Н. Ю. Богатырева

«В институте, под сводами лестниц…»

Судьбы и творчество выпускников МПГУ – шестидесятников

Введение

«В институте, под сводами лестниц, одержимые жаждой творить, написать захотели мы песню и на память Москве подарить…» – пела в 1954 г. студентка филологического факультета Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина Ада Якушева. Прекрасные своды главного корпуса МГПИ на Пироговке, увенчанные знаменитым стеклянным куполом, вдохновляли не одно поколение студентов. Но так случилось, что наибольшее число будущих знаменитых поэтов, прозаиков, бардов, режиссёров, журналистов собралось под этими сводами в конце 1940-х – начале 60-х гг. XX в.

Герои этой книги: Юрий Визбор, Юлий Ким, Петр Фоменко, Юрий Ряшенцев, Юрий Коваль, Виталий Коржиков и многие другие, чьи имена вошли в историю отечественной культуры, – все они были питомцами «Московского поющего института», как называли МГПИ во второй половине XX в. Институт стал колыбелью их талантов, определил дальнейшую судьбу. И как бы эта судьба ни сложилась, все они остались в душе педагогами, учителями. Кто-то, как Юлий Ким или Юрий Ряшенцев, отдал много лет преподаванию в школе. Многие, уже став известными писателями, режиссёрами, актерами, журналистами, преподавали в вузах, делились с молодыми своим опытом и знаниями, полученными в альма-матер от удивительных преподавателей, о которых тоже идёт речь в этой книге.

«Свято дружеское пламя, да не просто уберечь…» – написал Юлий Ким в стихотворении «19 октября», посвященном институтским друзьям. Это пламя горит в стенах МПГУ уже больше полувека, во многом благодаря выпускникам-шестидесятникам, которые находят силы и время, чтобы пообщаться с нынешними студентами и явить им пример преданности друзьям-однокашникам и альма-матер. Им, шестидесятникам МГПИ-МПГУ, и посвящена эта книга, основанная на интервью, проведенных автором с 1998 по 2012 г. с её героями. Не обо всех удалось рассказать на этих страницах, но начало изучению творчества знаменитых выпускников МПГУ положено.

Хочется верить, что найдутся те, кто захочет продолжить это увлекательное исследование. Ведь «за кадром» пока остаются такие достойные писатели и поэты, как Фрида Вигдорова, окончившая МГПИ в 1937 г., Марк Харитонов, Илья Габай, Вадим Делоне, Вероника Долина, Галина Гладкова и многие другие. Пожелаем же успеха тем, кого увлечет исследовательский экскурс в историю МГПИ и его талантливых питомцев!

Спасибо людям, на протяжении многих лет поддерживающим и вдохновляющим автора этой книги: А. В. Лубкову, А. А. Коновалову, коллегам по филологическому факультету, студентам и, конечно, ректору МПГУ В. Л. Матросову, благодаря которому в нашей альма-матер сохраняется преемственность традиций.

Группа студентов МГПИ, с гитарой – Ю. Визбор,1953 г.

Часть 1. Поэты

Глава 1. «Старшие братья» шестидесятников

Николай Глазков

Я пророк, и поэт, и писатель,

Но поэт и писатель иной…

И. Глазков

Николай Глазков, поэт (1919–1979 гг.).

Студенческое самодеятельное творчество «оттепельных» 50-х возникло не на пустом месте. В конце 1930-х – начале 40-х годов студенты литературного факультета основали новое поэтическое течение – небывализм, которое специалисты относят к русскому авангарду. Создателем и идейным вдохновителем небывализма был Николай Глазков. Теоретиком – Юлиан Долгий. Активными участниками – Евгений Введенский и Алексей Терновский. В начале 1940 г. небывалисты подготовили машинописный сборник авангардных стихов, который американские литературоведы называют одним из наиболее существенных литературных документов той эпохи. Небывализм стал для студентов, пишущих стихи, формой протеста против казенщины, жёстких идеологических рамок, против обывательщины.

«В себя всамделишно поверив, против себя я возмущал чернильных душ и лицемеров, воинствующих совмещан. От их учебы и возни уйти, найти своё ученье… Вот так небывализм возник, литературное теченье. Есть бунтари, я был таким, что никаким не верят басням, еще был Юлиан Долгий, я познакомился тогда с ним». (Поэма Н. Глазкова «Степан Кумирский», 1942 г.).

Основой творчества небывалистов были «четыре кита»: выразительность, примитивизм, нелогичность, дисгармония. По смелости эксперимента, дерзкому задору творчество небывалистов напоминало стихи В. Хлебникова, Н. Крученых, В. Маяковского. Это, говорил А. Терновский, была «линия продолжения поэзии футуристов, небывалая поэзия, устремлённая в будущее».[1] Одно из первых небывалистских стихотворений Н. Глазкова, «Австралийская плясовая», выглядела, по словам А. Терновского, почти как «заумные стихи в духе Крученых»:

«Пряч. Пруч. Прич. Проч. Пяч. Поч. Пуч. Охгоэхоэхаха… Фиолетовая дрянь».

Цель этих стихов – эпатировать публику. В манифесте небывализма Н. Глазков призывает к откровенному хулиганству:

«…И полезу через забор, если лазить туда нельзя… Ну и буду срывать цветы, не платя садовникам штрафа… Нет приятнее музыки звона разбиваемого стекла».

Но это была не просто мальчишески вызывающая выходка, а стремление к свободе самовыражения. Во всех своих стихах Н. Глазков утверждал право поэта быть самим собой:

«Поэты знают, за что им биться, не чертите поэтам границ пунктир, не ломайте спицы у колесницы, летящей по творческому пути».

В стихах Н. Глазкова было много реалий тогдашней жизни. С первых дней своего пребывания в МГПИ он подвергся критике со стороны административно-партийных органов за свою непохожесть на стандартных студентов. В конце 30-х родились горькие строчки:

«Если человек, так доконают, как могучий дуб от ветра свалишься. Знаете, студентик в деканат побежал доносить на товарища. Много их теперь грешат душой, клеветников и вралей, сующих шило гнусности в мешок, увы, коммунистической морали».

Обвинения в антисоветчине, предъявленные Н. Глазкову, были несправедливы, потому что он искренне верил в правоту Советской власти. Торжественно и проникновенно звучат такие, например, строки:

«Подобьем листка, никакой не сломимого бурей, мраморная доска со стороны вестибюля. Слова, которые для нас и для поколений. В этой аудитории выступал дважды Ленин» («Аудитория 9», 1939 г.).

Н. Глазков и А. Терновский

Н. Глазков со студенческих лет шёл не в ногу – в прямом и переносном смысле. Его ругали за это на институтских занятиях по военной подготовке. Не в ногу он шёл и с официальной поэзией. Бунтарство проявлялось и в творчестве Н. Глазкова, и в его поведении. В незашнурованных ботинках он прошёл однажды по перилам балкона третьего этажа. За «оказание вредного влияния на студентов» Н. Глазкова исключили из института.

Н. Глазкова не публиковали 12 лет. Свои стихи он печатал сам, составляя из них маленькие книжицы. Именно Н. Глазков придумал название явлению, которое получило распространение в советскую эпоху: «САМСЕБЯИЗДАТ». Н. Глазкова с тех пор называют «крёстным отцом русского самиздата». Свою особость он хорошо понимал:

«Я должен считаться с общественным мнением и не называться торжественно гением. А вы бы могли бы постичь изречение: лишь дохлая рыба плывет по течению!»

Многие стихи Н. Глазкова – пророческие. Только эти пророчества сбылись уже после его смерти. Он всё-таки был признан гением. Е. Евтушенко так и сказал о Н. Глазкове: «Сломавшийся, но успевший осуществиться гений».

Н. Глазков много работал, веря в созидательную силу труда:

«Дураки – это лентяи мысли, а лентяи – дела дураки, и над ихним бытом понависли недостигнутые потолки».

Стихи Н. Глазкова глубоко человечны. Они афористичны и философичны. И по-прежнему актуальны.

«Быть снисходительным решил я ко всяким благам. Сужу о друге по вершинам, не по оврагам».

«Те, которые на крыше жизнь свою пропировали, к звездам всё-таки не ближе, чем живущие в подвале!»

Н. Глазков, 70-е гг.

«Что такое стихи хорошие? Те, которые непохожие. Что такое стихи плохие? Те, которые никакие».

«Писатель рукопись посеял, но не сумел её издать. Она валялась средь Расеи и начала произрастать. Поднялся рукописи колос над сорняковой пустотой. Людей громада раскололась в признанье рукописи той…»

«Все говорят, что твой рассказ моих стихов полезнее. Полезен также унитаз, но это не поэзия».

«В этой жизни преходящей счастье – странный матерьял, очень часто состоящий из того, что потерял».

«И на всё взираю из-под столика. Век двадцатый – век необычайный. Чем столетье лучше для историка, тем для современника печальней!»

«Тяжела ты, шапка Мономаха, без тебя, однако, тяжелей…»[2]

Одно из лучших стихотворений Н. Глазкова – «Чёрный ворон» – корреспондируется с Э. По. Мрачная мистика, фатализм и пессимизм высмеиваются Глазковым дерзко и остроумно:

«…И на все мои вопросы, где возможны «нет» и «да», отвечал вещатель грозный безутешным: – Никогда!.. Я спросил: – Какие в Чили существуют города? Он ответил: – Никогда! – и его разоблачили» (1938).[3]

Необычная внешность Н. Глазкова, его пластичность привлекали кинорежиссеров. Он снялся в массовке «Александра Невского» у С. Эйзенштейна, сыграл Летающего мужика в фильме «Андрей Рублёв» А. Тарковского. Он и в жизни так же отчаянно стремился прочь от унылого быта, от житейской пошлости, и его крыльями были его стихи…

Алексей Терновский

Наш учитель, наш кумир, наш друг.

Семён Богуславский

Алексей Терновский (1920–2000 гг.), литературовед, профессор МПГУ.

Отец А. Терновского был врачом на Первой мировой войне, заведовал кафедрой нормальной анатомии в Казанском университете, одним из первых в 1944 г. был избран в только что созданную Академию медицинских наук.

Мама тоже была медиком. Но Алексей Васильевич в медицину не пошёл: увлекался литературой, театром, мечтал стать артистом. «Я побоялся, что не сумею стать хорошим актёром, а множить число плохих смысла нет, – рассказывал А. В. Терновский. – И я стал отважно сдавать экзамены в наш институт, который тогда назывался МГПИ им. А. Бубнова. Правда, через год имя Бубнова, наркома просвещения, было снято, потому что он был репрессирован, и в 40-м г. наш МГПИ получил имя Ленина. Нам пришлось сдавать и химию, и физику, я уж не говорю про историю, русский и иностранный языки. Но мне дьявольски повезло на сочинении, потому что одна из тем была посвящена известному поэту-песеннику Лебедеву-Кумачу, а я очень хорошо знал его песни и биографию. Я целое исследование написал, которое привлекло внимание комиссии и обеспечило мне «зелёную улицу». Так я стал студентом литфака МГПИ и постепенно начал осваиваться в своей группе».[4]

С ним учился будущий знаменитый радиорепортер Борис Лещинский, ставший известным преподаватель Литинститута им. А. М. Горького Михаил Ерёмин, дочь известного библиографа и литературоведа Евгения Шамурина (одного из составителей лучшей в то время поэтической антологии начала XX в.) Софья Шамурина, которая тоже стала литературоведом, преподавателем библиотечного института. Алексей Васильевич сетовал, что у них на курсе почему-то не преподавали знаменитые братья Соколовы, специалисты по фольклору. Но зато читали лекции Б. И. Пуришев, Н. А. Трифонов, И. В. Герчиков, Б. А. Этингин (погибший потом на Великой Отечественной войне), И. М. Нусинов и И. В. Устинов (репрессированные в 30-е гг.).

Вспоминая МГПИ своей юности, А. В. Терновский говорил: «Общая атмосфера в институте в довоенные годы была, я бы сказал, подъёмная. Финская война, на которой побывал целый ряд наших студентов, немного поколебала наш оптимизм. Но, тем не менее, мы верили в свою страну, верили в победу… Современные студенты, конечно, находятся в лучшем положении, чем мы. Мы были лишены возможности открыто высказывать свои суждения и взгляды-это было опасно. Мы были лишены литературы, которая вернулась к читателям лишь недавно. Нам даже Есенина не давали читать! А сейчас возможности неограниченные, и можно лишь пожелать нашим студентам воспользоваться этими возможностями в полной мере и сделать то, что мы не смогли, к сожалению, сделать».[5]

А. В. Терновский был однокурсником и другом Н. Глазкова, популяризатором его творчества. Еще в 1940 г. А. Терновский напечатал на машинке «Полное собрание сочинений Глазкова», включавшее около двухсот стихотворений, а в 1989 г. стал составителем сборника «Воспоминания о Н. Глазкове». Вёл на филфаке спецкурс, посвященный творчеству своего однокашника. А. Терновский был не только замечательным учёным-литературоведом, педагогом, но и поэтом. В своих ранних стихах он, следуя традициям В. Маяковского, увлекался словотворчеством, каламбурными рифмами. У него есть стихотворение, построенное на… преднамеренной опечатке – прием, которым пользовались футуристы.

«Я одолел дела и дали, сокрытые в житейском дыме. А те, кто дрались и страдали, недаром названы святыми».

Стихи В. Маяковского вдохновляли А. Терновского на строки, где и строфика, и рифмы, и ритм находились в перекличке с любимым поэтом:

В этот мир он вошел Поэтом,

Обреченным писать о прозе, —

Настоящим

Поэтом.

Поэтому

Он призыв неизбежный бросил:

– Вы,

Вековым умудренные опытом,

Струсили?!

Скисли?!

А я написал:

Да здравствует свобода

Оптом —

На земле

И на небесах!

(1940 г.)

Эксперимент в поэзии А. Терновского соседствует с классической традицией.

«Опять хочу воспеть в морозный этот вечер вина огонь, стихов живую кровь, улыбку девушки, задумчивые встречи, – поэзию, безумство и любовь. Опять близки мне стали и понятны эмблемы вечные земного бытия. Теперь обнимем все, что было необъятно. Участники борьбы великой – ты и я» (1938 г.).

Многие стихи А. Терновского написаны в русле традиций «серебряного века», который он так любил. До последнего дня А. Терновский вел на филфаке спецсеминар по символизму. Но, помимо великолепного знания классической и современной русской литературы, А. Терновский был непревзойденным знатоком произведений неофициальной культуры – того, что сегодня называют «шансоном». Он знал слова и авторов огромного количества таких песен, блистательно их исполнял, последовательно и аргументированно отстаивал их право на существование. В его поэтическом багаже есть такие удачные стилизации под довоенный «андеграунд», как «Драка на Савёловской дороге».[6]

Когда началась Великая Отечественная война, А. В. Терновский, получив военную профессию связиста, оказался на Ленинградском фронте, командовал взводом связистов в отдельном 963 батальоне связи. Повидал много трагического. Но оптимист по натуре, Алексей Васильевич запомнил и комические эпизоды:

«Мы стояли в Эстонии, рядом расположилась зенитная батарея. И вот эту батарею засёк немецкий самолет-разведчик. Когда зенитчики это увидели, они быстренько собрались и уехали. А мы остались. Вскоре прилетела стая самолетов и начала нас бомбить. И девчонки из моего взвода вместо того, чтобы бежать в укрытие, бросились спасать кастрюлю, стоявшую на огне, и бельё, которое сушилось на веревках… Я оказался в доме, лёг на пол. Вдруг бабахнуло где-то очень близко. Смотрю, моя пилотка лежит рядом. Как она упала с головы? Взял её, вижу: она сзади порвана. А ведь целая была! Провел рукой по шее сзади, а рука вся в крови. Осколок бомбы прошел сквозь стену и срезал кожу. Еще бы два сантиметра вглубь – и конец. Я припрятал этот осколок, еще горячий, на память. Потом он пропал вместе с чемоданом, где я хранил очень интересные вещи: стихи Глазкова, которые он мне присылал на фронт, немецкие листовки, что по тем временам было очень рискованно: если бы нашли эти листовки, сразу же в СМЕРШ – и до свидания. Там у меня был ещё очень любопытный песенник власовской армии, который я нашел в Эстонии. До сих пор помню слова одной песни: «Мы идем на бой с большевиками за свободу Родины своей…» Наверно, такие песенники и не сохранились: тираж-то был небольшой. Очень я сожалел об этой утрате…».[7]

Войну закончил в Чехословакии. А вскоре вернулся в родной МГПИ, который не покидал уже до самой кончины. В 1952 г. поступил в аспирантуру на кафедру советской литературы, которой тогда заведовал И. Г. Клабуновский. Под руководством А. А. Волкова защитил диссертацию «Драматургия Н. Погодина».

«Середина 50-х – начало 60-х – благословенное время, взлёт, который бывает в жизни нечасто, – говорил А. В. Терновский. – Я в те годы был редактором факультетской стенной газеты. Сначала она называлась «Словесник», потом «Молодость». Мы с большим энтузиазмом выпускали эту газету, целые ночи проводили на «Собачьей площадке», в Малом зале. Ребята приходили с гитарой, много пели… Время от времени мы выпускали номера, целиком посвященные творчеству студентов. Юра Коваль печатал там свои произведения, и Юлий Ким, и Юра Ряшенцев… Правда, мне часто за эту газету нагорало. Помню, вызвал как-то ректор Кашутин и начал отчитывать: «Почему у вас газета вся чёрная, мрачная?» А мы, действительно, выпустили один номер чёрно-белый, даже название чёрным вывели. Я быстро нашёлся и говорю: «Но ведь и газета «Правда» вся чёрная, а никто не возражает». Он и отступил… Это было действительно очень хорошее время. Одно удовольствие было общаться с теми ребятами. Гарик Бабушкин, Боря Вахнюк, Алик Ненароков, Паша Асе, Ада Якушева со своим октетом, Ира Олтаржевская, Нина Высотина (Михалькова), Юра Визбор… Но он был постарше, и я непосредственно с ним мало общался. Когда он выступал у нас в институте, я с удовольствием слушал его песни – мне это страшно нравилось.

Он и Володя Красновский были основоположниками авторской песни на факультете, а Ким, Коваль – это уже младшее поколение. Хотя они справедливо говорят, что не разделяют себя по годам. Они все – из тех лет. Всё это ребята, которых я страшно люблю и до сих пор не могу забыть».[8]

Особые отношения – дружески соседские – связывали А. В. Терновского с его студентом Юрием Ковалём.

«Мы жили в одном доме (он описан им в рассказе «От Красных ворот»), я – площадкой выше. Часто бывали друг у друга, читали Зощенко (в какой-то мере я его «заразил» этим писателем), музицировали. Юра играл на пианино, банджо, на гитаре. Общался я и с его братом Борей, замечательным человеком, историком по образованию. Юра его очень уважал. Но вместе с тем, я всегда рассуждал так: дружба – дружбой, а служба – службой. И мне очень не хотелось, чтобы Юра, пользуясь тем, что мы в хороших отношениях, допускал какую-нибудь халтуру. (Поэтому Алексей Васильевич поставил своему соседу «три» за курсовую. – Н. Б.) Но он не обиделся, надо отдать ему должное, на эту «тройку». Я ему говорю: «Юр, это же объективная оценка». А он: «Да ну, Алексей Васильевич, ничего страшного». Он очень уважал Арусяк Георгиевну Гукасову специалиста по Пушкину с кафедры русской литературы 19 века, очень серьёзную и знающую женщину. Нельзя сказать, чтобы Юра «грыз гранит науки», очень уж много было у него интересов: он тогда уже пытался писать, петь, занимался живописью. Но все требования Гукасовой всегда старался выполнить».[9]

Ясный свет личности А. Терновского, его стихов, пронизанных любовью к людям, согревал и его учеников в Лианозовской средней школе, и студентов филфака МГПИ. Среди тех, кто с благодарностью вспоминает уроки этого благородного, доброго человека, носителя старой культуры, истинного интеллигента, – студенты разных поколений. Его любили студенты 50-х гг. Его глубоко уважали, к нему тянулись студенты всех последующих десятилетий. С ним можно было говорить обо всём. Часто можно было увидеть Алексея Васильевича неторопливо и уважительно беседующим с кем-то из аспирантов или коллег-преподавателей в аудитории 306, на кафедре русской литературы XX в., как называлась она тогда. По старой фронтовой привычке Алексей Васильевич не расставался с «Беломором». Даже во время заседаний кафедры потихоньку уходил «за шкафчики», которыми был отгорожен закуток для заведующего кафедрой, и деликатно выкуривал папироску. Этот его неизменный «Беломор» удивительным образом сочетался с аристократическими манерами. Общение с А. В. Терновским позволяло понять, что такое настоящая интеллигентность.

Однажды Алексей Васильевич сказал: «Я не согласен, что профессор, допустим, более достоин уважения, чем водопроводчик. Человек ценится не по тому, какую он должность занимает, а по своим нравственным качествам». С Алексеем Васильевичем всегда было очень легко, с ним собеседник чувствовал себя умнее и лучше, потому что он видел человека именно таким. При этом все чувствовали и его величие, которое не давило окружающих, а словно освещало всю его высокую худощавую фигуру, его серьёзное и приветливое лицо. Правильно сказал В. Коржиков: он нёс свет. А другая его ученица 50-х гг., Н. Михалькова, говорила о нем: «Алексей Васильевич – это наша совесть!»

При всей своей доброжелательности профессор Терновский всегда поступал принципиально. И никому никогда не приходило в голову на это обижаться. Потому что Алексей Васильевич мог влепить «тройку» своему студенту и соседу Юрию Ковалю, пропесочить в «Ленинце» Юрия Ряшенцева и Максима Кусургашева. Оба, кстати, искренне веселились, вспоминая этот эпизод, а Максим Кусургашев к юбилею Терновского даже написал:

«Пожелание от одного из той троицы, которая некогда привлекла ваше внимание. Четвёртым будете?»

И в то же время Алексей Васильевич посылал деньги бедствующему на Сахалине выпускнику МГПИ Валерию Агриколянскому, приютил у себя на несколько месяцев изгнанного с того же Сахалина за сочувствие к диссидентам другого своего студента, безработного Дмитрия Рачкова… Дом Терновских (очаровательная Всеволода Всеволодовна, жена Алексея Васильевича, тоже филолог) всегда был открыт для друзей…

К 80-летию Алексей Васильевича Терновского ученики разных лет дарил и ему слова благодарности, идущие от самого сердца. Вот лишь малая часть этих признаний в любви.

A. Якушева: «Годы – вот богатство человека. Дай же Бог вам в сердце сохранить добрый свет «серебряного века», с юностью связующую нить».

B. Лукин: «С большим уважением мы относились к Алексею Васильевичу Терновскому. Помню, во время обсуждения наших уроков на педпрактике он сказал: «А вот Лукин за весь урок ни единожды ученикам не пригрозил, не повысил голоса, а они его слушали!» Это, может быть, самый большой комплимент, который я слышал в своей жизни».

А. Ненароков: «Особое место в нашей жизни занял Алексей Васильевич Терновский. Дружбу с ним несколько поколений выпускников пронесло через многие, многие годы. Во-первых, он был свой – МГПИшник (поступив на первый курс факультета русского языка и литературы в сентябре 38-го, Алексей Васильевич, к примеру, всего на год разминулся с моим отцом). Во-вторых, – из тех фронтовиков, авторитет которых рождался не только из уважения к их военному прошлому, а из тех нравов и норм, что утверждали они своим образом и поведением. В-третьих, являясь честнейшим и доброжелательнейшим наставником, он стал всем нам другом, помощь и поддержку которого, в той или иной мере, испытал на себе каждый.

С ним можно было посоветоваться по работе, обсудить многие жизненные ситуации, не рискуя нарваться на безразличие и насмешку. Он часто бывал на наших вечеринках, приглашал нас к себе домой, ходил с нами в театры, на концерты, поэтические вечера. В конце 80-х Алексей Васильевич издал прекрасный сборник воспоминаний об уже помянутом Николае Глазкове – замечательном русском поэте, с которым встретился на первом курсе. Эта книга, составленная им вместе с вдовой поэта, для многих из нас стала образцом того, что может сделать человек, желающий сохранить память о друге».

Б. Вахнюк: «У меня сохранилась фотография, где Алексей Васильевич, Юлик Ким и я на демонстрации. Юлик настраивает гитару, Алексей Васильевич закуривает папиросу… Он с нами был всегда. И ни разу у меня не возникло ощущение, что этот человек насучит. Он застенчиво делился с нами тем, что Бог ему отпустил (а отпущено ему было много). На своих занятиях он не мешал нам постигать литературу. Он не делил писателей по ранжиру, а говорил, что до каждого надо потихоньку дорасти. И когда я в запальчивости заявлял: «Не люблю Леонова!» – он улыбался: «Как ему, наверное, сейчас плохо от вашей нелюбви!» Он если и вышучивал нас, то тактично, любя. Алексей Васильевич понимал, что те, кому он преподает литературу, сами произносят Слово. Мы были явно, демонстративно, дерзко пишущие, а он – не комментатором литературы, а нашим собеседником. Он понимал: надо не мешать литературе и студентам, которые её изучают. Пусть они обнаружат литературу в себе или себя в литературе. Ему я посвящаю эти строчки:

Да царствуют лет до ста короли,

которые не падки на халтуру.

Которые за руку нас вели

в святую, как они, литературу.

А. Терновский

Использованная литература

1. Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета.-М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002.

2. Воспоминания о Н. Глазкове / сост. А. Терновский. – М., 1989.

3. Учитель. Профессор Алексей Васильевич Терновский / сост. В. В. Терновская; под общ. ред. Л. А. Трубиной. – М.: Прометей, 2005.

Глава 2. Всеволод Сурганов

Всеволод Сурганов (1927–1999 гг.), литературовед, критик, профессор МПГУ. Окончил литфак МГПИ в 1951 г.

Патриарх авторской песни МГПИ – так назвал Ю. Ким Всеволода Алексеевича Сурганова. Б. Вахнюк считал его первым институтским бардом. Однако в полном смысле слова бардом В. Сурганов не был, поскольку сочинял стихи на уже готовые мелодии популярных песен, то есть делал подтекстовки. Особой любовью в народе пользовалась песня В. Сурганова «Рассвет над соснами встаёт» (на мелодию песни из радиопередачи «Клуб знаменитых капитанов») и гимн туристского лагеря в Красной Поляне, на Кавказе «В зелёной долине Кавказа» (на мелодию «Летят перелётные птицы»). Это был первый послевоенный горно-спортивный лагерь на Западном Кавказе, и В. Сурганов, один из опытнейших инструкторов горного туризма МГПИ, несколько лет подряд водил там группы туристов. Попутно сочинял песни, которые зазвучали у походных костров и быстро приобрели популярность. На территории турбазы «Голубой залив» в Коктебеле долгое время висели плакаты со строчками из песни «Рассвет над соснами встаёт». Причем один фрагмент – «Стеной зубчатою встают хребты могучих гор», – был подписан именем М. Волошина.

Помимо песен В. Сурганов писал лирические стихи. Считал своей удачей стихотворение с такими мелодичными строчками, насыщенными ассонансами:

«Берег шелестит осокой, бел песок, высок подъем. За Окою синеокой лёг широкий окоём. За Окою, за рекою не окинешь оком ширь. Травы в солнечном покое буйным соком хороши. Лес каймою свесил космы в блеске зноя день-деньской. И от кос звенят покосы на откосах за Окой».

Ю. Ким тут же отреагировал пародией:

«Ты не акай и не окай, ты не какай под осокой».

В интерпретации Б. Вахнюка эта пародия звучала так:

«Над рекой широкою я хожу и окаю. Над рекой великою я хожу и икаю. Ты не акай, и не окай, и не какай, и не пукай за осокой».

Пародию опубликовал литфаковский «Словесник», но Сурганов и не думал обижаться, поскольку это только добавило ему популярности. Ведь пародии сочиняют на что-то оригинальное, запоминающееся.

А ещё он вместе с С. Болдыревым и Л. Гурвичем написал замечательную книгу «Об искусстве воспитания». Как сказала выпускница деффака МГПИ Е. А. Дворцова, ходившая в тургруппе Сурганова в походы, это «инструкторско-педагогическая книжка, Макаренко с туристическим уклоном». Книга эта пользовалась большим успехом у туристов, особенно МГПИшных.

В. А. Сурганов рассказал о том, как после окончания МГПИ пошёл работать в специальное ремесленное училище в Тушине для ребят-сирот из оккупированных фашистами областей. «Летом я повел в поход этих мальчишек. Юра Визбор назвал потом эту шумную орду «монголами». Колонна в восемьдесят гавриков, обмундированных в синие робы, и впрямь была впечатляющей – старушки деревенские охали, крестились и причитали: «Родненькие, куда ж вас гонют?»… Но где было взять такое количество рюкзаков? И тогда я поехал с этой проблемой к своему другу Игорю Мотяшову ныне известному критику детской литературы, который тогда ещё учился в МГПИ и командовал турсекцией. И он мне дал, в придачу к рюкзакам, двух друзей-инструкторов в помощь, студентов-младшекурсников.

Одним был Визбор, а вторым – Боря Шешенин. Вот так я с Юркой и познакомился. Он мне запомнился весёлым, отчаянным. Очень не любил бриться… Мы с ним потом не раз еще ходили в походы, участвовали в инструкторском горном семинаре».[10] Со Всеволодом Алексеевичем Сургановым мне посчастливилось работать на одной кафедре русской литературы XX в. К тому времени профессор В. А. Сурганов давно был известным литературоведом, авторитетным критиком, автором ряда книг о жизни и творчестве советских писателей. Ходил он степенно, неторопливо, опираясь на палочку– настоящий патриарх! Философски замечал, что больные ноги – удел многих бывших туристов.

Однажды после заседания кафедры я обмолвилась, что собираюсь на вечер памяти Ю. Коваля в ЦДЛ. Сдержанный Всеволод Алексеевич вдруг оживился: «Я пойду с вами! Ребят повидаю!» (ребята – это наши МГПИшники).

Был метельный февральский вечер, мы шли по занесённой снегом Пироговке, и он был уже не маститым профессором, а полным сил и уверенности бывалым туристом. Упрямо шёл вперёд, не обращая внимания на позёмку, и вспоминал походы и друзей по МГПИ. И очень был обрадован встречей с «ребятами», которые весело его приветствовали.

Ученик В. А. Сурганова, известный литературовед Павел Басинский, считал его одним из лучших педагогов Литературного института имени А. М. Горького: «Если я чего достиг на литературной ниве, то главным образом благодаря Всеволоду Алексеевичу. А сколько нас таких! Сколько молодых и уже совсем не молодых критиков, писателей и журналистов продолжают светить отраженным светом этого поистине светлого человека. У него была трудная, но и счастливая судьба. Из простой семьи, он своим умом, талантом и трудолюбием стал одним из ведущих филологов советского времени. Его главная монография «Человек на земле» до сих пор остаётся единственной (подчёркиваю – единственной!) исчерпывающей аналитической книгой о самом плодотворном явлении русской прозы второй половины XX века – прозы «деревенщиков».[11]

Использованная литература

1. Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета.-М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002.

2. Всеволод Сурганов. Педагог. Писатель. Человек. – М.: Издательское содружество А. Богатых и Э. Ракитской, 2008.

Глава 3. Ада Якушева, Юрий Визбор, Максим Кусургашев

Ада Якушева

… Только не в песнях дело тут моих:

Мне просто нравится, как слушаешь ты их.

А. Якушева

Ада Якушева (1934–2012 гг.), поэт, бард, журналист. Окончила МГПИ в 1959 г.

