнажив голый череп — острые скулы, впалые щеки, выступающие челюсти. Самым ужасным была гримаса, которая кривила рот, открывая пожелтевшие зубы.

Еще одна пуля.

На этот раз колдун стрелял с вытянутой руки.

Эрван содрогнулся, уронив дергающуюся голову во влажную траву. Смерть ждет на лугу…[134] Плечи коснулись ринга, отсчет пошел. Один, два, три… Затеряться в бесконечности небес, прежде чем угаснуть. Четыре, пять, шесть… Сколько еще пуль у этой сволочи? Семь, восемь, девять… Он появился в его поле зрения и заслонил солнце, направив пистолет в точку прямо над лицом Эрвана.

Сколько у тебя еще пуль, говнюк?

Фарабо снова нажал на спуск. В ответ щелчок — то ли оружие заклинило, то ли магазин пуст. Он тупо уставился на пистолет, потом отбросил его подальше, схватил Эрвана за ворот и потащил к изгороди. Толкнул на заграждение и, переступив через него, принялся с ворчанием сдирать с ближайшего столбика верхний ряд колючей проволоки. Даже в этом состоянии Эрван отметил его силу: Бабадук[135] походил на потрепанного бомжа, но витаминчики доброго доктора Ласея придали ему сверхчеловеческую мощь.

Одним движением Фарабо обернул вокруг горла Эрвана свою колючую гарроту из металлических шипов и, надавив коленом на раненую грудь, потянул изо всех сил. Эрван не чувствовал больше ничего, кроме испепеляющей его сверху донизу боли.

Фарабо потянул еще, зажав проволоку двумя кулаками. Эрван задыхался, как агонизирующая рыба: кровь больше не доходила до мозга, выплескиваясь через разодранное горло. Он даже не увидит, как мгновенно прокручивается вся его жизнь. Ему придется довольствоваться этой мерзкой мордой, пускающей слюни над ним.

Шипы вонзились глубже. Он больше не мог шевельнуться. В кости проникал холод смерти. Сердечный ритм замедлялся. На поверхности сознания всплывали, как вулканические пузырьки, формулировки: «Лезвие перерезало гортань на уровне голосовой щели», «Острие проникло в пищевод и наружные яремные вены», «Ранение расположено между грудинно-ключично-сосковыми мышцами»… Выдержки из отчета о его собственном вскрытии…

И вдруг половина лица Фарабо разлетелась осколками на фоне синего неба. Плоть, кости и глаза рассеялись в утреннем свете. Давление проволоки разом ослабло. Голова Эрвана упала подбородком на грудь. Последним усилием он поднял глаза и увидел очень четко вырисовывающегося на фоне дальней стены сосен Лоика, бегущего к нему. И еще четче: пистолет в его руке. Тот самый, который солдаты в действительности не нашли, а Лоик сохранил втихаря, чтобы прикончить убийцу сестры.

Эрван постарался не дышать, чтобы сберечь последние капли крови. Это не так просто. И снова абсурдные слова заполнили мозг: «дальность стрельбы», «устойчивость траектории», «рассеянная энергия», «сила ветра» и еще немало баллистических терминов, смысл которых он забыл. Целая куча параметров, которые делали крайне проблематичной меткость пули, посланной с такой дистанции.

Но не для Лоика.

Чудом виртуозности он умудрился поразить цель на расстоянии более двухсот метров — и не просто поразить: тот факт, что он просто-напросто разнес ему череп, означал, что пуля сохранила максимальную энергию и шла по самой чистой траектории. Лоик заключил договор со свинцом и огнем.

В последний момент перед тем, как потерять сознание, Эрван уловил гудение над головой. Он попытался шевельнуться, но колючий ошейник не допускал ни малейшего движения, а веки стали слишком тяжелыми. Однако, несмотря на похоронный звон в сердце, которое билось все глуше, он узнал «Super Puma».

Их засекли. Они победили. Его спасут. Секундный порыв позволил Эрвану открыть глаза и мигнуть прямо в солнце. В белом сполохе ему потребовалось одно мгновение, чтобы осознать то, что он увидел: среди травы, полегшей под воздушной волной от лопастей, Лоик на коленях над Фарабо рвал то, что оставалось у того от лица, выкрикивая имя Гаэль.

136

Лоик был один на похоронах Гаэль. И Гаэль была одна в склепе на кладбище Монпарнас.

Он никого не предупредил, за исключением Софии, которая предложила пойти с ним. Он отказался. Эти похороны были завершением крестного пути, по которому он шел в одиночестве уже четыре дня, сначала в Бресте, в морге «Cavale blanche», потом в холодильной комнате парижского похоронного бюро — того же самого, которое укладывало в гроб их отца. После вскрытия он вызвал из Парижа лучшего танатопрактика, чтобы тот восстановил красоту Гаэль (и выдержал сражение с Клемантом, судебно-медицинским экспертом из Бреста, чтобы ей не обривали голову). Потом сам одел ее в комнате, ледяной, как часовня, только без запаха ладана, а дальше отследил ее перевозку на самолете. Обратный маршрут — за исключением нескольких деталей — по сравнению с тем, который он организовал для гроба отца.

После столкновения с Фарабо Лоик действовал как сомнамбула в плену у собственного кошмара. Наметив цель — устроить скромные и безупречные похороны сестры, — он ни разу не глянул по сторонам, отбрасывая любую мысль, которая не касалась непосредственно процедур. Дать волю рассудку означало взорвать его. Так он и плыл, что днем, что ночью, спустив все паруса, переведя мотор на самые малые обороты, опасаясь бушующего ветра отчаяния и безумия, который его подстерегал.

Чудом Эрван выжил. Вертолет перебросил его сразу в «Cavale blanche» — к тому моменту он уже погрузился в кому. «Тем лучше», — сказали медики. Чтобы выдержать все манипуляции, которых требовало его состояние, лучше было ничего не осознавать. Эрван получил три пули. Первая прошла под левой ключицей, пробив ткани, потом срикошетила о лопатку, прежде чем выйти наружу. Эта рана, хоть и была ближе других к сердцу, оказалась наименее серьезной. Вторая пуля проникла в брюшную полость, отклонилась от первичного направления, поразив двенадцатое ребро, и зарылась в желудок. На ее извлечение ушло два часа работы. Третий снаряд попал в паховую складку, разрушив мускулы и ткани, но не повредив никакого органа.

Самым сложным и критичным было остановить внутреннее кровотечение и восстановить горло. Шипы разодрали трахею, гортань и задели пищевод. Наложив швы на раны, врачи приступили к голосовым связкам, тиреоидно-аритеноидным мускулам и ложным голосовым связкам. Потребовались долгие часы дополнительных операций, и хирурги — двое из которых прибыли из парижского военного госпиталя Валь-де-Грас — были настроены не слишком оптимистично.

Двадцать четыре часа ожидания, чтобы с уверенностью сказать, что непосредственная опасность для жизни миновала, но проблема осложнений никуда не делась: печень сильно пострадала, и было маловероятно, что к Эрвану вернется способность говорить. Лоик принял последнее известие с фатализмом: главное, чтобы старший остался на борту. В любом случае, утешался он в отупении, Эрван никогда не был особо разговорчив.

Лоик снял номер в гостинице в Бресте, но так там и не показался. Он ютился в госпитале, и когда не сидел у изголовья брата, то пребывал двумя этажами ниже, у останков сестры. Он просто стоял рядом, широко раскрыв глаза, и смотрел на нее. Иногда он тихонько говорил с ней или напевал слова старого шлягера Кэта Стивенса:

My lady D’Arbanville

You look so cold tonight

Your lips feel like winter

Your skin has turned to white…[136]

Лоик встряхнулся. Надгробная речь священника подходила к концу. Почему священника? У него не хватило сил отказаться от классической церемонии. Но когда церковник попросил описать, каким человеком была его сестра, он ответил: «В ней не было ничего особенного. Главное, будьте кратки».

А что он мог сказать? Что подростком она постоянно пыталась уничтожить себя, уморив голодом? А потом старалась жить всем назло, став проституткой? Что ее единственная мечта — кино — отвергла ее?

— Сюда, пожалуйста.

Священник приглашал его зайти в склеп и встать рядом с могилой, чтобы бросить туда розу, которую ему выдали. Дежавю. Эрван был прав, когда отказался от цветов на похоронах отца. Сегодня Лоику стоило поступить так же.

— Если желаете, можете побыть один некоторое время и собраться с мыслями.

— Нет, — сказал он, бросая розу на землю.

Служитель напустил на себя сочувствующий вид, что раздражило Лоика еще больше. Этот человек, что бы он ни делал, оставался продуктом серийного производства. Ничто оригинальное или искреннее от него исходить не могло.

— Закройте все, — приказал Лоик рабочим, которые ждали на пороге. — Благодарю вас, святой отец.

С этими словами он развернулся и направился в сторону бульвара Эдгар-Кине по пустынным аллеям, держась очень прямо, чтобы не поддаться головокружению пустоты. Теперь, когда Гаэль похоронена, ему больше нечего было делать и не о чем думать. Или же, напротив, ничто больше не защищало его от потока отчаяния, который надвигался на него с самого Локирека.

Выйдя на бульвар, он решил дойти до дому пешком. Он больше не пользовался своим «астон-мартином». Машина была брошена на стоянке, как разонравившаяся игрушка. А еще он уже около месяца носа не казал в «Firefly Company», свою собственную компанию. Его партнеры не были светочами, но светили достаточно, чтобы продержаться без него несколько недель.

Бульвар Монпарнас. Если пойти к «Инвалидам», а оттуда по набережным к Трокадеро, он окажется дома меньше чем через час. Он крепко-накрепко запер все мысли о Гаэль и решил прокрутить в уме ход событий последних дней.

После устранения Человека-гвоздя пришлось срочно придумывать какой-либо сценарий, который можно представить широкой общественности. С покойником всегда проблема. Но когда он официально мертв уже три года, это становится настоящей чертовой головоломкой. Паскаль Виар, который со всей очевидностью сидел в этом дерьме по уши, взялся сам вторично похоронить Тьерри Фарабо, измыслив нового убийцу, якобы сбежавшего из Института Шарко. Тем более что у трупа было не лицо, а каша.

Официальная версия: Эрван Морван на протяжении многих дней преследовал беглеца, который убил одного из его людей, а конкретнее — женщину, Одри Венявски. В первый раз убийца ускользнул от него в деловой зоне «Марэ» в Жанвилье, но полицейский преследовал его до самой Бретани и уничтожил в ситуации законной самозащиты. Что касается вмешательства (совершенно противоправного) пилотов воздушно-морской школы Кэрверека, Виар взял «рогоносца за рога», как говорил Морван, и заявил, что он сам срочно вызвал ближайших солдат к месту столкновения.

Журналистам скормили весь этот бред во время пресс-конференции в Бресте, которую вел Виар himself, в субботу, 24 ноября, в присутствии окружного прокурора Кемпера, руководителя отдела уголовных расследований жандармерии подполковника Верни, которому было поручено расследование, главы воздушно-морской школы Кэрверека полковника Винка, а также длинной полуседой жерди по имени Жан-Луи Ласей, директора Института Шарко, который не произнес ни слова и сидел с сокрушенным видом.

Лоик, незаметно присутствовавший на спектакле, ушам своим не верил. Впрочем, он и сам был не очень заинтересован в раскрытии истины — ведь он уложил Фарабо из полуавтоматического пистолета, который нигде не был зарегистрирован, да и никакого разрешения на оружие у него не имелось.

Присутствующие очень быстро переключились на спецбольницу Шарко и те правила безопасности, которые установлены в такого типа заведениях. Вечный вопрос об опасности душевнобольных снова вышел на повестку дня, как после «драмы в По»[137] в 2004-м. Задавались и вопросы относительно возможной связи между столкновением в Локиреке и тем Фортом Шаброль, который был на всех первых полосах два месяца назад, кстати в том же районе. Категорический ответ прокурора: никакой связи.

Не будучи в курсе всех закулисных подробностей, Лоик пришел к двум неоспоримым выводам. Во-первых, Виар и Ласей были по самую маковку замешаны в истории со странным возрождением Фарабо. И второе: Эрван раскрыл их мрачные махинации и стал лишним свидетелем. А потому Лоик лично наблюдал за всеми переливаниями и уколами, которые делались его брату в «Cavale blanche», и предпринял все возможное, чтобы его не откладывая, прямо в воскресенье перевели в Париж, где воздух казался куда более «здоровым».