Ада Якушева – легенда авторской песни. Но для журналистов и почитателей её таланта она недосягаема. Её давно уже невозможно вытащить ни на какие бардовские концерты и встречи. Даже в родной институт.

«Запомните меня молодой и красивой!» – сказала она однажды. Её дочь Татьяна Визбор говорит, что в последние годы Ада Якушева живёт в своем обособленном мире среди близких людей. И в этом мире ей уютно и спокойно. Правда, песни сейчас не очень пишутся – семейные хлопоты (у неё трое детей, пятеро внуков и правнук) отнимают почти всё время…

Если бы нужно было одним словом охарактеризовать Аду Якушеву, я бы написала: светлая. Весь её облик словно пронизан светом: раньше белокурые, а теперь седые волосы, хрупкая фигура и бесшумные движения, грация, тактичность, страх обременить людей своими проблемами… Для меня Ада Якушева – одна из самых удивительных и прекрасных женщин. Это сочетание женственности и могучей воли, терпения и самоотречения, смирения, кротости и темперамента, остроумия, живости. И талант поэта, мелодиста, писателя.

Поэт и бард Борис Вахнюк, который учился с Адой Якушевой на одном курсе, вспоминал: «Была она худенькая, белобрысая, чуть ли не с косичками, курносая, светлоглазая. Тростиночка на ветру, да и только. На семинарах в бои бросаться не спешила, чаще отмалчивалась. В лекционных аудиториях отсаживалась подальше и всё что-то строчила в тетрадке. Можно было подумать: конспектировала лекцию профессора Головенченко, или Пуришева, или Сергея Ефимовича Крючкова, по чьим книжкам мы еще в школе учились. А она писала песни, хотя об этом никто до поры до времени не догадывался…»

МГПИ тогда славился не только родившимися в нём песнями, но и капустниками-обозрениями. Сценаристами, актёрами, режиссёрами были Ю. Визбор, В. Красновский, П. Фоменко, Ю. Ряшенцев, М. Кусургашев. Когда они окончили институт, эстафету подхватили А. Якушева, Б. Вахнюк, Ю. Ким. Многие песни А. Якушевой впервые прозвучали в этих капустниках.

Ирина Демакова (Олтаржевская), руководившая легендарным женским октетом МГПИ после Ады Якушевой, вспоминает, что песни Ада писала очень быстро. Кто-то пытался их подсчитать, дошёл до трехсот и сбился. А какие потрясающие мелодии у якушевских песен! «Она должна была стать знаменитым композитором», – говорила И. Демакова.

Но прежде всего Ада Якушева – истинный поэт. «Всё в её песнях, даже самых первых, было на удивление естественным, – писал Б. Вахнюк. – Поэтические образы не выглядели вставными, приклеенными: «Синие деревья в инее». «Ты потерпи ещё, моё сокровище». «Сокровищо-о!» – орали мы в электричке, возвращаясь откуда-нибудь с Истры или Рожайки».

Ю. Ряшенцев говорил, что Ада Якушева во много раз талантливее обоих своих мужей, Визбора и Кусургашева, с которыми Ряшенцев дружил и дарование которых всегда высоко ценил: «Юлик (Ким) и Адель в жанре авторской песни – явления значительные. У Адели такая свежесть стиховая была».

А. Якушева, 60-е гг.

Песни – вехи её судьбы. Сама Ада Якушева признавалась: «За песнями стояли все повороты моей жизни». Эти песни – об институте: «Каждый год в осеннем месяце», «В институте под сводами лестниц», «Сегодня мы с тобой в институте последний раз поём». Эти – о Визборе:

«Прошёл меня любимый мимо, прийти к фонтану повелев. Пришла – смотрю, стоит любимый, увы, в кольце прелестных дев». Это картинка с натуры: Визбор вечно был окружён восторженными почитательницами. Друг, который «рисует горы», – это тоже, конечно, Визбор. А вот адресат песни «Слушай!», тот самый, у которого «теплели строгие глаза», – Максим Кусургашев. «Северный» и «Южный» в знаменитой песне – соответственно Визбор и Кусургашев. А это – про первую разлуку с Визбором, когда он ушёл в армию:

«Ты уехал, мой солдат». Герои каждой песни легко узнаваемы. «Ты вернёшься в новую осень с неразлучным другом одним» – это о В. Красновском.

Искренность, исповедальность якушевских песен поражала слушателей. «Песни Ады абсолютно прозрачны, – отмечал Ю. Ряшенцев. – Она по-женски просто и открыто говорила о том, что чувствовала, что ее волновало… Она ничего не придумывала, ничего не боялась… Она всегда пребывала в состоянии абсолютной творческой свободы… У Якушевой есть беспощадная по откровенности (и пророческая) песня: «У меня родится сын – то ли рыжий, будто Юрка, то ли чёрный, как Максим». Это написано в годы учёбы в пединституте, где царствовали ханжеские представления о том, какими должны быть отношения девушки и молодого человека! В этих строках – её отчаянная непосредственность и смелость, сохранившиеся на всю жизнь».

«Песни Ады были самыми документальными из всего, что мы тогда писали, – продолжает Б. Вахнюк. – Факты своей биографии она передавала буквально. «А рубашка твоя в синих просеках мелькает» – это рубашка Юры Визбора. «Дементий Дементьич дозором обходит владенья свои» – и вот он, перед глазами, Дементий Дементьич. Институтский комендант, аристократически стройный, с изысканной седой причёской, всегда гладко выбритый. Между бровями глубокая складка – знак не столько строгости, сколько сосредоточенности. Успел ли он узнать, что угодил в чудо-песню и обречен теперь на долгую жизнь?…«Игрушку сыну твоему подарить» – это Максим Кусургашев и его сын Леха. Всё в её песнях было очень конкретно. Сделать малозаметный факт предметом высокой поэзии, не договаривать всё буквально, предоставляя слушателям самим догадываться, – в этом магия поэзии.

Она стала нашей любимой учительницей. Мы-то всё старались выражать эзоповским языком… А она приучала к искренности – и приучила, слава Богу!».[12]

Сама же Ада Якушева на эти дифирамбы отозвалась так: «Насчет откровенности – не знаю… Я об этом не задумывалась, писала себе и писала – для себя, для близких. А то, что всегда находились слушатели, так ведь это был узкий круг. Я же не думала, что когда-нибудь мои песни выйдут из института. Что все они конкретны – это действительно так. Профессиональные поэты могут отвлекаться от окружающей действительности и сочиняют то, что остаётся в веках. А я пишу о том, что вокруг. Вернее, писала…».[13]

И. Демакова вспоминает, как Ада Якушева пела только что сочинённую песню, и все понимали, что это её признание в любви Визбору. И от этого бесстрашия у слушателей дыхание захватывало. Потом эти признания звучали в каждой её песне:

«Хочешь, иначе я жизнь переделаю для тебя, для тебя»,

«Всю себя измучаю, стану я самой лучшею»,

«Чего не сделаешь на свете из-за твоих упрямых глаз!»,

«Я могу всё забыть, если только ты прикажешь».

Да, она многим жертвовала ради любимых людей, но достоинство сохраняла всегда.

Как бесхитростно, просто и сильно: «Всё на свете: и снег, и ветер в сравненье с этим равно нулю, потому что ты есть на свете, а ещё я тебя люблю».

Услышишь эти строчки – и как в детстве окунёшься в синеву неба, вдохнёшь свежего ветра и преисполнишься доверия и любви к миру:

«Для тебя одного вспомню сотню сказок сразу, ливни над головой, как цветы, поставлю в вазу. А далёкой заре распахну навстречу двери. Я могу умереть, если ты мне не поверишь… По следам бы твоим мне бродить тропой любою. Может быть, это и называется любовью».

А стилистический прием из песни «Ты – моё дыхание» Н. Добронравов и А. Пахмутова позаимствовали для своей песни «Ты – моя мелодия».

У Ады Якушевой было много поклонников. Полушутливое-полусерьёзное признание в любви сделали ей Ю. Коваль и М. Полячек:

«Мы даже повздорили малость, сидели, сердито сопя, когда, как на грех, оказалось, что оба влюбились в тебя. И после такого признанья могли бы рассориться в дым, но нас примирило сознанье, что третий тобою любим, что наши страданья напрасны, и наши напрасны стихи… Не Визборы мы – это ясно, и всё же не так уж плохи!»

Дружеское уважение и братскую любовь питали к ней Ю. Ряшенцев, Ю. Ким, П. Фоменко… Но героями её песен стали не они… За счастье Ада Якушева заплатила дорогую цену. Уже в ранние песни проникает тревожное предчувствие: «Понимаешь, ночь немая. И тревожно, и темно. Понимаешь, я не знаю, навсегда ли ты со мной? Ты один, ты самый лучший, ты мой свет, моя мечта! Я грущу на всякий случай, понимаешь, просто так».

Увы, как оказалось, не просто так. Слишком рано подхватил Аду Якушеву «событий и горестей вихрь». Эта песня написана в 1956 г., за год до того, как она стала женой Визбора. Но уже тогда находились поводы для беспокойства. Она ободряла себя:

«Иду напрямик – так понятнее мне! Встречаю препятствия лихо. И, если случится, что выхода нет, то я отыщу этот выход!»

Она научилась не гнуться, не жаловаться. И только в песне прорывалась её боль:

«Мне кажется, что я давно живу во власти снов. За это счастье на меня в обиде. Я песню написать хочу про долгую любовь, которую мне не пришлось увидеть».

Ю. Ряшенцев назвал романом века в МГПИ отношения Якушевой – Визбора – Кусургашева. Что-то из непростых отношений этого треугольника Ада Якушева и Максим Кусургашев сделали достоянием гласности в книгах «Если б ты знал», «Песня – любовь моя», «Три жены тому назад». Но сделано это с чувством меры, тактом и глубоким уважением к памяти Визбора. В отношениях этих трёх людей были чистота и благородство. Что-то осталось за страницами книг, и можно лишь догадываться о том, как тяжело переживала Ада Якушева личные драмы. Но она сумела стать сильнее горя, обиды и ревности и сберечь до самого конца дружеские отношения с Визбором. «Мама сохранила мне отца», – сказала однажды Татьяна Визбор.

А. Якушева, 60-е гг.

Выпускник геофака МГПИ, знаменитый спортивный журналист Владимир Дворцов любил вспоминать, как в начале 60-х гг. он отправился в командировку на Волгу. Надо было лететь из Сталинграда до Астрахани на небольшом самолете, на котором не было даже компаса! Лётчик заблудился, положение было критическое. И тут по радио они поймали песню, которую пела Ада Якушева. Это было то ли «Ты мое дыхание», то ли «Вечер бродит».

«Мы летели на Адкин голос, – говорил В. Дворцов и добавлял: – Адель нас спасла».

А. Якушева рассказывала: ««Ты – мое дыхание» (1961 г.) придумалось так. Я тогда работала в Российском обществе Красного Креста, сокращённо РОКК Максим меня называл «рокковая женщина». Это общество располагалось в том же доме на Неглинке, где мы жили с Визбором, только с другой стороны. Меня туда устроила соседка, чтобы я могла побольше с маленькой Танькой бывать. И вот меня от этого РОККа отправили в командировку в Иваново. Я поехала на старом, тряском автобусе. Это было ужасно! И чтобы отвлечься, я достала листочек и карандаш и стала придумывать песню. Туда ехала – писала, обратно ехала – писала… А потом Юлик Ким говорит: «Смотри, у тебя получилось: «маяк у вечности на краю». Что это твой возлюбленный такой кривой, косой?»

«Вечер бродит» (1959 г.) тоже появилась в поездке, на Пестовском водохранилище. Мне было грустно, хотя там было много хороших ребят-туристов. Придумалась эта песенка. «Ветер песню поёт» (1963 г.) я написала на даче у Самойловича, приятеля Визбора. Загорала на маленькой поляночке, очень красивой, и потихоньку сочиняла. Кто-то, кажется Кукин, потом написал пародию:

«А рубашка твоя в синих трусиках мелькает».

А до этого была песня «Слушай!» (1956 г.). Мы, пять девчонок, ходили в поход по маршруту Бологое – Ленинград, ночевали в палатке на снегу… Я об этом написала в книжке «Если б ты знал…». [14]

Большинство песен и стихов А. Якушевой написано до начала 70-х гг. В основном, в 54–65 гг., – самое, наверное, бурное десятилетие в её жизни. И – всё. После этого она практически перестала сочинять. Очень точно сказал о песнях А. Якушевой Дмитрий Сухарев: «Рождённые на гибельном краю большого чувства, они пропелись разом, на одном коротком выдохе, и – лопнула струна, больше Ада уже не пела…».

А. Якушева не боялась разговорной интонации, но и не злоупотребляла ею. Поэтому обороты, которые в стихах другого автора будут «царапать» слух, в песнях А. Якушевой звучат органично. Это её фирменный стиль и свидетельство профессионализма.

«Ты ведь, вроде, любишь вечера».

«Какие, эти самые другие города?»

«Друзья, те больше сведущи и знающи, видать… Насильно не поедешь ведь в другие города».

Инверсии в стихах А. Якушевой радуют своей весёлой дерзостью:

«Прошёл меня любимый мимо»

«Но очень важно другу вслед мне каждый знать момент»

«Давай в луну пальнем, чтоб не светила там, не надо где!»

Рифмы у Якушевой всегда свежи и неожиданны:

«размеренно – не верю я»,

«влажные – однажды мне»

Встречаются внутренние рифмы:

«Понимаешь, ночь немая»,

«не могу я разобраться в Братске»,

«я каменею, почти поверив».

Вот необычная рифмовка:

«Суждено, наверно, только помнить незнакомых тех моих знакомых, не сумею обойти пешком их и бегом не обегу».

А вот прелестный ассонанс:

«Этот город – как теперь живёт он, в белый снег до самых крыш замотан? Так привыкла я к его заботам…».

А вот рифма-эхо:

«Прозрачная роща смолкла, прозрачная роща застыла. Едва зеленеют ёлки, березы позолотило. Дождик косит – осень».

И слова новые изобретаются, очень точные и пронзительные:

«Будь ежеминутно, ежечасно, ежедневно, ежевечно – будь!»

И опять – поэтическая вольность: ветер – «северен».

А вот совершеннейшая поэтическая «крамола».

Чтобы уложиться в ритм, А. Якушева просто сократила слово: «Там сорентируюсь я на зарю. Сотни вершин просто так покорю…».

Вот такое поэтическое озорство, лукавое подтрунивание над слишком серьёзным слушателем-читателем.

В стихах А. Якушевой запечатлелась вечная тоска по близким людям, избравшим себе бродяжьи профессии корреспондентов, геологов, археологов:

«Привыкла я за столько лет к тому, что каждый день шагает где-то по земле один корреспондент… Вернется только лишь едва – и вновь дорогам в плен… Он всё же, видно, больше ваш, чем мой корреспондент».

«Становятся помехою другие города, опять друзья разъехались неведомо куда».

«Друг далёк. Даже сто дорог до него идти – невозможно мало».

Как молитва, как заклинание звучат слова, полные тревоги и любви:

«Будь, прошу тебя, в простом и сложном, будь, прошу тебя – и в этом суть, будь, прошу тебя, покуда сможешь, а когда не сможешь – тоже будь!»

По силе выражения чувств это напоминает «Жди меня» К. Симонова. Но не набатом, требовательным и оглушительным, звучит этот призыв любящей души. В нём нежность, и самоотречение.

«Я слышу за окном уставший снег и узнаю в вещах твои привычки. И кожей чую – утро настаёт, в нем бьётся ветер, северен и нежен. Ты был иль не был? Бедствие моё… Ты был иль не был? Жил ты или нежил?..»

Ада Якушева умела ждать. Ожидание – частая тема её песен.

«И жить теперь уж не смогу я без того, чтоб ждать».

«А я жду. Беда – не беда. А я жду. Мне трудно не ждать. Ветер вьюжит и желтыми листьями кружит. А я жду. Ты нужен мне».

Уже нет Ю. Визбора, нет М. Кусургашева. Но ей есть кого ждать: рядом дети и внуки. Она счастливый человек. В декабре 2004 г. прямо под барельефом Ленина в девятой аудитории был развёрнут транспарант со словами Ады Якушевой «Песня начиналась здесь» (узнав об этом, Ада Адамовна улыбнулась тихой своей, лукаво-грустной улыбкой: «Потом не припишут эти слова Ленину?»). И зазвучали аккорды видавшего виды рояля, на котором кто только не играл – от Богдасаровой до Кима. Раздались позывные 50-х – 60-х: «Слушай! На время время позабудь…» И вся наполненная до отказа «девятка» дружно подхватила исторические слова:

«Песня начиналась здесь!»…

Редактором и консультантом всех книг Ады Якушевой был Максим Кусургашев. Редактором взыскательным, объективным и тактичным. И немного соавтором. Как-то органично вошли в эти книги его умные, взвешенные комментарии, в которых сквозь спокойную неторопливость сквозит мягкая улыбка. Даже в последней их совместной книге – переписке Ады Якушевой и Юрия Визбора – присутствует Максим Кусургашев. «Если б ты знал…» Какой поэзией, мудростью и теплотой наполнена эта книга! По жанру это мемуарная литература. Но вообще это разговор с читателем двух умных, добрых, знающих жизнь людей – Ады Якушевой и Максима Кусургашева. Чудесны главы, принадлежащие Максиму Дмитриевичу, – спокойные, раздумчивые, лиричные, как бы вполголоса.

Судьба Ады Якушевой – это судьба отечественной авторской песни. В книге «Песня – любовь моя» история бардовской песни показана лаконично, но исчерпывающе. Сначала – эффект новизны, восторг слушателей, море поклонников, благосклонность властей, партийно-комсомольских органов – одним словом, оттепель. Записи на радио и телевидении, гастроли октета А. Якушевой по всему Советскому Союзу, её собственные выступления в поездках с агитбригадами и выездными редакциями журнала «Молодой коммунист» и радиостанции «Юность», многочисленные приглашения в вузы, молодежные клубы, Дворец спорта в Лужниках. Многим знакомы кадры документального фильма о бардах «Срочно нужна песня»: юная трогательная Ада Якушева, поющая с нежностью и застенчивостью. А следом другие кадры – такая же обезоруживающая искренность и напор Владимира Высоцкого…

Едва авторская песня встала на крыло, её начали теснить. Забеспокоились профессиональные эстрадные авторы, боясь конкуренции. Раньше они относились к самодеятельным авторам как профессионалы к любителям, – если и не пренебрежительно, то явно свысока, в лучшем случае со снисходительной усмешкой. Но стали много воинственнее, когда барды время от времени начали вторгаться на их территорию, появляясь на концертных площадках. Посыпались обвинения в безвкусице, саморекламе, появились ядовитые, иронически-нравоучительные рецензии. Одну из них, в журнале «Музыкальная жизнь», Ада Якушева цитирует, не убирая обидных и злых слов про «несценичную внешность» и «несценичные манеры», про то, как она, по мнению сварливого критика, «унылым голосом поёт унылую мелодию сумными и красивыми словами» (и на том спасибо!) Для Визбора, «широкоплечего блондина с гитарой», в этой рецензии тоже не нашлось добрых слов: «И он тоже поёт унылым голосом унылую мелодию, которую он, вероятно, одолжил у предыдущей исполнительницы». Сейчас это читать смешно, но тогда им было не до смеха…

В 1968 г. в новосибирском Академгородке проходил фестиваль авторской песни. Там выступал А. Галич с несколькими «довольно рискованными», по воспоминаниям А. Якушевой, песнями. «После чего ЦК комсомола решил бойкотировать фестиваль и применить соответствующие санкции к его участникам». А. Якушева, хотя и не смогла поехать на фестиваль, пострадала тоже. Журналист и музыкант Арнольд Волынцев с её разрешения передал участникам фестиваля горячий привет от Ады Адамовны. И сразу же была запрещена к выпуску уже готовая пластинка на фирме «Мелодия», а заодно сборник песен в пермском издательстве…

«Три жены тому назад…» – книга особой судьбы. При поддержке М. Кусургашева Ада Якушева решила опубликовать свою переписку с Визбором 1955–1957 гг. Эти письма – панорама эпохи «оттепели». И правильно сказал в предисловии Ю. Ряшенцев, что это «почти мифологические герои своего поколения и своей среды». Их юношеская переписка и отрывки из более поздних писем – это и история их любви, 21 рассказ о личностном и профессиональном становлении, и история страны. И хотя личная переписка – не хроника политических событий, в письмах А. Якушевой и Ю. Визбора много запоминающихся деталей, по которым можно реконструировать эпоху.

Ада Якушева пишет в армию Визбору и о премьере кинофильма «Весна на Заречной улице», и о выступлении в Лужниках Ива Монтана, и о выставке выпускника Ленинградского училища живописи Ильи Глазунова, и о показе в Москве спектакля «Гамлет» в постановке Питера Брука. Каждое событие они обсуждают с юношеским максимализмом, азартно, проявляя глубину и независимость мышления. А. Якушева пишет о выставке И. Глазунова: «По его картинам чувствуется, что он пережил немало горя – ни одного солнечного пятна!.. Но почему такое однобокое восприятие мира?»

Нелицеприятно отзывается она и о творчестве официозного Л. Ошанина, отдавая предпочтение Фатьянову. Из этого видно, какие имена были популярны в песенной лирике тех лет. В защиту Л. Ошанина можно сказать лишь то, что А. Якушева, видимо, забыла про песню «Эх, дороги!», а цикл песен «А у нас во дворе», «Песня о тревожной молодости», «Течёт река Волга» ещё не были написаны. Но юношеская резкость суждений и бесстрашие перед авторитетами позволяют лучше понять поколение «шестидесятников».

Позднее в книге «Если б ты знал…» Ада Адамовна реабилитирует Ошанина: «В его стихах подкупала живая разговорная интонация, бытовые ситуации, владение формой… Мне кажется, Лев Иванович внимательно прислушивался к бардовским песням, разгадывая, вероятно, в чем причина их привлекательности. И, думаю, эти наблюдения не прошли даром. Во всяком случае, как разительно непохожи его прежние песни «Комсомольцы, беспокойные сердца» или «Ленинские горы» на написанные позже «А у нас во дворе», «Бирюса», «Желтоглазая луна»…»

Письма Якушевой – Визбора много говорят о литературных пристрастиях молодёжи того времени. Визбор зачитывался стихами Мартынова, любил стихи Светлова, Межирова, Иосифа Уткина, Виктора Гусева. Размышления о сути литературного труда сменяются обсуждением в письмах литературно-критических новинок: статьи Владимира Померанцева «Об искренности в литературе», романа Дудинцева «Не хлебом единым», о котором Визбор пишет: «Не согласился с Хрущёвым: очень правильная советская книга!»

Отразился в книге и романтический порыв «за туманом и за запахом тайги». Молодые искренне верили, что дело чести выпускника педвуза – ехать туда, где условия жизни суровы: в Сибирь, на Дальний Восток, на Сахалин. Визбор пишет, обращаясь к Аде Якушевой: «В этот малюсенький и вместе с тем необозримо-громаднейший отрезок времени ты поймёшь то, что не понять за пятьсот лет жизни в 6-м Ростовском переулке. Только в разлуке, хотя бы и с городом, ты научишься ценить, что не ценила, любить то, мимо чего проходила, думать о том, что раньше не привлекало твоего внимания. Только в селе ты поймешь Толстого и Пушкина, только под лесным небом придут мысли и строчки, глубокие и яркие. Мой совет – ехать, хотя бы за судьбой… Мы же такие молодые, черт нас возьми! Нам еще так рано болеть меркантильностью…».[15]

Ю. Визбор, скрупулезно фиксируя страшноватые подчас подробности армейского быта, все-таки оставался «комсомольцем-добровольцем», находя в службе изрядную долю романтики (радист, слушающий ночью в эфире джаз или восхищающийся разговорами «за жизнь» радистов с рыболовецких судов). Застенчивая студентка А. Якушева, к которой её мудрый старший друг относился снисходительно, оказалась гораздо более идеологически независимой. И сквозь нежный любовный лепет нет-нет и прорвется хлёсткая ирония или блеснёт вдруг точная зарисовка. «Насчёт «больших народных страстей» я знаю только то, что в столице им не дают особо бушевать. У нас необыкновенно сильна и всеподавляюща администрация. Думать – запрещается. Это хорошо выразил директор института. Он сказал, что за нас думает партия. Люди боятся возмущаться, потому что все они зависимы. Кто по месту работы, кто по месту учёбы. Самые отчаянные обязательно пострадают». Вот где настоящее инакомыслие! Сколько сдержанного сарказма в её описании, например, заседания кружка марксизма-ленинизма.

Визбор тоже демонстрирует политическую неблагонадежность, осуждая всеобщую фестивальную эйфорию: «Завтра у вас в Москве открывается фестиваль. Блажен, кто верует. Меня, откровенно говоря, не очень-то тянет обмениваться сувенирами и автографами на московских мостовых. Я равнодушен к напудренной и надушенной столице нашей, подмалевавшей щёки румянами… Город мой люблю в тишине переулков, в грохоте работающих улиц, в разноцветных огнях квартир-многоэтажек».[16]

Но при этом они оставались истинными детьми своего времени, взращенными на плакатах «Мы за мир». Сегодня это вызовет улыбку: Ада Якушева пишет, как ходила протестовать против политики Израиля к израильскому посольству, «а вернувшись домой, заревела… Не смейся, но я, кажется, начинаю бороться за мир!»

В публикации писем сознательно отсутствует датировка. Это сделано для того, чтобы избежать протокольности. И хотя это затруднит работу литературоведов и критиков, изучающих творческий путь героев книги, но зато переписка приобрела характер целостного художественного произведения.

А. Якушева, кроме всего прочего, прекрасный журналист. Двадцать лет она проработала на радиостанции «Юность». Ездила по командировкам: Сибирь, Дальний Восток, Курилы, Камчатка, Сахалин… С любовью вспоминала в книге «Если б ты знал…» про людей, с которыми сводила ее «Юность». Кому, как не ей, пристало вести передачи о бардах «Песня, гитара и я». А ещё она вела передачу по письмам радиослушателей, которая называлась «Здравствуй, товарищ!» А. Якушева сохранила несколько папок с этими письмами, летопись, как она говорит, целого поколения.

Если бы А. Якушева поставила такую цель, она стала бы блестящим публицистом. Её статьи о специфике авторской песни, публиковавшиеся в середине 60-х гг., выглядят так, будто они написаны сегодня. Всё актуально и никакой юношеской запальчивости, сентиментальных всхлипов. Великолепный материал для диссертации об авторской песне.

А. Якушева говорила: «В институте я начала вести дневник, который открывался такой мыслью, что и жизнь моя, и любовь моя, и всё, что в жизни положено человеку, будет связано с этим необыкновенно прекрасным зданием на Пироговке. Так оно и вышло в дальнейшем…»[17]

Дождик опять в окна стучится,

Чёрные тени скользят по стене.

Прежние песни, знакомые лица

Вечером в гости приходят ко мне.

Вижу колонн тень голубую,

Призрачный свет за окном потолка.

Молча гляжу и, как прежде, любуюсь

И не могу наглядеться никак.

Это страна песен весёлых,

Дружеских споров, мечты до небес,

Здесь по нехоженым шахматам пола

Бродит забытая боль о тебе…

Юрий Визбор

Юрий Визбор (1934–1984 гг.), бард, поэт, сценарист, журналист, артист. Окончил МГПИ в 1955 г.

О Юрии Иосифовиче Визборе написано столько, что нет смысла говорить здесь об этапах его биографии и анализировать пласты его многогранного творчества. Ограничусь отдельными замечаниями его однокашников.

Б. Вахнюк рассказывал, как он пел в присутствии Ю. Гагарина визборовского «Серёгу Санина». И Гагарин заплакал. А потом рассказал, что у него был друг, который вот так же «не дотянул до посадочных огней». «Как же ваш Визбор всё угадал!»

Ю. Ряшенцев делился воспоминаниями: «Я очень хорошо помню: 1 сентября, институт. В аудиторию вбегает чемпионка МГПИ по гимнастике Валя Давыдова: «Девочки, там такой хорошенький мальчик на первый курс пришёл!» Девочки с визгом устремляются смотреть на «хорошенького мальчика». Это был Юра. В институте он был вовсе не таким, каким его принято изображать. Это был человек очень застенчивый, легко теряющийся, уступающий при жёстком давлении. Но он хотел стать хэмингуэевским героем – и он им стал. Благодаря стихам, благодаря борьбе со смертью, благодаря поразительному мужеству, с которым он ушёл. То, как Визбор выстроил свою жизнь, достойно восхищения. Мы довольно быстро познакомились, потому что у нас каждый человек, игравший в волейбол, был на счету. Я был 4-м номером, капитаном факультетской, а потом институтской команды, а Визбор стал играть 3-м, давать мне пас… Много-много позже, ночью на заправочной станции Веня Смехов сказал мне: «С Юркой плохо. Рак». Уезжая на лето из Москвы, я позвонил ему и услышал: «А у меня, старик, знаешь, гепатит. Так что я надолго. Ты приедешь – я в Москве буду. Увидимся». Нет, уже не увиделись… Хэмингуэй нашёл бы в нём достойного героя.

Юра Визбор приносил мне стихи и просил посмотреть. Я говорил: «Юрка, честно говоря, мне не очень нравится это стихотворение. Но мне очень нравится строчка: «Лежит твоя отзвеневшая шпора». Он краснел и говорил: «Вообще-то это Тихонова строчка. Я брал строчку из Тихонова, которая мне нравилась, и развивал её». И всё, что он развивал, пока было мимо. И так было много раз.

Визбор – это феномен. Это немного похоже на Высоцкого. Евтушенко очень точно написал о Высоцком, что тот по всем компонентам проигрывает. По мелодиям он проигрывает профессиональным композиторам. По стихам он проигрывал очень многим, это потом стал писать здорово. Как актёр – не Смоктуновский. Но всё вместе давало такую личность! Мне кажется, это имеет какое-то отношение и к Визбору.

Один раз я любовался им и Юликом. Был вечер педагогического института, который я сдуру согласился вести. Он был на Горбушке и шёл восемь или девять часов. Выходили молодые ребята, целые ансамбли. Они пели профессионально! И я знал, что в конце выйдут мои товарищи, Ким и Визбор. И что же они будут делать? Гитары у них дребезжат, мелодический строй у них одноголосный, а у молодых – многоголосье… Но вышли Ким и Визбор и всех убрали. Потому что это были личности. Юрка – уже лысый, отяжелевший, но могучий внутри. И Юлик, который совершенно уникален, ни на кого не похож.

Визбор, воспитанный на Тихонове, очень часто рифмовал так, как в 20-е годы рифмовали: сад – оса. И я так делал. Мы были под влиянием Тихонова оба. Потом мне это приелось. И вдруг несколько дней назад я обнаружил в одном из своих стихотворений такую рифму и не обрадовался. А Визбора это не коробило. Мне в его стихах это всегда мешало дико. Профессионально это было поправимо, но Визбору всегда было некогда. Уже были аплодисменты. Сейчас я думаю, что он был прав. Он такой, какой он есть.

Ю. Визбор с дочерью Татьяной

Но за что Визбора приговорили к этой песне – «Солнышко лесное»? Хорошая песня, ноу него есть и получше!.. Визбор был личностью. С наивностью его неповторимой…»[18]

А. Якушева и М. Кусургашев говорили, что первые песни Визбора были анонимными: «Лейтенант молодой и красивый», «Весёлый парень по кличке Нос» – про весёлого машиниста, «который казался легкомысленным и ненадёжным, но в нужную минуту доказал обратное». Визбор выдавал их за песни соседа: «Боялся, что скажут «дешёвка»…» «И опасался, по-моему, не зря», – добавляла А. Якушева. Она вспоминает, что первая песня, имевшая успех у слушателей и подвигнувшая Визбора на дальнейшее сочинительство, была «Мадагаскар» (мелодия С. Богдасаровой). Её распевали под окнами квартиры Визбора на Неглинной.