Когда он появился в квартире Эрвана, то получил полное подтверждение своих подозрений. Все было перевернуто, мебель разобрана на части, стены просверлены, планки паркета вывернуты. Не пропущено ничего. Нашли ли ребята Виара то, что искали?

И да и нет. Да — потому что Эрван оставил им кость, чтоб было что погрызть: свой ноутбук и жесткий диск, в котором содержались основные данные расследования, а также некоторые доказательства и свидетельские показания. Нет — потому что настоящие документы, как и тетради, куда Эрван заносил подробности своих изысканий, хранились в другом месте.

Все было спрятано в коробку с системой управления климат-контролем на паркинге, примыкающем к зданию. Лоик скрупулезно последовал инструкциям брата, оторвавшись по дороге от двух копов, которые ходили за ним по пятам. Похоже, Виару и его сбирам действительно не терпелось узнать, что же на самом деле раскопал Эрван.

Лоик открыл коробку при помощи отвертки, унес тетради и документы: протоколы бесед и прилагаемые фотографии были аккуратно уложены в пластиковые карманчики или разделены вкладышами — письменные принадлежности школяра, от которых у него сжалось сердце; потом он заперся у себя дома. Чтение заняло у него ночь с воскресенья на понедельник. Эрван все подробно записывал микроскопическим почерком, выдававшим его одержимость. Дважды по девяносто шесть страниц. Лоик отслеживал каждый этап его расследований — как французского, так и африканского. К этому прилагались свидетельские показания, фотографии, улики, к которым отсылали различные части заметок при помощи абзацев и номеров. Нужно еще учитывать его последний разговор с Жаном-Луи Ласеем за несколько часов до похорон Старика, которое Эрван записал в третью тетрадь на Бреа. Сначала Лоик ничего не понял в отдельно взятом тексте, но теперь этот элемент идеально укладывался в общий пазл.

Сейчас он вернулся к себе и был готов перемотать обратно весь фильм с последовательными шагами расследования. Промокнув под дождем, он согрелся под душем и сразу погрузился в тетради старшего брата, отметив походя, что, начиная с Бреа, ни разу не испытал ни потребности в наркотике, ни малейших мучений ломки: яд, который до сих пор заменял ему и воздух, и воду, и пищу, уступил место крайнему нервному напряжению. А точнее — желанию мести, которое им двигало.

Казнь Фарабо отнюдь не успокоила Лоика. У него было ощущение, что досье Эрвана скрывало еще одного тайного виновника. По крайней мере, он на это надеялся. Это не расследование было не завершено, а он сам. Он хотел снова пролить кровь. Уничтожить, чтобы утолить свою ярость. Жан-Луи Ласей? Паскаль Виар? Или кто-то еще, стоящий выше на иерархической лестнице? Исключено. Эти говнюки были виновны, но не в физическом смысле слова: никто из них не убивал лично — во всяком случае, в этом деле.

Терпение… Он обязательно найдет другого врага, чтобы утолить свою жажду. И только тогда он сможет обнулить счетчик и присоединиться к миру обычных людей.

137

Эрван попросил Лоика купить два дешевых мобильника с предоплаченными симками. Таким образом, как он надеялся, они смогут посылать друг другу СМС, сидя напротив, и создавать иллюзию спонтанного общения. Он быстро выяснил, что не способен набрать что бы то ни было на клавиатуре мобильника, — с тремя пулевыми ранениями и разодранным горлом не так-то просто барабанить по крошечным кнопкам.

Они вернулись к старой доброй грифельной доске, как в школе, — да и то Эрван с трудом водил фломастером: весь обмен сводился к нескольким фразам.

— КАК ВСЕ ПРОШЛО?

В интенсивной терапии, утыканный иголками для переливания и датчиками, в окружении машин, которые следили за ним, питали, обследовали, Эрван казался себе бойцом, получившим временную передышку. Ничем не лучше Мэгги. Кстати, у нее-то как дела? Он озаботится этим позже. Сначала — похороны Гаэль.

— Печально, — просто ответил Лоик.

Эрван, лишенный голоса, понадеялся, что брат продолжит. Но нет, придется опять ему, со своим фломастером, трясущейся рукой и пропитанным морфином мозгом, поддерживать беседу.

— СОФИЯ БЫЛА?

— Она хотела прийти. Я не разрешил. Хотел быть один с Гаэль.

Поверх кислородной маски он глянул на брата. На протяжении нескольких часов Лоик дважды спас ему жизнь. Он прикончил Человека-гвоздя выстрелом, достойным Книги рекордов Гиннесса, и, поддавшись порыву самого отъявленного зверства, голыми руками вырвал лицо монстра. Эта жестокость шла в паре с его беспримерной отвагой. Прощай, Лоик, трус и наркоман. Добро пожаловать, убийца со змеиной кровью. Эта метаморфоза читалась на его лице. Резко обрисованные, отвердевшие черты как следы глиняного кокона, разбитого, чтобы добыть ископаемое.

Когда Эрван пришел в себя, братец был у его изголовья, одетый как космонавт. Успокаивающее зрелище и мир вверх тормашками. Токсикоман семьи, ставший ее опорой, и он сам, защитник клана, в роли наркозависимого, вены которого переполнены морфином.

Он не мучился. На самом деле он вообще ничего не чувствовал — отныне от него оставался лишь мозг, совсем маленький, болтающийся в залатанном теле. А еще он не мог поддаться горю. Чтобы осознать смерть Гаэль, следовало быть в полной форме. Что до возобновления расследования, он странным образом полагался на Лоика, чтобы сложить воедино все кусочки. Сам он сошел с круга. Он захотел разобраться в происхождении клана и в результате уничтожил Морванов — ну или почти.

Его стремление к мести тоже растворилось в морфине. Фарабо был мертв. Зачем наказывать Жана-Луи Ласея? Эскулапу придется отложить в сторонку свои склянки и нейромедиаторы. Все это пройдет по графе «прибыли и убытки» в реестре тайных научных исследований, финансируемых государством. По крайней мере, эта лавина смертей имела хоть какой-то смысл: она продемонстрировала всю несостоятельность изысканий красавчика-профессора.

Среди учиненной бойни один вопрос оставался открытым: сам Эрван. Он выкарабкается — такая уверенность рождалась в глубине тела, — но вот голос точно не вернется. С ним уже заговаривали о протезе, об искусственной гортани, о прочих малоаппетитных штучках, несовместимых с работой копа.

— МЭГГИ? — с трудом нацарапал он на доске.

— Я навещу ее позже. Состояние без изменений. По мнению медиков, улучшения не будет.

Эрван задыхался под повязками. Вдруг он начал мечтать, чтобы ему прописали то же лечение, что и матери: обернули в пакеты со льдом.

И посошок на дорожку.

— ТЕТРАДИ?

— Мне еще нужно их перечитать.

Лоик продолжал неподвижно стоять в изножье кровати, прямой, как швейцарский гвардеец. Со вчерашнего дня он ни словом не обмолвился о том, что прочел, и не попросил никаких объяснений по поводу деталей, которые обнаружил. Эрван хотел, чтобы он знал. Эта истина была его единственным завещанием — в любом случае лучшим его расследованием, — и брат, единственный Морван, оставшийся на ногах, должен был защитить его дело.

В конце концов Эрван сдался. Доска. Росчерк фломастера.

— ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ?

— Говорю же, пока не могу ничего ответить. Я должен все перечитать, все обдумать.

Если б он не был практически в отключке и в бинтах от живота до ушей, Эрван бы расхохотался. Теперь Лоик вел себя как молчаливый полицейский, а он вымаливал объяснения.

А пока что он пустил это на самотек, как и все остальное. У него совершенно исчезло ощущение времени: он существовал в растянутой хронологии, где шесть утра равнялись полудню, а несколько минут были настолько же тягостными (или же, наоборот, невесомыми, в зависимости от дозы морфина, которую ему влили), как долгие часы. Не считая сна, который без всякого предупреждения погружал его хилое сознание в длинный ватный туннель.

Он осознал, что братец наклонился над ним. Первая улыбка за весь визит.

— Я пошел, — пробормотал тот, целуя брата (Морваны обучались хорошим манерам только на склоне лет). — Мне еще нужно кое-что сделать.

Эрван взялся за доску.

— ЧТО ИМЕННО?

— Прибраться, — улыбнулся тот еще раз. — У тебя.

138

— Месье Морван! У меня почта для вашего брата!

Консьержка остановила его, когда он отпирал стеклянную дверь вестибюля. Лоик взял конверты, поблагодарив ее улыбкой. Женщина без возраста тут же поинтересовалась, как дела у Эрвана, но он сбежал от нее по лестницам, пробормотав несколько слов.

В разгромленной квартире он так тогда ни к чему и не прикоснулся. Только расспросил сторожиху, которая ничего не видела и не слышала, двинулся прямиком на паркинг забрать тетради и документы, а потом вернулся к себе вместе со своей добычей.

Теперь ему предстояло расставить все по местам — то есть придать жилищу вид продезинфицированного холодильника, который так нравился Эрвану. Мусорные мешки на двести литров, как на стройке, резиновые перчатки, противопыльная маска, коробка с инструментами: он разделся и взялся за работу.

Первый круг: собрать все, что нельзя починить. Так он наполнил пять мешков, причем два из них строительным мусором. Эрвану придется купить новую кухню и ванну. Второй круг: рассортировать одежду и относительно целое белье, сложить все в углу. Те, кто здесь рылся, взрезали подушки, распотрошили кровать, искорежили мебель, разнесли телевизор — он сгреб все это к входной двери и вытащил матрас на площадку.

Чтобы избавиться от гипсовой пыли, он арендовал строительный пылесос. Расчистив квартиру, он прикинул дальнейший план действий. Теперь предстояло самое сложное — ремонт. Устрашающая перспектива для него, не вбившего за всю жизнь ни одного гвоздя.

Он попытался разместить паркетные плашки на балках. Впустую. Навесить двери обратно на петли. Нулевой результат. Чисто символически попробовал прикрепить отодранные карнизы, чтобы повесить сорванные шторы. Ничего не вышло.

После двух часов бесполезных усилий он сдался. Придется вызывать профессионалов. А что до усилий физических, не грех ему снова заняться гимнастикой и бегом.

По крайней мере, сегодня он пролил несколько литров пота и на протяжении трех часов не думал ни о чем, кроме тяжести дверных рам, шпаклевки и номеров шурупов. Настала ночь. Он хотел зажечь свет, но ни одна лампочка не горела, кроме как в ванной: если распахнуть настежь дверь, луч осветит гостиную до самой кухни.

Лоик вернулся к входной двери, порылся в одном из мусорных мешков, извлек кастрюлю без ручки и несколько щепоток чая с пряностями, который он дарил всем членам семьи. В странном полусвете он вскипятил воду и отыскал целую кружку и крошечное ситечко. Тряпкой ухватил горячую кастрюлю и стал цедить струйку воды в наполненный чаем фильтр, положенный в кружку.

Внезапно эта одинокая церемония вызвала у него спазм в желудке: не много у него осталось тех, кому подарить чай из Шангри-Ла и носки, подбитые мехом яка. Больше не с кем ни поругаться, ни помириться. По ассоциации он вспомнил, что так и не зашел навестить Мэгги. Да и зачем, в сущности?

Он рассеянно склонился над почтой Эрвана, которую оставил на кухонном столе. Крафтовый конверт формата А4 привлек его взгляд: в одном его углу пестрели бельгийские марки. Лоик взял его, и во рту вдруг пересохло — надпечатка гласила: «Католический университет в Лувен-ла-Нёв». Записи Эрвана всплыли у него в голове: первое расследование закончилось именно там. Свидетельство одного из Белых отцов, психиатра и этнолога, позволило вычислить Ноно, подмастерье Человека-гвоздя, травмированного ребенка, который превратился в Филиппа Криеслера, он же Крипо.

Значит, Эрван снова связывался со священником? Лоик раскрыл конверт и обнаружил черно-белые фотографии, к которым было приложено письмо, написанное какими-то каракулями. В поисках света он пошел в ванную.

Письмо напоминало, что из-за закрытия одного из диспансеров Белых отцов в Катанге отец Кросс (автор письма) получил некоторые архивы, в том числе фотографии, которые, возможно, помогут Эрвану в его расследовании. Психиатр поспел после драки, но Лоик все равно начал просматривать снимки, сделанные в формате открыток.

Бóльшая часть касалась больничных центров Лонтано в эпоху расцвета. Среди прочих там были групповые портреты персонала клиники Стенли и диспансера пятого километра. Миниатюрная брюнетка, стоящая в группе врачей и медсестер, могла быть только Катрин Фонтана, настоящая мать Эрвана. Лоик дрожал. Горло словно огнем жгло. Ему пришлось выпить холодной воды из-под крана, прежде чем усесться на борт ванны, чтобы снова просмотреть отпечатки.

До сих пор мрачная повесть о рождении Эрвана сводилась к именам, датам и названиям мест, которых он не знал. Простая фотография юной девушки с миндалевидным личиком одним махом придала почти невыносимую реальность рассказу брата.

Он перешел к другим изображениям — врачи клиники Стенли, «больницы для белых», среди которых попадались и черные практиканты. Он заметил высокого парня, возвышавшегося над остальной командой — за счет роста, но и благодаря высокомерному взгляду, — чье лицо было ему смутно знакомо.

Да, он видел эту физиономию. Еще ближе к свету. Никаких сомнений: тот самый плейбой, только намного моложе, который несколькими днями раньше сидел на пресс-конференции в Бресте. Эрван никогда не упоминал о его присутствии в Лонтано… На обороте фотографии была подробная подпись с именами всех присутствующих. Когда Лоик прочитал имя врача, он почувствовал, как заколебались сами основы всей истории. Снимки выпали из его рук и приземлились на кафель со звуком плеснувшей лужи. Боже мой. У этого дела было еще одно потайное дно…

139

Хоть и было уже поздно, он решил навестить Мэгги. Расписания больше ничего не значили ни для нее, ни для него. Каждый раз казался ему последним, и ему чудилось, что она шепчет слова прощания на своем немом языке. Сегодня вечером эти слова скажет он: не было никакой уверенности, что ему удастся пережить ближайшие дни.

Погребенная под кучей проводов, окруженная экранами и прозрачными пакетами (переливания, но также и сбор мочи и кала), его мать казалась размонтированной, как робот. Осунувшееся лицо, зажатое между подушкой и кислородной маской. Ее руки, ноги и торс выступали под простыней, как скелет под песком. И все это не замедлит исчезнуть. Лоик, в халате, шапочке и бахилах, устроился в единственном кресле. Он уже задыхался в этом предбаннике смерти.

Каковы были его истинные чувства перед лицом умирающей? Грусть? Жалость? Безразличие? Облегчение? Ответа не было, но в последние два дня покрывающая ее ткань, почти саван, превратилась в киноэкран. Он видел, как на нем показывают концерт «Саламандр». Мэгги и де Пернека, приехавших в «Лучезарный Город» забрать отключившегося Морвана. Агонизирующую Кати Фонтана. Мэгги, превращающую тело Кати в подобие жертвы Человека-гвоздя, а заодно и приканчивающую ее. Любовников, занимающихся сексом в окровавленном сарае, пока Морван спит под снотворным…

— Я знаю правду, мама, — прошептал он, беря ее за руку (та была сухой, как змея), — но я не сужу тебя. Не в том я положении, чтобы судить. Да и смысла больше нет никакого. Папа умер. Гаэль умерла. Даже Человека-гвоздя уже нет. Но кое-что еще осталось сделать… — Он встал, не отрывая от нее глаз. — Я должен свести наши последние счеты. Потому что я знаю, что действительно произошло.

Ему показалось, что лицо матери дрогнуло. Нет. Простой блик от монитора или отсвет потолочного светильника, поставленного на минимум.

— Можешь на меня положиться, — добавил он, прежде чем выйти. — Каждый заплатит.

На больничной парковке он спросил себя, не следует ли заехать предупредить Эрвана. Не стоит. Тот вполне обойдется один-два дня без посещений. Или Лоик сам расскажет ему финал истории, или брат узнает из газет.

140

Возвращение в Коколанд[138].

Единственное преимущество наркотика — его мир неизменен. Кварталы, мерзкие морды дилеров, цены, видимость тайников и подполья — ничто никогда не меняется. Лоика передернуло при мысли, что придется снова туда погрузиться. Во имя правого дела. Его план сработает только после определенной дозы.

Он не стал пользоваться своим мобильником — даже оставил его дома — и взял такси. Закупки лучше сделать втихую. Лоик по-прежнему питал слабость к грязным кварталам и подозрительным сборищам в глубине парковок. Он велел высадить его на перекрестке улиц д’Обервилье и де Криме. Туннель под железнодорожными путями играл роль магазина самообслуживания.

Он обошел дилеров и объяснил, что требуется. В ответ получил только ругань или предостережения:

— По кривой дорожке идешь, парень.

Лоик расхохотался. Один, без машины, в костюме за пять тысяч евро, он являл собой идеальный образчик лоха, которого грех не общипать. Но никакого страха не испытывал. Скорее даже возбуждение. И подспудное желание, чтобы все закончилось кровью — пушку он с собой прихватил.

— Когда мне понадобится совет, — ответил он последнему, — я тебе звякну. Где мне найти Микки?

Дилер пожал плечами; на нем был летний засаленный костюм и панама, из-под которой торчали белобрысые патлы. Он походил на одного из черных демонов Гватемалы: скелет в шейном платке и шляпе, с сигарой в зубах. Не самый незаметный прикид. Особенно в ноябре.

— За железнодорожными путями, — пробормотал тот. — Там строительные вагончики, в одном из них…

Лоик пошел дальше, не поблагодарив: наверняка мужик и сам работал на Микки. Он поднялся по улице д’Обервилье и, пройдя несколько сотен метров вдоль глухой стены, нашел приоткрытые ворота. Проскользнул внутрь, сменив зыбкий свет фонарей на тьму. Пересек паркинг, где выстроились тяжелогрузы, нашел лаз и выбрался на железнодорожные пути. Рельсы, балласт, брошенные вагоны.

План требовал немедленных действий, но Лоик чувствовал, как за этой неотложностью пульсирует дрожь возвращения к прошлому. Нарк остается нарком. Его первые переживания исчисляются в граммах. Воспоминания лечатся иглой. Сладострастие раба, который целиком отдается яду, поработившему его. Мрачное и возбуждающее отречение зависимого, который ждет только смерти в виде великой вспышки.

Он заметил строительные вагончики. От вони влажной глины, смешанной с дегтем и ржавчиной, щипало в носу. Какие-то бесплотные тени с улыбкой на губах и дозой в кармане устремлялись к своим норам, чтобы пустить ее гулять по венам. Строительный мусор, лужи, отбросы — все здесь обладало особой плотностью, нетленной массой: биологически неразложимые продукты общества, которое не могло рециркулировать свои отходы полностью. Никогда еще Лоик не чувствовал себя так хорошо.

Трейлер Микки узнать было нетрудно — в (относительно) лучшем состоянии, чем прочие, и свет там горел, в то время как в вагончиках рабочих уже спали, а фургончики проституток мягко раскачивались.

Он зашел без стука. Можно было ожидать, что внутри окажется цыганский развал или бардак берлоги, но кабинка была прибрана, как жилище мелкого бухгалтера, помешанного на цифрах. Дилер потягивал кофе и смотрел футбольный матч по лэптопу.

Подняв один глаз, он даже не вздрогнул и улыбнулся:

— Настоящая любовь никогда до конца не проходит.

— Заткнись, — ответил Лоик. — Мне нужна доза в тридцать граммов. Самый чистый, что у тебя есть, а еще сода и водяная трубка.

— Ты что, решил, что попал в супермаркет?

Микки — наверняка его имя было Мишель — развернулся в кресле на колесиках лицом к Лоику. Светлые волоски, уже собравшиеся в дальнюю дорогу, бледная физиономия, молочно-голубые глаза, дряблый рот. Все вместе напоминало куклу, слепленную из теста. Нарки прозвали его Волдырь, с тошнотворным намеком на панариций с гноем, который возникает вокруг ногтя.

— У тебя есть, что мне надо?

— Надо посмотреть.

Лоик бросил на стол три тысячи евро в сотенных банкнотах. Ему нравился этот жест. Ему нравился этот налик. Настоящая сцена из фильма.

— Ого, — протянул другой, выпрямляясь, с якобы шокированным видом. — Ты растерял хорошие манеры среди своих толстосумов. Бабки так не швыряют…

Лоик, упершись ладонями в стол, наклонился к нему:

— Ты мне все это достанешь, да или нет?

Микки, не отвечая, отъехал в кресле. С торчками у него был большой опыт. Лишнее ожидание — лишнее мучение, а значит, тем лучше для торга. Но с Лоиком он не знал, с какой ноги плясать. Был ли тот действительно в ломке? Или, наоборот, под мощным приходом кокса? Или же просто кайфовал от ощущения власти, которую дает бабло?

Барыга подозревал, что тот вооружен, — сам-то он был, но кому нужно устраивать бойню посреди мягкой зимней ночи.

— Что ты делаешь? — спросил Лоик, готовый взорваться.

Дилер только что взялся за мобильник.

— Проверяю запасы.

На самом деле Микки звонил своим подручным, которые трахались в каком-нибудь фургончике по соседству. Горели все тревожные лампочки, но Лоику хотелось сыграть на грани, до упора испытав судьбу.

Прошло несколько секунд, после чего он продолжил:

— Так у тебя есть товар?

— Сейчас будет.

И точно — именно в этот момент за спиной распахнулась дверь и его схватили два телохранителя. У него только хватило времени заметить странную деталь: один из них был настолько же высок, насколько другой мал. Гигант врезал ему кулаком в живот. Лоик сложился пополам, рот наполнился кислым. Времени сблевать не осталось: колено коротышки пришлось ему прямо в челюсть. Настоящий бальный номер современного танца.

Боль превратилась в свинцовый ком, удар — в черную дыру, ослепив его до мелькания звездочек где-то вдали, в самой глубине мозга. И однако, он напряг мускулы и отбросил обоих головорезов. Пистолет был уже у него в руке и направлен на Волдыря.

— Забыл, кто я, пидор? — бросил он, взводя свой девятимиллиметровый.

В вагончике все замерло, но Микки сохранил спокойствие. Он только примирительно махнул рукой своим церберам, как арбитр, разводящий по углам борцов на ринге.

— Твой отец умер, а брат в больнице, — прошипел он, не сводя глаз с Лоика. — Ты что думаешь, у меня телевизора нет? Если выстрелишь, загремишь на двадцать лет в каталажку, как любой козел. Ты теперь никто, Морван.

Он забрал со стола деньги — «оставайся с носом», — потом приказал двум скотам:

— Выбросьте отсюда это дерьмо.

Лоик сделал пистолетом круговое движение: первый, кто дернется, первым и получит. Том и Джерри заколебались.

— Я говорил не о моей семье, — бросил он, — а о моих бабках. Ты что, ушел из бизнеса? Три тысячи — это только закуска.

Микки вытянул шею над столом с заинтригованным видом:

— Чего тебе на самом деле надо?

— Личные документы, в том числе карточка с группой крови. Цену назначишь сам.

Дилер хлопнул в ладоши и расхохотался:

— Ни хрена себе, а Санта-Клаус-то в этом году явился пораньше!

141

Иногда в самом сердце кошмара вдруг распахиваешь глаза в надежде увидеть свет, жизнь, реальность. Сюрприз: стенами комнаты оказываются еще одни закрытые веки, и распахнуть их невозможно, а ужас повсюду, запертый вместе с тобой в клетку.

С морфином нечто подобное.

Когда ему казалось, что его разум выныривает из химической отключки и к нему наконец-то возвращается ясность сознания, он понимал, что сама эта мысль была иллюзией, фантазмом, порожденным наркотиком. За морфином стоял опять морфин с его размытым восприятием и переменчивой логикой.

Где Лоик? В сумерках больничной палаты Эрван продолжал задавать себе вопросы. Невозможно вспомнить, должен был брат зайти сегодня вечером или нет. Никаких причин для волнения: братец явится завтра, бодрячком, с новым для него выражением родственного участия на физиономии. Но Виар с пособниками все еще рыскал вокруг, а у него не было уверенности в душевном равновесии Лоика. После стольких лет уязвимости это внезапное превращение в железного человека могло таить в себе неминуемую депрессию или взрыв рассудка. Своего рода «декомпенсацию», как говорили в Вильжюифе…

На самом деле то, что его беспокоило, лежало куда глубже. В своих химических грезах Эрван беспрестанно прокручивал всю историю — тот лабиринт, где он так часто путался. Отныне все было закончено, но некая тень по-прежнему витала. Он снова видел строчки из своих тетрадей, перебирал факты, анализировал мотивы, и тревога только возрастала. Во-первых, потому, что алкалоид мешал строгости рассуждений. Во-вторых, потому, что он оставался неподвижным в кровати. А еще потому, что какая-то деталь не состыковывалась. Элемент, который он не мог нащупать, нес в себе скрытый изъян.