С. Яковенко вспоминал: «Когда мы поступили, Визбор только-только окончил институт и уехал по распределению. В сентябре, помню, появился очередной «Словесник», вокруг толпа – Визбор прислал свои стихи! Я эти стихи запомнил:

Крик паровоза ушёл в леса.

Поезд продолжил рейс.

Двести четыре стальных колеса

Стукнули в стыке рельс.

И каждый вагон отрабатывал такт:

«Москва-Воркута, Москва-Воркута».

Вагонные окна свет лили,

И в каждом вагоне люди пошлили.

Пехотный майор пристал к проводнице,

Старуха брюзжала, что ей здесь не спится,

Три рослые парня мечтали напиться,

А пышная дама – о жизни в столице.

И всё это ело, дышало, неслось,

И всем надоело, и всем не спалось.

А в тамбуре встали упрямые лица.

И им не сидится, не естся, не спится.

Когда же окончится их мая та?

Москва-Воркута, Москва-Воркута…

Ю. Визбор на концерте

Пока я учился, с Юрой мы не были знакомы. Прошло лет двадцать. Звонит мне композитор Аедоницкий и приглашает на концерты в Сочи, где должен был выступать и Визбор. По дороге во Внуково они заехали за мной. Юра сидел рядом с водителем. Поворачивается ко мне, подаёт руку: «Визбор». А я ему в ответ: «Крик паровоза ушёл в леса…» – и начинаю читать это стихотворение, специально припасённое 20 лет назад. Он поразился: «Неужели это я написал?! Когда?!» И воспоминания об институте нас сразу сблизили. Юра был необыкновенно щедрый в дружбе. Там, в Сочи пел ночи напролёт, причём свои песни только на концертах. А в компании обожал петь Кима. У Визбора не было авторского тщеславия, звёздной болезни…»[19]

В. Коржиков делился: «Юра Визбор – прекрасный малый! Он человек широкого сердца, широкого видения мира, очень щедрого человеческого поведения. Горы крепко помогли Юрке вырасти и возвыситься над всеми мелочами. Без песен Юры Визбора у Высоцкого не могло возникнуть строчек «Лучше гор могут быть только горы». Без «горных» песен Визбора не было бы «горных» песен Высоцкого».

Максим Кусургашев

Максим Кусургашев (1930–2002 гг.), журналист, сценарист, поэт. Окончил МГПИ в 1954 г.

Как и многие выпускники МГПИ, Максим Дмитриевич Кусургашев – человек уникальной судьбы. Его мать, Полина Кусургашева, приехала учиться в Москву из горной Шории, что на Алтае. Вместе с подругой плыла несколько дней на лодке по горным рекам, спали под этой лодкой, ночью подходили медведи… Трижды была замужем, один раз – за секретарём М. Горького Крючковым. Вышла замуж за поляка, с которым познакомилась в Рабочем Университете коммунизма в Москве. В 1937 г. муж был репрессирован. Полина Кусургашева была женщиной волевой, незаурядной, дружила с выдающими людьми: Роменом Ролланом, М. Горьким, в честь которого назвала сына. М. Кусургашев унаследовал упорный, решительный и целеустремлённый характер матери, стремление к знаниям и творческую одарённость. Правда, в школьные и институтские годы эта одарённость выражалась в многочисленных проделках, не всегда безобидных, но всегда остроумных и дерзких. Именно М. Кусургашев увековечен в знаменитой песне Ю. Визбора «Волейбол на Сретенке» под именем Льва Урана. Эпизод с партой, выброшенной на директора школы, реален. После этого М. Кусургашева в очередной раз исключили из школы, и его матери пришлось обратиться за заступничеством к одному из своих влиятельных друзей – А. Фадееву.

При этом М. Кусургашев всегда был романтиком, с детства усвоившим рыцарский кодекс чести. В 11 лет, в 1941-м, он сбежал на фронт вместе с Романом Персоновым, который впоследствии тоже закончил МГПИ, физический факультет, и стал выдающимся физиком. Правда, оба были возвращены домой, но высоких порывов не утратили. Стремление найти настоящее мужское дело, готовность к риску привели М. Кусургашева в институте в туристическую секцию, где он был одним из опытнейших инструкторов. После института – в школу переростков, так называли школы для трудных подростков. А потом – на Всесоюзное радио, в редакцию создаваемой радиостанции «Юность», на которой М. Кусургашев проработал со дня основания и до самой своей кончины.

Таланты этой многогранной личности не ограничиваются только журналистикой. М. Кусургашев писал стихи, а в институте сочинял песни. Будучи авантюристом по складу характера, автором многочисленных розыгрышей, в песнях он – тонкий и нежный лирик. В творческом багаже М. Кусургашева, как ни странно, юмористических песен мало. Это написанная в соавторстве с Ю. Ряшенцевым шутливая песенка «Девушки – опора института» (правда, оба официально её не признают, считая художественно незрелой). Это пародия на стихи Р. Киплинга, сочинённая вместе с В. Иващенко и Ю. Барышниковым:

«День, ночь, день, ночь по маршруту мы идём. День, ночь, день, ночь рюкзаки свои несём. Только пыль, пыль, пыль от туристских башмаков, да отдыха нет на пути туристу…». Это написанная совместно с Ю. Визбором шуточная песня «Большой фонарь».

Подавляющее большинство песен М. Кусургашева отличается задушевной интонацией и лирически-серьёзным отношением к любимой девушке.

«Помню все встречи, каждый наш вечер наизусть. В сердце осталась только усталость, в сердце слышится только грусть… Всё же я знаю – будем, родная, мы вдвоём. Новой весною вместе с тобою эту песню мы пропоём» («Старые ели», стихи Ю. Визбора и М. Кусургашева, музыка В. Красновского, 1953 г.).

«Вечер спрятался за крыши, в тишине шаги звенят. Может, ты меня услышишь, может, ты поймёшь меня!» (в соавторстве с Ю. Визбором).

Умение чувствовать прелесть природы, обострённое чувство красоты сквозит во многих песнях и стихах М. Кусургашева:

«Зимний вечер синий лес окутал в иней. Под луною ели стали голубей. Замели снежинки все пути-тропинки. Замели метели память о тебе» («Зимний вечер», стихи Ю. Визбора и М. Кусургашева, музыка В. Оленикова).

Б. Вахнюк говорит о необыкновенном эффекте, который рождался от некоторого несоответствия грубоватой внешности М. Кусургашева, его «сипатого» голоса и нежных, акварельных строк:

«У Никитской, за бульварами, где покой и тишина, декораторскими чарами опьяняет старина…»

Романтический настрой ощущается во всех юношеских песнях М. Кусургашева, будь то написанная вместе с Ю. Визбором «У романтиков одна дорога» или самая первая, мелодию которой сочинила подруга сестры Максима Кусургашева – Марина Романовская (жена кинодраматурга В. Фрида):

«Видно, судьба такая – с песней бродить по свету. Нам не забыть дороги, песен нам не забыть! Раньше бродягами были жулики и поэты. Надо ж теперь кому-то тоже бродягой быть!» («Ветер позёмку крутит»).

М. Кусургашев, А. Терновский, В. Дворцов и др. на встрече в МПГУ

Этому девизу М. Кусургашев был верен всегда, выстроив свою жизнь по собственной песне. Он в качестве радиокорреспондента исколесил всю страну, работал на самой романтической стройке 70-х годов – БАМе. В юности он, как и многие шестидесятники, искренне верил в коммунизм:

«От карпатских долин до Таймыра мы идём по дорогам крутым. Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым!»

Он никогда не стеснялся строк песни «Марш молодых строителей», которую они с Ю. Визбором написали в 1959 году (музыка А. Пахмутовой):

«Это мы пробуждаем просторы земли! Это мы в небе новые звёзды зажгли! Слышишь голос гудков, слышишь шелест колосьев, слышишь песню станков? Это мы!» В этих строчках звучит гордость за страну, за честно сделанное дело.

М. Кусургашев, А. Якушева

М. Кусургашев, кроме того, талантливый сценарист документальных и художественно-публицистических фильмов. О его идейно-эстетических позициях тех лет наглядно свидетельствует, например, фильм «Мандат». В разгар гражданской войны красноармейцы занимают пустующую барскую усадьбу и собираются растопить печь графским роялем. Но один из них, оказалось, умеет играть, и сила искусства преображает этих простых людей. Комиссар выписывает экономке, оставшейся в доме, мандат на неприкосновенность рояля… М. Кусургашев верил в созидательную силу добра и красоты и сам всю жизнь старался вносить посильный вклад в преумножение красоты.

Максим Дмитриевич в книге «Если б ты знал…» рассказывает историю своего прихода на радио. Сначала в отдел молодёжных передач взяли работать Визбора. Вскоре по его рекомендации там стал работать Максим Кусургашев. Это был 1957-й. Два года он был корреспондентом по Казахстану, жил в Алма-Ате. А 16 октября 1962 года была организована радиостанция «Юность». С этого дня и до конца жизни М. Кусургашев был её корреспондентом, её совестью и душой. «Юность» притягивала всё молодое, дерзкое, талантливое. Здесь впервые прозвучали песни в исполнении восемнадцатилетней Аллы Пугачёвой, здесь дебютировали Елена Камбурова и Жанна Бичевская. «Прозвучать на волне «Юности» стало весьма престижным», – писал М. Кусургашев. Здесь было много свободы, искренности, непосредственности. Но оттепель закончилась, к «Юности» обратилось недремлющее око цензуры. «С каждым годом давление усиливалось, – рассказывал М. Кусургашев. – И, вероятно, этим объясняется, что стал вырабатываться тот романтический флёр, который превратился в стилевую особенность молодёжных радиопередач. Мы старались уходить от официоза в целинные посёлки и таёжные палатки, на ударные стройки Братска, Усть-Илимска, Тюмени, от залитованных (лит – печать цензуры – Н. Б.) комсомольских песен к бардам»[20].

Это путь самого Максима Дмитриевича, который 10 лет проработал руководителем радиогруппы на БАМе. Удостоен звания заслуженного работника культуры, награждён медалью «За трудовую доблесть», которой всегда гордился. Ведь в Указе о награждении имя комментатора Всесоюзного радио Максима Кусургашева стояло в одном ряду со строителями магистрали – героями его передач, людьми, дружбой с которыми он гордился больше, чем с сильными мира сего. «Самое интересное – писать о так называемом простом человеке», – сказал он однажды.

В 1967 году М. Кусургашев стал заведующим отделом «Юности», куда вскоре пришла работать и Ада Якушева. А вскоре они были уже не только коллегами по работе, но и семьёй. Передачи Максима Кусургашева слушатели помнят до сих пор. «Приглашение к путешествию» – о литературных местах России. Эта передача – дань юношескому увлечению туризмом. Сколько в ней негромкой любви и уважения к людям родной земли! «Песни на просеках»- передача о песнях, которые поют на БАМе, то есть о музыкальных увлечениях молодёжи. Гостями передачи были и профессиональные композиторы, и, конечно, барды. Многомиллионная аудитория слушала, затаив дыхание, проникновенный сипловатый голос радиожурналиста М. Кусургашева:

«Мест, подобных этим, трудно отыскать в средней полосе… Как раз тут в полной мере понимаешь, что обозначает слово «тишина». Она такая, что можно отчётливо услышать за несколько километров, как берёт машина подъём на Варшавском шоссе и плещется рыба в дальнем омуте. Это край земляничных полян и светлых орешников, прозрачных лесных родников и бронзовых, истекающих янтарной смолой сосен».[21]

С именем М. Кусургашева связано и первое выступление студентов МГПИ перед публикой. В 1952 году их с Ю. Визбором пригласили выступить в Дом туриста. С этого дня авторы-исполнители из МГПИ собирают многотысячные аудитории…

Семья Визборов-Кусургашевых – явление по-своему уникальное. Здесь все любят и поддерживают друг друга, умеют дружить. И все – талантливы. Когда-то Татьяна Визбор в своём пионерском дневнике так сформулировала одну из основных жизненных задач: «Попытаться опровергнуть истину, что природа отдыхает на потомках». Ей это удалось. Татьяна закончила журфак МГУ, стала высококлассным радиожурналистом, эрудированным, смелым, одинаково уверенно владеющим и устным, и письменным словом. Доказательство – её книга воспоминаний об отце «Здравствуй, здравствуй, я вернулся!» Как написала её мама Ада Якушева, «главная тема её материалов передана Татьяне как бы по наследству». В свою передачу «Воскресенье в Москве» на «Радио России» Таня приглашает бардов. Начинает она эфир песней отца, заканчивает песней матери. Референтом у неё работает Максим Кусургашев-младший. Одним словом, семейный эфир. Здравомыслие, чувство меры и изрядная доля самоиронии позволяет Татьяне сохранять тёплую, домашнюю атмосферу своей передачи и не скатываться к слащавому междусобойчику. У передачи Т. Визбор обширная аудитория, ведь для нескольких поколений эта семья – символ всего самого прекрасного, что бывает в жизни: юности, дружбы и любви. Как ностальгируют в прямом эфире слушатели со всех концов России, которым посчастливилось дозвониться на передачу!..

Использованная литература

А. Якушева:

1. «Я приглашаю вас в леса…» (сборник стихов и песен) – М.: Библиотека журнала «Вагант-Москва», 1995 г.

2. «Если б ты знал…» (стихи, песни, воспоминания) – М.: Библиотека журнала «Вагант-Москва», 1994 г.

3. Песня-любовь моя (стихи, песни, воспоминания, ноты) – М.: Локид-Пресс, 2001 г.

4. «Три жены тому назад…»(История одной переписки) – М.: Библиотека журнала «Вагант-Москва», 2001 г.

5. М. Кусургашев, Н. Киселёва. Дважды двадцать, или 40 счастливых лет. Об истории радиостанции «Юность» – М., 2002

6. Т. Визбор. «Здравствуй, здравствуй, я вернулся!..» – М.: Библиотека журнала «Вагант-Москва», 1996 г.

Глава 4. Юрий Ряшенцев

Не хочется провидеть ничего, а – ощущать и петь, и жить.

И только…

Ю. Ряшенцев

Юрий Ряшенцев (р. 1931), поэт, переводчик, драматург. Окончил МГПИ в 1954 г.

Юрий Евгеньевич Ряшенцев родился в Ленинграде, но в 1934 году, когда ему было три года, его перевезли в Москву, в тот дом в Хамовниках, где он живёт почти 80 лет. Это бывшая слобода, в которой издавна селились ткачи («хам» по-древнерусски «полотно»). «Район Хамовники, где я живу всю жизнь, заселяли горожане в первом поколении – рабочие фабрики «Красная роза», завода «Каучук». Я ещё застал здесь поросят и гусей…», – вспоминает Ю. Ряшенцев. Квартиру, в которой он живёт, проектировал для себя архитектор дома, предназначенного для работников фабрики «Красная роза». Мама Ряшенцева отдала за маленькую «трёшку» с крохотной кухонкой огромную квартиру в Ленинграде.

Итак, питерский мальчик из интеллигентной семьи оказался на полубандитской московской окраине. Первый человек, которого он увидел на новом месте, был сосед, спавший пьяный в луже возле подъезда. И интеллигентному, с кудрями до плеч мальчику, которого мама называла «маленький лорд Фаунтлерой», пришлось усваивать законы двора, в котором ему предстояло жить. Для первого выхода во двор его нарядили в красный бархатный костюмчик, который отчим, воевавший в составе Интербригад в Испании, привёз из-за границы. «Можете себе представить, – восклицал Юрий Евгеньевич, – хулиганский двор – и красный бархатный костюмчик!.. Больше я в таком виде во дворе не появлялся. А через какое-то время мама вышла во двор и с удивлением узнала, что у её сына кличка «Петух». Не в уголовном смысле, а потому что он, её сын, на всех наскакивает: в 5–6 лет уже начинаются драки!» В общем, будущий поэт спуску никому не давал, и скоро двор его признал своим. Так что он спустя годы с полным основанием мог о себе сказать: «Оголец усачёвский, пират проходного двора».

Ю. Ряшенцев учился в школе № 23, базовой школе МГПИ им. В. И. Ленина, в конце Усачёвки. Преподаватели института запомнили его еще десятиклассником, одним из лучших игроков школьной сборной по волейболу, которая удачно выступала в районных соревнованиях, а однажды чуть не обыграла сборную МГПИ, состоявшую из взрослых спортсменов-разрядников. К тому же Юрий окончил школу с двумя четверками и был активным общественником (редактор школьной стенной газеты и ответственный за спортивный сектор в комитете комсомола). Понятно, что такой человек для института, испытывающего дефицит в молодых людях, был настоящим кладом, и представители кафедры физвоспитания настойчиво приглашали его поступать в МГПИ. Но на вступительных экзаменах на литературный факультет у Ю. Ряшенцева, отец которого, крупный партийный работник, был репрессирован в 38-м, а отчим – в 49-м, возникли неизбежные по тем временам неприятности. Заведующий спецотделом МГПИ начал задавать ему вопросы сверх школьной программы и поставил «три», хотя по всем остальным предметам были «пятерки». И будущий поэт не прошел в институт по баллам. Его мама, борясь за сына, даже писала письмо министру просвещения с просьбой восстановить справедливость. Справедливость восторжествовала: Ю. Ряшенцева приняли сначала на факультет иностранных языков, а потом перевели на литфак, где он быстро стал одной из самых заметных фигур.

Ю. Ряшенцев, выступление в МПГУ

Между прочим, Ю. Ряшенцев окончил институт с красным дипломом. Но об этом скромно умалчивает, поддерживая имидж этакого записного хулигана. Их с Максимом Кусургашевым свободное, раскованное поведение, их стихи, не вписывающиеся в тесные рамки образцов казённо-официальной поэзии, не раз бывали предметом разбора на комсомольских собраниях. Немудрено, что в его характеристике рядом со словами «тов. Ряшенцев очень способный, разносторонне развитый студент» – нелестные отзывы о поведении. А в одном из декабрьских номеров «Ленинца» за 1953 год в заметке «О моральном облике студента» можно прочесть: «Недопустимое поведение студентов 4 курса факультета русского языка и литературы Волкова, Кусургашева и Ряшенцева также слишком поздно обратило на себя внимание стенной газеты. «Словеснику» давно бы следовало приняться за эту «святую троицу», поднять о ней суровый, товарищеский разговор…»

А. Якушева в своей книге «Если б ты знал…» вспоминает, что Ю. Ряшенцеву однажды даже объявили выговор «за политическое легкомыслие», что по тем временам было чревато серьёзными последствиями. Но уже тогда было ясно: Юрий Ряшенцев – прирожденный поэт. Однокурсник и друг Ряшенцева М. Кусургашев говорил: «С Юркой всегда было интересно. Начитанный, с очень хорошим вкусом, он был самый первый критик. Юрка крепко всегда писал, очень грамотно. У него не было каких-то приблизительных рифм. Когда мы с ним туризмом занимались, вели путевой альбом. Юрка туда стихи свои записывал. Получился своеобразный поэтический дневник наших походов.

Ю. Ряшенцев

«Был он жёлтым, месяц, но потух, стал бледней берёзовой коры. Первым голосом поёт петух, наш походный горн поёт вторым…» [22]

П. Фоменко констатировал: «Юра Ряшенцев – непреложная часть собраний лучших людей Москвы и всей планеты. Я имею в виду литературные и поэтические собрания. Он всегда очень интересно говорит…»[23]

Это было время расцвета спортивной и туристической жизни МГПИ. У походного костра рождались песни – свои, не официальные. «Помню, – рассказывал Ю. Ряшенцев, – как нас 20 человек ушло на Кавказ участвовать в соревнованиях, а приехали назад на 12 билетов, некоторые на крыше поезда. Есть было нечего, в последний день мы сварили себе из последних запасов ведро каши. При этом Кусургашев поддел Барышникова, тот погнался за ним, кинул в него мыло – оно попало в ведро. Пока мы его там вылавливали, мыло растворилось. Пришлось есть кашу с хозяйственным мылом… Атмосфера была непрерывного озорства!..»[24]

Ю. Ряшенцев вспоминал, как вышел в тамбур и застал там Кусургашева и ещё двух ребят за странным занятием… Они сочиняли песню! «Я встрял в процесс сочинения песен, – рассказывал Ряшенцев, – и выяснилось, что мне удаётся находить какие-то версификационные решения не хуже других. Так я попал в обстановку сочинения туристских песен и очень быстро в этом преуспел, потому что, видимо, это во мне было генетически, природно заложено. Для меня сказать что-либо ритмическое, в рифму труда не составляло. У меня был хороший слух, я был музыкален. А уж песенки, которые мы тогда писали: два прихлопа – три притопа, по терциям ползали, – это было совершенно простое для меня занятие».[25]

Неудивительно! То, что из Ряшенцева вырастет поэт, было сразу ясно: первые стихи он написал в 4 года: «Был военный инцидент на Дальнем Востоке, наши отбили у японцев сопку Заозерную, и я написал такие строки – не без влияния Маршака, как понимаю теперь: «Над сопкой Заозерною взвился наш красный флаг, под сопкой Заозерною лежал разбитый враг». Ничего более лаконичного с тех пор я не написал…»[26]

Из похода по Кавказу Ю. Ряшенцев привёз первую свою песню – «Было нас 22», быстро ставшую популярной в институте. До сих пор выпускники МГПИ вспоминают шутливую песенку «Девушки-опора института», авторами которой называют Ряшенцева и Кусургашева. Правда, когда их спросили об авторстве, Максим Кусургашев от непритязательной песенки открестился, а его институтский товарищ, глядя в сторону, неохотно проворчал: «Давно уже пора забыть все, что мы по молодости насочиняли».

Необычайно популярны в 50-е годы в МГПИ были стихи Ю. Ряшенцева, написанные для знаменитых капустников-обозрений, которые ставили Ю. Визбор, В. Красновский, П. Фоменко. И шуточные:

«Ночи тёмные окрест. К нам в ярангу вор залез. Хорошо, что он залез не в родную МТС».

И лирические, проникнутые юношески романтической влюблённостью в родной институт и в друзей, верой в счастливое будущее:

Звёзды мигают в каждом окне,

Напоминая из отдаленья,

Что всё на свете имеет конец,

И данная встреча – не исключенье.

Не исключенье и этот год,

И все четыре студенческих года.

В зал этот новая юность войдёт,

Но будет видна в ней та же порода,

Порода студентов, немного шальных,

Отважных, весёлых, настойчивых, смелых,

И будут они, как и прежде, сильны

И в шутке, и в смехе, и в песне, и в деле…

А песни останутся – наши с вами —

Связавшие нас с этим домом навек,

С нехитрым мотивом, с простыми словами,

Они разлетятся по всей Москве…

Для одного из обозрений в 1953-м году Ю. Ряшенцев, Ю. Визбор и В. Красновский сочинили финальную песню, запев в которой был на мелодию популярного в 50-е годы блюза Семенова, а припев придумал В. Красновский. «Обозрение заканчивалось, – вспоминает Ю. Ряшенцев, – шло оно с большим успехом, зал хохотал. Но когда мы запели «Мирно засыпает родная страна…», воцарилась странная тишина, и нам показалось, что мы угробили спектакль. А потом раздались крики: «Песню! Песню!». С тех пор её поют, хотя мне лично очень стыдно за не слишком грамотный текст – во всяком случае, для студентов литературного факультета…».[27] Теперь эта песня признана официальным гимном Московского педагогического государственного университета и исполняется на всех торжественных мероприятиях МПГУ. Но тогда, полвека назад, беспечные мальчишки-студенты и представить себе не могли, что при первых звуках этой песни будет подниматься тысячный зал…

Своё педагогическое призвание Ю. Ряшенцев ощутил рано. В институте он вёл литературное объединение. А. Якушева вспоминала: «Он всегда разбирал стихи очень тактично и доброжелательно. Если стихи хорошие, то он их мог и покритиковать. А если плохие или вообще не угадывались, то он начинал обсуждать их таким образом (мы даже этот кусочек вставили в своё обозрение): «Ну а при каких обстоятельствах вы написали этот стих? При открытой форточке или закрытой? Днём или вечером?» Лишь бы продолжить обсуждение и не обидеть человека. Кстати, в обозрениях наших, которые мы делали уже без Визбора и Красновского, нам очень помог Ряшенцев. Стихи связующие написал…»[28]

Юрий Евгеньевич – щедрый человек. Мог запросто подарить удачную строчку. А. Якушева рассказывала, как написала песню «В институте под сводами лестниц», в которой были слова: «Или как в переулках Арбата прячет солнце закаты свои». Показала Ряшенцеву. Тот посмотрел и вое кликнул: «Тут же не так должно быть! Надо: «Как в кривых переулках Арбата»». «Будто кроссворд угадал!» – говорила Ада Адамовна.

После окончания института Ю. Ряшенцев несколько лет работал в школе. «Какой-то педагогический ум придумал собрать всех двоечников в одну школу, чтобы улучшить успеваемость в районе. И в одной школе собрались ребятишки из всех подворотен Центрального района города Москвы. Меня в эту школу позвал Макс Кусургашев. Директор нам сказал: «Ребята, если вы русскому языку их не научите – ничего. Главное, чтобы они никого не убил и». Когда я пришёл работать в эту школу, поначалу ученики разговаривали так: «Ну ты, педагог, потише, я тут партию выигрываю в шахматы».

Для начала нам надо было завоевать авторитет. У них ведь какие приоритеты? Футбол, гитара, блатная песня. Мы им доказали: то, что они поют, – это детский лепет, а вот настоящую блатную песню им Максим Дмитриевич Кусургашев споёт. Или вот иду после уроков – они на гитаре бренчат. «Что поёшь?» – «Песню» – «Какую песню?» – «Блатную» – «Какая же это блатная? Это нэповская песня, 20-е годы. Это не блатная песня». И они начинают слушать, им это интересно, про блатную песню. «А какая блатная песня?» – «А та, что я вам на дом задал сегодня» – «Как?!» – поражаются они. – «Вам что на дом задали? Главу в «Капитанской дочке», где пугачёвцы поют: «Не шуми ты, мати зелёная дубравушка…» Вот это настоящая разбойничья песня!»

Потом мы выиграли у них в волейбол. Они сказали: «Ну, волейбол – это для интеллигентов игра. Вот в дыр-дыр мы вас пометём!» (дыр-дыр – дворовый футбол). А среди нас были почти все – молодые преподаватели-разрядники. Естественно, обыграли их и в футбол: десятерых – впятером. Они таких учителей не видели и преисполнились к нам какого-то странного почтения, потому что мы всё делали лучше их – причём, на их поле. Потом организовали для них летние спортивные лагеря, водили на Волгу. Когда шли через деревни, предлагали местным сыграть в футбол… на молоко. Они выставляли два ведра молока, мы – ведро сухофруктов. И, как правило, мы выигрывали (у нас учились ребята, которые за «Локомотив» играли) и забирали и то и другое… Они нас обожали, после окончания школы долго звонили…»[29]

В 1962-м Ю. Ряшенцев был приглашён в журнал «Юность» на должность литературного консультанта. «Всё-таки я чувствовал, что моё дело-литература. Мне хотелось писать стихи. Но когда начал работать и сидел в кабинетике в редакции, долго не мог понять: это что, работа?! Можно в любой момент встать, пойти выпить кофе… А в классе 45 волков против тебя сидит, и с ними надо справляться».[30] Но и став известным поэтом, Ряшенцев оставался педагогом. Почти сорок лет вёл поэтический семинар, воспитывал будущих поэтов, среди которых много известных (А. Дидуров, И. Кабыш, В. Павлова, В. Иноземцева и др.). А в какой момент возникла у Ряшенцева любовь и тяга к большой поэзии?

«Первая настоящая, неплатоническая любовь к стихам возникла у меня к творчеству поэтов, которых сейчас ни в грош не ставят, но которые на самом деле были очень интересны. Это те немногие советские поэты, которые не стали верноподданными, не стали писать советские стишки. Это был Светлов. Это был Луговской с «Курсантской венгеркой». Это был Николай Тихонов с его сборниками «Брага» и «Орда». Я приобщил к нему Юрку Визбора, и тот страшно Тихонова полюбил… О них надолго замолчали, но они были, эти поэты!

Я пришёл к серьёзной поэзии, к тем, кто был запрещён и стал появляться в 50-е годы. Гумилёва я, правда, знал и раньше. Ахматову я читал, ничего не понимая, наизусть, вслух: «Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король». Стихи, которых она сама стеснялась, не любила. А мне они очень нравились. Ничего не понимал: кто там кому изменил, кто от кого родил, но мне нравилась сама музыка стиха. К Пушкину, Лермонтову и в особенности к Некрасову я был до поры до времени холоден, поскольку их нам читали в школе. Есенин интересовал больше, хотя и к нему я был довольно спокоен. Потом пришёл черёд переводной поэзии. Киплинга, которого чем хуже переводишь, тем он лучше выглядит. Берне в переводах Маршака. Потом появились Цветаева, Мандельштам. Пастернак был всегда, но был непонятен мне. Не было ключа. Я не понимал, что такое: «сад набит пиковой мастью воронья» или «вокзал – несгораемый ящик разлук». Потом, когда я прочёл статью Цветаевой о Пастернаке в её книге «Искусство при свете совести», многое стало понятным. К Маяковскому был довольно спокоен всегда. Долгое время меня интересовала техника стиха больше, чем содержание. Поэтика интересовала больше поэзии.

Ю. Ким, П. Фоменко, Ю. Ряшенцев, Г. Бабушкин, Л. Зиман в МПГУ

У нас одно время жил детский писатель Борис Владимирович Папаригопуло, один из самых умных людей, которых я знал. Он происходил из очень аристократической семьи и даже сидел за одной партой с цесаревичем в кадетском корпусе. А тогда ему негде было жить, и мама выделила ему комнату как старому другу. Он большое влияние имел на меня. Когда я пришёл к нему в очередной раз в растрёпанном виде с футбольного поля, он сказал мне: «Когда ты делом будешь заниматься? Что тебя интересует, поэтика? Ну и занимайся поэтикой! Бери словарь Квятковского…»[31]

И Юрий Евгеньевич занялся поэтикой. И наступил момент, когда счастливое сочетание таланта, ума, эрудиции, трудолюбия явило такие образцы поэзии, которые можно назвать совершенными. Потому что Ряшенцеву подвластно всё. Откуда берутся у него эти летучие строки, эти образы, рождающие живой, просторный, гулкий и ветреный мир? Каким чудом сопрягаются слова в фантастические рифмы, виртуозные строфы? Тут тебе верлибры и терцины, сонеты и… частушки. Он даже собственную строфу изобрёл, как, уж извините за сравнение, Пушкин – «онегинскую строфу»! И ведь не холодный эксперимент, а живая, страдающая и любящая душа видна в этих стихах! Юрий Ряшенцев – один из тех поэтов-шестидесятников, чей талант не оскудел и не иссяк. Он много и плодотворно работает и пишет всё лучше, пронзительнее и – прозрачнее, доступнее. И это хорошо, потому что лирика Ю. Ряшенцева в силу своей сложности, интеллектуальности известна гораздо меньшему числу людей, чем его песни.