Он с трудом шевельнулся. Под повязками было невыносимо жарко. Где Лоик? Что он вбил себе в голову? Что еще пошло наперекосяк в этом расследовании? Он попытался приподняться, и его пронзила острая боль. Возможно, из-за ран. А возможно, из-за уверенности: брат, читая тетради, нашел ту самую песчинку.

И решил сам свести счеты.

По спине побежала струйка пота. Перед глазами поплыли образы вулкана, раскаленной лавы, жидкого пекла. Он плавился на своей подушке, и мозг вытекал из ушей. Сосредоточься. Отследи каждую улику, каждое свидетельство, каждое действие. Найди прокол…

Мысли превратились в липкую грязь, которую ему не удавалось собрать в кучку. Тени, формы, подозрения, но ни одного четкого факта, никакой выпадающей детали. Путем сверхчеловеческого усилия он решился подробно разобрать всю историю, но в обратном порядке, начиная с конца. Сосредоточился на финальном допросе Жана-Луи Ласея — последней остановке перед зверским убийством на Бреа. Снова прокрутил все откровения психиатра, историю с вакциной и химическими опытами над сожженным мозгом Фарабо. Он…

Вдруг в глубине парилки что-то блеснуло. В завершение своих признаний Ласей упомянул об убийстве Кати Фонтана, утверждая, что это Фарабо ему рассказал: «Он говорил о молодой женщине, о свастике, которую ваш отец вырезал у нее на…» Эрван прервал его и пригрозил, что ударит, но пропустил главное: Тьерри Фарабо, возможно, мог рассказать психиатру историю Кати (по крайней мере, в том виде, в каком сам ее знал), но никоим образом не мог упомянуть о свастике, вырезанной на лбу.

По простой причине: эта деталь была ему неизвестна.

Никто не был в курсе существования этой отметины — Мэгги скрыла ее под увечьями, якобы нанесенными Человеком-гвоздем. Никто, кроме Грегуара Морвана, Мэгги и… Мишеля де Пернека.

Несмотря на морфин, Эрван сконцентрировался еще больше. Единственное предположение могло объяснить это несоответствие: Ласей и Мишель де Пернек — одно и то же лицо. Когда первый удар по тормозам миновал — нет, невозможно, слишком грубо, слишком безумно, — Эрван почувствовал, как открылся шлюз и на него хлынул поток совпадений и точек соприкосновения двух персонажей. Возраст, физический облик, профессия. Грегуар и Мэгги утверждали, что де Пернек продолжил свою карьеру в Бельгии и умер в девяностых годах, но что они, в сущности, могли знать?

У него закружилась голова. Эти усилия под наркотиком совершенно его опустошили. Невозможно предвидеть все последствия такого сценария. Долгосрочная месть. Исследования, которые под прикрытием научного прогресса преследовали иную цель: возрождение Фарабо и уничтожение клана Морванов.

Мысль свести счеты с Ласеем всегда грела ему сердце, но сейчас, прикованный к кровати, что он мог сделать? А главное, что задумал противник? Если он правильно все понял, если де Пернек и Ласей один и тот же человек, предполагает ли это, что грядет последнее действие? Новая ловушка?

Эта мысль навела на другую: он сказал себе, что между двумя мужчинами есть различие, и крайне существенное: де Пернек был трусом, который никогда не мог перейти к действию (это Мэгги разделала Кати), Ласей же, напротив, был крепким орешком, не боящимся физического насилия. Как объяснить подобную перемену? Может, он закалился с возрастом? А может, принимал наркотик или какой-то препарат собственного изобретения?

По телу пробежали мурашки: плейбой-профессор провел несколько десятилетий, исследуя жестокость. Он утверждал, что хочет обуздать ее, — но возможно, он искал иные пути, например, чтобы высвободить собственную агрессивность…

Хуже всего было то, что Эрван ни в чем не был уверен и не мог ни двинуться, ни даже позвонить — никто бы ему не поверил. В этой камере-обскуре он был больше чем мертв — похоронен заживо.

Он закрыл глаза — веко к веку, тьма на тьму — и стал молиться за Лоика.

142

Уехав после полуночи и соблюдая ограничения скорости, он доехал до Бреста около семи утра. Садиться за руль «астон-мартина» было исключено: он снизошел до «Ауди А3», на котором когда-то ездил на работу.

GPS. Локирек. Гостиница с видом на море. Белая многоэтажка, синие ставни, зеленая лужайка. Во внесезонье заведение было наполовину закрыто и могло предложить только несколько номеров, но Лоик не стал привередничать. Он велел обязательно разбудить его не позднее девяти утра. Пока он говорил, его лицо все сильнее гримасничало и подергивалось тиком. Девушка за стойкой подозрительно поглядывала на него — время заезда, смертельная бледность, лихорадочная возбужденность: от Лоика так и несло проблемным клиентом. Она даже предложила вызвать врача — он злобно оборвал ее и только повторял как заведенный:

— Разбудите меня в девять! Это очень важно!

Оказавшись у себя в номере, он взялся за дело: два часа, чтобы обдолбаться вусмерть. Он снял покрывало с постели и разложил на простыне свои припасы: суповую ложку, кокаин, соду, зажигалку, флаконы с физраствором, алюминиевую фольгу и водяную трубку. Давай, шеф.

В ложку: три части кокса, одна часть соды, немного физраствора. Подогреть. Когда запузырится по бокам, остановиться — только не допускать до кипения. Отложить в сторону. Вскоре на поверхности появится маслянистая капля: чистый кокаин. Подогреть еще немного, уголком простыни промокнуть дно. Снова убрать жидкость. Обтереть комок: free base[139] готов. Достаточно для первой трубки.

Учитывая, что он задумал, ему придется приготовить как минимум двадцать порций. Когда он их выкурит, мозг превратится в один сплошной развал, сердце — в кусок мертвечины, а вены — в свинцовые трубы. Если все пройдет хорошо, именно к этому моменту администраторша, обеспокоенная тем, что он не отвечает на ее звонки, обнаружит его в номере.

После второго комка вонь жженой соды заполнила номер, его большой палец горел от постоянно включенной зажигалки, а по всему телу бегали мурашки. Зов наркотика. План рискованный, но было в нем и нечто возбуждающее: передоз в качестве смертельного оружия, куда уж дальше.

Он продолжал манипулировать своими ингредиентами: кокаин, сода, раствор, огонь… всем наркам знаком free base: когда ваши вены похожи на высушенные лианы, а кожа так истыкана, что вы боитесь, что начнете писать через руки, приходится садиться на курево. Лоик никогда не покупал крэк на улице: он предпочитал стряпать сам. Так становишься немного химиком и утешаешься тем, что куришь чистый продукт. На самом деле — то же самое дерьмо, что и на каждом углу, но наркоман убаюкивает себя иллюзиями, известное дело.

На пятнадцатом комке он сказал себе, что может начинать курить, не прекращая кухарничать. Нет. После третьей затяжки он уже не сможет ни о чем думать, кроме как о следующей. Всего в несколько вдохов крэк сажает вас на крючок, превращая вашу жизнь в адскую цепную зависимость.

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Наконец он промыл последний комок концентрата и оглядел свою добычу, разложенную на простыне. Двадцать камешков для путешествия без возврата, как у Мальчика с пальчик. Мурашки превратились в дрожь. Очищенный продукт неудержимо звал его, испарения алкалоида щекотали ноздри, как ампутированный член мучает калеку.

Водяная трубка. Алюминиевый листок. Он размял первые частицы и разжег. Буквально за несколько секунд дым проник в кровь via[140] слизистую легких, потом кровь поднялась в мозг, взорвав его. БАМ! Наслаждение обволокло его, как фольга трубку. Хорошо, обжигающе, сверкающе. Он откинулся назад, ударившись головой об окно. Но ничего не почувствовал.

Ни малейшего представления, сколько времени прошло, но прошло оно слишком быстро: он уже возвращался. Скорее, новый комок. Раздавить, положить, зажечь. Это как снова кончить после эякуляции: удовольствие и потеря себя идут рука об руку. Каждый вдох становился благословением, каждый удар сердца — выплеском счастья. Его существо растворилось в пространстве: он мог все, он знал все. Золотые молнии полыхали в его мозгу, как в замедленной съемке. Гениальные прозрения фонтанировали в его разуме. Невероятные биржевые расчеты — я должен их записать, — глубинные открытия в Ваджраяне — я должен помолиться, — непререкаемые решения относительно опеки над детьми — я должен позвонить Софии… Все нашло свое разрешение. Все было расставлено по местам.

Новый комок. Теперь Лоик был ангелом под высокими сводами церкви. Настенные фрески говорили с ним, расспрашивали о Боге, и он отвечал спокойно и уверенно. Еще одна трубка. Другой этаж. Этаж воспоминаний — изумительных, сладостных, укутанных в бархат, переливчатый шелк и горностаевый мех. Закрой глаза и ныряй. Он протягивал руки и поддерживал небо. Он вдыхал облака и был на «ты» с мирозданием. Все хорошо.

Он разбил лицо о какой-то угол. Не важно. Наоборот, его череп раскрылся, высвобождая космическую змею. Он станцевал с ней — вальс мертвых индейцев тараумара, «тех, у кого легкие ноги» и кто обитает в Медном каньоне в штате Чиуауа в Мексике. Бред, бред, бред…

Теперь он был весь в крови — затылок, лицо, руки. Где рана? Вместо того чтобы пойти в ванную и посмотреть, он разжег еще комок. Немедленное исцеление. После очередного отхода он осознал, что больше не может шевельнуться и беспрестанно кашляет. Дым и кровь были повсюду. Сколько комков осталось?

Никакой возможности ни подняться, ни добраться до разложенных причиндалов. Он вцепился в изголовье и вытянулся на простыне. Кашель, все более жестокий. Горло горело, но пить не хотелось — крэк уничтожает все желания. С ужасом он заметил, что дьявольский знак выписан на белой ткани его собственной кровью.

На последнем издыхании он дотянулся до оставшегося комка. Еще одна затяжка, но чуда не произошло. Только кашель, от которого у него глаза вылезали из орбит. Стук сердца столь быстрый, что сливался в единый звук. Он сдохнет, он сейчас… И вдруг — вспышка ясности: как раз время — девица снизу сейчас позвонит и он успеет предупредить ее. Он бросил взгляд на часы и увидел, как стрелки поплыли, словно на полотне Дали. Он постучал по циферблату, потер глаза и обнаружил катастрофу: 9:20. Час побудки прошел. Девица не позвонила, значит нет шансов, что она поднимется барабанить в дверь.

Или же он ничего не услышал? Телефонного звонка. Стука в дверь. Может, он даже ответил, пока беседовал с Богом или крутился в мандале, как хомяк в своем колесе… Он пропал: асфиксия, тахикардия, у него оставалось всего несколько секунд, и его труп обнаружат часов через десять.

Он приподнялся: стены вспучивались, пол проваливался, потолок провисал, как налитый водой тент. Зажигалка: он еще мог поджечь свою конуру, чтобы поднять тревогу. Но он не мог найти эту зажигалку, он ничего не видел и встать на ноги тоже не мог. Хотел закричать, но ни звука не вылетело из забитого песком горла. Скорее стоны, которые раздирали все тело. Рыдания. Жалобы. Хрипы. Вылезай отсюда.

Заглушая все мучения, одна данность пронзила его как кол, одна сверхочевидная истина: его номер был на втором этаже. Несколько метров, а там лужайка… Сделай усилие, поднимайся, ломись сквозь стекло. Он рванулся с мыслью о Гаэль. Уже в воздухе передумал: он хотел не спастись, а умереть, чтобы присоединиться к ней.