Да, Юрий Ряшенцев – поэт Божьей милостью. Сам он так определяет сущность поэта: «Поэт – это профессия, которая позволяет делать состояние предметом искусства. Если ты поэтически воспринимаешь действительность, но не можешь это выразить, то ты всё-таки не поэт. И если ты умеешь слагать слова, но не имеешь поэтического состояния, то ты тоже не поэт»?[32]

А на одной из встреч со студентами привёл замечательные слова (к сожалению, не вспомнил автора): «Поэзия – это слово в воспалённом состоянии». И добавил: «С температурой 36,6 стихов не напишешь. Она должна быть к сорока!»

…Какие в стихах Ряшенцева точно схваченные и запечатлённые моменты жизни, движения души – остро и изящно одновременно. То, что ты ощущаешь смутно и невнятно, он обнажает молниеносно и точно: «Обещаний такой беспощадный излишек и такая нехватка немедленных жестов судьбы…»

Как прелестны прозрачные строки с внутренней рифмой: «По наберЕжной по небрежной». Какая полнота жизни и чистота души, любящей и нежной. В одном стихотворении есть сочетание «бульвара пасмурный уют». Вот такое же ощущение от стихов Ряшенцева: уют, но не пасмурный, а щемяще-печальный и счастливый. Ведь счастье и беда в его стихах всегда рядом.

С 1972 года Ю. Ряшенцев работает в жанре музыкальной драматургии. «Когда я работал над спектаклем Пети Фоменко по пьесе К. Финна, – рассказывал поэт, – музыку к нему писал Модест Табачников, великолепный мастер, одессит со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он дал мне «рыбу» – ритмический рисунок написанной им мелодии, я написал текст и принёс ему. Он, сидя за роялем, поставил перед собой этот текст, долго смотрел на него и наконец сказал с отчаянным акцентом: «Слушай, что ты мне написал? Ты знаешь, что ты мне написал? Это ж только Сёма Кирсанов может написать, потому что он со мной из одного города! Рита, иди сюда! Посмотри, что этот мальчишка мне написал!» Появилась жена, посмотрела, повернулась ко мне и сказала: «Шлягер!» Я впервые узнал это слово и понял, что «шлягер» – это хорошо. Они долго вдвоём распевали этот текст, потом она ушла. Я сижу спокойный, довольный, наслаждаюсь мечтами о грядущей славе, и вдруг Табачников, всматриваясь в текст, говорит: «Что ты мне написал, слушай?» Я говорю: «Как что? Шлягер!» – «Какой шлягер?! Рита, иди сюда!» Она смотрит текст и говорит: «Это могло бы быть шлягером, но вы написали: «Я шёл». Вы что, не понимаете, что в Советском Союзе певиц в десять раз больше, чем певцов? Какие же мы авторские будем получать?» «Ну хорошо, – говорю я. – Давайте сделаем: «Я шла»!» «Мальчик, – сказал мне на это Табачников, – никогда не пиши: «Я шёл», «Я шла». Ты пиши: «Я иду»». Так началась моя работа в жанре музыкальной драматургии. А тот шлягер так и не увидел свет, потому что спектакль провалился.» (из-за революционных идей П. Фоменко, но об этом ниже – Н. Б.)[33]

Сегодня Ю. Ряшенцев – один из немногих представителей редкой профессии паролье. Это люди, пишущие стихи для спектаклей и фильмов.

«Многие относятся к этой работе снисходительно, – говорит Ю. Ряшенцев, – но мало кто умеет это делать, потому что часто приходится писать стихи на готовую музыку, а это чрезвычайно трудно. Конечно, есть и приятные моменты. Когда только-только вышли «Гардемарины», в шесть утра раздался звонок и такой специфический пэтэушный голос трогательно сказал: «Юрий Евгеньевич, вы дадите нам списать слова?». Окончательная понял, что прославился, когда «Пора-пора-порадуемся» пьяные голоса запели у меня под окном».[34]

Ю. Ряшенцев – профессионал высшего класса. Он автор песен к множеству фильмов, среди которых «Три мушкетёра», «Гардемарины, вперёд!», «Рецепт её молодости», «Забытая мелодия для флейты», «Остров погибших кораблей» и др. Он автор русской версии мюзикла «Метро». Им написаны зонги к спектаклям М. Розовского «Бедная Лиза», «История лошади», «Романсы с Обломовым», «Гамбринус», «Убивец» (по Ф. Достоевскому). Ю. Ряшенцев – автор либретто оперы «Преступление и наказание» на музыку Э. Артемьева, оперы «Царица» Д. Тухманова. Всё, что делает в кино и театре Ряшенцев, – это не просто тексты, а «поэтическая фантазия» на тему классического произведения, точное поэтическое переложение мыслей классика. Прочтение Ряшенцева всегда бережное, адекватное подлиннику и в то же время индивидуальное, передающее мысли и переживания самого поэта.

Хамовники – территория любви

Поэтичны ли сами Хамовники или их сделал такими волшебник-поэт, влюблённый в «золотую слободу»! Он живёт здесь всю жизнь. Это его территория, его вотчина – бывшая московская окраина, слобода ткачей. «Душа вросла в округу», – написал Ряшенцев. А коль вросла – оторвать невозможно. Только с кровью…

Здесь прошло послевоенное детство «мальчика проходного двора», который, «над Ахматовой сидя с коптилкой», был всё-таки сыном хулиганской этой территории – «грешил блатною эстетикой: прохорями да малокозыркой». Он вырос на стыке двух культур: классической и дворовой. Впитал в себя и звуки улицы, и звуки высокой поэзии (дома звучали стихи Ахматовой и Гумилёва, на улице – «Гоп со смыком»). Так он обрёл свой неповторимый голос.

Хамовники причастны к успеху Ю. Ряшенцева в театре и кино – он может сделать любую стилизацию. Он будет убедителен и органичен, когда говорит и от лица полуграмотного одесского моряка, и от лица аристократа, но это всё будет потом. А пока Плющиха ещё булыжная, Усачёвка – «дощатая, барачная, доблочная». В Москве-реке, которая, правда, уже тогда была «грязна, прекрасна, глубока», – ещё можно купаться. Ещё сад Мандельштама, заросший, полудикий и прекрасный, не запирается в восемь часов вечера на замки сумрачными охранниками. Во дворах играет гармошка, доносится песня старьёвщика, колобродит пацанва с блатной повадкой, носятся над невысокими крышами голуби и вороны – замоскворецкие «синие птицы». Сороковые. «Запах счастья, сдобренного нищетой», «детство, нищее, сырое» и всё равно счастливое! «Уж с кем и связан кровно – с московским со двором»… Воздадут ли когда-нибудь Хамовники своему певцу?

Ещё один талант Ряшенцева – больше 70 лет прожить в не самом, мягко говоря, интеллигентном окружении и сохранить золотую середину отношений со своими простоватыми соседями. «У меня никогда не было к ним высокомерия. Зависть была. Положение интеллигентного мальчика в рабочем дворе – положение тяжелое. И я завидовал ребятам, которые не читали тех книг, которые я читал. Стеснялся говорить литературной речью и вынужден был говорить, как все. Зачем я буду разговаривать с человеком, который «по фене ботает», на языке Пушкина? Он не понимает половины из того, что я говорю. А я понимаю все, что он говорит, потому что вырос в этой среде. И это вовсе не значит, что я подлаживаюсь под него. И высокомерия у меня по отношению к нему нет».[35]

«Жизнь груба, но есть в Хамовниках вечерних своя догадка и судьба». И идёт читатель за поэтом-проводником по тихим переулкам, где у обочин ветерок шевелит тополиный пух. Проходит под густыми липами Девичьего поля, по игрушечному мостику над зелёной бархатной водой в саду Мандельштама. Идёт по Пироговке, мимо жёлтой институтской стены. По Погодинке, мимо потрясающей голубой «погодинской тихой избы» с махаоном на ставне (вот изумительная деталь!) и вдыхает неповторимый аромат – не бензина, а только что скошенной в сквере на Девичке травы. И всё это «дышит счастьем и тоской»: лебеди в Новодевичьих прудах, «липы города ночного», золотое окно в Олсуфьевском…

Стихи Ряшенцева – поэтический путеводитель по Хамовникам. В них всё узнаваемо. «Колышутся стёкла вдоль клиник», «В бывшем Фрунзенском районе Пирогов сидит на троне с грустным черепом в руке» – это о клиниках Первого медицинского. Почти перед каждым есть памятник какому-нибудь выдающемуся доктору. У Ряшенцева в романе «В Маковниках. И больше нигде» эти памятники живут своей тайной жизнью… Вот вьетнамское посольство на Большой Пироговке, где до войны был Дом испанских детей, а ещё раньше – Мазыринский приют. Вот «голубые бойницы в розовых стенах монастыря» – Новодевичий. К нему Ряшенцев возвращается вновь и вновь, слишком много в его судьбе связано с этими стенами и башнями. И приходят необыкновенные слова: «Лебеди пощипывают золотые луковицы, растущие со дна пруда – подводный монастырь ещё реальней поднебесного, и «луковица» собора, бывшая только метафорой, становится в воде живым и реальным растением».

Да и вся Москва с её «неугомонной беглой гармонией» запечатлелась в стихах Ряшенцева. Вся эта упоительно-прекрасная «путаница камня, снега, сучьев, неба и воды» ранила «счастливой тоской» поэта, а он передал этот восторг – читателю.

Вот он, концентрат счастья, чистота, и нежность, и любовь к земному бытию: «Первый дождик, сентябрьский, серебряный, вдоль по Большой Пироговской тихонько идёт к потемневшему дому, по дороге беспечно даря острый запах ручья, россыпь брызг на стекле – всё, что дорого мне, скопидому». И всё, что дорого каждому из нас.

Использованная литература

1. Н. Богатырёва Свиданье единственных и верных строк. Поэтический мир Ю. Ряшенцева. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов. 2001

Юрий Ряшенцев:

2. «Очаг». – М.: «Молодая гвардия», 1967.

3. «Часы над переулком». – М.: «Советский писатель», 1972.

4. «Иверская сторона». – Тбилиси: «Мерани», 1981.

5. «Високосный год». – М.: «Советский писатель», 1983.

6. «Дождливый четверг». – М.: «Советский писатель», 1990.

7. «Слава Богу, у друзей есть шпаги!». – М.: «Вагант», 1997.

8. «Прощание с империей». – М.: «Воскресенье», 2000.

Глава 5. Юлий Ким

Распускается

моя смешная лира

В иронической

небрежности звучанья.

Ю. Ким

Юлий Ким (р. 1936), поэт, бард, драматург. Окончил МГПИ в 1959 г.

Внешность у Юлия Черсановича Кима типично восточная. Это от отца, корейца Ким Чер Сана, журналиста и переводчика, ложно обвинённого в шпионаже в пользу Японии и расстрелянного в 1937 году. В 1938-м оказалась в женском концентрационном лагере и мама – Нина Валентиновна Всесвятская – как «член семьи изменника Родины» (сокращённо ЧСИР). На старой фотографии – белокурая, большеглазая красавица-славянка. И Юлий Черсанович, и его сестра Алина при том, что оба похожи на отца, унаследовали её очарование. Фамилия – Всесвятская – напоминает о том, что прадед Юлия Кима был священником, служил в городке Уготский Завод Калужской губернии. Крестил, между прочим, будущего маршала Жукова.

Юлий Ким – потомственный педагог. Его мама тоже была студенткой нашего вуза, училась на педагогическом факультете МГПИ им. А. Бубнова. Всю жизнь проработала в школе. Ученики её любили. Но самым лучшим учеником Нины Всесвятской был её сын Юлик. Его любовь к литературе и безупречный художественный вкус – от мамы. А ещё – мужество и умение достойно переносить удары судьбы.

Есть такая удивительная книжица – факсимильное издание рукописных книжек стихов, которые Нина Всесвятская сочиняла в лагере и присылала детям. Когда их разлучили, Алине было 4 года, Юлию – год. Они росли без матери, с бабушкой, дедушкой и няней по имени Ганя, но ощущали мамино присутствие благодаря этим самодельным книжкам. Когда смотришь на это посвящение на «Юлиной книжке», присланной из лагеря в 1940-м году, сердце сжимается: «Маленькому Юлику и маме-Гане от далёкой мамы». Что должна была чувствовать родная мать, зная, что сын называет мамой другую женщину! Какая горечь, скрученная, но прорвавшаяся тоска, бессилие что-то изменить, и какое благородство и мудрость!

Воспитывавшая маленьких Черсановичей бабушка, мама Нины Всесвятской, рискнула отправить стихи дочери в издательство «Детская литература», скрыв, разумеется, что их автор – в местах не столь отдалённых. Редактор ответил замечательной характеристикой: «…Есть что-то в стихах ясное, простое, спокойное, согретое близостью живого ребёнка». А от мамы до детей были тысячи километров…

В 1951 году Нина Всесвятская отправилась в Туркмению, на строительство Главного Туркменского канала, а вскоре начала работать по специальности – учителем русского языка и литературы в городе Ташауз. Оттуда Юлий Ким и отправился в 1954 году покорять Москву. У него было намерение «поступить на что-нибудь гуманитарное». От журфака МГУ пришлось отказаться. Юлий Черсанович объяснял это тем, что «испугался эрудиции и учёного вида абитуриентов». Но, видимо, дело было в том, что сыну «врага народа» вход в МГУ всё ещё был закрыт. Сталина уже не было, но до XX съезда оставалось ещё два года. И Юлий Черсанович «кинулся в Московский пединститут в надежде, что там больше повезёт». Теперь трудно сказать, кому больше повезло – Юлию Киму или нашему вузу, законной гордостью которого он является.

Ю. Ряшенцев вспоминал: «Уже закончив институт, я какое-то время ходил на заседания литературного объединения, которым руководил Фёдор Харитонович Власов, и там встретил Юлия Кима, который поразил меня смелостью своих стихов. В них была жизнь! Все мы тогда писали стихи, но шли во многом от прочитанного. Визбор очень любил поэзию Тихонова, я – Киплинга… А Юлик приносил стихи про нас, про эти подвалы институтские, про ёлку, стоящую под Новый год в Главном зале…» [36]

Ю. Ким, 60-е гг.

МГПИ имел большое значение в жизни Ю. Кима. Сам он признавался, что огромную роль в его становлении как личности и как писателя сыграли его друзья по МГПИ – Г. Фельдблюм, Э. Красновский, Ю. Коваль, П. Фоменко, Ю. Визбор, Ю. Ряшенцев. Но при этом подчёркивал, что между поколением Визбора, Красновского, Ряшенцева и его собственным, которое лет на пять помладше, существует некое различие. «У нас было больше сарказма и иронии, а у них – дружества и лирики». Однако вместе с тем Юлий Черсанович признавался, что ироничному отношению к жизни и, в частности, к литературе, он учился у тех же Визбора и Ряшенцева. Ряшенцева он называет своим другом и наставником…

Учился Ким с удовольствием. Но в рассказе Юлия Черсановича о студенческих годах слышится лёгкое пересмешничество: «В силу особенностей своего организма я был одним из непревзойдённых мастеров сдавать экзамены на халяву. Причём, представьте, я ни разу не пользовался шпаргалками. Они у меня были всегда. Я приходил на экзамен, переполненный шпаргалками, но так хорошо запоминал их в процессе создания, что выучивал наизусть, и мне не требовалось их вынимать из штанов, из подошв, из ушей. Один-единственный раз я воспользовался подсказкой, когда мне достался вопрос, мною не зашпаргализованный: содержание пьесы Горького «Достигаев и другие». Я до сих пор её не прочёл. Но мне тогда быстро передали содержание в трёх фразах, из которых я сочинил хорошую диссертацию и получил «пять» у Фёдора Харитоновича Власова».[37]

Юлий Ким «в течение всей институтской жизни стремился к универсальному европейскому образованию». Учил латинский язык, мечтал заниматься античной историей, выучить итальянский, французский, испанский. Зачитывался Анатолем Франсом. Потом задумал поступать в аспирантуру на кафедру советской литературы, изучал творчество Владимира Луговского. Ю. Ким и сейчас высоко ценит творчество советских поэтов романтического толка: Багрицкого, Светлова, Тихонова, Луговского, утверждая их безусловное идейно-стилистическое родство с творчеством шестидесятников. Карьере учёного-филолога Юлий Черсанович в конце концов предпочёл работу в школе и сочинительство. И кто знает, какого блестящего, острого критика мы потеряли в его лице. Но, наверное, на литературно-песенном поприще Юлий Ким сделал всё-таки больше.

Институт был для Кима, как и для всех его друзей-МГПИшников, местом творческой самореализации. Он был активным автором и участником капустников-обозрений, которые его команде перешли по эстафете от мэтров – Визбора, Красновского, Ряшенцева, Кусургашева, Фоменко. Роза Харитонова вспоминала, как в одном обозрении Ю. Ким, представляя, как он будет работать в Казахстане, пел: «Я казах, и отец мой казах, и мой дедушка тоже казах».

Не пропускал Юлий Ким и заседаний литературного объединения. Публиковался в «Ленинце» и «Словеснике». В официальной институтской печати выходили серьёзно-патриотические, но при этом абсолютно искренние стихи вроде поэтической передовицы «Нам сорок лет», приуроченной к очередному юбилею Октябрьской революции: «Я помню, словно видел сам, как гибли лучшие бойцы, как гордо отдали отцы дела несделанные – нам, и жизнь недожитую – нам…» Из этой же серии поэма «Война», которую в стенгазете иллюстрировал Юрий Коваль. Эта поэма была «вся насквозь проникнута гражданским антивоенным пафосом». Впрочем, в 1957 г. в «Ленинце» было напечатано довольно острое по тем временам стихотворение «Червивый гриб». В записных книжках Ю. Кима под этим стихотворением значится пометка: «Очень нравится Ряшенцеву». Современным студентам, кстати, тоже очень нравится.

Червивый гриб! Кому ты нужен?

Зачем ты мною обнаружен?

Зачем вообще ты рос и лез

Из кожи вон, позоря лес?

Жарища. Лень ногами двигать.

В глазах рябит. Виски в тисках.

А надо радоваться, прыгать,

Тебя в овражке отыскав.

Теперь мы новый гриб отыщем

И вскроем: вдруг он нездоров?

Из-за тебя не веришь тыщам

Нормальных, в сущности, грибов!

(«Ленинец», 1988 г., 7 апреля)

Ю. Ким, А. Ненароков

В стенной печати можно было себе больше позволить. Например, «стихотворную дуэль» с Визбором. Ким в лирической зарисовке «Весна», которая дышит свежестью и обаянием юности, порадовался мартовскому дню. А Визбор, как образцово-показательный советский поэт, в стиле Маяковского призвал младшего легкомысленного товарища заняться «практическим строительством социализма», а не прислушиваться к узколичным переживаниям. Опус Визбора заканчивался строками: «Хочу, чтобы к моим стихам шли, как за советом в обком». Ким не промедлил с ответом, полушутливым-полусерьёзным, и читать этот стихотворный дружеский поединок двух выдающихся бардов современности сегодня и трогательно, и немного грустно.

Пробовал себя Юлий Черсанович и в амплуа автора проблемных статей о вопросах преподавания литературы в школе. Были там очень дельные мысли: «Культура мысли наших будущих питомцев разовьётся в той степени, в какой она развита в нас самих. Только думающий научит думать. Это главное, чему надо учить». («Ленинец», 1958 г., 13 апреля).

Как критик Юлий Черсанович выступил в «Словеснике» с нелицеприятным анализом одиозного романа В. Кочетова «Братья Ершовы». Так ещё студентом Юлий Ким проявил принципиальность и нежелание молчать, когда на его глазах творится несправедливость. Кочетов был редактором журнала «Октябрь», которому идейно противостоял «Новый мир», возглавляемый А. Твардовским. Позиция Кочетова по отношению к правящей партии и гегемону – рабочему классу – сполна проявилась в романе «Братья Ершовы», насквозь идеологизированном, но в художественном отношении безнадёжно слабом. Юлий Ким не был антисоветчиком и свою многострадальную родину всегда любил. Поэтому и встал впоследствии в ряды правозащитников. Как и другие думающие, неравнодушные к судьбе страны молодые люди, он искренне хотел, чтобы жизнь в ней стала лучше, справедливее. А потому совершенно правильно полагал, что верноподданнические книги типа кочетовской раздражают людей и восстанавливают их против советской власти: «Плохая художественность губит самую высокую идею».

А вот песен Ю. Ким в институте почти не писал: «Я сочинял их, просто чтобы не отстать от этого повального увлечения, посмотреть, что я в этой области умею, но не всерьёз, а просто так, побаловаться. И я все пять лет пробаловался в этом жанре. Ни одной серьёзной песни. Упаси Боже, после Визбора что там было делать!»[38]

То, что Ю. Ким самокритично называл ёрничеством и дурачеством, было весьма талантливым: и «Шванке», и «В лесничестве», и «Кучер Афонька»… Но правильно подметил В. Коржиков, что этот дух весёлого ёрничества мог появиться только после 56 года. До этого осмысление жизни было более трагичным, по крайней мере, у самого Коржикова…

Ю. Ким, Б. Окуджава, 70-е гг.

Песни, которые сделали Юлия Кима популярным автором-исполнителем, родились уже после института, на Камчатке. До 1990 г. в МГПИ существовала система распределения молодых специалистов в школы, которые нуждались в учителях. А нуждались школы в учителях всегда. В 50-е годы выпускники МГПИ разъезжались по городам и весям нашей необъятной страны: в аулы Кавказа, глухие деревни Алтая, маленькие города Сахалина. Кто-то по своей воле, с романтическим энтузиазмом, кто-то скрепя сердце. Ю. Ким вспоминал, что процедура распределения носила полурепрессивный характер. Студентов, не желавших покидать столицу, пугали невыдачей диплома. «В коридорах раздавались слёзы и стоны истязаемых. Поэтому, когда я с лёгкой душой сказал: «Я – на Камчатку», – начальство наперебой стало жать мне руки, и случись тут под рукой орден Ленина, наградили бы сию же минуту. А мне и в самом деле хотелось куда-то вдаль, а дальше Камчатки была только Америка, но туда ещё не пускали».[39] Вернувшись после распределения в общежитие, Ю. Ким сочинил первую свою песню о Камчатке – «Рыба-кит» (1959 г.). Она и «Губы окаянные» вошли в фильм о бардах – «Семь нот в тишине».

Годы, проведённые на Камчатке, Юлий Ким вспоминает как счастливейшие годы своей жизни. «Я с наслаждением вспоминаю работу в школе, потому что мне это удавалось… Я это делал вдохновенно. Не менее вдохновенно, чем сочинял песни». А сочинял Ким много, в основном для организованного им школьного ансамбля «Рыба-кит», который прославил посёлок Анапку, играючи завоёвывая призы на конкурсах художественной самодеятельности. Вот тогда и появились хиты «Капитан Беринг», «Тундра моя», «Тумгутум» – песни, в которых запечатлён суровый и романтичный быт моряков-камчадалов. Зазвучали уморительные, остроумные песни для других «капустных» композиций – «Колька-хулиган», «Двоечная песенка», «Хулиганская». Какое прелестное поэтическое озорство, проказливость – но в границах художественного вкуса, здравого смысла и иронии:

«А ты, пионер, не спи, глаз не закрывай, ты меня воспитывай!» («Колька-хулиган»)

«Навострите ваши уши, дураки и неучи! Бей баклуши, бей баклуши, а уроки неучи!» («Двоечная песенка»).

Вот тогда-то, сочиняя сценарии для своих музыкально-драматических постановок, Ю. Ким, по его признанию, и начал «втягиваться в театр как в искусство». Ведь преподавание – «дело, театральное отчасти: всё-таки всё время на публике» В песнях для школьной самодеятельности оттачивался его талант стилизатора.

Ю. Ким, М. Ким на встрече в МПГУ

Вернувшись в Москву, Ю. Ким стал работать учителем в школе № 135 (туда ему помог устроиться Ю. Ряшенцев). И там его творческая энергия снова вызвала к жизни литературно-музыкальные композиции. Для одной из них – шуточного военного парада к 150-летию Бородинской битвы – Ю. Ким сочинил песню «Гренадеры» (1962 г.). Но школьники встретили идею без энтузиазма, и Юлий Черсанович «махнул на них рукой и досочинил остальной парад для собственного удовольствия. Получилась небольшая апология пьянства и разврата. Зато она помогла мне дебютировать в кино». «Гренадёров» взял в свой фильм «Улица Ньютона, дом 1» режиссёр Т. Вульфович и попросил Ю. Кима написать ещё одну – это была «Фантастика-романтика» (1963 г.). В фильме её исполняют юные Ю. Ким и Ю. Коваль.

Потом была физико-математическая школа-интернат № 18 при МГУ, созданная под патронажем академика А. Колмогорова, – «специальное заведение для молодых гениев». «Я, признаться, не очень рассчитывал, что гении пойдут со мной петь и плясать подобно простодушным камчадалам, – и ошибся: гении очень даже пошли, и все три года, что я пробыл в школе, с большой охотой оглашали сцену, и свою, и университетскую, сочинёнными мною звуками. Тут я разошёлся, песенные наши представления вполне походили на настоящие спектакли, в которых были все элементы мюзикла».[40]

Учительствовал Юлий Черсанович без малого 9 лет. И покинул школу не по своей воле. Причиной тому была правозащитная деятельность, которой Юлий Ким серьёзно занялся в 1963 году, и его песни, критикующие современную ему действительность (Ю. Ким начал выступать с концертами примерно с 1962 года).

Марк Розовский, давний товарищ Кима, поставивший его пьесу «Золотой тюльпан Фанфана» на сцене своего театра «У Никитских ворот», говорил: «Показательна сама судьба Юлика, связанная со святым диссидентским движением в России. Рядом с именами Павла Литвинова, Натальи Горбаневской, Ильи Габая, Ларисы Богораз, Анатолия Марченко – людей, которые составили цвет духовной жизни России, – вполне закономерно будет звучать имя Юлика Кима».[41]

Ю. Ким говорил, что к диссидентству его подтолкнула встреча Н. Хрущёва с творческой интеллигенцией 8 марта 1963 года, когда генеральный секретарь ЦК партии «выступил с идеологическим разносом» повести И. Эренбурга «Оттепель» и очерка В. Некрасова «По обе стороны океана». «Я служил тогда в 135-й московской школе и должен был давать в своём любимом 10 «А» «Поднятую целину». Тему урока – «Образ Давыдова и Нагульнова» – нужно было обсудить с ребятами. Я засучил рукава и обсудил. Все 45 минут это был мой гневный монолог. Они восторженно молчали и соглашались. После урока я решил написать что-то более общее».

Афиша концерта в Америке

Так появилась «Весенняя песенка» (1963 г.) – увесистый камешек в советско-казарменный огород. С этого момента Юлий Черсанович регулярно «начал откликаться на глупости и гадости режима». В «Весенней песенке», написанной эзоповым языком – излюбленный приём шестидесятников! – закодированы события общественной жизни, которые отрезвили и встревожили опьянённую оттепелью интеллигенцию. Практически каждое слово в диссидентских песнях Кима для современных молодых читателей требует комментария – их Юлий Черсанович поместил в конце книги «Сочинения» (М, «Локид», 2000).

«Среди неба ясного грянул первый гром, всё кипит и пенится, как будто старый ром» – намёк на выступление кинорежиссёра М. Ромма против ужесточения цензуры и идеологического давления на представителей творческих профессий. Его речь широко была распространена в Самиздате. Ю. Ким использует свой любимый художественный приём – игру слов, тем самым добиваясь не только комического, но и сатирического эффекта. А песня приобрела политический подтекст.

«Весенний шум, зелёный шум идёт себе, гудёт, как сказал Некрасов – да не тот!» – жизнь подбросила Киму удачную параллель между поэтом-демократом 19 века и писателем-диссидентом середины 20-го.

«Ах, какое времечко, не времечко – мечта! Как раскукарекались повсюду кочета! Ведь такого пения, какое на дворе, я не слышал даже в октябре!» В студенческие годы Ю. Ким от души покритиковал роман В. Кочетова «Братья Ершовы». К той своей рецензии студент-филолог подошёл хоть и с изрядной долей язвительности, но серьёзно: всё-таки роман! Теперь певец рабочего класса удостоился лишь пренебрежительного «кочет». Вещи названы своими именами – лапидарно, беспощадно и по самой сути. «Против формалистов, сионистов и проныр пусть ведёт нас новый-новый-новый мир!» В этих строчках отражено противостояние двух журналов, кочетовского «Октября» и «Нового мира», а шире – двух мировоззренческих позиций: реакционной и либеральной.

«Весенняя песенка» вся построена на игре слов и понятий, легко узнаваемых тогдашними слушателями. В ней удачно обыгрывается фразеологизм «ловить рыбу в мутной воде», то есть извлекать выгоду из чужих неприятностей. Вот и чиновники всех рангов обрадовались тому, что вновь запахло идеологическими репрессиями и цензурой, и оживились в предвкушении богатого улова «идеологически неправильных» авторов. «Весенняя вода, весёлая вода, мутная, распутная, беспутная вода… Берите невода, кидайте кто куда, тяните, братцы, рыбку из пруда! Благо в мутной водичке легко рыбку ловить…»

В том же 1963-м году Ю. Ким познакомился с Петром Якиром, сыном репрессированного перед войной командарма Первого ранга Ионы Эммануиловича Якира и – «оказался в гуще оживлённых общественно-политических дискуссий». Случайностей не бывает. Такая у Юлия Кима была судьба, и он эту судьбу принял – поначалу как увлекательное героико-романтическое приключение. Потом, когда стало ясно, что это не мальчишеская игра, – мужественно и стойко. С Петром Якиром его связали родственные отношения – Ким женился на его дочери Ирине, с которой счастливо прожил до самой её смерти в 1999 г. Пётр Якир, хлебнувший лиха на своей веку, поражал масштабом своей личности. «Без преувеличения скажу – это было открытие целого мира, я как бы прочёл «Архипелаг ГУЛАГ» задолго до его выхода в свет… Я слушал его во все уши, и трагические парадоксы нашего времени так и лезли в глаза и сами напрашивались на осмеяние и оскорбления. Они и раздавались уже – то от Визбора, то Галича, ну и я не устоял».[42]

Захваченный судьбой своего будущего тестя, Ким пишет в 1964 году песню «Сказание о Петре Якире, который родился в 7 923 году, а сел в 1937-м». Нетрудно высчитать, что Петра Якира, сына врага народа, посадили в 14 лет. Обвинили в создании «конно-террористической банды». Дикие в своей нелепости обвинения, которые в песне инкриминируются Петру Якиру, – поджог Кремля, Третьяковской галереи, – ничуть не фантастичнее тех, что выдвигали политзаключённым. То, что сочинил Ю. Ким, не было гиперболой. Так, Пётр Якир сидел с человеком, которого обвинили в том, что он взорвал Крымский мост! Причём все его доводы, что Крымский мост стоит невредимый, чекистами игнорировались.

Злая ирония Кима, его беспощадный смех звучит в каждой строчке. Намёк на лозунг «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» прочитывается в альтернативном названии стихотворения – «Счастливое детство». Сталин именуется «заботливым Отцом», который в воспитательных целых подсадил к подростку Якиру «одних учёных десять тыщ и неучёных десять тыщ, и несколько мильонов – просто так, на всякий случай» – отражение массового характера репрессий.