143

Когда он снова открыл глаза, то оказался в незнакомой комнате. Бледные стены, шкаф, прикроватный столик — капельницы и следящие мониторы. Он знал, где он. Во время перевозки, несмотря на выжженный мозг и ломоту во всем теле, он уловил отдельные слова, пункт назначения. Его должны были госпитализировать срочно, в ближайшее место. В Институт Шарко, в нескольких километрах от Локирека…

Итак, план сработал. Передоз как ключ от спецбольницы. Он знал, что Жан-Луи Ласей никогда не согласится его принять. Что стоит ему дернуться, и медик предупредит Виара, а тогда его ждет путешествие на дно морское в джутовом мешке.

Оставался главный вход — для больных. Вкатив себе запредельную дозу в нескольких километрах от фабрики монстров, Лоик мог быть уверен, что его срочно отправят туда, пусть даже спецбольница не была общественным медицинским учреждением. И теперь он был на месте, живой, в сознании, не слишком разбитый — и под чужим именем благодаря паспорту, купленному у Микки. Как говорили его подручные в «Firefly Capital»: «Всего-то и осталось…»

Судя по комментариям врачей «скорой помощи», у него случился серьезный сосудистый приступ. Его вены так сжались, что практически ничего не пропускали. Легкие заблокировало, как слишком надутые шины. Его дефибриллировали электрошоком. Его интубировали. Ему сделали переливание. Машину удалось запустить.

Он не знал, сколько времени проспал. Часы. Ночи. Дни. Пробуждение не улучшило дела. Из него бесконечно хлестало из всех дыр: и понос, и рвота. Единственная картинка, оставшаяся в памяти: слишком белый и слишком большой клозет (модель для инвалидов) и он сам, скорчившийся на сиденье, пока внутренности опустошаются, а мигрень молотом бьет в затылок. Потом его снова уложили в кровать, и пришел черед разгуляться судорогам и конвульсиям. Изгибаясь дугой на кровати, он иногда застывал неподвижно, одеревенелый, как фонарный столб.

Укол. Он снова отключался, теряя всякое представление о времени: часы у него забрали. Все шло через вены, и он давал накачивать себя витаминами, успокоительными, растворами. Когда он просыпался, удовольствия разнообразились: приступы ломки, панические атаки, кровотечения из носа, конвульсии, которые оставляли его мокрым от пота и разбитым от боли. Единственное, что казалось ему неизменным, — это умственная дегенерация. Спал он или бодрствовал, его нейроны продолжали утекать.

Сейчас, впервые, он чувствовал себя хорошо и относительно владел собой. Звуки из коридора, химические запахи в сумерках. Он улавливал реальность, как ныряльщик под водой воспринимает мир на поверхности.

Несмотря на неустойчивое состояние, он все еще радовался своему успеху. Он был в логове дьявола, и враг не знал, кто он такой. Значит, он мог передохнуть и выработать наилучшую стратегию.

Он тешился этим приятным ощущением, чувствуя себя Макиавелли (остаточные искры кокса), когда дверь палаты мягко отворилась. Высокий силуэт проник в его аквариум, и в луче света из коридора он с изумлением заметил пистолет в руке визитера.

— Пора нам с тобой поговорить, Лоик.

144

До Макиавелли ему было еще далеко. Мишель де Пернек, он же Жан-Луи Ласей, велел ему встать и одеться. Все еще под успокоительными, Лоик вытащил из руки иглу капельницы, чтобы натянуть свитер и тренировочные штаны. Каждое движение давалось ему неимоверным усилием, и он не единожды едва не упал. Ласей дулом указал ему на коридор. Всего-то и осталось…

Они в молчании пересекли кампус и оказались в зданиях спецбольницы, расположенных напротив госпиталя. Ласей выбирал обходные пути: им ни разу не встретился ни сторож, ни санитар. Он отпирал решетки, двери — ночь стояла непроглядная, и Лоик по-прежнему не имел никакого представления о времени. Горло так пересохло, что нёбо, казалось, горело.

Лифт, спускающийся вниз, в подвальные помещения. Ни слова в кабине. Ситуация в комментариях не нуждалась: де Пернек — Ласей, который питал неутолимую ненависть к Морванам, знал в лицо каждого члена клана. Разумеется. Ему подали на блюдечке последнего выжившего.

Дверцы открылись. Новый приказ дулом: «После тебя». Лоик вступил в коридор. Голые стены, трубы на виду, запертые двери: этаж смирительных рубашек. От окружающей обстановки несло «убийством при попытке к бегству». Ласей прикончит его в какой-нибудь одиночной камере, а потом сожжет тело в институтской котельной. Но Лоик не мог ни о чем думать, кроме снедавшей его жажды.

Еще одна деталь занимала его, пока они передвигались, как два призрака, по зданию. Ласей явно не опасался видеокамер — неужели наблюдение в это время отключалось? Невозможно. Ответ он получил перед новой дверью. У психиатра в кармане был маленький хромированный пульт, — очевидно, он блокировал камеры по собственному желанию. Что ж, у себя он был хозяином…

— Стой.

Лоик послушался. Де Пернек пустил в ход свой бедж, и они вошли в ослепительно-белую камеру: одноцветные стены, пол, потолок, и все. Ни окна, ни мебели, верхний светильник недоступен, забранный бронированным стеклом. Будь крысой, но крысой лабораторной.

Он обернулся и посмотрел на человека, который все это задумал и устроил: высокий седеющий мужчина, все еще представительный и внушающий спонтанное доверие. Старик всегда говорил: «Первое впечатление только для того и существует, чтобы усыпить бдительность».

— Я расскажу тебе одну историю, — начал психиатр.

Прежде чем поставить точку, его палач решил позволить себе роскошь исповедаться. Очень удачно: он ведь и пришел сюда, чтобы его выслушать, даже если придется унести все услышанное в могилу.

— Я могу сесть?

— Будь как дома.

Лоик сполз на пол, прислонившись спиной к стене. Ноги под задницей, руки обхватили колени, сам загнан в пустой куб — из него вышел вполне приемлемый сумасшедший. А труп тоже получится неплохой? И по-прежнему жажда.

— Историю человека, — продолжил психиатр, — переполненного желанием, но не способного ни при каких обстоятельствах перейти к действию. Своего рода импотент, раздираемый порывами. Мало-помалу этот человек нащупал решение проблемы, или, по крайней мере, ему показалось, что он нашел. Он стал проживать свои страсти через посредников. Направляя и консультируя пациентов, он заставлял их действовать и испытывал эмоции через них. Это было унизительно и вызывало чувство неудовлетворенности, но хотя бы создавало впечатление, что он существует. Я забыл об одной детали: желания этого человека сосредоточились исключительно на жестокости и смерти. Он мечтал об убийствах, пытках, страданиях. Только на это у него и стояло, ну или почти, но ему не удавалось сделать решительный шаг. Не из соображений морали, а из трусости. Из простого страха — страха перед жертвой, перед полицией, перед последствиями своих преступлений. Евнух жестокости. Он мечтал о насилии, но был не приспособлен для такого рода инстинктов. Слабак, не решающийся пойти даже на минимальный риск во имя своего порока. Эту истину он открыл для себя сорок лет назад в стране, где не было места ни закону, ни жалости и на которую первопроходцы наложили свой неизгладимый отпечаток. В том черно-красном городе этот человек сначала встретил женщину. Он испытал к ней влечение… непреодолимое. А еще его дорога скрестилась с одним копом, молодым, травмированным, душевнобольным. Он сразу же понял, что тот обладал тем, чего недоставало ему самому: силой, мужеством, способностью убивать. Он начал лечить копа и обнаружил у того еще одно бесценное сокровище: безумец не только мог убивать, но и имел под рукой готовую жертву…

Стены резко отражали электрический свет. Ласей, в белом халате, идеально вписывался в картину.

— Мэгги предложила мне свое тело в обмен на шкуру Кати Фонтана, — продолжил он, — но я бы в любом случае толкнул Морвана на ее убийство.

— Я здесь не для того, чтобы слушать старые байки…

— Ошибаешься: я говорю о настоящем. Базовые события, которые объясняют все, что случилось за последние два месяца. В ту ночь я понял, кто я есть на самом деле… — Он издал мрачный смешок, незаметно поднеся руку к своему члену. — Когда Мэгги кромсала Кати, я следил за ней через щели в сарае. Для меня это стало… откровением. Позже, когда мы занимались любовью прямо на месте казни, ее тело больше меня не волновало. Что меня возбуждало, так это секс с убийцей, в запахе еще теплой крови…

— К чему вы ведете? — закричал Лоик. — Все, что вам после этого удалось, — это сбежать из Конго и исчезнуть. Вы поменяли имя и начали свою карьеру психиатра-психопата в Бельгии. Какая связь с опытами последних лет?

Ласей — де Пернек вздохнул и несколько секунд хранил молчание. Каждая секунда была заполнена светом. Белые ожоги трепетали под черепной коробкой Лоика, превращаясь в черную завесу под веками.

— Вернувшись в Европу, я лечил неврозы других и наблюдал за ними. Через них я старался лучше понять себя, проанализировать, почему я так мучаюсь оттого, что не могу убивать и причинять страдания.

— А вам никогда не приходило в голову, что этот страх мешает вам причинять зло?

— Узнаю тяжеловесное и ограниченное суждение толпы…

— Я был алкоголиком, сидел на героине и кокаине. Я бисексуал и буддист. Это я убил Фарабо. Я вырвал ему лицо собственными руками. Не думаю, чтобы я был классическим образчиком трудящихся масс.

— Ты убил из мести. Ты убил, чтобы спасти брата. Ты убил с наивным убеждением, что творишь добро. Ты ничего не знаешь о том, что такое тяга к злу, к жестокости, зловещее желание, которое захлестывает тебя и поглощает целиком.

— Я же сказал, что сидел на героине.

— Поменяй шприц на нож, и тогда сможешь представить себе, что я испытываю на протяжении многих лет.

После передоза Лоик не имел желания снова заглядывать в бездну. Но перед ним начинала проявляться связь между жалким мерзавцем, мечтавшим трахнуть Мэгги в Лонтано, и известным профессором, специалистом по опасным патологиям: Ласей — де Пернек всегда стремился вылечить только себя самого.

— Все это время я был вынужден глушить себя успокоительными, химически себя кастрировать и проживать свои побуждения через пациентов, которые творили зло без ума и без блеска.

Лоик догадывался, чем было его существование. Жизнь гиены, шакала, вынужденного питаться остатками преступлений других. Он представил, как тот упивался признаниями самых опасных безумцев, мастурбируя над отчетами о вскрытии их жертв, трахая женщин-преступниц и прямо в постели вытягивая из них в обмен на несколько пилюль или благоприятный отзыв подробные признания. Изгнанный из африканских земель, де Пернек так никогда и не прекращал рыскать вокруг зверства других, как стервятники собираются ночью на кладбище.

— Встреча с Усено все переменила, верно?

— Наконец-то дельное замечание. Да, этот ученик принес мне неоценимое благо: чисто физиологический подход, неврологический анализ зла.

— Вам это никогда не приходило в голову?

— У меня другое образование. Усено был одновременно психиатром и неврологом. Он изучал циркуляцию, цепь жестокости. Я подключился к его исследованиям. Вернулся на факультет. Приобрел новые, узкоспециальные знания. И мы смогли объединиться, чтобы открыть клинику.

— «Фельятинки».

— «Фельятинки», да. Всего лишь официальная вывеска…

Лоик был в курсе истории «Фармакона»: ему до нее не было никакого дела. А вот что его интересовало, так это внутренние мотивы Ласея. До тех пор у психиатра было всего два способа как-то смягчить свои убийственные порывы: заглушить своих клиентов транквилизаторами или заставить их перейти к действиям. Работы Усено позволили ему наметить и третий путь. Внутренний ограничитель.

Ласей подтвердил:

— По мере того как мы анализировали нейронные пути жестокости у человека, я все четче понимал, что мы описываем с клинической точки зрения мою собственную болезнь. А еще я понял, что другая система, а именно контур страха, наглухо замыкала присущие мне импульсы. Наши работы позволили наконец найти решение. Следовало разрушить во мне те нейроны, которые блокировали высвобождение нейромедиаторов агрессивности.

Только в это мгновение Лоика озарило. Он ошибался: де Пернек — Ласей хотел не вылечиться, а высвободиться.

— Вы никогда не искали вакцину против жестокости. Вам была важна только первая часть экспериментов, первый эффект аналогов: усиление жестокости.

Новая улыбка.

— Скажем, эта мысль пробила себе дорогу.

— Вы всегда хотели только одного — разрушить барьер, возведенный вашим страхом… — Уже произнося эти слова, Лоик ухватился за последний факт, естественно вытекающий из всего сказанного. — Единственным подопытным были вы сами.