«Познакомившись с Петром Ионовичем Якиром, – рассказывал Ю. Ким, – я, конечно, заразился его отношением к текущей жизни, а отношение это было весьма критическое, вполне совпадавшее с ироническим складом ума нашего поколения. И это критическое отношение к власти, социализму, к Сталину, а вскоре и к Ленину, овладело узкими интеллигентскими массами, и мною в том числе. В то время валом валили люди, освобождённые Хрущёвым из лагерей, раскрывались страшные картины лагерной жизни и репрессий».[43]

Под впечатлением рассказов бывших политзаключённых, особенно Петра Якира, Ю. Ким пишет «Пионерскую лагерную песню» (1964). Самое интересное, что Юлий Черсанович тогда вдохновенно служил педагогическому делу, что не мешало ему видеть всё извращавшее хорошую идею. Поначалу эта песня воспринимается как резкая пародия на советскую педагогику. Пионерлагерь с его узаконенным режимом подавления личности ребёнка и казарменными идеалами в песне Кима справедливо сравнивается с советскими концентрационными лагерями. Киму достаточно одной-двух деталей – и образ готов: начальник пионерлагеря назван кумом, что на уголовном жаргоне означает «начальник оперчасти». О рабской психологии и искажённом взгляде на действительность жителей «королевства кривых зеркал», как назвал однажды Юлий Черсанович СССР, лучше всяких трактатов говорят несколько горьких строк: «Живём мы, как на облаке, есть баня и сортир, а за колючей проволкой пускай сидит весь мир!»

А тем временем власти ужесточали контроль над своими гражданами. Поэтому так ценился дух свободы, который ещё сохранялся в новосибирском Академгородке или подмосковной Дубне – городе физиков-ядерщиков. Приехав в Дубну, Ю. Ким, по его словам, ходил, «растопырив глаза», а все свои восторги выплеснул в поэме «Москва, 1963 год».

«В 1964 году случился октябрьский переворот, уже второй: свергли Хрущёва, – воспоминал Ю. Ким. – Возлагали надежды на Косыгина. Якобы он хотел провести реформы, но ему не дали. Будто бы Косыгин где-то сказал, что не собирается вмешиваться в дела художников, так как некомпетентен. В связи с этим я написал песенку «Иные времена» (1965 г.)» Ю. Ким к слухам отнёсся с осторожностью и скептицизмом – научен уже был печальным опытом оттепели, которая так и не оправдала больших надежд. И Косыгину не поверил: «Не слушайте меня: хоть я интеллигентен, в искусстве вашем я совсем не компетентен. Твори себе, дерзай, бренчи своей бандурой! С одной стороны – валяй! С другой стороны – подумай, подумай, подумай…» Эти зловещие интонации очень скоро Киму придётся услышать самому – в мрачном здании на Лубянке.

Незадолго до своей отставки Н. Хрущёв пообещал советскому народу, что к 1980 году в СССР будет построен коммунизм. Ю. Ким откликнулся довольно резкой песней «Разговор скептиков и циников» (1965 г.). Ясно уже, что ничего не изменилось: «Было пятьдесят шесть, стало шестьдесят пять, во, и боле – ничего! Как умели драть шерсть, так и будем шерсть драть, цифры переставилися, только и всего!» (1956-й – год развенчания культа личности на XX съезде, 1965-й – приход Брежнева к власти. Заявка была мощная, а результат – мизерный).

О равнодушии властей к судьбам народа поётся в короткой песенке с длинным названием «В Центральный комитет КПСС от отдельных представителей некоторой интеллигенции приватное письмо» (1966). Циничный рефрен: «Пишите нам, пишите, а мы прочтём, прочтём!» – почти слово в слово передаёт обычную отписку чиновников на «жалобы трудящихся». Вскоре интеллигенция поймёт, что искать справедливости у родной КПСС – пустое дело. И письма пойдут туда, где ещё есть надежда получить помощь, – на Запад.

С приходом к власти Л. Брежнева начинается осторожная реабилитация Сталина – нужно было подкреплять «историческим примером» усиление контроля над всей советской жизнью. Ю. Ким немедленно вскинулся и разразился злой песенкой «Письмо хунвейбинам» (1966). Хунвейбины, или «красные охранники», – это участники созданных в 1966 году во время «культурной революции» в Китае отрядов из учащихся средних школ и студентов. Их использовали для расправы с политическими и общественными деятелями – противниками диктаторского режима Мао Цзэдуна. Хунвэйбины стали синонимом тупой агрессивности, слепого следования приказам свыше, пещерной ненависти ко всему талантливому, духовному, творческому.

Разнузданной расправе хунвейбинов, которые открыто избивали на улице учёных, профессоров вузов, писателей, советская власть противопоставила внешне пристойную, но изощрённую манеру травить. Суть травли от этого не менялась, как и рабская суть обожающих «сильную руку» граждан. В песне проводилась недвусмысленная параллель между культом личности Мао Цзэдуна и Сталина: «Он ведь с нами, наш любимый, наш учитель, наш Отец. Он в кацапах и китайцах, он в печёнках и кишках, он сидит глубоко в яйцах и диктует каждый шаг».

В этой песне Ю. Ким перечислил некоторые методы расправы с инакомыслящими: принудительное «лечение» в психбольнице; запрет на публикации и публичные выступления; шантаж, к которому прибегали органы госбезопасности в приватных беседах; появление в Уголовном кодексе «людоедских» статей против правозащитной деятельности.

«Ну зачем хватать так грубо, можно ж психом объявить. Ну зачем так сразу в зубы, можно ж громкость отключить. Ну зачем кричать-горланить, намекните в телефон. На худой конец парламент примет вам любой закон». Палаческая сущность новой, брежневской, власти отражена в строчках: «Ну а если кто безбожно вдруг подымет шум и гам, тут уж ладно, тут уж можно. Тут уж нужно – по зубам!»

К 1967 году Юлий Черсанович окончательно определился в своей позиции: «Люблю свою бандуру за этакий настрой: ну так и тянет дуру поклеветать на строй! Поочернить действительность, позлобствовать на власть… На собственную бдительность ей, видимо, накласть…» (1967 г.) Уже не понаслышке Ю. Ким знал, кто такие стукачи – за семьёй Петра Якира велось постоянное наружное наблюдение. Своё отношение к этим людям Ким выразил в песне «Шабаш стукачей» (1967 г.): «Значит, так: где-то кто-то как-то – ишь, нахальство каково! – вроде бы пикнул, пукнул, какнул и даже чхнул на кой-кого. А другой слышал, как он какнул, как он пукнул во всю мочь, но не стукнул и не капнул, а значит, он и сам не прочь!» Вот такими безудержно весёлыми и беспощадными строками Ю. Ким добивается гораздо больше, чем серьёзные и пафосные речи.

В середине 60-х годов Ю. Ким уже активно участвовал в правозащитном движении. «Я расписался в одних критических письмах, участвовал в составлении других. В 68-м году Пётр Якир, Илья Габай и я составили очень резкое письмо, обращенное к деятелям науки, культуры и искусства с перечислением всех грехов нашей тогдашней власти. А вслед за этим мы объединились с ещё одной группой, возникло ещё одно письмо, подписанное уже двенадцатью фамилиями, среди которых был и Павел Литвинов, и Лариса Богораз, и Пётр Григоренко. И это письмо особенно подействовало на наши власти, потому что оно было адресовано Будапештскому совещанию коммунистических и рабочих партий. А поскольку у наших коммунистов были большие трения с испанцами, кубинцами, итальянцами, то кто-то, говорят кубинцы, воспользовался нашим письмом, чтобы поколоть глаза советским партийным товарищам. Товарищи страшно рассвирепели…»[44]

Если к 40-летию Октябрьской революции Ю. Ким сочинил восторженно-наивные стихи, опубликованные на первой странице праздничного номера газеты «Ленинец», то через десять лет, к 50-летнему юбилею, он, повзрослевший и умудрённый, пишет язвительно-критический «Разговор 1967 года». Два героя этой песни обмениваются опасными новостями. Кого-то «взяли» за анекдоты. Твардовского снимают с должности главного редактора «Нового мира». В Самиздате распространили новое произведение Солженицына. Антисемитизм цветёт буйным цветом, а в Бабьем Яре в Киеве, где фашисты расстреляли тысячи евреев, не то что памятника – никакого намёка на трагедию нет! При этом собеседники то и дело пугливо озираются: нет ли рядом осведомителя. А сами в финале оказываются агентами КГБ. То есть каждый из них пытался спровоцировать незнакомца на критические высказывания в адрес советской власти. Когда же они узнают друг в друге родственную душу, картинка просто идиллическая: «Так пойдём разопьём поллитровочку под прелестные песни Высоцкого! – Подарю вам такую листовочку!.. – А я вслух почитаю из Троцкого!..»

В 1967 году написана песня «Да здравствует шмон». Шмон, или обыск, во время которого у человека изымалась вся запрещённая литература. Шмон мог продолжаться от часа до суток, с 12 дня до 12 часов следующего дня. И все друзья и сочувствующие, чтобы продемонстрировать солидарность с ним, приходили и сидели в квартире всё время, пока шёл обыск. Это стало традицией правозащитников. У самого Юлия Черсановича обыск проводили дважды – в 69-м и 72-м. Самое обидное, что изъяли старинное Евангелие, принадлежащее деду-священнику.

Ким в песне перечислил несколько писателей, за хранение книг которых можно было лишиться работы, партбилета и даже свободы. Это Набоков, Солженицын, Бердяев, Авторханов. «Теперь, когда видишь, что все эти имена лежат на каждом книжном развале, думаешь, что не зря мы проливали кровь».

«Наступил 1968 год, который внёс новую интонацию. Я написал песню по следам другой традиции московских диссидентов: собираться при открытых судах». В январе 1968 года состоялся суд над Ю. Галансковым и А. Гинзбургом, составителями «Белой книги» – сборника документов по делу Ю. Даниэля и А. Синявского. Ким откликнулся на это событие песней «У Мосгорсуда». «Это песня в стиле Высоцкого. Все мои мажорные весёлости были уже неуместны. Не помню, чтобы кто-то до меня проводил параллели диссидентов с декабристами. Потом – да. Ноя – первый, хотя и с натяжкой. Эту песню я спел в зале московского горсуда, но – уже в ельцинское время. Этот зал был ещё и актовым, там стоял роскошный рояль…» Придуманное властями название «открытые суды» – откровенная издёвка. Родные и друзья подсудимых туда не допускались, зал наполняла специально подготовленная массовка, которая, когда нужно, освистывала подсудимых, пытаясь деморализовать их. У Кима есть описание этих судов в прозе – в очерках «Однажды Михайлов…» На улице, в мороз, стояли диссиденты и комсомольские деятели-стукачи. Последние пытались спровоцировать политические дискуссии. Они были ровесниками, но одни выбрали путь самостоятельного и критического осмысления действительности, а за других всё решала партия. Сильная художественная деталь, использованная Ю. Кимом – пересечение судеб правдолюбцев и агентов КГБ: «Вону студента, у врача, отец замёрз на БАМе (в 30-е годы его начинали строить зэки), а у того, у стукача, зарыт под Соловками. И вот стоят лицо в лицо, и суть не в поколеньях: не сыновья против отцов, а сила против правды! Видать, опять пора решать, стоять ли на коленях, иль в Соловки нам поспешать, иль в опер-лейтенанты…»

И уж конечно, в те годы только в смелых мечтах могло привидеться такое: «Сообщение ТАСС: Переворот в Москве. Первый декрет новой власти: «О назначении Солженицына Главным цензором Советского Союза» Вот такой смех сквозь слёзы в песне «На день рождения Галича» (1968 г.). Она написана на мелодию песен А. Галича «Красный треугольник», «Про маляров, истопника и теорию относительности». Ю. Ким, искренне любя великих бардов современности – Визбора, Высоцкого, Галича – в силу своего неугомонного характера не мог не попересмешничать слегка. Вплоть до цитат (про физиков, которые «на пари крутанули разик наоборот») В подражание Галичу, на мелодию его песни «Старательский вальсок» написана песня «Начальство слушает магнитофон» (1968 г.). Как и в других песнях Кима, в этой есть намёк на конкретное лицо – официального фельетониста И. Шатуновского: «Призовём из писательской шатии самых злых медведей-шатунов». Да, Юлий Черсанович встал на опасную дорогу бесповоротного противостояния всей мощной идеологической машине. Сравнить советскую власть с фашистской – это был нешуточный вызов: «И за то, что не жгут, как в Освенциме, ты ещё им спасибо скажи!» Залепить звонкую пощёчину всей любимой партии, обозначить известным словом продажность многих её верноподданных членов – это тоже в духе Ю. Кима. Так, в песне «Кацман, Шуцман и Боцман» (1968 г.) здание ЦК партии на Старой площади обозначено как «дом классовой терпимости у сквера на юру». Да и персонажи этой мини-пьески, поэт и композитор, на публике демонстрируют лояльность власти, сочиняют патриотическую песню, а за закрытыми дверями цинично высмеивают один другого. За что проницательный издатель Боцман именует их шлюхами (у Кима другое словцо, покрепче). Увы, так частенько вела себя творческая интеллигенция: на продажу – одно, для внутреннего пользования – другое.

Но самая злая из диссидентских песен Ю. Кима – это «Монолог пьяного Брежнева» (1968 г.), в которой он, по его собственному признанию, излил своё негодование против деяний советской власти. «Это вершина моей крамолы. Я так на Брежнева разозлился, что не очень постарался. Можно было бы лучше… Я накаркал. Раньше я каркал по делу: сместили Хрущёва и Семичастного. Брежнева я не сместил, но всю судьбоносность этой песни направил на диссидентство. Предсказал, сам того не ожидая: их всех упекли за Красную площадь». Прошло уже достаточно времени для того, чтобы брежневская эпоха вспоминалась с ностальгической теплотой и грустью. Такими эти годы видятся среднему поколению, для кого они действительно были счастливым пионерским детством. Тем более на фоне сегодняшней девальвации нравственных ценностей. Но те, кто пожил при застое в сознательном возрасте, с пониманием воспримут строчки Ю. Кима, написанные от имени Генсека: «Мои брови жаждут крови, моя сила в них одних. Как любови от свекрови ждите милости от них!» Наверное, Юлий Черсанович всё-таки сгустил краски: «Вот мне б с броневика-то, без слов за пулемёт и – тр-р-р-р, ложись, ребята!» Но не пустом же месте возникли эти строчки! Сколько узников совести страдало при Леониде Ильиче! В этой песне Ю. Ким выступил действительно провидцем, даже жутковато: «Эх раз, да ещё раз, да ещё много, много раз, ещё Пашку, и Наташку, и Ларису Богораз!» Вскоре Павел Литвинов, Лариса Богораз и Наталья Горбаневская будут арестованы… «Напророчил!» – вздыхал потом Ю. Ким.

В 1968 году в Свердловске проходил песенный фестиваль. Его устроители пригласили Ю. Кима, но, пока он летел, партийное начальство концерт запретило. Юлий Черсанович выступал на квартире и «напел на восемь магнитофонов легальный репертуар. Когда лишние разошлись и остались только свои, я спел на один магнитофон нелегальные. Когда пел «Монолог пьяного Брежнева», попросил выключить. На следующий день всех, кто слушал, пригласили и предъявили полный текст песни, перевранный в двух местах. Видимо, записанный с подслушки. Она у них несовершенная оказалась». Хозяев квартиры уволили с работы, а на Ю. Кима пришёл донос в Москву.

21 августа 1968 года советские войска вошли в Чехословакию. «В то же утро проходил суд над Толей Марченко. К одной интернациональной печали прибавилась своя. 25 августа восьмёрка вышла на площадь. В октябре был суд… («мятежников» судили по специально принятой в 1966 г. статье 190 УК РСФСР – за распространение клеветнических измышлений, порочащих советский государственный строй – Н. Б.) Песня «Адвокатский вальс» (1969 г.) посвящена святым для нас именам – адвокатам, защищавшим диссидентов». Конкретно – С. В. Каллистратовой и Д. И. Каминской. Они были обречены на провал, всем было ясно, что сражаться с ветряными мельницами – бесполезно. И всё-таки они (ещё Ю. Поздеев и Н. Монахов) отстаивали своих подопечных. Чем вызвали глубокое восхищение и уважение Ю. Кима, всегда умевшего ценить чужое благородство и честность: «Откуда ж берётся охота, азарт, неподдельная страсть машинам доказывать что-то, властям корректировать власть?» В отличие от большинства крамольных песен Ю. Кима, в этой нет злого задора и скорпионьих уколов. Может быть, нехитрый ритм вальса продиктовал грустную серьёзность и тёплый лиризм этой песни, а может быть, то, что они написаны от лица интеллигентной, мудрой женщины-адвоката. И какая пронзительная концовка: «Ой правое русское слово – луч света в кромешной ночи… И всё будет вечно хреново, и всё же ты вечно звучи!»

Всё это время Ю. Ким продолжал вдохновенно трудиться в школе, но начальство рассудило, что «такого рода песенки со званием советского учителя были несовместимы… Мои крамольные письма и мои крамольные песни послужили причиной изъятия меня в 1968 году из народного образования. И я оказался невольным вольным художником. И взял себе псевдоним Ю. Михайлов, потому что «Юлий Ким» звучало как «антисоветчик». Псевдоним был необходим для начальства, которое хотело со мной работать, то есть для дирекций театров, кино– и телестудий. Это был секрет Полишинеля, но облегчал жизнь не только мне»?[45]

В 1969 году Ю. Ким прекратил явную диссидентскую деятельность. Думается, что Юлий Черсанович долго и мучительно размышлял, прежде чем принять это решение, и его мысли чётко выразились в песне из пьесы «Московские кухни»: «Но эта жертва, капитан, глупа и бесполезна. Нас слишком мало, капитан, мы все наперечёт. А дел так много, капитан, трудов такая бездна. Твоё геройство, капитан, ослабит целый флот». Ю. Ким рассказывал: «Эти слова дважды звучали в моей жизни. В первый раз я их услышал от замечательного человека, преподавателя из МГУ Николая Ивановича Герасимова, который вёл литературу в физико-математической школе Колмогорова, где я работал. Это было в 1968 году, когда встал вопрос о моём увольнении. Он имел со мной беседу и примерно такими словами аргументировал: «Ваше геройство повлечёт увольнение из школы. Конечно, дело просветительства – дело черновое. Но это дело глубинное, и оно гораздо важнее выхода на баррикады». Безусловно, с этим можно было согласиться. Но, с другой стороны, существует поступок, отказ от которого нанесёт страшный вред самому человеку и зачеркнёт очень многое – и результаты его просветительства тоже. Мне отказываться от подписи уже было невозможно. (Вот откуда пронзительная строчка в упомянутой песне: «Во всём ты прав, а я не прав, как в песенке поётся. Но не могу я не идти, прости меня, милорд!» – Н. Б.) Потом с теми же самыми аргументами я ходил за Ларисой Иосифовной Богораз 24 августа 68-го года, чтобы назавтра она не ходила на площадь (другими занимались другие). Ведь нельзя было допустить, чтобы активнейшие деятели, столпы правозащитного движения Павел Литвинов, Лариса Богораз уедут в ссылку и будут выключены из борьбы. Но уговаривать их было бесполезно…»[46]

Почему Ким не вышел на Красную площадь? Потому что «сопротивление режиму осуществлялось по-разному: от простого молчания, неучастия в чём-то до утверждения свободы творчества… Это была форма противостояния. Как говорится, явочным порядком утверждали свободу творчества. Изо всех сил на всех фронтах».[47]

Так утверждали свободу творчества Высоцкий, Окуджава, Галич. Судя по тому, что среди песен Ю. Кима довольно много подражаний А. Галичу, можно сказать, что самодостаточный Ким, которому никогда не было нужды заниматься заимствованиями, очень Галича уважал. Вот и очередной «пасквиль» на советскую действительность, как наверняка называли в КГБ песню «Моя матушка Россия» (1974 г.), написан на музыку А. Галича. И снова – резкий, насмешливый и обличительный текст. Диссидентов на выступления побудила вовсе не ненависть к родной стране, в чём их, собственно, и обвиняли, а наоборот – любовь, стыд за неё и желание изменить те стороны российской жизни, из-за которых она в глазах мировой общественности была посмешищем. Родная страна щедро своих защитников «отблагодарила»: тюрьмами, лагерями, высылкой за границу. Об этом кимовская песня, в которой матушка Россия, напившись водки из самовара, сетует на непослушного сына-правозащитника: «-Ах ты, семя сучее! Ну весь как есть в меня! Ну сколь его ни мучаю – всё ставит из себя! Я и раз, и ещё раз – ставит из себя!.. И под дых, и под глаз – и ставит из себя!.. И дубьём, и добром, и отдельно, и гуртом, и галоперидолом – и ставит из себя!.. А ведь я постарше буду тыща лет, ни дать ни взять! Я ж прошу тебя, иуду, уваженье оказать!..»

Для непосвящённых: галоперидол – «сильный транквилизатор, который применялся советской карательной психиатрией к диссидентам, объявленным душевнобольными».

На вынужденный отъезд А. Галича Ю. Ким откликнулся песней «На прощанье» (1974 г.) (на мелодию песни А. Галича «Облака»). Не обошёлся Ким без язвительных выпадов, даже есть одно крепкое словцо, впрочем, оправданное контекстом и сутью героя, от лица которого ведётся речь – это, как и в «Облаках» Галича, бывший зэк. Но в тексте нет ни малейшего желания вновь попинать советскую власть. Песня эта проникнута ощущением горького бессилия, печали и трагизма. Недаром в ней возникает тема мученичества за веру, образ распятия: «В мягком креслице утону, сам себя ремнём пристегну, ни терновника, ни гвоздей – серебристый крест «эйрвей». И снова Ю. Ким выступил провидцем, такое, видимо, свойство у глубоко чувствующих и любящих людей натур. Через три года, в 1977-м, Галича не станет.

Политический подтекст у весёлой на первый взгляд песенки «Лошадь за углом» (1980 г.). Ироничный намёк на общественную ситуацию, когда маразм брежневского режима усиленно выдавался властями за процветание, и граждане, кто искренне, кто из соображений безопасности, делали вид, что верят в разумность «самого справедливого государства в мире». Все видят лошадь за углом, которой на самом деле там нет, а наивный и прямодушный герой – не видит. И мучается этой своей непохожестью на других, пока один мудрый человек не успокоил его: «Но знаете – не трожьте. Не лазьте за углы. Пускай уж лучше лошади, чем горные орлы!» (Сам Ким прокомментировал: «Уж лучше такое дерьмо, как Брежнев, чем горный орёл, как Сталин»). Это песня о компромиссе с совестью. О том, как вынуждают человека называть чёрное белым, и как, избавившись от давления извне, он не избавится от мук совести… На мои изыскания Юлий Черсанович улыбнулся и сказал, что это чисто абсурдистская песенка, хотя, конечно, и мотив компромисса в ней есть.

В очерках «Однажды Михайлов…» Ю. Ким описал своё лихое диссидентское прошлое, как он разбрасывал листовки, убегал через окно от чекиста – «хвоста». Диссидентские будни есть и в песне «Блатная отсидентская» (1979 г.). Она насыщена разнообразными деталями диссидентской жизни. «Ночами наша «Оптима» гремела, как пулемёт, на всю Москву», «А мы на «Эре» множили воззванья» («Оптима» – марка пишущей машинки, на которой печатался самиздат, «Эра» – название множительной техники). «Ходили мы с таким преступным видом, хоть с ходу нас в Лефортово вези (там находился следственный изолятор КГБ), причём всё время с пОртфелем набитым, который дважды забывали мы в такси» (реальный факт). «Покамест мы статую выбирали, где нам удобней лозунг раскидать, они у нас на хате побывали, три доллара засунув под кровать… И пришли к нам органы закона, и всю «Оптиму» накрыли поутру, и, три доллара торжественно изъяв во время шмона, увязали нас и ЦРУ» – чекисты не гнушались откровенными грязными провокациями. За валютные операции и даже за хранение долларов в те годы можно было получить срок. Поэтому А. Гинзбургу, чтобы уж наверняка засудить его, подбросили в квартиру доллары. «Да, Лубянка – это не Петровка» – метонимия: на Лубянке – КГБ, на Петровке – МУР. Ким выразил общее мнение: чтоб они так ловили бандитов, как ловко расправляются с беззащитными диссидентами! «И верный кадр дворник дядя Фёдор» – со времён Сталина дворники были осведомителями КГБ.

Ко времени написания песни Ю. Ким уже критически переосмыслил некоторые аспекты правозащитной деятельности, которая подчас превращалась в мальчишескую игру в шпионов. И действительно, многие диссиденты были очень молоды, и в противостоянии властям их привлекал риск, азарт, приключения, как в любимых детских книжках. Грустная ирония Кима звучит в строчках: «Всё потому, что против органов закона мы умеет только спорить горячо, а вот практику мы знаем по героям Краснодона да по «Матери» по горьковской ещё».

Единственное, что смущает в этой песне, – её главные герои. Судя по лексикону, это малообразованные люди. Начало – «Мы с ним пошли на дело неумело, буквально на арапа, на фу-фу» – написано в традициях блатной, лагерной песни, с заходами в «Мурку». Подчёркнуто блатная интонация вкупе с нарочито безграмотной речью слышится и в других «крамольных» песнях Кима. В одних– как дань традиции Галича, в других – по не очень понятным соображениям. А современному неосведомлённому читателю может показаться, что правозащитной деятельностью занимались, в основном, пролетарии, а не интеллигенция, как было на самом деле. Не хотелось бы обижать представителей рабочих профессий, но как-то слабо верится, чтобы слесарь был на «ты» с печатной машинкой или запросто звонил в «английскую газету «Монинг Стар»»…

Диссидентские песни Ю. Кима документальны. «Мне нравилось, хотя и в ущерб художественной стороне, проходиться по поводу конкретных лиц и событий. Это придавало моим песенкам настолько крамольный оттенок, что шеф госбезопасности Ю. Андропов писал о них отдельные доносы в ЦК». В этих песнях часто появляется Отец – Сталин, красуется Брежнев: «Чуть тронешь эти гусли – растут со всех углов увесистый ли ус ли, развесистая ль бровь» («Люблю свою бандуру») Недобрым, естественно, словом поминаются руководители КГБ разных лет: «Решусь быть чистым загодя и всё ж перехожу от цветочка – к ягоде, от ягоды – к ежу» (там же). В этой игре слов узнаются Г. Ягода и Н. Ежов, возглавлявшие КГБ в 30-е годы. «И далее по-быстрому, покуда не дождусь, как Семичастным приставом запахнет на всю Русь!» (там же). В. Семичастный, которого Ким справедливо сравнивает с жандармом, – председатель КГБ в 60-е годы. В «Монологе пьяного Брежнева» задет Ю. Андропов: «Доставай бандуру, Юра, конфискуй у Галича!» Упоминается Громыко («От Алушты к Симеизу»), Косыгин («Монолог фраера»).

В начале 80-х брежневский застой достигает своей кульминации. Ю. Ким говорил, что ощущение глубокой подавленности и безысходности охватило тогда многих. «Ни день, ни ночь, ни вечер, на рассвет. Ни бред, ни явь, ни утро, ни закат. Есть воздух-и его как будто нет. А там где перед – в то же время зад». В песнях Ю. Кима этого периода, по его словам, «воплотилось томление России» («Ой, не пишется ни песни, ни романсов», 1982 г.) «Ещё сильнее это томление выразилось в песенке «Илья Муромец» (1984 г.), которую я, соперничая с Сергеем Никитиным, написал а-капелла. Очень томительная песенка «Прибежали босиком» (1982 г.), в конце которой выкрикнулась мечта: слоны с карусели сбежали в Индию…»

Даже в самом что ни на есть парадном советском спектакле «Суд над судьями», этаком мощном действе, которым Театр им. Моссовета каждый год открывал сезон и в котором была занята вся труппа, Ю. Ким в песнях сумел высказать наболевшее и – крамольное! «Суди, судья, суди меня, прикрыв пушок на рыле: ты служишь, как служил и я, не истине, а силе». Знаменитая песня «Забудь былое» (1982 г.) тоже прозвучала в этом спектакле, со сцены театра, который последовательно претворял в жизнь «заветы партии». Словно в насмешку под самым носом у партийных цензоров Ю. Ким декларирует идеи, за которые уже сидели его товарищи-диссиденты: о том, что нельзя забывать преступления советской власти перед народом, что ревизионизм сталинизма – смертельно опасен. «Зачем былое ворошить? Кому так легче будет жить? Новое время по нашим часам! Пойдём лучше в гости: у наших соседей родился чудный мальчик! Назвали – Чингисхан». А уж «Диалог о совести», написанный уже не эзоповым языком, прямым текстом призывает слушателей-зрителей разбудить свою заснувшую совесть. Один герой, циник и прагматик, подкрепляет свою безнравственную жизненную позицию циничными доводами: «Но как же быть, когда идёт борьба за идеал и лучшие надежды? Ну а в борьбе нельзя без топора, а где топор – там щепки неизбежны…» (опять намёк на сталинские репрессии: «Лес рубят – щепки летят». Но автор полностью на стороне другого героя, наивного романтика, который напору хитроумных аргументов противопоставляет непоколебимую веру в нравственные идеалы. Недаром песня заканчивается непреклонным утверждением: «Я не знаю… Я только знаю, что совесть – это нравственная категория, позволяющая безошибочно отличать дурное от доброго!»

Вот убедительнейшее подтверждение правильности выбора Ю. Кима. Он отошёл от правозащитного дела в его экстремальных формах. Но он продолжал бороться за человеческое достоинство гораздо более эффективно. Потому что его слово, звучавшее со сцены или с экрана, слышали тысячи, миллионы. И это слово разило точнее и сокрушительнее, чем листовки или плакаты.

Песня «Галилей перед пыточной камерой» (1983 г.) всё о том же: истина – одна, но когда тебя заставляют от неё отречься, грозят душевными и физическими страданиями, нужно мужество не сломаться. Средневековый сюжет оказывается пугающе современным, недаром в финале сопровождающий Галилея внезапно заговорил в манере представителя карательных органов: «Тогда, товарищ, пройдёмте в эту дверь».

Сам Ю. Ким, резюмируя всё им сочинённое, сказал: «На рубеже 70-80-х годов написаны песни о некоем противостоянии».

После прихода к власти М. Горбачёва Ю. Ким не угомонился. Ещё сидели по тюрьмам и ссылкам диссиденты. И Ким со свойственным ему весёлым упорством принялся напоминать об этом общественности. «Ах, Машенька-Маша, зачем ты грустна? Грачи прилетели, повсюду весна! «Да-а, а бедный чижик? Он всё сидит в клетке, не поёт, не скачет – плачет…»(«Капризная Маша», 1986 г.)

И, как всегда, Юлий Черсанович напророчествовал: через неделю после написания и исполнения этой песни М. Горбачёв освободил Д. Сахарова от ссылки в Горьком (так прокомментировал сам Ю. Ким в «Сочинениях», по-моему весьма довольный собой – и справедливо довольный!)

В диссидентских песнях Ю. Кима звучат ноты горечи, иногда даже слышится безысходность, отчаяние, но усталая решимость бороться до конца. В перестроечных песнях голос Кима зазвенел по-юношески звонко, победно, оптимистично. В «Истерической перестроечной» (1988 г.) нет эйфории по поводу очередной оттепели («Встанешь с видом молодецким, обличишь неправый суд… – и поедешь со Жванецким отбывать чего дадут»), но есть лихая и звонкая кода: «Так что, братцы, нам обратно ветер ходу не даёт, остаётся нам, ребята, только двигаться вперёд…»

Незамедлительно реагировал Ю. Ким на разнообразные явления бурной перестроечной жизни. На то, как немецкий лётчик на спортивном самолётике прилетел на Красную площадь («Кадриль для Матиаса Руста»). На отделение Литвы от СССР («Письмо великого князя московского в Литву»). На политическое банкротство коммунистической партии («Записка в президиум»). В последней песне, в отличие от множества других песен Кима, нет впечатляющих метафор. В ней на разные лады повторяется одна настоятельная просьба-приказ коммунистам (уж так они, видно, допекли Юлия Черсановича, и не только его): «Уходите, ваше время истекло! Уходите под сукно и за стекло!.. Вы жутко надоели! От вас мы одурели!..»

А по песне «Современный разговор нервного интеллигента с огромною бабою» (1991 г.) можно изучать краткую историю эпохи перестройки: «проституция, и рэкет, и в магазинах пустота», «и не дают народу землю, а порнографию дают», начинаются межэтнические столкновения на Кавказе…

Московские кухни

Эта пьеса стала кульминацией «диссидентского» творчества Ю. Кима, который обобщил свой собственный правозащитный опыт и свои размышления. Получилась поэтическая энциклопедия истории диссидентского движения в СССР. Ни единого лишнего слова, всё чеканно, ёмко и мощно. Почему именно «Московские кухни»! А действительно, почему интеллигенция засиживалась именно на кухнях, а не за празднично накрытым столом в гостиных? «Потому что всё было под рукой – выпивка и закуска. В гостиной не покуришь, не расположишься так свободно, как на кухне. На кухне проще устроиться со стаканом и пепельницей», – объяснял Ким. У него в пьесе «десять метров на сто человек» – наверное, такой метраж кухни был в квартире Петра Якира на Автозаводской. «Действительно, в его кухне было метров десять, но я совершенно не это имел в виду. Это чистая гипербола. Но на кухнях бывало много народу. И у Габая на кухне набивалось человек до двадцати».

Прототипы главных героев. Илья – Илья Габай. Вадим – Вадим Делоне. Николай – Пётр Якир. Если бы в жизни было так, как в пьесе Кима! Чтобы не погибли Габай и Делоне, а дожили до второй оттепели… Хорошо, что у художника есть горькая радость подарить жизнь тем, кто дорог – пусть в созданном его фантазией мире. Правда, сам Юлий Черсанович предупреждает, что это «очень обобщённые портреты».

А о чём эти строки? «О «чёрные маруси»! О Потьма и Дальстрой! О Господи Исусе! О Александр Второй!..»

«Чёрные маруси»- машины, на которых увозили арестованных по ложным доносам. Потьма – лагерь в Мордовии. Дальстрой – стройка, на которой работали заключённые. Александр Второй – русский император-реформатор, отменивший крепостное право. Историк Н. Эйдельман, мировоззренчески близкий Ю. Киму, говорил, что если бы народовольцы не убили Александра Второго, Россия пошла бы по прогрессивному пути, и мы бы сегодня жили, как весь цивилизованный западный мир. «Эх, родная полета восьмая: агитация – террор!» По статье 58 были расстреляны и посажены в лагеря сотни тысяч людей, обвинённых в участии в мифических террористических организациях и антисоветской агитации (которая выражалась в анекдотах или неосторожных замечаниях в адрес властей).

Может быть, самый яркий эпизод пьесы – музыкальный номер Вадима и Ильи «Лёня и Ося». Аллюзии очевидны: Сталин и Брежнев. «И снился Лёне дивный сон и явственный как быль: что будто бы танцует он со Сталиным кадриль. Спокойно так, солидно, хотя и не того… Немного вроде стыдно, но в общем ничего» – речь идёт о ползучей реабилитации Сталина в брежневскую эпоху.

«Ай-ай-ай, Леонид, что же ты мне врёшь-то? Вон же рыженький сидит низа что не про что!» – «Джугашвили, дорогой, это ж Ося Бродский: паразит как таковой и еврей, как Троцкий!» – в 1964–1965 годах прошли процессы над И. Бродским. Травля поэта началась со статьи «Окололитературный трутень» А. Ионина, Я. Лернера, М. Медведева в газете «Вечерний Ленинград» (ноябрь, 1963 г.) Он был приговорён к пяти годам ссылки, но благодаря заступничеству видных деятелей культуры А. Ахматовой, К. Паустовского, С. Маршака, К. Чуковского, Д. Шостаковича освобождён через 1,5 года. Эмигрировал в Америку.

«Джан, джан, джан, кто желает в Израиль – мы в Биробиджан…

Можно ехать в Израиль через Магадан!» – отголосок сталинских планов переселения всех евреев на север и намёк на лагеря, куда при обоих политических деятелях сажали евреев.

«А скажи, дорогой, спой под звон гитары, как живут у тебя крымские татары?» – «Хорошо они живут, не прошёл я мимо: от всего освободил, в том числе от Крыма» – факт насильственного выселения крымских татар вызвал возмущение правозащитников. За права этого народа боролись, в частности, генерал П. Григоренко и И. Габай.

«А в «Новом мире» у тебя сидит подкулачник!» – «Погоди, дорогой, всех мы раскулачим и везде головой задницу назначим» – А. Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», здорово раздражал власти: слишком уж независимой была его издательская политика.

«Джан, джан, джан, дунем-плюнем, переплюнем Штаты и Джапан» – откровенная издёвка над трескучими советскими призывами догнать и перегнать Америку в экономическом росте. По металлу и нефтедобыче, может быть, да, а по уровню жизни – увы, увы… Что не мешало рапортовать на праздниках о победах в социалистическом соревновании.

«Молодец. Но скажи, объясни народу: говорят, ты задушил чешскую свободу? Никого я не душил, я, товарищ Сталин, руку другу протянул и при нём оставил» – отражение известных событий 68-го года.

«Джан, джан, джан, ждал вчера Буковского – пришёл Корвалан». Владимир Буковский, учёный-биолог, писатель. Был одним из организаторов поэтических собраний у памятника В. Маяковскому. За критику комсомола, распространение самиздата, организацию демонстрации протеста против процесса Гинзбурга-Галанскова помещался в спецпсихбольницу, 8 лет провёл в заключении. В 1976 г. его обменяли на лидера компартии Чили Луиса Корвалана.

По поводу следующих строк потребовалась консультация автора: «Джан, джан, джан, ждал вчера Софи Лорен – пришёл Чойбалсан» «А что тут непонятного? – удивился Юлий Черсанович. – Я, как нормальный мужчина, заказал себе красивейшую женщину, а вместо неё явился этот косоглазый – монгольский лидер. «Ждал вчера Бриджит Бардо – пришёл Микоян» Это для рифмы. «Ждал, понимаешь, Мирей Матье – бат приехал ай». «But» – по-английски «но». «I» – «я». Это привычка вставлять иногда английские словечки».

В «Московских кухнях» явлены основные реалии жизни советских диссидентов. Явлены выпукло, резко, как под увеличительным стеклом. Сам Ю. Ким писал в комментариях к «Московским кухням»: «Даже в мельчайших деталях сюжет пьесы опирается на точные документальные реалии нашей жизни тех лет, включая, например, перепутывание в сцене шмона портрета Чехова с портретом Солженицына. Ряд сцен – это фотографический снимок с огромного числа кухонных посиделок, участником которых я был». По личным впечатлениям написаны сцены хитроумного допроса-шантажа Ильи в КГБ и слежка за Ильёй: «Это что же происходит – прям не выговорит язык! Целый день за мною ходит наш родной советский – шпик!» Вынужденная эмиграция Вадима: «Старик, я ничуть не краснею, что еду, смываюсь, бегу: я их победить не сумею, ноя и терпеть не могу…» Обыски, во время которых попиралось человеческое достоинство: «Письма твоей мамы… адреса твоих друзей… телефоны твоих подруг… подноготная твоих мыслей… твои желания, твои комплексы, твои тайны… стоять!!! Вам остаётся копия протокола. И учтите, наше терпение не беспредельно». И, конечно, кульминация диссидентской деятельности – выход на площадь с плакатами против советской власти.

«Открытый закрытый» суд, на котором выступают нанятые свидетели, и каждый своё выступление начинает с простодушного признания: «Я не была на площади, но прессу я прочла… На площади я не был, но прессу я прочёл». И ведь нельзя сказать, что издевается Ю. Ким над несчастным простым человеком. Да, это смех, но горький. И у читателя возникает смешанное чувство отвращения, и жалости, и сочувствия к простым честным трудягам, которые искренне верили в советский строй. Да к чему здесь третье лицо, ведь это про нас, про натуру нашу противоречивую, в которой рабская апатия тесно переплетается с горделивым порывом к независимости… Финальный приём, когда на страницах произведения встречаются придуманные герои и реальные люди, мне встречался у Крапивина и у Коржикова в «Солнышкине». На это решаются только писатели, уверенные в том, что созданный ими мир – живой и убедительный. И тогда его смело можно совместить с реальным. Удивительный получается эффект.

Вот кто из правозащитников упоминается на перекличке: Илья Габай, Вадим Делоне, Юрий Галансков, Анатолий Марченко, Анатолий Якобсон, Григорий Подъяпольский, Ирина Каплун, Александр Галич, Виктор Некрасов. По какому принципу отобраны эти имена? «Это те, кто к тому времени уже закончил свой земной путь. У нас в спектакле были их портреты заготовлены, их выносили на сцену, когда произносилось имя. Потом имена стали прибавляться, и уже на последних спектаклях выносили портреты и Андрея Дмитриевича Сахарова, и Калистратовой, и, по-моему, портрет Григоренко», – поясняет Ю. Ким.

Не забыл Ю. Ким и о проблеме эмиграции выдающихся представителей советской науки и искусства – позор и бедствие для нашей страны. «Это Сталин был зажимщик и деспот: никого не выпускал безвозвратно. А мы вон какой устроили экспорт: высший сорт, и абсолютно бесплатно!» А дальше – о Ростроповиче: «Принимайте нашу Славу, ребяты!» (не удержался Ким, чтоб не скаламбурить). О шахматистах Борисе Спасском и Викторе Корчном, об артисте балета Михаиле Барышникове («А кто за всех американцев танцует? Бывший Мишка из ЦК комсомола!»). История высылки Солженицына тоже отражена у Кима: «А Солженицына-то как вывозили? «Не хочу, – грит, – никуда из России!» И пришлось его с душевною болью всем конвоем волочить к Генрих Бёллю!» Александр Исаевич даже за Нобелевской премией не поехал: опасался, что, как только покинет Союз, его сразу лишат гражданства (этот трюк неоднократно проделывали «органы» с учёными, писателями). В Самиздате ходила стенограмма заседания Политбюро ЦК КПСС, когда Брежнев со-товарищи мучительно размышляли, как бы сплавить из страны крамольного писателя, чтобы не вызвать гнева у мировой общественности.

Герои пьесы. Все они, может быть, за исключением женских персонажей, психологически убедительны. Две-три хлёстких реплики – и портрет готов. Конечно, отрицательные персонажи, как это часто бывает, получились выразительнее. Илья и Вадим – милые, наивные интеллигенты, которые симпатично дурачатся и выражают себя даже в финале, после эмиграции и лагеря, как мальчишки. Начальник же – фигура почти гоголевская, щедринская. Он велеречивый демагог, иезуитски хитёр, вкрадчив и жесток.

С такими Киму приходилось принудительно общаться на Лубянке. Помощник с его тупостью, жестокостью, пренебрежением к человеческому достоинству – точная копия охранников в лагерях, которые в столичных органах лишь слегка пообтесались, сохранив бесчеловечную сущность. Николай – фигура противоречивая. Надломленная в лагерях психика, грубость даже по отношению к любимой женщине, вспышки ярости, предательство – всё это списано с истории жизни Петра Якира и отчасти – с Виктора Красина, которых «ломало наше гестапо». В пьесе Ю. Ким сумел подняться над родственными привязанностями и в художественном обобщении показать объективную картину фигуры могучей, страдающей, трагической. И этот тоскливый волчий вой в конце подлого признания Николая – как мороз по коже: «А всё от того, что незаконно я при Сталине сидел и всю накопленную злобу теперь вылил на страну, в чём я раскаиваюсь полностью и полностью сдаю всех, с кем когда и где порочил я власть любимую свою-у-у-у!»

Поэтика. Пьеса «Московские кухни» ещё раз демонстрирует, как мастерски Ким вплетает в канву своего произведения мотивы, интонации и даже цитаты из произведений самых разных авторов: П. Когана и Г. Лепского, А. Якушевой и Ю. Визбора, А. Галича и Б. Окуджавы. Стилистически разнородные, эти кусочки вдруг становятся частью цельной картины, убедительной и яркой. «Мы пойдём другим путём: зря сажать не станем» – любой человек, выросший в советское время, сразу скажет, откуда сакраментальная фраза «мы пойдём другим путём»: это реакция юного Володи Ульянова на известие о казни старшего брата-террориста.

«Россия-матушка, любовь моя: хотя убогая – обильная, хотя могучая – бессильная, Россия-матушка…» – творческая переработка отрывка «Русь» из поэмы Н. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка-Русь!»

В пьесе много стилизаций: то под грубоватую лагерную частушку, то под простодушную и тем более страшную своей непосредственностью песню осуждённых с её косолапыми (как говорил А. В. Терновский) оборотами, рвущими душу: «Не посылай посылку, мама, на почту больше не ходи: твой сын уходит наконец-то в объятья вечной мерзлоты… И ничего ему не надо: ни слёз, ни камня, ни креста, а лишь бы люди все на свете о нём забыли навсегда». Не обошлось и без любимых Кимом стилизаций под народные песни. Вот где разворачивается широкая русская половина души Юлия Черсановича! «Ой, кто бы дал мне карандашик, написала б я слова!..»

Тексты-стилизации Кима так убедительны, что их не сразу отличишь от настоящей каторжной песни, которая тоже звучит в пьесе: «Течёт речка, да течёт быстро, камушки уносит. А заключённый номер триста начальника просит…»

Юлий Ким – поэт, прозаик, драматург

Ю. Ким говорил: «В 69-м году я оказался… в очень резкой ситуации. В 68-м году Петя Фоменко выпускал спектакль по Шекспиру с моими песнями. Моё имя было вычеркнуто из всех афиш, вся музыка числилась за Николаевым, а все мои тексты – за переводчиком. Меня к тому времени уже уволили из школы, и я значился как антисоветчик. В 69-м же году меня пригласили в Саратовский ТЮЗ поработать над «Недорослем», мне жутко нравилась эта работа…»[48]

Перед Ю. Кимом встала проблема выбора: продолжать заниматься правозащитным движением, слыть тунеядцем и в конце концов оказаться за решёткой. Или идти по дороге, которая давным-давно позвала его, – по дороге профессионального поэта, литератора. Он выбрал второе. И теперь мы имеем чудесные песни из фильмов «Бумбараш», «Про Красную шапочку», «Дульсинея Тобосская», «Двенадцать стульев», «Человек с бульвара Капуцинов», «Обыкновенное чудо» и много других!

Ю. Ким, Ю. Коваль, Ю. Визбор. 70-е гг.

Стихи Ю. Кима – образцы сатирической и философской поэзии. В стихах «Отчего так и тянет, и тянет», «Итак, всё понято», «Не ищите в поэзии мысль!» «О как мы смело покоряем…» – раскрывается совсем новый, непривычный Ким– раздумчивый, неторопливый, лиричный, усталый и грустный философ. «В своих распутьях душой лукавой не криви: Бог явлен – здесь. В тебе да в людях. В малейших проблесках любви».

Что касается кимовской иронии, то это не разрушающий всё цинизм, а гоголевский видимый миру смех сквозь невидимые миру слёзы. Это та ирония, о которой Гейне сказал: «Я не знаю, где кончается ирония и начинается небо». Злая и болевая ирония Юлия Кима наверняка близка Небу.

В стихах наиболее отчётливо проявились особенности стиля Ю. Кима: праздничность, не утраченное с годами мальчишеское озорство, насмешливость, оптимизм. В его стихах встречается шутливое подражание и образцам фольклора, и классикам русской и зарубежной литературы.

Вот стилизация под русские народные песни с заходом в частушки: «Коса острая засвищет – лягут синие цветы. Доставай, купец, полтыщи за тяжёлые труды…» Или напевный речитатив: «Что же сбудется, что же станется, с той ли песней, с той ли девушкой? Может, влюбится да раскается…» Вот вариации на тему городского фольклора 20-30-х годов XX века: «Мы ходим-бродим, ноги движем еле, походка наша, братцы, такова, – ты понял? – как будто сто пудов у нас на теле, зато – тук-тук-тук – голова» («Хулиганская»). А вот напоминание о флибустьерской вольнице: «По бушующим морям мы гуляем здесь и там, и никто нас не зовёт в гости (йо-хо-хо-хо!)» («Пиратская») Или шуточная песенка в подражание латиноамериканским напевам: «Три храбрых кабальеро поехали в Мадрид, и каждый был тореро, и каждый знаменит… И каждый песню напевал: – Тра-ля-ля-ля-ля-ля! И каждый мула погонял: – Но-но, но-но!» Заканчивалась эта песенка скандированием целого набора испанских слов, которое пародировало тогдашнюю всеобщую увлечённость кубинской революцией (песенка написана в 1956 г.): «Эй, каррамба, Санта Мария, Санта Лючия, Лиссабонос, Мадридос, Дон Мигуэль де Сервантес, но пасаран, венсеремос, патриа о муэрте!» А уж родная цыганочка возникает в стихах и песнях Кима регулярно («я и раз, и ещё раз…»– «Моя матушка Россия»).

Песню «Шванке» Ю. Ким услышал, работая в пионерском лагере. Её пели по-немецки студенты Института иностранных языков. Перевода Ким у них не спросил, но мелодию запомнил и сделал свою стихотворную версию. Б. Вахнюк рассказывал, как однажды в институт приехали немцы, посетили театральную студию Л. А. Довлатова, и студенты спели им эту песню. Немцы были в восторге, сказав, что хотя это немецкая народная песня, но по-русски она звучит лучше, чем по-немецки. Так в самом начале творческого пути Ю. Кима слушатели оценили его дар поэта-стилизатора.

В творчестве Ю. Кима много литературных реминисценций. Чаще всего это откровенное пародирование классиков. М. Лермонтова: «На ночных кустах ветки трогая, выхожу один да на дорогу я. Темнота кругом несусветная, замолчала ночь беспредметная». С. Есенина: «Не жалею, как Есенин, и не плачу, не зову на целину. Ничего, пускай не стою и не значу, кроме склонности к вину». В. Маяковского: «Ведь вот же улица – твоя, дома – твои, твой океан, и прибой, и бережок, что хочешь – то выдумывай, что взбредёт – твори, а твоя милиция тебя сбережёт». Ритмический рисунок и первые строки одной из частей поэмы «На берегу» напоминают «Воздушный корабль» М. Лермонтова (вольный перевод баллады И.-Х. Цедлица): «По синим волнам океана, за временем следя по часам, на мой огонёк одинокий стремится Джон Кеннеди сам…»

Пережив в юности, как многие его однокашники, увлечение поэзией 20-30-х годов, Ю. Ким включает в орбиту своей лихой литературной игры М. Светлова с его «Песней о Каховке», используя не только прямую цитату, но и размер, которым написана «Каховка», – амфибрахий: «Учися, дружок, не за страх, а за совесть! Лети, наша песня, лети! Мы мирные дети, но наш бронепоезд стоит на запасном пути!» («Отцы и дети»).

А. Дидуров и Ю. Ким, 1997 г.

Большое влияние на творчество Ю. Кима оказало творчество А. С. Пушкина, а главным проводником этого влияния Ю. Ким считает Давида Самойлова, к которому часто приезжал в Пярну. По словам Ю. Кима, там действовало «странное поле классических стихотворных размеров» и возникала «необходимость сочинять в классических размерах стихи». Ю. Ким вспоминал: «Уже подъезжая к Пярну я чувствовал, что песни сочинять не буду. Сразу начинал четырёхстопный ямб меня долбить». Д. Самойлов – один из героев самой «пушкинской вещи» Ю. Кима – поэмы «Дожди в Пярну». Ссылок на А. Пушкина в поэзии Ю. Кима множество. В разных стихах он цитирует такие пушкинские шедевры, как «Анчар», «Пророк», «К Чаадаеву», «Борис Годунов» («Достиг я, прямо скажем, высшей власти» – «Ной и его сыновья»).

Самое, пожалуй, главное стихотворение Ю. Кима, отразившее пушкинское представление о дружбе, – «Девятнадцатое октября» (другое название «К лицейской годовщине»). Песня была написана совместно с композитором Владимиром Дашкевичем для телевизионной передачи о лицейских годах Пушкина. «19 октября», запечатлевшее горечь первых потерь и в институтской, и в диссидентской среде, передавало «ощущение невозможности спасти гибнущего друга» (Ю. Ким). Этим другом был поэт-диссидент Илья Габай, которому Ю. Ким прочёл эти стихи за две недели до его трагического ухода.

«А в памяти друзей отложилось, что я эти стихи написал уже после, и строки «И спасти захочешь друга, да не выдумаешь – как» прямо касались его гибели. Но гибель произошла позже. И всё равно эти строки были навеяны и его судьбой, потому что уже тогда ему было очень тяжело, и ощущение, что его надо спасать, не покидало никого из нас. Мы понимали, что ему грозит чуть ли не насильственное заключение в психушку, и строки «И спасти захочешь друга, да не выдумаешь – как» передавали нашу полную беспомощность…»

«19 октября» явилось поэтическим выражением того понимания дружбы, которое присуще друзьям Ю. Кима – выпускникам МГПИ. Продолжая пушкинскую тему, Ю. Ким написал пьесу-сказку «Русалка на ветвях» по мотивам пушкинского вступления к «Руслану и Людмиле». В ней множество пушкинских цитат и мотивов.

В отечественной поэзии, как известно, существуют две основные линии: светлая и оптимистичная, идущая от Пушкина, и мрачная, безысходная – лермонтовская. Ю. Ким относит своё творчество к пушкинскому ряду. «Это, вероятно, совпадает с моей натурой. Из этого ряда Юра Визбор, Митя Сухарев. Думаю, из этого ряда и Булат Окуджава, хотя элегичность ему присуща более чем кому-либо. О Давиде Самойлове, Юрии Левитанском нечего и говорить». Таким образом, удалая и жизнерадостная Муза Ю. Кима, безусловно, генетически связана с поэзией и «золотого», и «серебряного» веков русской литературы.

Отдельного исследования заслуживает мемуарная публицистика Ю. Кима, особенно цикл очерков «Однажды Михайлов…» и «фантазия с лёгким абсурдом и со всякого рода разнообразными мыслями, воспоминаниями, наблюдениями» – так обозначил сам Ю. Ким жанр произведения «Однажды Михайлов с Ковалём». В ней реальные факты жизни институтских друзей Кима переплетаются с придуманными событиями из жизни героя Первой севастопольской обороны адмирала Корнилова, генерала белой армии Корнилова, писателя Салтыкова-Щедрина и других исторических личностей.

Использованная литература

1. Н. Богатырёва «…И солнечный парус вдали!» О творчестве Юлия Кима. – М.:МПГУ, 2006

Юлий Ким:

2. «Собранье пёстрых глав». – М., «Вагант», 1998

3. «Сочинения». – М., «Локид», 2000

4. «Мозаика жизни». – М., «Эксмо-пресс», 2000

5. «На собственный мотив». – М., 1998

6. «Белеет мой парус». – М., «Локид-пресс», 2002

7. «Однажды Михайлов…»– М., «Время», 2004

8. «Букет из разнотравья». – М., «Зебра Е», 2006

Юлий Ким, Алина Ким

9. «О нашей маме Нине Всесвятской, учительнице». – М.: Издательство «Мемориал» – издательство «Звенья», 2007

Глава 6. Семён Богуславский

И жизнь – и ту, которую прожил,

И ту, какую проживу, -

Не оскорблю стыдом и ложью

И сам её не оборву.

С. Богуславский

Семён Рувимович Богуславский (1926–2005 гг.), педагог, поэт. Окончил литфак МГПИ в 1954 г.

С. Р. Богуславский – заслуженный учитель Российской Федерации, директор школы № 1274 им. В. Маяковского. Награждён медалью им. А. С Пушкина. На Всероссийском конкурсе «Учитель года» удостоен награды«За честь и достоинство».

Его дед Соломон Богуславский был портным в Кременчуге, шил костюмы Антону Макаренко. Кто знал тогда, что внук Шлемы Богуславского тоже станет выдающимся педагогом! Его сын Михаил Богуславский, дядя Семёна Рувимовича, был революционером-большевиком, крупным партийным начальником. За ним охотился бандит Григорьев. Он ворвался в город, нашёл Шлему Богуславского и стал пытать: «Где твой сын?». Потом бандиты выкололи ему глаза и повесили на вокзале. А через час город заняли красные. Всего-то часа не хватило Михаилу Богуславскому, чтобы спасти отца!

Отец Семёна Рувимовича тоже был портной. С 1924 года семья жила в Москве на Рождественке. Михаил Богуславский был председателем Малого Совнаркома, входил в группу демократического централизма и был репрессирован в 1937 году по делу «троцкистов» Пятакова, Радека. Арестовали и расстреляли по обвинению в связях с троцкистами и его брата, отца Семёна Рувимовича.

«Я был активным пионером. Помню, шло общешкольное пионерское собрание. Я сидел в президиуме. Подходит пионервожатый и говорит: «Сёма, тебе здесь нельзя сидеть. Ты троцкист». Я вышел, сел на ступеньки лестницы и заплакал. И никто не подошёл… Мне было 11 лет».[49]

Спустя годы Богуславский писал: «Росли мы без отцов. Не вспоминай, не мучай! В застенках сталинских расстреливали их. Что нас спасло? Слепой и странный случай. А то и нас давно бы не было в живых».

Семён Рувимович с десяти лет писал стихи, в 1941 году, когда началась война, послал стихотворение в «Пионерскую правду». Первый поэтический опыт Богуславского одобрил Л. Ошанин и благословил юного поэта на дальнейшее творчество. Он стал заниматься в литературной студии Дворца пионеров на улице Стопани, которой руководили В. Кудряшова, писатели Р. Фраерман, Б. Ивантер. Перед ребятами часто выступали А. Гайдар, А. Асеев, Л. Кассиль, К. Паустовский, И. Андроников. Гайдар читал свои рукописи. Семён Рувимович запомнил, что он всегда ходил в военной форме, много курил. И был очень добрым. Когда обсуждали «Тимура и его команду», ребята критиковали повесть: «Её герои казались нам нежизненными». Гайдар расстраивался. Зато «Голубую чашку» студийцы очень любили. Эта студия оказала большое влияние на Семёна Рувимовича. Там он подружился с С. Баруздиным, встречал Ю. Трифонова, который занимался в старшей группе. «Когда я в школе создавал музей Маяковского и думал об организации клубной работы в нём, у меня уже была перед глазами готовая модель – наша литературная студия».

Потом началась война. Эвакуация. Торфоразработки. Новый, 1942 год, встречали с друзьями и чокались… кусочками сахара, который добыли по случаю и были счастливы. Потом Оренбург, по ночам работа токарем на заводе. Но Семён Рувимович рвался на фронт. Ходил в военкомат и выпросил-таки повестку. Тайком от мамы бросил её в почтовый ящик и до сих пор с болью вспоминает, как рыдала мама, которой он так никогда и не признался, что сам вызвался на фронт. Воевал на Дальнем Востоке.

Ещё будучи в армии, С. Богуславский публиковался в армейской фронтовой печати, мечтал о Литературном институте. Но вместо него попал в педагогический и с энтузиазмом окунулся в жизнь факультета и института.

Младший сержант С. Богуславский, 1964 г.

С первого дня существования газеты «Ленинец», с 1951 года, он был её корреспондентом, завотделом культуры и быта. Делал регулярные репортажи о повседневной жизни студентов вместе с Владимиром Дворцовым. Вдвоём они сочиняли детективный роман «Кольцо парашюта». С. Богуславский – один из активных участников туристского движения МГПИ. Это ясно уже из названий его первых песен: «В горном походе», «В лыжном походе», «Встречная туристская», «Снова в Турграде» (совместно с Ю. Визбором), «Новогодняя альпинистская» (написана накануне Нового, 1953 года в альплагере на Кавказе). Песню «Спутник» подхватили студенты биофака МГУ, которых С. Богуславский в качестве инструктора водил в поход. Её включил в свой репертуар ансамбль биофака, благодаря чему песня обрела популярность: её до сих пор поют в МГУ. Как и другие первопроходцы жанра авторской песни, С. Богуславский не сочинял музыку сам, а использовал популярные в 40-50-е годы мелодии.

С. Богуславский – непременный участник литературного объединения МГПИ. Сохранилась стенограмма заседания 1952 года. Тогда товарищи по литобъединению Ю. Альперович (Дружников), Ю. Ряшенцев, В. Коровин и другие подвергли стихи С. Богуславского лихой критике за излишнюю увлечённость туристской тематикой, недостаточное внимание к слову и штампы. В юношеской запальчивости они не щадили самолюбия друг друга, ведь всё это делалось во имя высокой цели – поэзии! Но тогдашний руководитель литобъединения Ф. X. Власов подметил в наивных стихах Богуславского живое чувство и настроение. Это впоследствии станет достоинством зрелой лирики С. Богуславского.

Делал школу, и в ней моя жизнь, мой полёт

В 1965 году С. Р. Богуславский стал директором школы № 1274. Он построил её с нуля, и школа стала главной темой его жизни и стихов. Всё, чем славится сегодня эта школа, одна из лучших в Москве, придумано и воплощено в жизнь её директором. Он любил творчество Маяковского и желал передать эту любовь ребятам – в апреле 1966 года в школе силами учителей и учеников был организован уникальный музей поэта. Вся школа во главе с директором колесила по стране (он привил ребятам ещё и любовь к странствиям) и собирала подлинники жизни и творчества Маяковского. Гордость музея – огромный чемодан поэта, который подарила музею Лиля Брик. Она, уже почти не выходившая из дома, на девятом десятке приезжала в школу и преодолевала все пять высоких этажей, чтобы только побывать в скромном помещении, где многое было сделано руками ребят. Её слова были очень дороги С. Р. Богуславскому: «Это и есть настоящий музей Маяковского». В. Смехов вспоминает, что Л. Брик часто вопрошала: «Вы не слышали, Семёна Рувимовича ещё не сняли с директоров?» И поясняла: «Он очень, очень хороший, таких директоров сейчас не держат в наших школах. Помяните моё слово – они его снимут, вот увидите!»

С 1967 года раз в два года в школе стали проводить вечер вопросов и ответов «Спрашивайте – Отвечаем Всё Абсолютно» («СОВА»). На нём выступали политики, журналисты, режиссёры, писатели, поэты, актёры – интересные люди, которых Семён Рувимович умел зазвать в школу. Это был роскошный подарок ребятам, но и гости были приятно поражены тем, как слушали и горячо реагировали дети. Многие становились друзьями Семёна Рувимовича и, конечно, школы. Понятно, что наши мгпишники: Ю. Визбор, Ю. Коваль, В. Дворцов, П. Фоменко, Ю. Ким, Ю. Ряшенцев, А. Ненароков, Л. Мезинов и многие другие – чувствовали здесь себя как дома и были постоянными участниками этого потрясающего шоу. В. Смехов писал о Богуславском и «СОВЕ»: «Он поэт, и поэтому ему удаются такие звонкие, жаркие вечера в актовом зале, где взрослые отвечают на прямые вопросы детей, где нельзя уйти в кусты, заслониться шуткой или авторитетом… Он поэт, и поэтому на таких вечерах никогда не ясно, кто здесь более ребёнок, кто менее солиден – дети Семёна или мы, ответчики…»

Есть у него стихотворение «Баобаб». Семён Рувимович нашёл совершенно потрясающий образ для своей школы – экзотический баобаб, выросший в холодных среднерусских широтах. И действительно, школа эта и в самом своём начале, и через четыре десятка лет ни на что не похожа! Неистовый в душе и тихий с виду романтик Семён Рувимович Богуславский воплотил в жизнь свою мечту!