145

Ласей подошел ближе. В этой звукоизолированной камере у Лоика возникало ощущение, что он находится непосредственно внутри больного мозга. Белое замкнутое безумие. Резкий раскаленный свет.

— Да, первые тесты я проводил на себе. «Фармакон» меня освободил. Моя жестокость, которую годами душили страх и химия, выплеснулась со всей природной мощью. Больше и речи быть не могло о том, чтобы ее сдерживать. Доктор Джекил сделал свое дело. Добро пожаловать, мистер Хайд.

Лоик и сам прошел этот путь, только без всяких препаратов. Своим освобождением и обретенным мужеством он был обязан именно таким мерзавцам, как Ласей.

— В сентябре это вы пытали и изувечили Виссу Савири.

— Я уже несколько дней принимал новую молекулу. Нужно время, чтобы нейромедиаторы насытили рецепторы. Я впал в подобие транса. Дошел до причала и взял «зодиак». Прихватил ящик с инструментами, который стоял в лодочном сарае. Мысль о Человеке-гвозде никогда меня не покидала. Я хотел продолжить с того места, на котором все остановилось для меня в 1971 году, и тоже в лодочном сарае.

— Почему Висса?

— Случайная встреча вечером. За ним охотились «деды». Я заговорил с ним и предложил спрятать. Мысль показалась ему привлекательной: он не боялся остальных, просто хотел показать, что он самый ловкий. Как только он поднялся на борт, я оглушил его молотком и увез на остров Сирлинг. Мы устроились в тобруке[141] и продолжили наши игры до самого рассвета. В жизни не получал такого удовольствия. Второе рождение.

Когда Лоик обнаружил, что психиатр из Шарко не кто иной, как Мишель де Пернек, он вообразил, что речь идет о долгосрочной мести. Годы исследований и экспериментов — только ради того, чтобы воскресить Человека-гвоздя, настоящего, и пустить его по следу давнего врага, Грегуара Морвана. Он никогда не предполагал, что Фарабо мог быть простой приманкой, пугалом, которое в случае нужды можно бросить в морду полиции.

Ласей продолжал — признания, они как кашель: когда начинает свербеть в горле, уже не остановиться.

— Я оставил тело в уверенности, что пройдут недели, пока его отыщут. Снаряд изменил раскладку сил, но не мои планы. Я уже решил использовать свою новую власть, убивая близких Морвана. Я хотел, чтобы он понял: прошлое вернулось — и это прошлое утопит его в крови.

Перед глазами Лоика стояла каждая строчка из тетрадей Эрвана. Малейшая деталь словно каленым железом была выжжена в его разуме.

— На самом деле вы заранее готовились к убийству в Кэрвереке. Волосы Анн Симони в теле это доказывают.

— Когда я принял молекулы, я был готов перейти к действию, но только в том направлении, которое выбрал. Я просто ждал решающего кризиса, а свои фетиши носил с собой: кольцо Морвана, волосы и ногти Анн Симони.

Картина была полной: психиатр с мягкими манерами, такой доброжелательный со своими пациентами-убийцами, был лишь коконом, куколкой, скрывающей будущего серийного убийцу и ожидавшей, пока вылупится его смертоносный порыв. В тихом омуте…

— Человек-гвоздь — почему именно он как модель для подражания?

— Фарабо произвел на меня неизгладимое впечатление. Лонтано стал моей майевтикой[142]. А еще я хотел навести ужас на твоего отца, напомнить ему об унижении, которое он, пусть косвенно, заставил меня испытать. Убить, чтобы переспать, — это мне-то!

С точки зрения мотивов мозаика складывалась, но некоторые кусочки еще не нашли своего места. Вернемся к пазлу.

— А другие убийства, как они происходили?

— Свой план я составил уже давно.

— С помощью Изабель Барер.

— Конечно. Когда я рассказал твоему брату, что она боготворила Фарабо, он слопал эту чушь и не поперхнулся. Лишнее доказательство, что даже хороший коп может ничего не смыслить в психологии. Изабель, зачарованная старым потасканным психом? Кто мог поверить в такую бессмыслицу? Нет, она была и моей пациенткой, и моей любовницей, и моей партнершей. Ее увлекали мои исследования, которые являлись продолжением работ ее мужа.

— Из любви?

Ласей разразился смехом:

— Наши отношения уже долгое время развивались в куда более сложных сферах.

Любовники-убийцы. Связь, целиком ориентированная на жестокость и безумие. Вакцина, обостряющая зло. Да уж, не совсем любовная история.

— Расскажите об Анн Симони.

— Изабель лечила ее от дурных наклонностей. И ей было совсем не сложно заманить ту в ловушку. Мы взяли ее на борт под мостом Арколь. Я снова стал Человеком-гвоздем. Новые наслаждения, новые подтверждения. «Фармакон» разбил мои барьеры.

Лоику казалось, что он движется в знойной пустыне, среди побелевших черепов, забытых тел, убийственной жары. Перед глазами возник отчет о вскрытии Анн Симони и те ужасы, которые Ласей заставил ее вынести. Тут нечего обсуждать.

Что до организационных деталей — место жертвоприношения, использование «зодиака», дерзость того, как было размещено тело, — это он мог оставить копам, то есть никому. Ласея не арестуют. Или он умрет, или выпутается из этой истории беспорочным, как задница девственницы, но все решится здесь, в этих четырех стенах.

— Людовик Перно?

— Трудно было к нему подобраться. По такому случаю пришлось Эрику Кацу снова стать женщиной. Это она ввела анестетик. А я прибыл для жертвоприношения.

— В его крови не было следа химических веществ.

— Это моя профессия. Уж позволь мне с точностью знать свойства препаратов, которые я использую, и их воздействие на организм.

Картинки теснились в голове Лоика. Обольстительный психиатр и его ассистент — женщина-мужчина, которая забальзамировала собственного мужа и детей. Убийственная сила, высвобожденная сывороткой, дающей прямо противоположный эффект. Нейронные манипуляции, которые в реальности оборачивались потоком ужаса…

— Гаэль в Сент-Анн, — бросил он, словно наркоман, требующий еще одну дозу.

— Я должен был приближаться к Морвану концентрическими кругами, как змея. Устранение твоей сестры было решающим этапом, но я недооценил малышку. Гаэль оказалась настоящей дочерью своего отца. Более сумасшедшей и боевой, чем самый фанатичный воин.

Его затрясло. Гаэль. Ее сила, ее хрупкость, ее присутствие, потерянное навсегда. Теперь глаза Лоика горели — от слез. Вернись к фактам. Держись. Умственная эквилибристика заключалась в сиюсекундном сопоставлении заметок Эрвана и признаний Ласея. Переходи к Человеку-гвоздю.

— Какова была роль Фарабо? Зачем было переводить его из Бельгии?

— Когда твой брат явился меня допрашивать, я понял, что ему нужен виновный. И мне пришло в голову этого виновного ему предоставить.

— Когда именно вы заставили его вернуться?

— В субботу, 15 сентября, после моего возвращения из Марселя.

— Так это были вы в Фосе?

— Каждое жертвоприношение должно было проходить строго по правилам, то есть с использованием африканских гвоздей. В ту ночь я пришел вскрыть контейнер и попал на твоего брата. Простая задержка. Вернувшись в Шарко, я понял, что могу продолжать убивать, но при одном условии: расплачиваться должен кто-то другой.

— Судя по записям Эрвана, нападавший в порту Фос был уникальным бегуном.

— Я был чемпионом университета. И тренировался всю жизнь. Не говоря уж о «Фармаконе» и его стимулирующих свойствах.

Лоик перенаправил допрос:

— В какой момент вы выпустили Фарабо на волю?

— Ни в какой. Я всегда держал его под рукой в Лувсьене, в домике Изабель. Ее обязанностью было обеспечивать его спокойное состояние в ожидании моих инструкций. В результате он мне так и не понадобился. Твой брат вначале нацелился на ту четверку с пересаженными клетками, которые очень удачно решили запереться в какой-то халупе и дать себя прикончить…

Лоик подумал о множестве совпадений, которые и ввели Эрвана в заблуждение: олимпийская физическая форма убийцы из Сент-Анн, указывающая на Жозефа Ирисуангу, бегуна-призера, комбинезон-зентай отсылал к фетишистским вечеринкам Лартига… И другие случайности: Себастьен Редлих оказался партнером по стрельбе Перно, Анн Симони — последовательницей Иво Лартига… Было с чего пойти по ложному пути.

— Чертово чудо, — прокомментировал со своей стороны Ласей. — И как если бы этого было мало, из шляпы выскочил еще один фанат: Филипп Криеслер, малыш-убийца из тени. Решительно, Фарабо оставил за собой недурной шлейф из психов.

Лоик все смотрел на высокого человека с величественными манерами и обворожительной улыбкой. Стоило приглядеться, и все оказывалось фальшью. Под лаком покорителя сердец в каждое мгновение сочилось безумие.

— Когда дело закрыли, почему было не уничтожить Фарабо?

— Из осторожности. Я еще не закончил с Морванами. В нужный момент мне понадобился бы конкретный виновник. Я подождал, пока все не уляжется, и направил Изабель по следам Гаэль. Я хотел воспользоваться отъездом защитников клана в Африку, чтобы вернуться к своей мести.

— Я вам признателен.

— Твоя слабость и трусость ни для кого не секрет. Кстати, я задаюсь вопросом, что на тебя нашло, что ты полез в пасть к волку…

Только не давать ему над этим подумать.

— Но Изабель Барер умерла, а Эрван вернулся, — увел разговор Лоик.

— Я бы с этим справился: все испортила та ищейка, когда отправилась в Лувсьен. ДНК Фарабо была повсюду в доме. Уже наутро Эрван явился в Локирек. И мы пошли по новому кругу. Виар, который боялся, как бы не открылось участие правительства в этом бардаке, приказал убить Хосе Фернандеса, санитара, который слишком много знал. Но главной проблемой оставался гуляющий на воле Фарабо…

Лоику стала понятна оборотная сторона последнего действия.

— Вы помогли ему?

— Он связался со мной. Ему нужны были препараты. Это я указал ему на прачечную в Жанвилье. Я сказал себе, что он может закончить работу. Почему бы и нет, в конце-то концов? Настоящий Человек-гвоздь перехватывает факел…

— Вы заставили его вернуться в Шарко?

— Нет. Он сам пробрался: у него началась ломка.

— Какая ломка? Он же не проходил курс лечения.

— Верно, но уже давно он выживал только благодаря коктейлю моего собственного изобретения.

Значит, те медикаменты, которые нашли в Лувсьене, не имели никакого отношения к вакцине. Еще один ложный след…

— В то же время, — продолжил психиатр, — Виар предупредил меня, что вы будете хоронить Старика на Бреа. Я и мечтать не мог о более удачном совпадении. Я спустил своего пса на то, что осталось от клана.

Тело Гаэль, лежащее в спальне. Он не умрет, не отомстив. Машинально Лоик сосредоточился на пистолете, наставленном на него. Он должен оказаться быстрее… но только в нужный момент.

— Вы были с ним? — спросил он, контролируя свой голос.

— Нет. За Шарко следят. Я должен был играть свою официальную роль. Я только одолжил Фарабо «зодиак». Он был вооружен. Воспользовался эффектом неожиданности. Все должно было окончиться той ночью. Последние Морваны истреблены, виновный подан правосудию на блюдечке.

Сидя на корточках, Лоик продолжал слушать, но его чутье одержало верх. Он буквально ощущал в воздухе дрожь, напряжение, означающее начало обратного отсчета. Ласей сейчас выстрелит. Он должен оказаться быстрее, если не хочет закончить в качестве удобрения на огороде для психов.

— И что теперь? — спросил он, внутренне готовясь.

— «Фармакон» продолжит действовать: скоро я излечусь от собственной жестокости. Мои рецепторы будут блокированы. Как у автомобиля, моя регулировка будет подконтрольна.

Лоик пошел на провокацию:

— Всю жизнь вами управлял страх, а теперь вы надеетесь, что эту функцию возьмет на себя химия. Не вижу, в чем смысл всей истории.

— Ты забываешь главное. Я открыл настоящую вакцину от жестокости. Мы справимся с негативными эффектами первого этапа и вскоре будем использовать ее на преступниках, чтобы исключить любые рецидивы.

Как бы не так. Плевать было Ласею на понижение криминальной статистики, и, кстати, государство давно махнуло на него рукой. Он остался один со своей вакциной и безумием.

— Мои исследования принесли плоды, — все же заключил тот. — И в личном плане я одержал победу. Я побывал во всех излучинах физической жестокости, в девственных областях освобожденного зла. А по возвращении уничтожил клан Морванов. Остался только ты…

У де Пернека не хватило времени нажать на спуск: у него оказалось перерезано горло. Любуясь, как алые брызги разлетаются по белой стене, в манере Джексона Поллока, Лоик отступил, завороженный тем, что оказался быстрее, и пораженный наивностью самого психиатра.

Как человек с таким интеллектуальным потенциалом мог подумать, что его добыча полезла в подобную ловушку невооруженной? Наркоман со стажем, который пошел на риск передоза, чтобы стать троянским конем? Выживший из вырезанного клана? Сын Грегуара Грозного? Мания величия лекаря его и сгубила. Фальшивый паспорт Лоика был всего лишь уловкой: он ни секунды не надеялся обмануть Ласея. Он знал, что медик узнает его и прикончит подальше от чужих глаз.

Ласей упал на колени с гримасой изумления. Несчастный мудак все еще не верил. Его пушка валялась рядом на расстоянии вытянутой руки, но он был слишком занят, зажимая пальцами рану и пытаясь удержать еще несколько секунд жизни.

У любого нарка есть план «Б», хитрость, чтобы выпутаться в случае нападения. На протяжении лет тайным оружием Лоика было бритвенное лезвие, приклеенное на затылке, под волосами. У него вошло в привычку выбривать там место размером с билетик в метро — он называл это «стелить пеленку». Достаточно было приклеить лезвие на этот прямоугольник, и все шито-крыто. Разумеется, он никогда бы его не использовал — слишком большой трус, — но само его наличие действовало успокаивающе. Он снова прибегнул к этому способу перед отъездом в Локирек. Медики перевезли его, реанимировали, лечили, так и не обнаружив оружия. Только улица и учит по-настоящему.

Ласей упал головой вперед к ногам Лоика. Последняя судорога подбросила его в луже собственной крови. Лоик отстранился, посмотрел на бритвенное лезвие в своей руке и улыбнулся: после передоза и ночей на химических препаратах его рефлексы ничуть не пострадали. В этом простом факте он увидел обнадеживающий знак. И таких знаков было еще немало. Рожденный из смерти, он шел к жизни, и та расстилалась перед ним.

Он встал на колени и вложил в руку говнюка режущее оружие. Мерзкая манипуляция в кровавой грязи, где смешались пальцы, гемоглобин, металл… Он схватил девятимиллиметровый и отступил, чтобы посмотреть на труп. Есть надежда, что сойдет за самоубийство: после трагедии с ускользнувшим подопечным директор спецбольницы мог решить, что пора ставить точку. Но на самом деле ему было плевать. Виар со товарищи замнут дело и проследят, чтобы никто не ворошил тлеющие угли.

Лоик порылся в карманах мертвеца и нашел пульт от видеокамер. В коридор, даже не бросив взгляда на поверженного врага. Он был во втором состоянии, в чем-то вроде галлюцинаторного транса, но легкого и размытого, который вызывал у него ощущение, что он скорее летит, чем идет.

Главным было выбраться отсюда и сбежать через ланды. Прекрасный крупный план для финальных титров.

146

Запах травы и соли, сиреневая тень высокого дуба на краю сада, прилив. Снова на Бреа, несколькими месяцами позже. Весна чувствуется повсюду. Дольки света и сумасшедшие запахи. Брат в шезлонге, наконец-то оправившийся от ран, — и даже голос к нему вернулся. Три часа пополудни. Лоик принес поднос с аюрведическим чаем и керамические чашки. Эрван скорчил гримасу. Их смех затерялся в солнце, потом они принялись молча потягивать напиток.

Лоику удалось выбраться из Института Шарко без проблем. Он даже сумел заглянуть в свою палату и забрать одежду с паспортом, а затем растворился в сумерках. Расследование пришло к выводу о самоубийстве Ласея, как он и надеялся. Виар поспешил прикрыть дело, а потом нанес визит младшему Морвану. Сделка с полуслова. Мир в обмен на молчание братьев. Мистер Прыщ отбыл, будто его и не было, уже весь в хлопотах, как бы ему занять место Старика на площади Бово.

Мэгги умерла 21 декабря 2012 года. В очередной раз Лоик занялся организацией похорон. С согласия Эрвана он положил ее в землю на Бреа, рядом с Грегуаром: каждый был кошмаром другого, пусть и дальше грезят вместе. Они оставили Гаэль, их леди д’Арбанвиль, одинокой на кладбище Монпарнас в ожидании, пока они к ней не присоединятся под землей.

Лоик так больше и не вернулся в «Firefly Capital». Придурки, которые там пахали, как-то крутились без него несколько недель, вот пусть и продолжают в том же духе. Следующие месяцы он провел, занимаясь братом и пытаясь медленно сблизиться с детьми. София оценила его усилия, и условия развода переменились. Однако они ни разу даже не заговорили о том, чтобы снова сойтись: Лоик отказался от кокаина, но не стал при этом идеальным мужем. Кстати, он и интересовался только Милой и Лоренцо: хотел понять их, разделить их мир и не скучать с ними рядом. А для этого он должен был посвятить им все свое сердце — не разбрасываясь на женщину. Когда он оставался без потомства, то занимался спортом или читал пояснения к «Алмазной колеснице».

Он подробно рассказал Эрвану о своем последнем путешествии: старший одобрил. По молчаливому соглашению сила и власть отныне распределялись между обоими братьями. И больше они никогда не говорили о том деле. Иногда неохотно упоминали Гаэль — так едва касаются незажившей раны. Вспоминали и Старика, из-за какой-нибудь мелочи, забавной истории, но никогда Мэгги, которая унесла свою загадку в могилу. Убийца, жертва, манипулятор, безответная, любящая, ненавидящая: картинка расплывалась.

* * *

— Еще налить?

— Хватит, спасибо.

Голос был другой, да и человек тоже. Возможно, шершавый росток чего-то нового, целина, которую предстоит возделать. Лоик снова наполнил свою чашку и с наслаждением отпил пряной жидкости. Каждый обжигающий всплеск напоминал об успокоительных часах в гималайском монастыре.

Сидя в траве, спиной к стволу дуба, он любовался морем, которое сливалось с изогнутой линией земли и собирало на своей поверхности миллиарды солнечных блесток, как золотоискатель в своем решете.

— Я знаю, что мы будем делать, — сказал он вдруг, поднимаясь и становясь за шезлонгом Эрвана. — Мы уедем в Зонгдиан, ты и я.

— Где это?

— Зонгдиан, на тибетской границе. Там я открыл для себя буддизм Ваджраяны. Можем же мы устроить себе маленький духовный экскурс.

Эрван промолчал — без всякого энтузиазма.

Лоик продолжил объяснения — просто чтобы заполнить пустоту.

— Китайцы изменили название города: сегодня они именуют его Шангри-Ла, как в старом фильме Фрэнка Капры «Потерянный горизонт», где американцы находят тайный город в Гималаях. Получилось, что китайцев вдохновили янки, которые сами вдохновились китайцами, и…

Он замолчал: молчание Эрвана было тверже гранитных глыб на берегу.

Сказал себе, что настаивать бесполезно, когда Эрван вдруг объявил:

— Я согласен. — И добавил голосом, в котором уже появилась текучесть: — Потерянные горизонты… Именно то, что нам нужно.

Сноски

1

Бубу — мужская длинная широкая туникообразная рубаха у народов Западной Африки. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

«ФАМАС» (фр. FAMAS) — французская штурмовая винтовка.

3

«Фицкарральдо» — фильм немецкого режиссера Вернера Херцога (1982). Сюжет — невероятное путешествие по дебрям Амазонки, которое предпринял главный герой, чтобы построить оперный театр. Фильм основан на реальных событиях.

4

Мау-мау — участники восстания в Кении в 1950-х гг.

5

Баньямуленге — конголезские тутси, населяющие плато озера Киву.

6

«Апокалипсис сегодня» (англ. «Apocalypse Now») — фильм американского режиссера Фрэнсиса Форда Копполы по роману Джозефа Конрада. Действие происходит в джунглях Камбоджи.

7

Анри Дезире Ландрю (1869–1922) — французский серийный убийца по прозвищу Синяя Борода из Гамбе.

8

Пили-пили — один из самых жгучих соусов; в остальном мире носит название «хабанера».

9

Штази — Министерство госбезопасности ГДР.

10

ГПТ — госпитализация по просьбе третьего лица.

11

ФАЗ (фр. FAZ — Forces armées zaïroises) — заирские вооруженные силы.

12

Южное Киву (фр. Sud-Kivu) — провинция на востоке Демократической Республики Конго.

13

Лубумбаши был основан бельгийцами в 1910 г. как поселение при медном руднике; в этом районе издревле добывали медь, причем медные крестики с X в. служили деньгами, по ценности не уступающими слоновой кости. Выплавка меди была прерогативой мужской секты, называемой «пожиратели меди».

14

Ка́бве (англ. Kabwe) — город в Центральной Замбии.

15

Синхронистичность (синхроничность) — по Юнгу, постоянно действующий в природе творческий принцип, упорядочивающий события «нефизическим» (непричинным) путем, только на основании их смысла.

16

Трансфер — термин в психиатрии: бессознательный перенос ранее пережитых (особенно в детстве) чувств и отношений, проявлявшихся к одному лицу, совсем на другое лицо.

17

Ссылка на роман «Клелия» французской писательницы XVII в. Мадлен де Скюдери, где любовное чувство облекается в форму аллегорической топографии.

18

В самый последний момент (лат.).

19

Папа умер (ит.).

20

Синья (Signa) — город в Италии, в регионе Тоскана, в провинции Флоренция.

21

Латерит — богатая железом и алюминием поверхностная формация в жарких и влажных тропических областях, образованная в результате выветривания горных пород. Обычно красного цвета.

22

Мир и любовь (англ.) — один из самых знаменитых лозунгов хиппи шестидесятых.

23

Нганга — колдун, целитель (в Конго).

24

Палава-ле-Фло (фр. Palavas-les-Flots) — небольшой городок на юге Франции, на побережье Средиземного моря; предоставляет возможность «бюджетного» отдыха.

25

На́си-горе́нг — наиболее известное блюдо индонезийской кухни, подобие плова.

26

«Бледнее бледного» (англ.). Культовая песня шестидесятых группы «Procol Harum».

27

Иоганн Па́хельбель (нем. Johann Pachelbel; 1653–1706) — немецкий композитор и органист. Творчество Пахельбеля — одна из вершин южнонемецкой органной музыки периода барокко.

28

Орга́н Ха́ммонда (англ. Hammond organ) — электрический орган, который был спроектирован и построен Лоуренсом Хаммондом в апреле 1935 г.

29

Лонтано (ит. Lontano) — далеко.

30

Мзунгу (суахили mzungus) — европейцы, белые.

31

Эндога́мия — норма, предписывающая заключение брака в пределах определенной социальной или этнической группы.

32

«Пять Джексонов» (англ. The Jackson 5) — американская группа, состоявшая из братьев Джексонов: Джеки, Тито, Джермейн, Марлон и младший — Майкл.

33

Ан-Го (англ. Un-Go) — герой японского мультсериала (2011).

34

Сидячая забастовка, сидячая демонстрация (англ., фр.).

35

Спагетти с сардинами (ит.).

36

Дедушка (ит.).

37

За стол (ит.).

38

Минконди — множественное число от «нконди» — статуэтка-фетиш, «охотник на духов».

39

«Еда от сердца» (фр. «Resto du coeur») — социальная программа, созданная во Франции в 1985 г. по инициативе актера Колюша: передвижные и стационарные пункты раздачи еды малоимущим. В программе работают только волонтеры.

40

«Желтые страницы» — справочник специалистов, распределенных по роду занятий, в отличие от «Белых страниц», алфавитного перечня частных лиц.

41

Ты чем занят? (ит.)

42

Первый холодный отжим — процесс, применяемый при изготовлении оливкового масла.

43

Налоговая полиция (ит.).

44

Вентимилья (ит. Vintimille) — город на средиземноморском побережье Италии.

45

Медицинский союз (фр. Ordre des médecins) — официальная организация врачей во Франции с обязательным вступлением в нее каждого врача.