Л. Брик и С. Богуславский

Помимо музея Маяковского, Семён Рувимович организовал в школе множество других интересных вещей. Здесь просвещают и ненавязчиво воспитывают даже стены в коридорах. На одном этаже – постоянная экспозиция, посвященная поэтам и писателям, погибшим на фронтах Великой Отечественной войны. Вот уж действительно: никто не забыт и ничто не забыто. На другом – экспозиция о жизни и творчестве Юрия Коваля… И с какой кропотливостью и любовью всё это сделано!..

Да, судьба Семёна Рувимовича Богуславского была определена с самого начала. И он принял эту судьбу. «Я фаталист. Считаю, что каждому определён свой путь. Мы суетимся, бросаемся из крайности в крайность, а где-то посередине лежит наша дорога. В детстве я мечтал стать поэтом, а стал учителем. Но и поэтом – тоже».[50]

Стихи С. Богуславского

Семён Рувимович никогда не раздваивался. Он жил цельной жизнью, в которой две ветви – поэтическая и педагогическая – гармонично сплетались друг с другом. В предисловии к поэтическому сборнику С. Богуславского «Сердце пополам» Ю. Ким писал: «Все главные силы свои расходуя на труднейшем поприще бескорыстного служения людям и отечеству, ещё находит время записывать свои мысли и переживания стихами – ничуть не претендуя на поэтические олимпы, а просто потому, что хочется. Вся его душа, весь круг его размышлений и волнений ясно высказались в его сочинениях, и это очень родственная мне душа». Ещё бы, ведь и темы поэзии Богуславского, и отношение к главным вопросам бытия у него типично шестидесятнические. Любовь и дружба, жизнь и смерть, смысл человеческого бытия.

Ю. Ким, А. Ненароков, С. Богуславский

Но главная, фирменная тема стихов С. Богуславского – это, конечно, школьная тема. «Нет, мне себя не уберечь от детского прикосновенья, от муки и от озаренья, пока живу, – не уберечь». О чём пишет директор-поэт? О школьных буднях, общении с начальством – не всегда приятном. И о приятном – всегда! – общении с учениками. «Тружусь. Но все труды мои не для начальства дорогого, а для Марины Поляковой, ещё для Леночки Барковой, ещё для Сашки Королькова и для Кукулина Ильи». Сквозь рутину быта, над которой порой грустно посмеивается Богуславский, сквозит бытие с вечными вопросами. На эти вопросы учитель-поэт долго искал и наконец нашёл, выстрадал ответы. Раздумья о своём предназначении, о педагогической стезе звучат в строках:

«В пространство детства я вписался, но едва ль смогу себя признать без самозванства творящим это самое пространство, как Корчак, например, или Коваль». Он был слишком придирчив к себе, но мы-то знаем: Семён Богуславский именно творил пространство детства своих учеников, счастливых от того, что учатся в такой школе…

В мастерской Ю. Коваля: С. Богуславский, В. Смехов, Д. Рачков, Ю. Ким

Школьные будни становятся поводом для философских размышлений. Вот реальный эпизод: украли… школьные ворота! Семён Рувимович погрустил, грустно поиронизировал над ситуацией и вдруг незаметно вывел читателя на нешуточный уровень обобщения: да ведь вся страна ворует! «Вор, наверное, интеллигентен, ситуации эквивалентен. Остроумен и модно одет, ну а совесть? А совести нет. Разбудите меня, Бога ради! Мне приснилось, что сам я украден. Вор в законе, российский уклад, мне диктует: кради всё подряд! Не теряйся, и будешь богатым и не больше, чем все, виноватым… Не хочу! Ни ворот, ни дверей. Разбудите меня поскорей!» Так в эпоху пересмотра ценностей, когда многие ровесники Семёна Рувимовича стыдливо объявили юношеские идеалы старомодными и неправильными, шестидесятник Богуславский от своих идеалов не отрёкся. Он утверждал их спокойно и просто, без деклараций и пафоса, с мягкой иронией.

С. Богуславский – рыцарь гуманной педагогики. И в своей работе, и в стихах он проповедовал уважительно-бережное отношение к ребёнку: «Я никогда детей не унижал. Бесился и от ярости дрожал. Как возмущался! Как негодовал! Но повода для мести не давал». Семён Рувимович – счастливый человек, ученики его обожали. «За такую любовь – дорогая плата: каждый божий день хожу по канату. Балансирую, счастливый уменьем, замирая, как над стихотвореньем». Но эта же любовь дала ему право гневно осуждать террор, издевательства над людьми, подлость.

Однако нет в стихах Богуславского ненависти. Зато постоянно звучит тема любви. Конечно, не только о любви к школе стихи Богуславского. Несмотря на все пришедшиеся на его долю горести: ранняя смерть жены, отъезд дочери с семьёй за границу, годы одиночества – Семён Рувимович любил жизнь. Стихи Семёна Рувимовича Богуславского открыли его для меня с новой, совершенно неожиданной стороны. «Хожу иногда я в костюме джинсовом, слыву донжуаном и острословом. Кто скажет, что мне уже семьдесят лет? Враньё! Для влюблённого возраста нет».

С. Богуславский

Не говоря высоких слов о братстве и взаимовыручке, С. Богуславский демонстрировал это всей своей жизнью. Его школа стала одним из любимых мест, куда слетались на огонёк выпускники МГПИ. Здесь их всегда гостеприимно встречал весь педколлектив, воспитанный директором в духе дружелюбия и открытости. А он, как бы ни был занят или болен, обязательно поддерживал компанию на всех мгпишных встречах. Дружба для него, истинного шестидесятника, одна из главных жизненных ценностей. «Не важно то, что друга видишь редко, а важно знать, что он на свете есть».

В поэтических строчках С. Богуславского заключена мудрость много повидавшего человека, его размышления о бренности земного бытия и мудрое приятие вечного миропорядка. Физическая старость в мировоззренческой системе С. Богуславского, как и у других шестидесятников, – всего лишь условность, потому что душевная юность неистребима. «Но ты-то знаешь: век не вечен. И хоть судьбы не избежать, живи! Будь весел и беспечен, не позволяй себе дрожать!» У Семёна Рувимовича много стихов о старости. В них мудрость приятия неизбежного и спокойное бесстрашие: «Пустует моя ниша в колумбарии. Не вырыта могила. Я борюсь. Замри, болезнь. Повремени, авария! Нет мины, на которой подорвусь. Троллейбус, стой! Не верю катастрофе я. Мой транспорт, я судьбе не уступлю. На помощь, дорогая философия и вера в жизнь. Я так её люблю».

С. Богуславский, выступление в МПГУ

Стихам Богуславского свойственна лаконичность и афористичность: «Уменье жить – совсем не в множестве ненужных дел, ненужных встреч и нее сознанье их ничтожества, а в том, чтоб лишнее отсечь». Любовь к людям, мудрое снисхождение к человеческим слабостям и самоирония, благородство, скромность и доброта, философское отношение к ударам судьбы и умение держать эти удары – все эти черты личности С. Богуславского запечатлелись в его стихах. «Превозмогая боль, усталость, тружусь и славлю бытие. Не знаю, сколько мне осталось. Но что осталось – всё моё». Стойкость и оптимизм, умение радоваться каждому дню и с благодарностью принимать его – весь этот светлый настрой стихов Богуславского передаётся читателю:

«Живи, тоску не жалуя. Нытьё и злость – гони. А радость, даже малую, как добрый свет, цени». «Назавтра не откладывай, что будет – не загадывай. Сегодня чувствуй той последней полнотой. Она-то и запомнится, войдёт и в явь, и в сны. Тому, что жизнью полнится, нет меры и цены».

Использованная литература

Семён Богуславский, сборники стихов:

1. «Во что мы верим» – М., 1993

2. «Сердце пополам» – М., 1995

3. «Ракурс»-М., 1997

4. «Предчувствие» – М., 2001

Глава 7. Борис Вахнюк

Ты выбрал эту дорогу сам,

Тебе и идти по ней.

Б. Вахнюк

Борис Вахнюк (1933–2005 гг.), поэт, сценарист, журналист, бард. Окончил филфак МГПИ в 1959 г.

Он родился в 1933-м. «Вся Украина умирала в этом году от голода, а я родился. Мама меня вытащила со смертного ложа…»

В институт он был просто влюблён: «МПГИ – это магическое место!» Борис Вахнюк стоит у истоков жанра авторской песни МГПИ. Он – один из звёздной плеяды МГПИшных бардов. Его знаменитая «Проводница» стала народной. «Песню о моём отце» пели космонавты. Песни «Глаза, зеленоватые слегка», «Давайте собираться у стола» – это уже классика жанра. Вахнюк удостоился пародий, а это, как известно, признание популярности. «Проводница» имеет десятки вариантов. А. Якушева говорила, что они, переиначивая «Глаза, зеленоватые слегка», пели: «Вчера я встретил Вахнюка, зеленоватого слегка».

Борис Вахнюк – замечательный журналист, вместе с Ю. Визбором, М. Кусургашевым начинавший радиостанцию «Юность» и музыкальный журнал «Кругозор». Он успешно, не повторяясь, развил придуманный Ю. Визбором жанр песни-репортажа, написав несколько десятков таких песен. Был сценаристом Творческого объединения научно-популярных фильмов, лауреатом международных конкурсов. Вёл на телевидении популярную передачу «Алло, мы ищем таланты». Песни Б. Вахнюка исполняли М. Магомаев, Н. Брегвадзе, Л. Зыкина, В. Высоцкий, А. Пугачёва.

В последние годы написал множество очерков и эссе об истории авторской песни, которые регулярно публиковались в центральной печати («Труд» и др.). Герои этих очерков – давние знакомые и друзья Б. Вахнюка, а потому в каждом таком произведении сквозит нежно-ностальгическое чувство. Обычно размашисто-резкий и даже жестковатый – но без злобы и мстительности – в своих очерковых характеристиках Борис Вахнюк явил лиричное и бережное отношение к своим персонажам. Каждое слово тщательно выверено, факты проверены, чтобы никого не обидеть.

Б. Вахнюк жил в общежитии на Усачёва, 64, в комнате № 127. Его соседями по общежитию были Юлий Ким, Том Шангаев, Игорь Скляров, Владимир Ермолаев, который стал заместителем главного редактора «Учительской газеты», бурят Чингиз Гамбоин, нашедший спустя годы истинное захоронение Тамерлана. «Чингиз Гамбоин писал стихи на родном языке, делал подстрочники, а Юлик Ким цветасто и образно переводил их на русский. Чингиз брал эти стихи и переводил их обратно на бурятский. Получалось, говорят, гениально».

Б. Вахнюк, 70-е гг.

О своей комнате Вахнюк пел: «Мы живём одной семьёю. Все-любители стихов. Нас не двое и не трое – четверо холостяков!» Вахнюк, наделённый исключительной памятью, часто цитировал наизусть своих друзей по МГПИ, помнил ранние песни Кима, которые тот сам давно не исполняет, студенческие поэтические опыты Коржикова, Ряшенцева, Кусургашева…

Б. Вахнюк запомнил прекрасные стихи И. Склярова: «Даже солнце бы померкло перед горем, что стряслось… Но гляжу сегодня в зеркало: странно – нет седых волос! Слушай, друг, оставим жалобы, это боль – ещё не боль, что-то есть сильнее, стало быть, чем нескладная любовь». Была у Склярова ещё одна песня: «Не грусти, не грусти, не грусти, сердце в горькой тоске теребя! Ты меня, дорогая, прости, что целую тебя, не любя. Ты мечтаешь о нежной любви, ищешь ласковых, трепетных встреч. Я ж весеннюю свежесть в крови не сумел для тебя уберечь. Если хочешь, в обиде вини, можешь с тайным укором глядеть. Только холодно прочь не гони, дай иззябшую душу согреть». «18-летний сопляк писал! – восхищался Борис Савельич. – Это же романс шикарный! Я сочинил мелодию, и мы пели её на всех концертах. Сейчас отдать попсе – был бы шлягер. Игорь уехал в Дагестан, женился на своей ученице, а потом следы его потерялись…»

Кажется, они все в студенческие годы искрились счастьем, ощущением полноты жизни. Их песни и стихи – жизнерадостные, озорные. Вот песенка «Поздно ночью на бульварике», сочинённая, кажется, Ю. Кимом и исполненная в одном из обозрений. Этакая куммулятивная песенка по типу «Десять поросят пошли купаться в море». Или басня, написанная Вахнюком на сюжет албанской сказки, рассказанной студентом-албанцем Камилем Буджели. Сюжет действительно уморительный и текст озорной. Про то, как старая жена и молодая любовница выщипывают у героя песни волосы.

Современным студентам очень нравилась в исполнении Вахнюка юмористическая песенка в латиноамериканском стиле, «коллективное дитя» нескольких авторов, про которую Вахнюк рассказывал: «Прибилась к нашей комнате песенка, носившая на себе печать веков, разных наслоений. Мы её причесали, пригладили». И получилась музыкальная история с известным сюжетом: юноша влюбился в молодую красавицу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась старухой с искусственным бюстом, протезом и т. п. Вахнюк пел эту песню «молодым голосом», с мексиканскими руладами на радость слушателям.

В зрелых стихах Борис Вахнюк запечатлел образ поэта-диссидента Ильи Габая, соседа по общежитию. Реальный случай, когда Габай во время очередных посиделок за неимением словесных аргументов выкинул из окна общежития казённую тумбочку, лёг в основу стихотворения-посвящения Габаю, в котором за лёгкостью формы – боль и горечь. «Поэт, очкарик, книгочей – за тридцать лет до дыр озонных мы были выше всех вещей, тем более вещей казённых. Что груз годов непрожитых! Что непрочитанный философ, – у общежития святых ответов больше, чем вопросов. И больше грусти, чем острот, хотя стакан по венчик налит. Зато чернавка у ворот на это раз не нам сигналит. А завтра – всё наоборот? И, наплевав на провиденье, избрать себе из всех свобод одно свободное паденье туда, где вечно ясен свет, где спит Пегас, своё отцокав, где, как ни вглядывайся, нет посмертно изгнанных пророков?.. Над тёплым пеплом бытия, туда, где лики, а не лица, летит пророк Габай Илья и всё никак не приземлится».

А сколько в самом Борисе Савельиче было мальчишеской лихости! «В последний год моего обучения мы из литфака превратились в истфил. Перед госэкзаменом по истории я поспорил с милой моему сердцу Людой Ивановой, что осилю весь курс за одну ночь. Всё не осилил, конечно. Пришёл на экзамен. Меня вынесло на Виргинского, академического историка, который преподавал в МШИ. Я всё ответил нормально, но он начал ловить меня на датах. Я ему говорю: «Подумаешь, дата. Это не главное. Главное – что истории как науки вообще не существует» – «Как?!» – «Вы меня только что спросили, по какому учебнику я готовился. А какая разница для истории? Стало быть, это беллетристика: сколько историков – столько и историй. Человек описывает, как он понимает события, свидетелем которых не был» – «Значит, я потратил всю свою научную жизнь на пустую беллетристику? Вон отсюда! Пересдавать будете без меня». Через три дня я пересдал на тройку»[51].

Б. Вахнюк

И всё же с неизменной благодарностью вспоминал Б. Вахнюк институтских учителей, которые научили главному: не довольствоваться малым. Он и не довольствовался никогда, жил на полный взлёт.

Кипучая энергия Б. Вахнюка заставляла его разрываться на части. Походы, работа в «Ленинце» (писал фельетоны, рисовал заголовки), литобъединение, спорт, капустники-обозрения. О них Борис Савельевич оставил потрясающие воспоминания. А Юрий Ряшенцев вспоминал, как они с Визбором прежде чем принять Вахнюка в общество «обозренщиков», устроили ему шуточный экзамен. Ряшенцев с Визбором были уже солидные мэтры, а Вахнюк, молодой и рьяный, рвался пополнить ряды «визборного» общества. Мэтры поинтересовались, как у него с физической подготовкой. Вахнюк гордо сказал, что он мастер спорта по футболу. Тогда его попросили встать на руки, прислонясь к стенке, и в таком виде подбирать рифмы к словам, которые они ему будут говорить. «Сапог!» – кричал кто-нибудь из мэтров. «Пирог!»- бойко отвечал Вахнюк, стоя вниз головой. И был принят в число авторов и актёров обозрений.

Но самой большой любовью Бориса Вахнюка была театральная студия под руководством Леонида Аркадьевича Довлатова. В «Обыкновенном чуде» он блистал в роли Хозяина. И в любой роли запоминался благодаря росту, осанке, баритону. Вот идёт спектакль «Этих дней не смолкнет слава». Вахнюк читает горьковский «Буревестник»: «Буря, скоро грянет буря!» Ким с Ковалём писали отчёт об этом спектакле: «Боря, скоро грянет Боря!» Специально для спектаклей он писал песни. Две из них в репертуаре А. Пугачёвой – «Спасибо» к спектаклю «Жестокие игры» и «Нет ни лета, ни весны, ни зимы, а есть любовь» – к «Обыкновенному чуду». К этому спектаклю, восстановленному в 1980 году, Б. Вахнюк написал 13 песен. «Пиратская» («Мы, честь по чести говоря…») сочинена к спектаклю «Страницы любви» по пьесе Э. Радзинского «704 страницы про любовь».

Одно время Б. Вахнюк работал вместе с Л. А. Довлатовым, преподавал на факультете общественных профессий МПГУ театральное мастерство, вёл курс «Музыка и сцена». Не брезговал и альтернативными постановками. Играл Касио в постановке В. Красновского «Отелло», дона Карлоса, мрачного гостя в пушкинском «Каменном госте». Любовь к театру нашла отражение и в учебных делах. Б. Вахнюк защитил диплом на тему «Гамлет на русской сцене» у Б. И. Пуришева.

В институтской театральной студии Борис Савельевич познакомился с Ларисой Борисовой, которая стала мамой двух старших его дочек – Олеси и Татьяны. Ей посвящены эти строки:

«После трудного дня приутих шар земной. Ни сражений людских, ни грозы за стеной. Только поздний трамвай громыхнул вдалеке. Как ты спишь, ангел мой, у меня на руке!.. Как звезда за окном, как вода в роднике, я бессмертен, пока ангел спит на руке!»

Это написано в 1960-м, когда Борис Савельич с юной женой сняли в Измайлово веранду на дощатой маленькой даче. Вот уж действительно рай в шалаше: здесь заканчивалась Москва, в двух шагах лес, трамвайный круг, конечная. А для них всё только начиналось, и такое счастливое, молодое было время…

Он очень много знал и помнил. Придя однажды выступать на факультет начальных классов, Борис Савельич начал выгружать из сумки предметы, при виде которых у студентов пооткрывались рты. С каждой вещью был связан эпизод из жизни Вахнюка, а все вместе они, вроде бы разнородные, сложились в красочную и величественную картину истории страны. Вот кусочек бивня мамонта, который Вахнюку подарили в Норильске, где он проводил фестиваль авторской песни. И тут же – краткий экскурс в историю. Такие же реликтовые осколки до сих пор находят в районе Жигулей, там, где проходит знаменитая Жигулёвская кругосветка, в которую традиционно после Грушинского фестиваля отправляются на байдарках барды. Оказывается, в самом центре России сохранились остатки флоры и фауны доледникового периода! Плывёшь себе на байдарочке, а тут тебе привет от мамонта! Слушаешь эти рассказы – и ощущение бесконечности жизни возникает.

Б. Вахнюк на встрече в МПГУ

Или вот граната РГД. Её Вахнюк нашёл на Северном Кавказе, сопровождая в 61-62-м годах в качестве корреспондента радиостанции «Юность» группу одесских туристов «Поиск». Это был первый Всесоюзный слёт победителей похода молодёжи по местам боевой славы «Дороги отцов-героев». Связку гранат туристы нашли на оборонной тропе на Марухский перевал, который фашисты так и не взяли. И рассказывал об этом Борис Савельич с такой гордостью, словно сам был участником боёв за Кавказ.

В коллекции Вахнюка вообще много вещей, связанных с войной. Немецкий патрон, который он нашёл в одесских катакомбах, подтолкнул поэтическое воображение к рассказу-метафоре: «Патрон, который не выстрелил, сохранил жизнь партизану. У него родились дети, внуки – целое спасённое поколение! Я высыпал порох из этого патрона и поджёг на радость ребятишкам. Порох ярко вспыхнул, а я сказал ребятам: «Смотрите, вот человеческая жизнь»».

Брат Бориса Савельича, служивший в Германии, привёз по его просьбе целый мешок осколков с печально известного полигона, на котором во время войны немцы испытывали снаряды, используя в качестве мишеней захваченные советские танки. Подвиг экипажа такого танка, который две недели пробирался по немецким тылам к своим, нанося урон немецким войскам, лёг в основу фильма «Жаворонок». Студенты могли подержать в руках осколок снаряда, которым расстреливали наши пленные танки.

А ещё любознательный Вахнюк отбил зубилом кусок бетона в ставке Гитлера в Виннице. Этот бункер строился пленными, и людей, обессиленных работой, закатывали в этот бетон…

Тема Великой Отечественной войны для Б. Вахнюка – священна: «Это те ожоги, которые не гнетут, а… радуют. Потому что это было с нами, мы причастны к этой боли». «Будто к Вечному огню, прикасаюсь к струнам раскалённым», – писал Вахнюк. Его «Песня о моём отце» – одна из лучших отечественных песен о войне. Много лет назад у Вечного огня у Кремлёвской стены Борис Савельич записал для «Кругозора» маленькую дочку Олеську. Щемящий диалог получился. Нет, увы, у меня записи, но со слов Бориса Савельича он звучал примерно так: «Пап, кто здесь лежит?» – «Солдат, который погиб, защищая Родину» – «А как его зовут?» – «Никто не знает» – «Значит, твой папа тоже может здесь лежать?»

Во время войны Борис Вахнюк жил в оккупации на Украине: «Мы читать не по книжкам учились – по приказам с чужими орлами». Одно из самых ранних и страшных его воспоминаний – расстрел нескольких тысяч мирных жителей в Троицком яру в Путивле. Их дом стоял на краю села, и мимо окон немцы гнали обречённых людей. «Я-то помню, как с хутора тётка в нашей комнате, к ставням припавши, на телеге увидела что-то и упала, и охнула: «Паша!..» Чужая боль обожгла и стала своей, душа сделалась отзывчивей, и детские воспоминания, переплавившись в ней, вылились в сильные, образные, болевые стихи: «И через день, и через годя вспомню тот мой первый лёд, – он гнётся под ногою, только тронешь. А за спиной уже круги, и кто-то с берега: «Беги! Беги! А то – утонешь!»… И всё бегу на этот крик, раскинув руки, как крылья птица. Остановиться бы на миг, остановиться бы на миг – нельзя остановиться!» (это о детской забаве в оккупированном Путивле, когда мальчишки бегали по тонкому льду реки Сейм).

Стихи Вахнюка о войне – не просто иллюстрация к историческому событию. В них звучат раздумья о смысле собственной жизни и переброшен мостик из прошлого в настоящее. Вот стихотворение «Оборонная тропа», посвященное как раз тем местам, откуда «экспонат» из коллекции Вахнюка – боевая граната. Боль той войны переплетается с другой болью – афганской (стихи написаны в 1989-м, ещё гибнут наши ребята под Кабулом): «Нам приходится вечно стоять на краю – в справедливом бою и в неправом бою. И награды накоплены не на парад, оттого-то и братья – Марух и Герат».

К 20-летию Победы в Брестской крепости снимается кино: «Гимнастёрки были новенькими, с иголочки, а бинты – чересчур белыми, и оттого кровавые рисованные пятна смотрелись нестрашно, театрально… А старик по фамилии Арутюнов с похожей на юбилейный рубль новенькой медалью «За отвагу» на штатском пиджаке тихо сказал, обтерев лоб ладонью: «Только немцы пойдут слева, а не справа»». И на контрасте рождается живая картина: вот декорации, а вот правда жизни, которую несёт этот скромный человек. Как здорово: скупые слова характеристики – и мгновенно разворачивается судьба человека. Защитник крепости, попал в плен, отсидел сначала в немецких концлагерях, потом в сталинских. Вернулся, и вот – «награда нашла героя»…

Борис Вахнюк писал много и, на первый взгляд, легко. По крайней мере, стихотворные экспромты на любую тему из него так и сыпались. Но он был серьёзным лириком. Его стихи полны философии и отточены по форме. Броская, иногда шокирующая метафора – его фирменный знак. «Стихи Вахнюка певучи, – написал в предисловии к сборнику «До востребования» В. Берестов. – Гитара ощущается даже в стихах, которые никогда не пелись, природа у них песенная».

Борис Вахнюк до самого конца оставался неистовым туристом. Начинал как основоположник туристской песни и, словно бы не замечая эстетских замечаний о «легковесности» темы, с воодушевлением воспевал туристский быт. А между строчками было вовсе не легковесно… «Всё суетимся, делаем рубли, жильё по райсоветам выбиваем, а вот ведь бескорыстными бываем от благ цивилизации вдали, в живом лесу, где ни одной из фраз, рождённых в кабинетах, не прижиться, где нас мудрее малая синица и наши дети опытнее нас».

Как и положено настоящему туристу, он любил лес, траву, зверей и птиц. Сколько нежности в такой летучей зарисовке, словно не о юном деревце пишет – о своих дочках: «На лес упала пелена. Стежок дождя и част и тонок. А за дождём видна сосна. Ну, не сосна ещё, сосёнок…»

Борис Вахнюк любил детей. Не только своих. Недаром же он так стремился к студентам, с такой самоотдачей рассказывал и пел для них. Он был наш, МГПИшник, педагог от Бога. «Все прекрасные песен слова – от детей. И прозрачней небес синева – от детей. И разумнее жизнь, и оправданней смерть, и ужасно болит голова от детей!»

«Весна! – писал Б. Вахнюк. – Дорога к ней длинна, трудна, но это – изначальный круг природы. Не береги себя. Не жди погоды. Не пропусти, когда придёт весна». Борис Савельич себя и не берёг. И не пропустил свою весну, которая вновь пришла к нему, когда у других уже наступает зима, пришла вместе с любимой и любящей женой Ирой и двумя дочками. А вот – о старости, которую он великолепно презирал: «Пускай зима прихватывает душу, пусть будет всё морозно и бело, им вынести поможет эту стужу накопленное за лето тепло». А тепла Борис Савельич и все шестидесятники накопили столько, что хватит ещё на много поколений.

Борис Савельич всегда был афористичен:

«Мы, те, кто раз двадцать на дню о скучных победах трубим, – как тянемся все мы к огню, зажжённому кем-то другим!»

«Сильна, но смертна наша злоба. Слаба, но вечна доброта».

«Только ведь, если уходят друзья, это не значит, что не было их».

«Пока мы веселы и живы, живут и те, кто рядом был».

«Человек – это сумма поступков».

Восхищает дерзкая образность его речи, его умение отреагировать молниеносно и подать ответную остроумную и точную реплику, как парировать трудный мяч на футбольном поле и дать ответный пас. Недаром же Вахнюк был мастером спорта по футболу и изумлял «Грушинку» своим не только песенным, но и вратарским талантом!

Он был реалист, но он был и романтик. В его стихах – вся романтическая атрибутика: «синяя зовущая звезда», дороги, костры, родные деревья – и бездонные небеса. Он был и сыном земли с её вербами, садами, колодцами-«журавлями» и криницами. Но он был и «сыном неба», как в одноимённой песне, сыном космической эпохи. Не зря ведь пел для Гагарина визборовского «Серёгу Санина».

Если бы собрать все надписи Бориса Савельича на книжках, кассетах, дисках, билетах получился бы отдельный томик! А ещё ведь есть «Рубай», серьёзные и мягко-улыбчивые. По форме – Омар Хайям, а по сути – шестидесятые!

«Прохожий! Ты мимо идёшь – задержись. Ты очень спешишь? Ну и что ж, задержись. Так всё быстротечно и зыбко вокруг… Возможно, ты друга найдёшь – задержись!»

Есть у Вахнюка и частушки:

«Мы с тобой, моя зазноба, разошлись по одному. Мы с тобой верны до гроба: я – тебе, а ты – ему».

Есть «Серенады»:

«То набожно живём мы, то безбожно, и ко всему привычка нам дана. Лишь к нежности привыкнуть невозможно: привыкнешь – и кончается она».

Есть «Назидания дочери»:

«Родителей насмешливо любя, над их стареньем не спеши смеяться; когда они боятся за тебя, они совсем не за себя боятся».

А ещё эпиграммы, посвящения, хлёсткие, колкие. Он всегда молниеносно откликался озорными и серьёзными куплетами на общественно-значимые события. На явления современной эстрады:

«О поющие банкноты, неземная благодать! Им писали эти ноты, чтобы в них не попадать» (о «Фабрике звёзд»).

Под его шутовской, балаганной маской было неподкупное желание справедливости.

И, конечно, он был настоящим рыцарем жанра авторской песни, завсегдатаем Грушинского фестиваля. Вёл мастер-классы, открывал новые имена, с энтузиазмом поддерживал молодые таланты. Как он любил этот «гул костровых песенных собраний»! Между прочим, ему, как классику жанра, полагались более комфортабельные апартаменты, но он упорно каждое лето всей семьёй обитал в палатке. К своему возрасту относился иронически.

Не понял, что такое старость,

Хоть прожил больше, чем осталось.

Я видел всё: и то, и это,

И чёрный шар, и лучик света.

Меня любили, предавали.

Просили в долг, взаймы давали.

Был спорен я и безусловен,

Многоязык и однокровен.

Летал высоко, мелко плавал.

Во мне дружили Бог и дьявол.

Но, в тыл сбежав и выйдя к бою,

Я всё же был самим собою

И не рядил себя в Иуду.

Вот оттого я был и буду.

Использованная литература

Б. Вахнюк:

1. До востребования. – Одесса, 1992

2. Терема. Автобиографические очерки. – М.: Вердана, 2009

Глава 8. Роза Харитонова

Что это было?

Счастливым звуком

В калейдоскопе сложилась картинка

И до сих пор она не распалась,

Не распалась, не развалилась

И в памяти не растворилась.

Роза Харитонова

Роза Харитонова (1937–2012 гг.), педагог, поэт. Окончила филфак МГПИ в 1960 г.

Сейчас, когда я пишу эти строки, Розы Андреевны уже почти два месяца нет с нами. Я сейчас буду переправлять все глаголы в этом очерке на прошедшее время. Но я до сих пор не понимаю и не верю, что её нет.

Про Розу Харитонову очень точно сказала Н. В. Высотина (Михалькова): «Самый удивительный человеку нас – Роза Харитонова. Очень добрая, всепрощающая…» Роза Харитонова – воплощение вечной женственности, трогательной застенчивости, свежести и чистоты. А ещё деликатности. И мудрости, поразительно сочетающейся с наивностью. И стильности. И умения слушать, находить нужные слова поддержки и при этом не напрягать других своими проблемами. Как радостно было слышать в телефонной трубке её музыкальный улыбчивый голос. Роза Харитонова много лет, с 1964-65-го, преподавала русский язык как иностранный, работала в Европе. Была одним из авторов сценария первого учебного фильма об СССР для иностранцев, изучающих русский язык. Роза Харитонова – человек европейской культуры, и это не дань моде, а естественное проявление вкуса, чувства стиля и образованности.

Со студенческих лет она писала стихи и прозу и только в последние годы решила это обнародовать, да и то далеко не всё. А ведь по степени дарования она не уступает своим однокурсникам Ю. Ковалю, Л. Мезинову, Г. Бабушкину, С. Яковенко, И. Олтаржевской (Демаковой), Э. Херсонскому, М. Шенгелевичу – такой был у них курс, сплошные таланты!