46

Люди в черном (англ.).

47

Анимистический — от «анимизм», представление о независимом существовании духа, души у каждого человека, животного, растения (в первобытных религиях также у каждой вещи) и о возможности свободного общения человека со своим духом, душой.

48

Луба (балуба) — этническая общность на юго-востоке Демократической Республики Конго, крупнейший народ этой страны.

49

ЖЕКАМИН (фр. Gécamines) — крупнейшая горнодобывающая компания в Конго.

50

Пошли! (англ.)

51

Обратная перемотка (англ.).

52

Итури — провинция в Конго.

53

Имеются в виду две провинции в Конго, расположенные по берегам озера Киву: Южное Киву и Северное Киву.

54

«Клуэдо» (фр. «Cluedo») — настольная игра-детектив, в которой имитируется расследование убийства.

55

Белый дом (фр. Hôpital Psychiatrique de Maison Blanche) — психиатрическая больница в Париже.

56

Сабир — средиземноморский жаргон, состоящий из смеси различных языков.

57

«Candy Crush» — компьютерная игра на построение линий из одинаковых конфет.

58

Эдмунд Уилсон (Вильсон) (англ. Edmund Wilson; 1895–1972) — американский литератор и критик, один из самых влиятельных литературоведов США середины XX в. «На Финляндский вокзал» (1940) — книга очерков о лидерах большевиков.

59

София? Дорогая моя… (ит.)

60

Юноша (ит.).

61

Полицейские (ит.).

62

Hôpitaux de Paris (Assistance publique — Hôpitaux de Paris (AP — HP) — государственная сеть лечебных учреждений, которая объединяет 44 больницы в Париже и его пригородах.

63

Гость (англ.).

64

Свинцовые времена (фр. Les années de plombs) — термин, которым в некоторых странах (особенно в Италии) обозначают десятилетие после 1968 г., отмеченное радикализмом крайне левых и крайне правых движений и многочисленными терактами. Само выражение является названием фильма немецкого режиссера Маргареты фон Тротты «Свинцовые времена» («Die bleierne Zeit», 1981).

65

Нацист (ит.).

66

Сахель — природная область в Африке, переходная зона от Сахары к саваннам шириной до 400 км.

67

«Хеклер и Кох USP» — самозарядный пистолет, предназначенный для вооружения полиции и армии.

68

Интерахамве (на языке киньяруанда — «те, кто нападает вместе») — вооруженное 30-тысячное ополчение хуту, печально прославившееся как активисты геноцида в Руанде (1994). В годы Великой африканской войны сражались на стороне правительства Демократической Республики Конго.

69

Элизабетвиль — название города Лубумбаши до 1966 г.

70

«Клуб пятерых» — серия детских детективных романов Энид Блайтон, в которых следствие ведут четыре ребенка и собака.

71

Ничего (ит.).

72

И точка (ит.).

73

Атараксия (от греч. ataraxia — отсутствие волнений, невозмутимость) — в философии Эпикура и его школы — состояние душевного покоя, невозмутимости, к которому должен стремиться человек, в особенности мудрец.

74

Джетсеттеры — социальная группа состоятельных людей, элитная богатая тусовка, посещающая те места, куда обычным людям вход заказан. Происходит от образа жизни джетсеттеров, связанного с частыми перелетами на реактивных (jet) самолетах.

75

Горизонтальный коллаборационизм (фр. collaboration horizontale) — так назывались во Франции сексуальные отношения женщин с немецкими оккупантами.

76

SAC (фр. Service d’Action Civique — рус. Служба гражданского действия) — голлистская милитаристская организация. SAC была распущена, согласно распоряжению правительства Франсуа Миттерана, в 1982 г.

77

Сунь Цзы — китайский стратег и мыслитель, живший в VI в. до н. э. (по другим источникам, в IV в. до н. э.). Автор знаменитого трактата о военной стратегии «Искусство войны».

78

«Пума» — зд. и далее: модель вертолета, как и «апаш», «тигр», «дофин».

79

Сам, лично (англ.).

80

Крестный отец (ит.).

81

«Для танго нужны двое», цитата из песни Луи Армстронга (англ.).

82

На площади Бово в Париже располагается здание Министерства внутренних дел.

83

Собор (ит.).

84

Педик (ит. вульг.).

85

Навечно (лат.).

86

В последний момент (лат.).

87

Речь идет о патроне 375-го калибра (h&h magnum 375), который часто используют для охоты на среднюю и крупную дичь.

88

Перефразированная строка Поля Верлена «Я свыкся с этим сном, волнующим и странным…» (перевод с фр. А. Гелескула).

89

Нджили (фр. Ndjili) — аэропорт в Киншасе.

90

«Стокгольмский синдром» — травматическая связь, взаимная или односторонняя симпатия, возникающая между жертвой и агрессором.

91

Набережная д’Орсе (Кэ-д’Орсе — фр. Quai d’Orsay) — адрес МИДа Франции.

92

GIGN (фр. Groupe d’intervention de la Gendarmerie nationale) — Группа вмешательства Национальной жандармерии Франции.

93

RAID (фр. Recherche, assistance, intervention, dissuasion) — «Поиск, содействие, вмешательство, разубеждение». Специальное подразделение полиции, задача — антитеррористические операции.

94

Ришар Дюрн — застрелил 8 членов муниципального совета городка Нантер и ранил 30. Покончил с собой во время допроса, выбросившись из окна Главного управления полиции.

95

Старинный альпийский город Бриансон оснащен двумя средневековыми системами канализации: Большая и Малая Гаргульи.

96

Эвисцерация (мед.) — извлечение внутренностей тела.

97

Власть цветам (англ.) — кредо «людей-цветов» (flower people), считавших, что преобразить общество можно с помощью проповеди «всеобщей любви» и духовной чистоты, символом которой являются цветы, а не путем политической и экономической борьбы. Аналог хиппи.

98

Азиль (фр. asile) — приют, психиатрическая больница.

99

Доктор Мабу́зе — вымышленный литературный персонаж, созданный немецким писателем Жаком Норбертом. Мабузе — доктор-психоаналитик, гениальный и безжалостный преступник, карточный игрок, мастер перевоплощения и феноменальный гипнотизер. Мабузе является героем многочисленных экранизаций, первые из которых, черно-белые, были сняты Фрицем Лангом в 1920-е гг.

100

«Форт Шабро́ль» — ироническое название дома в Париже, на улице Шаброль, в котором президент антисемитской лиги Жюль Герен заперся с несколькими товарищами и сопротивлялся аресту с 12 августа по 20 сентября 1899 г.

101

Пятая республика — период французской истории с 1958 г. по настоящее время; определяется принятой в 1958 г. новой конституцией Франции.

102

Игра слов: имя генерала Мумбанзы — Трезор, от французского trésor — сокровище.

103

Можешь отведать все (англ.).

104

HK USP — универсальный самозарядный пистолет «Хеклер и Кох».

105

«Помни, что [придется] умирать», «помни о смерти» (лат.).

106

Фрэнсис Хоулм (р. 1959) — французский серийный убийца, совершал убийства, постоянно перемещаясь по стране.

107

«Очевидные» преступления, то есть те, которые совершаются в условиях очевидности, когда исходная информация содержит данные и о событии, и о виновном.

108

Фибробласты — это основные клетки соединительных тканей, происходящие от стволовых клеток.

109

Бородач, или ягнятник, — птица из семейства ястребиных, единственный вид в роде бородачей.

110

Фонтан Петрарки — карстовый источник в департаменте Воклюз, исток реки Сорг, глубина которого достигает 315 м. Поэт Франческо Петрарка полюбил его, впервые увидев в возрасте девяти лет, и всю жизнь стремился жить рядом.

111

Кто следующий? (англ.)

112

Имеется в виду знаменитая картина Иеронима Босха «Корабль дураков», чье французское название (картина хранится в музее Лувра) — «La nef des fous» — переводится как «Корабль безумцев».

113

Принцип реальности — один из двух принципов, управляющих, по Фрейду, функционированием психики. В криминалистике принцип реальности означает, что разработанный план должен обеспечивать возможность эффективной проверки всех выдвинутых следственных версий и достижения намеченных целей расследования.

114

Партнер (партнерша) по сексу (англ.).

115

Жак Превер (1900–1977) — французский поэт и кинодраматург, «поэт экрана». Намек на его стихотворение «Стекольщик» («…и маленькая цветочница выйдет замуж за того, кто зажигает фонари»).

116

Имеется в виду пьеса Жана Жироду (1882–1944) «Безумная из Шайо».

117

Мэзон-Бланш (фр. Maison-Blanche) — Белый дом.

118

Финистер (фр. Finistère) — департамент на западе Франции, один из департаментов региона Бретань.

119

Белые отцы — миссионеры Африки, католическое миссионерское общество апостольской жизни, основанное в 1868 г. Целью общества первоначально являлось воспитание африканских детей, чьи родители умерли от голода и болезней.

120

Магнето — персонаж фильмов «Люди Икс», управляющий электромагнитными полями.

121

ЭКО — экстракорпоральное оплодотворение, искусственное оплодотворение.

122

Черное есть черное (англ.).

123

Имеется в виду чудаковатый профессор Нимбус с единственным волосом в форме вопросительного знака на лысой голове — герой французских юмористических комиксов начиная с 1934 г.

124

«Gangnam Style» («Каннам стайл», что на разговорном корейском означает «роскошный образ жизни») — сингл южнокорейского исполнителя Psy, который побил все рекорды просмотров в Интернете.

125

Лакированная утка (утка по-пекински) — одно из наиболее изысканных блюд китайской кухни.

126

Эпифания — явление Божественного, Богоявление.

127

Два Дюпона (фр. Dupond et Dupont) — незадачливые полицейские, персонажи популярнейшего европейского комикса «Приключения Тинтина».

128

«Семь семей» — салонная карточная игра специальной колодой в 42 карты (по 6 на каждую семью), где выигрывает тот, кто соберет полную семью.

129

«Семь самураев» — настольная игра по мотивам японской классики кинематографа, фильма Акиры Куросавы «Семь самураев».

130

Доминик де Вильпен — французский государственный деятель, политик и дипломат, премьер-министр Франции (2005–2007).

131

«Песни Мальдорора» (фр. Les Chants de Maldoror, 1869) — произведение французского писателя Лотреамона, написанное в форме поэмы в прозе. Включает шесть песен, главным героем которых является цинично настроенное демоническое существо, ненавидящее Бога и человечество.

132

«Посторонний» — повесть французского писателя-экзистенциалиста Альбера Камю.

133

Главный остров архипелага Бреа состоит из двух частей — Северного острова и Южного острова, соединенных мостом Ар-Пра.

134

Смерть ждет на лугу (фр. La mort est dans le pré) — ссылка на фильм французского режиссера-документалиста Эрика Гере «Смерть ждет на лугу» (2013) об отравлении фермеров пестицидами.

135

Бабадук — персонаж австралийского фильма ужасов режиссера Дженнифер Кент «Бабадук» (2014). Мистическое существо, вселяющееся в людей и заставляющее их убивать.

136

Миледи д’Арбанвиль,

Как же ты холодна,

Уста так морозны,

И кожа так бела.

(Перевод Максима Куваева)

137

«Драма в По» (2004) — широко освещаемое и обсуждаемое происшествие в психиатрической больнице французского города По: душевнобольной убил двух медсестер, но не был привлечен к ответственности.

138

Коколанд — место обитания божьей коровки Кокосинель (фр. Cococinel), главного персонажа многосерийного детского мультфильма про ее приключения.

139

Самодельный крэк (англ.).

140

Через (ит.).

141

Тобрук — полевое укрепление в виде бетонного колодца, рассчитанное на одного — трех солдат.

142

Майевтика (др. — греч. μαιευτική — повивальное искусство, родовспоможение) — термин диалога Платона «Теэтет», означающий метод философствования, созданный Сократом.

В ходе диалога Сократ, вместо того чтобы утверждать ту или иную истину, задает требующие последовательности вопросы, отвечая на которые его собеседник формулирует дотоле неизвестные ему утверждения («рождает истину»). Отсюда и связь с повивальным делом: Сократ не делится истиной, а лишь помогает собеседнику самостоятельно «родить» ее.

Content

Жан-Кристоф Гранже
Конго Реквием

I. Алое сердце земли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

II. Kleiner Bastard

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

III. «Фармакон»

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

Сноски