P. Харитонова 60-е годы.

Дебют Розы Харитоновой получился сильный, задающий высокую планку всему её последующему творчеству. В 1960 году в «Ленинце» был напечатан рассказ «Анемоны»- история её любви к Юрию Ковалю. Отсвет этой любви во многих её стихах и рассказах. А тот, самый первый прозаический опыт поразил читателей бесстрашием, искренностью, страстностью, чего, наверное, мало кто ожидал от застенчивой книжной девушки. А ещё в рассказе этом было благородство и не было мелкой мстительности. И это была очень качественная литература.

«Ты похожа на лесной весенний цветок. На анемон», – говорит герой рассказа, Гаев, и трудно не услышать здесь интонации Юрия Коваля. Как это перекликается с письмами Коваля тех лет! «Анемона-значит ветреница. Поцелуй меня. Ты лохматая, снежная! Поцелуй меня. До весны ещё долго, но я принесу тебе анемонов. Целую охапку, слышишь, запомни! Я люблю тебя. Посмотри мне в глаза. Я люблю тебя. Видишь, как я люблю тебя? Глазами? Губами? Слышишь? Лю-блю! Будет весна, мы, синие лужи и солнце! Жёлтое нахальное солнце будет хохотать в лужах. Я напишу рассказ. О тебе. Он будет начинаться так: «В синих лужах звонко хохотало весеннее солнце…» Хорошо? Я обязательно напишу такой рассказ. Хотя, скорее всего, я всё-таки не напишу такого рассказа, но я принесу тебе много анемонов…»

Последние строчки в рассказе: «Я знаю, что никогда не буду женой Гаева. Я знаю, что непрошеное воспоминание уйдёт… и, может быть, мы никогда больше не увидимся, но я верю и знаю, что когда-нибудь я прочитаю рассказ, который будет начинаться словами: «В синих лужах звонко хохотало весеннее солнце»».

Прошли годы. Пришла другая любовь, мужья-жёны. Выросли дети. А память о той – первой – любви не исчезла. Они встретились через двадцать с лишним лет на большом концерте бардов МГПИ в «Горбушке» и не могли наговориться. «Знаешь, – сказал Коваль, – когда вышли мои первые книги, я подумал: «Вот бы Розка прочла!»»

Да, он не написал рассказ про весеннее солнце. Он сделал больше: посвятил Розе Харитоновой целый остров в главной своей книге «Суер-Выер». Ничего, что это был остров Лёши Мезинова, а не персональный какой-нибудь островок. В этом озорном жесте был глубокий смысл: Коваль в своём романе увековечил двух самых важных для него в студенческие годы людей. А студенческие годы были в его жизни, может быть, самыми дорогими. А чего стоят слова в одном из лучших рассказов Коваля «От Красных ворот»: «Бог мой, да не я ли отдал в своё время всю жизнь за Розу Харитонову?» В конце жизни Коваля они очень дружили, часто перезванивались. А когда его не стало, свет той далёкой юношеской любви, неяркий и задумчивый, вновь засиял в строчках её стихов.

Ты спрашиваешь меня о Юре…

Что это было? Когда это было?

И не знаю, как рассказать мне, дуре,

Сто лет прошло, а я ничего не забыла.

Анемоны, пиджаком примятые,

Снежный воздух Малой Пироговки,

И слова как будто пахнут мятою,

Летние букеты Усачёвки.

А вот она, наверное, любовь,

Немыслима тех первых слов замена!

Как шапка на воре горит любовь,

Как шапка на воре горит измена…

В декабре 2004 года в журнале «Знамя» опубликованы письма Коваля, адресованные Розе Андреевне. Вот где берёт начало его удивительная проза!

«Где же ты? Чистая и прекрасная весенняя вода. Красавица моя, почему лес и река, покрытая лужами, пахнут твоими губами и звёздами…» «Я люблю, люблю всё! Вербу, жёлтый лёд, зелёные полыньи, далёкий лес, весеннюю грязь…

Весна и лес – солнце и ты.

Ты и солнце.

Ты – солнце.

Весна и лес – ты и я.

Я и ты – солнце. Люблю-у

Лю-блю-у. Люблю весну, солнце и тебя. А ещё люблю божьих коровок.

А ещё люблю барбосов.

С мокрым носом.

А у солнца нос мокрый?

У весны мокрый.

Солнце, барбосы, весна, я и ты!

Ура!!!»

Р. Харитонова была поэтом всегда. Поэтична её институтская проза. Вкус и чувство меры у неё были уже тогда. Вот рассказ «Сентябрь-декабрь». Точные характеристики персонажей, великолепные диалоги. А как передана самобытная речь жителей сибирской глубинки – с любовью, уважением, мягким юмором! Всё-таки хороший прозаик – не просто очень наблюдательный человек. Он ещё должен быть открыт миру, а не замыкаться в своих переживаниях. Р. Харитонова любила людей, чутко отзывалась на все внешние вибрации. Как мастеровитый художник переносит увиденное на холст, не искажая сути, так и Роза Андреевна умела двумя-тремя штрихами безошибочно запечатлеть явление на бумаге.

Рассказ автобиографичный. Обнажённость чувств, искренность, беззащитность и храбрость – откровенно о самом сокровенном! В рассказе Р. Харитоновой всё узнаваемо. Загадочный адресат её писем – будущий муж. Три её подруги – это Ирина Олтаржевская (Демакова), Галина Колесникова (Филиппова), Надежда Материна. И письмо – подлинное, принадлежащее перу И. Олтаржевской (Демаковой). В рассказе Розы Харитоновой обозначены главные ценности шестидесятников. Повествование о драматичном таёжном походе – это гимн дружбе, терпению, самоотречению во имя ближнего. «Сентябрь-декабрь» – на первый взгляд, бесхитростная быль, а на самом деле маленькая литературная жемчужина. Ничего лишнего, всё сцеплено крепко, а дыхание рассказа – лёгкое, прямо бунинское. А финал – почти как у А. Гайдара в «Чуке и Геке»: наступает Новый год, и впереди – счастье!

P. Харитонова 60-е годы.

Конечно, они были начитанные, эти филфаковские мальчики и девочки. Но в их юношеском творчестве не было старательно-серьёзного и потому смешного ученичества. Классические традиции звучат естественно и непринуждённо в их стихах и рассказах, таких свежих, бесстрашных, искрящихся. Вот и в этом рассказе милым эхом отдаётся прозрачная и глубокая русская классика.

В. Коржиков говорил о прозе Р. Харитоновой: «В этих рассказах чувствуется перекличка с Юрой Ковалём. Они не то чтобы из одного источника, но из одного рукава. «Летние рассказы» Розы написаны уже после Юриного ухода. Но это не так уже важно, кто за кем шёл. Бывает, один от другого загорится и выскажется лучше! Некоторые зарисовки Розы лучше Юриных». В прозе Ю. Коваля и Р. Харитоновой действительно много родственного: лёгкость, летучесть какая-то. И лёгкая печаль, ощущение хрупкости всего живущего и горькая нежность к нему. И не случайно к своим стихам и рассказам Р. Харитонова часто выбирала эпиграф из Коваля…

Первые стихи Р. Харитоновой были напечатаны в журнале «Новый мир» в 1976 г. Поэт Евгений Винокуров их похвалил, сказав: «Это настоящая поэзия». Но ещё будучи школьницей, она получила благословение от Натальи Кончаловской. «В классе четвёртом я написала стихотворение о Москве. И вот в небольшой, но замечательной библиотеке имени Льва Толстого на Полянке, куда я ходила каждый день и числилась, наверное, самой ревностной читательницей, состоялась встреча с поэтессой Натальей Кончаловской. Она прочитала мой стих и сказала слова, которые я запомнила: «Я состарюсь, буду ходить с палочкой, приду сюда, открою книгу, а там будет написано: «Роза Харитонова»».[52] Это было первое моё стихотворение, отмеченное настоящим поэтом». Н. Кончаловская книжки не дождалась, первый сборник стихов Р. Харитоновой вышел в 1997 г.

В этих стихах расцветает огромный мир – объёмный и живой, ласковый и печальный. Читаешь их и видишь пустынную Пироговку, тихий осенний свет, задумчивые маски на стене главного корпуса нашей альма-матер и смешное и странное существо, которое задумали как флагшток, а оно живёт своей тайной жизнью… Читаешь эти стихи и видишь подмосковный лес – «сосновый, светлый и строгий». Сосны на прибалтийских дюнах, искорки янтаря на песке… Чуткий, просторный и живой мир открывается в этих стихах.

Р. Харитоновой чужда декларативность. Но негромкий её голос проникает в самое сердце. В стихах – вся она, бросающаяся на помощь, всегда поддерживающая и словом, и делом, отзывчивая до самоотречения. Светлый, без малейшего тёмного пятнышка в душе человек. Она не стыдится проявлений любви и дружества.

«В Москву! В Москву! В Москву! К друзьям! К друзьям! К друзьям! Там разогнать тоску! Там волю дать слезам! Наговориться всласть!..»

Но чем сильнее привязанность, тем непоправимее потери:

«Всё больше простора – упали осенние листья. Всё меньше пространства, где светят любимые лица».

Поэты обычно выражают сугубо личные переживания. В этом нет ничего плохого: содержательный человек интересен другим. Но Р. Харитонова вместила в себя радости и печали всех близких ей людей.

…Вращается планета, на смену осени приходит зима. И Роза Харитонова – художница, прошедшая школу Михаила Максимовича Кукунова, полвека ведшего курсы рисования на Парнасе главного корпуса, – талантливо запечатлела это красками на холсте и словами на бумаге. И стихи её вдруг выстраиваются в поэтический календарь.

У неё много «осенних» стихов. Связано ли это с «осенью жизни»! Кто знает. Но они полны светлой грустью и тихой радостью.

«О, неизбежность листопада! Уже… Уже… Что было украшеньем сада, лежит в меже. Забытым яблоком круглится в воде луна. Денёк осенний в луже длится до дна» («Очи одиночества»)

Сменяют друг друга времена года, проходит жизнь. И лирические зарисовки Розы Харитоновой полны светлой и печальной философии.

«… А я благодарю свой мир за то, что я могу сказать: благодарю! За рыжую листву на новеньком газоне, за голоса друзей не только в телефоне, за деревенской печки едкий дым, за поздний одинокий одуванчик, что желтым был и сделался седым». («Притяженье осенних глаголов»)

P. Харитонова и M. Кукунов, 80-е гг.

Она находила диковинные, но очень точные сравнения временам года. Месяцы для неё – не только отрезки в загадочном потоке времени, они зримы, осязаемы. Март – то

«продрогший всадник на неопытном коне»,

то «молодой канатоходец»,

«клоун, колдун, укротитель»,

который «за кулисами года сменил вороха одеяний».

Август – «авангардный музыкант», который

«сломав мотив, раскланялся и на глазах у всех уходит».

В стихах Р. Харитоновой много воздуха, пьянящих запахов: это ветер «ландышевого мая»,

«винный дух опавших листьев»,

«сосновый воздух»,

«воздух скошенного луга».

Читаешь эти строчки и ощущаешь на своём лице то озонное дыхание дождя, то осеннюю свежесть, то «бензинный ветер – тоже ветер», а то «полынный ветерок метро». «Грозой пахнуло. Воздухом судьбы». «Меж двух стволов стоит осенний воздух. И веселит, и жажду утоляет».

Поэтический словарь Розы Харитоновой – это словарь художника.

«И неподкупный луч осенний волну дробит, он цвет сквозь линии просеет и оживит».

Её стихи многоцветны:

«И молния, мир из меня, стекает небесным лиловым, лиловым…»

«Ещё светло, но цвет уже слабеет, шампанской пеной плещет в небесах».

«Седые космы трав».

Даже весенняя грязь – разноцветная! В её стихах царит жёлто-коричневая гамма:

«медные кованые листья», «вагон цвета горчицы», «деревьев жёлтые гривы».

Много рыжего цвета:

«порыжевший тон травы», «рыжая листва на новеньком газоне», «рыжая глина», «в рыжих соснах сохнет солнце».

И очень много синего:

«меж синих неба лоскутов»,

«вечер сделал берег – синим»,

«сквозняки в синей полночи».

Р. Харитонова на встрече в МПГУ,2005 г.

Есть целое стихотворение «Синий город», где синий цвет – и символичный, и смыслообразующий: синий – цвет небес, счастья и любви, а чёрный – цвет разбитых надежд. Даже телефонный звонок у неё – синий! И «синий всплеск в твоих глазах».

Её стихи графичны:

«На синем небе – белые берёзы. На белом снеге – синие стволы». «Белы, белы, белы, белы зимы мотки, полотна, пряжа. Черны, черны, черны, черны забор, кусты, воронья стража». «В окне морозном причудливо разросся какой-то лес. И женская фигура в длинной платье откинулась – да всё никак не упадет. К полудню они растают – и лес, и женская фигура в длинном платье…».

Острый взгляд художника способен уловить самую суть явления, и рождается короткая, точная зарисовка:

«Шнурочком вспененный прибой старинной белой занавески заносит снежною крупой… В окне чужом – свои ветра, туманы, всплески» («Вид с улицы»)

А ещё в её стихах много движения, сильного, плавного, текучего. «На ветвях проснувшихся ливень почек розовых. И ручьём очнувшимся смыт вчерашний снег».

Да, Роза Харитонова – истинный поэт. Есть вдохновенная вольность в её стихах, та уверенность, которая позволяет писать верлибром (высший поэтический пилотаж!) и рифмовать с кажущейся свободой и небрежностью, которая профессионалу стоит упорной работы. Она могла всё стихотворение построить на фантастических созвучиях вроде «пригородам – Сигулду», «тает – Гауйе» («Впервые в Прибалтике»). Могла непринуждённо поменять парную рифмовку на перекрёстную («Репейник»), а мужские окончания срифмовать с женскими: «горчицы – ворчит»! И не стоит искать здесь потаённого смысла, ведь ей писалось как дышалось – легко!

Да, повезло ученикам Розы Андреевны: преподаватель, не просто чувствующий слово, а творящий это самое слово, – подарок иностранцам, изучающим русский язык…

В стихах Р. Харитоновой ощутима тяга к прошлому, интерес к нему:

«Мне кажется, в домах, где есть старинные часы, царят другие запахи и звуки. И позы у окна. И жесты у стены. И смех другой. И дольше боль разлуки».

Ностальгическими раздумьями о прошлом и невесёлыми – о будущем проникнуты почти все стихи Р. Харитоновой. Эти раздумья усилились в ожидании перехода в новый век.

«А может, век не так уж был и плох? Но дело сделано. С начинкою из счастий и несчастий мы вынем новый век, как из печи пирог. Он обжигает, пышет жаром синим. Гроза уходит. Гости на порог! Поставь на подоконник! Пусть остынет!»

И вновь радостно встречать в стихах Р. Харитоновой знаки дружества – институт, друзья. То, что в любых горестях и вихрях помогает устоять.

«Новый Год! Я плачу, Новый Год! Ты теперь уже не за горами. Что сулит нам снежный хоровод, кто стучится в дверь между веками? А пока – декабрь еще живой, у лотков – застывшие торговки. Я сквозь слезы вижу, сам не свой, наш приют, наш дом на Пироговке. Все вбирает, раковиной светит, бухтой сердоликовой виденьем, наш привал, оазис перед этим… Перед спуском? Перед восхожденьем?» («Плач по декабрю», накануне 27 декабря 1999 г.)

А эти её строки могут быть эпиграфом к судьбам и творчеству всех шестидесятников: «Наверное, это выброс на солнце был, в шестидесятые впечатал нас с тобой…»

В стихах Розы Харитоновой много поэтических находок, неожиданных метафор: «Как от рыбацкого крючка, мой рот распялен от улыбок…», «Вот и я хотела б вскинуть брови и в глаза себе закапать властность».

Р. Харитонова

Когда читаешь её застенчивые, тёплые, искренние стихи, то от их негромкости, прозрачности и мудрости возникает ощущение счастья. Бушуют вокруг злые чувства, зависть и злоба, но становится спокойно и тихо под защитой этих стихов. В. Коржиков так отозвался о её стихах: «Я перечитывал первый сборник Розы и вдруг почувствовал такой толчок! Тут присутствует настоящая поэзия! Предметность схвачена. Мне очень понравилась строчка «телефонная трубка – чёрным сфинксом». Вот и Юрка Ряшенцев в предисловии здорово об этом стихотворении написал… У Розы есть мастерство, её стихи сделаны тонко».

Использованная литература

Роза Харитонова:

1. День, который не вернётся. Стихи. – М., 1997

2. События личной жизни. Воспоминания, проза, стихи. – М.: Соверо-принт, 2009

Глава 9. Вадим Егоров

Вадим Владимирович Егоров (р. 1947 г.), поэт, бард, дефектолог, кандидат психологических наук, заведовал сектором в Институте дефектологии Российской Академии педагогических наук.

Его песни давно стали «народными». Кто же не пел в детстве «Над землёй бушуют травы», «Нам с сестрёнкой каюк, наша мама на юг улетела внезапно», «На полянке – детский сад», «Ланку»… А вот автора вряд ли кто-то мог назвать. Вадима Егорова это мало огорчало, поскольку интересы его не ограничивались сочинением песен и их исполнением.

Успех у читателей и слушателей к Вадиму Егорову пришёл ещё в институте. Его стихи с удовольствием печатали в стенной и многотиражной газетах, а песни стали популярны благодаря популярному в те годы дуэту МГПИ, в составе Тамары Комиссаровой и Ляли Фрайтор. «Это было тем стимулом, который так необходим начинающему поэту», – вспоминал Вадим Егоров. Сам он петь тогда стеснялся и ограничивался тем, что читал свои стихи на вечерах в разных вузах.

Его родители всю жизнь проработали в школе. Отец – учитель русского языка и литературы, мама – биологии. Сам В. Егоров в школу вовсе не рвался, а мечтал о славе на литературном поприще. «Ещё в школе я напечатался в журнале «Смена» (тираж – три миллиона), посему считал себя состоявшимся поэтом, безусловным гением и был уверен, что мой путь лежит только в Литературный институт. Но без стажа туда не принимали, и тогда я решил поступать куда-нибудь на гуманитарный факультет. Проучусь два года, поработаю, думал, а после этого меня на руках внесут в Литературный институт – гений же! Вот так в 1964-м я стал студентом вечернего отделения филфака МГПИ. И ни в какой Литературный институт не захотел переходить, потому что понял, что писать стихи никто тебя не научит. Если пишешь, то у тебя есть только один учебник – хорошие стихи других поэтов. Главное, чтобы они тебя не придавили своей мощью. А тот объём гуманитарных знаний, который необходим культурному человеку, можно получить в любом хорошем вузе, каким и был МГПИ. Институт – это было здорово!»

Поэтическое мастерство В. Егоров оттачивал в литературном объединении, которым руководил тогда Всеволод Алексеевич Сурганов. «Литобъединение жило бурной литературной жизнью: читали друг другу только что написанные стихи, восторгались ими, разносили их в пух и прах. Каждый из нас испытал взлёты, безумства, нелицеприятную критику. Но главное, у каждого были надежды на собственное литературное будущее». Народ в литобъединении подобрался одарённый. Татьяна Реброва и Сергей Лузан стали литераторами, Леонид Школьник долгое время работал в НИИ Академии педнаук, выпустил несколько сборников стихов. Вадим Делоне стал известен как поэт и диссидент… Одновременно с Егоровым учились будущие поэты Татьяна Кузовлева и Александр Юдахин, журналист Геннадий Жаворонков. Традиции вдохновенного студенческого творчества, заложенного мэтрами: Визбором, Якушевой, Ряшенцевым, Кимом и другими – продолжались.

После окончания МГПИ судьба занесла Вадима Егорова в научно-исследовательский институт дефектологии, теперь Институт коррекционной педагогики. «Узнал от знакомого, что в одной из лабораторий есть вакантное место. Пошёл туда с бухты-барахты, и никак не думал, что осяду в этом институте на двадцать семь лет». Кстати, в его секторе трудилась ещё одна МГПИшница – Елена Дворцова…

В. Егоров на встрече в МПГУ

В. Егоров – единственный отечественный бард со степенью кандидата психологических наук. Тема диссертации – «Особенности восприятия литературно-художественных образов глухими учащимися старших классов». В. Егоров так объяснял неожиданный поворот в своей судьбе: «Я женился рано, в 19 лет, на третьем курсе, и надо было думать, как прокормить семью. В те годы даже представить себе не мог, что песенки мои когда-то могут стать для меня источником существования. Поэтому и пошёл в НИИ». Но продолжал писать стихи и песни, которых уже несколько сотен. Читаешь, слушаешь и понимаешь, как выросла бардовская песня МГПИ, какой качественный рывок сделала от первых трогательных и наивных туристских песенок начала 50-х к философски неисчерпаемой, серьёзной песенной поэзии. И всё-таки Вадим Егоров крепко связан с песенной мгпишной традицией. Интонация его песен неповторима, индивидуальна, но родственна по своей чистоте и искренности, мягкому юмору и доброжелательности песням старших товарищей по институту…

Часть 2. Прозаики

В начале было слово, и было оно – бесконечно…

Глава 1. Виталий Коржиков

Я столько ветров приучил

Бродить по палубе за мною!

Виталий Коржиков

Виталий Коржиков (1931–2007 гг.), детский писатель, поэт. Окончил литфак МГПИ в 1953 г.

Он из тех людей, которые живут словно с обнажёнными нервами, обострённо воспринимая чужую боль. Романтик, максималист, всю жизнь ведущий бой за справедливость, – делами, книгами, стихами. Писатель, Моряк и настоящий Мужчина – всё с большой буквы. Каждая строчка его стихов проверена честной и чистой жизнью, в которой было столько трагического и возвышенного, что хватит на десятки судеб и книг. В нём переплетается мужественное и беззащитно-детское, он весь словно светится добротой – как Солнышкин, герой самой знаменитой его книжки.

Когда Виталий Коржиков начинает свой неспешный рассказ о кругосветных плаваниях, невольно замираешь. И приходит счастливое ощущение необычайности мира, как было в детстве от «Пятнадцатилетнего капитана», «Одиссеи капитана Блада», «Робинзона Крузо».

«Мы шли на Америку. Сидели с моим дружком Юрой, который стал потом прототипом Солнышкина, на баке и смотрели, как плыли в прозрачной воде черепахи, огромные медузы, акулы…»

Или вдруг достанет старенький блокнотик и покажет странички, исписанные по-испански Фиделем Кастро. Тогда, в 62-м, судно, на котором Коржиков был матросом и по совместительству корреспондентом дальневосточных газет, доставило на Кубу лес, из которого строили школы. В благодарность кубинский лидер написал дальневосточникам тёплое письмо. «А потом Фидель дал нам лодку, охранников, и мы с капитаном и главным механиком ловили диковинных рыб, которые переливались лунным светом и небесной голубизной. Было это в тех местах, где рыбачил Хэмингуэй».

Дух захватывает от этой пряной экзотики, и испытываешь благодарность к человеку, который делится с тобой радостью открытия мира, такого праздничного и многообразного.

Книга, принесшая ему известность, – «Мореплавания Солнышкина». Она родилась из весёлых полуреальных-полуфантастических морских историй, которые писатель рассказал, вернувшись из очередного плавания, двум своим сыновьям. Первую книгу, увидевшую свет в 1965 году, «Весёлое мореплавание Солнышкина», сначала печатать не хотели: что за намёки, что за капитан такой деспотичный и глупый Плавали-Знаем! Советские капитаны так не поступают. Что за матросы, попадающие в дурацкие истории? Тогдашний замредактора «Пионерской правды», Станислав Фурин, всё-таки опубликовал в отсутствие начальства несколько отрывков из «Солнышкина». Читатели приняли книгу с восторгом. Были, правда, и такие письма: «Моему внуку подарили книжку, а там советские моряки выставлены дураками!»

Прошло совсем немного времени, и «Солнышкин» влился в золотой фонд отечественной детской книги. А Виталий Титович был однажды приятно удивлён, когда на одном судне к нему подошёл солидный адмирал и признался, что «Солнышкин» – любимая книга его детства…

Валентин Берестов однажды заметил: «Без стихов Виталия Коржикова современная детская поэзия немыслима». Но сам о себе Коржиков говорит: «Мои детские стихи со взрослой душой… Я не детский писатель по сути». О поэзии Виталия Коржикова тепло отзывались К. Чуковский, В. Катаев, Б. Полевой, Я. Смеляков, М. Светлов. Я. Смеляков говорил М. Луконину про стихотворение «Морская игла»: «Ты послушай, что этот детский поэт пишет! Вот где философии надо учиться! Пойдём по стопке за это выпьем».

Иллюстрации из книги В. Коржикова «Мореплавание Солнышкина», худ. Г. Вальк, 1982 г.

Наш институт подарил Виталию Коржикову друзей и верную любовь – очаровательную Тамару Сергеевну. После окончания математического факультета МГПИ Тамара Сергеевна поехала во Владивосток вместе с мужем и маленьким сыном (Андрей стал замечательным хирургом-онкологом, написал книгу «Онкология для гомо-сапиенс»). Строили быт с нуля, а потом она, пока муж плавал, растила сыновей (вскоре родился Алёша) и работала в школе. Стала одним из лучших учителей-математиков страны, чуть ли не первой начала осваивать информационные технологии и преподавать информатику ребятам. В повести Виталия Коржикова «Добрая дорога» учительница математики, красивая, строгая, справедливая и отзывчивая Снежная Королева – просто портрет с натуры, в котором сразу узнаёшь Тамару Сергеевну.

Судьбе жены моряка не позавидуешь: по полгода в разлуке. Но есть у Коржикова такие строки, посвященные жене:

«И вновь искать тоски дорожной, таить любовь и вновь страдать. И знать, как это невозможно – такую преданность предать!» Не каждый имеет право сказать: «Я никогда никого не предавал».

У Коржикова это право есть. Для меня он – воплощение деятельной доброты, справедливости и бережного отношения к людям. С ним рядом спокойно и надёжно: он никогда не даст в обиду.

Я с удовольствием бываю в этом гостеприимном доме. Виталий Титович обязательно накормит собственноручно приготовленным обедом, а потом поведёт неспешный рассказ о невероятных, но всегда реальных событиях, которых в его памяти сотни, о необыкновенных людях. Это будет настоящая новелла, с напряжённым сюжетом и высоким нравственным накалом, образная и метафоричная, и будут в ней самые нужные, единственные слова – о добре и любви.

За что я люблю Виталия Титовича? За то, что от его книг, от его слов душа наполняется радостью и светом, уверенностью в том, что счастье есть. За его чудесные и правдивые истории – о человеческом благородстве и доброте. За то, что с ним можно говорить об Афанасии Никитине, Туре Хейердале – о том, что в наш прагматичный и циничный век говорить неприлично. О том, что, когда совсем плохо, мне есть куда позвонить и услышать: «Не сдавайся! А мне знаешь сколько раз хотелось броситься за борт? Пусть это будет твоя личная альпийская ступенька!» И находились силы двигаться дальше.

Он излучает доброту и благородство. Но величием души не подавляет, а окружает тёплой волной. Он не витает в заоблачных высотах, он очень понятный и земной. И когда измучишься, плутая в экзистенциальных дебрях и пытаясь найти ответ на вопрос, как жить дальше среди несправедливости и беды, иди к Коржикову, к его ясным и чистым книгам. Он всегда находит нужные слова, и в этих словах-правда и любовь к людям. И после общения с ним хочется жить.

Корни

«Я сын кузнеца и внук кузнеца, – говорил В. Коржиков. – Я внук музыканта, который не покорился Махно. Отец моей матери был еврейским музыкантом, талантливым пианистом. Моего отца, Тита Коржикова, мать родила прямо на поле. Положила в глиняную посудину и пошла дальше работать. Отец был незаурядным человеком. После революции закончил Московский университет, был знаком с Фурмановым, Демьяном Бедным, писал пьесы, одна из которых даже была поставлена в 1918 году».

Послужной список Тита Коржикова – первый председатель Клинцовского совета народных депутатов, председатель Черниговского и Донецкого исполкомов, один из тех, кто формировал дивизию Щорса, член ЦИК Украины, заместитель наркома тяжёлой промышленности Украины, представитель ВСНХ на Украине, начальник строительства соцгорода на ударной стройке 30-х годов, Магнитогорске, в последние годы жизни начальник строительства завода «Карболит». Один из его друзей сказал много лет спустя Виталию Коржикову: «Ваш отец был настоящий Чапаев: решительный, смелый, не способный на кривизну души, да к тому же ещё и интеллектуальный».

Виталий Коржиков родился в Харькове, тогдашней столице Украины. Потом с родителями переехал в Москву. Поскольку отец был близок к правительственным кругам, маленькому Коржикову довелось видеть в неофициальной обстановке первых лиц государства. Однажды даже Сталина.

«Это было незадолго до того, как арестовали отца, – рассказывал В. Коржиков. – В тот день он взял меня, пятилетнего, с собой в Кремль. Остановились на углу Александровского сада. Вдруг к нам подбежал невысокий курносый человек в кожанке. Лицо знакомое. Но я представить себе не мог, что передо мной Клим Ворошилов! Они с отцом стали по плечам друг друга хлопать. «Это у тебя, Тит, уже такой пацан?» И подкинул меня. А потом, я не помню, кто из них сказал: «А помнишь, как мы попали к казакам? Хорошие казачки попались, под честное слово отпустили…» Потом ещё поговорили, о чём – я не помню. А потом Клим сказал: «Вряд ли что-то получится. Но как знаешь…» Можно верить или не верить, но я помню эти детали совершенно точно. Вдруг выплывают из памяти такие яркие эпизоды и слова…» [53]

Говорят, что с возрастом человек забывает то, что было вчера, но с поразительной достоверностью вспоминает то, что было десятилетия назад. Так могут неожиданно проявиться в памяти почти фотографические подробности эпизодов раннего детства. В случае с Коржиковым это именно так. Память детства и писательская фантазия вместе дают яркую картину в мельчайших деталях.

«…А потом мы с отцом оказались на территории Кремля. И мимо шёл человек с усами, в шинели и фуражке. Отец, было, потянулся к нему, но тот посмотрел так едко, с таким ожесточением. И как будто тень прошла по лицу отца… Я понял, что это Сталин, но как не совпадало это изрытое оспой недоброе лицо с теми парадными портретами, которые висели на каждом углу! Хотя, несмотря на всё это, вера в те портреты брала верх, они оставляли в сознании тот, красивый образ… Потом мы стояли в Петровском Пассаже в маленькой забегаловке, и отец говорил: «Ну, ничего. Давай делать суп из кубиков». А на следующий день отец приехал из Наркомата тяжёлой промышленности и сказал: «Завтра заберут Серго, а послезавтра всех нас».

Отец открыто возмущался тем, как проходила коллективизация на Украине, и подготовил письмо в ЦК, где говорил о том, что если не пересмотреть политику партии, это приведёт к страшному голоду – что и случилось. Отцу инкриминировали и его сочувствие к Троцкому, с которым они вместе воевали в гражданскую. Отец был уверен, что Сталин виноват во всём происходящем, но это поправимо: надо только дать народу возможность выбирать руководителя страны, и если оставлять Сталина, то так, чтобы народ мог корректировать его действия. Это был приговор самому себе. На следствии он сказал, что не только Сталин виноват, но и всё Политбюро, которое должно было уберечь его от неверных шагов, но этого не сделало. Заявить такую вещь – значило обречь себя на расстрел… Расстреляли отца в 37-м году.

В. Коржиков, 80-е годы

Я пять часов читал в архивах КГБ следственные материалы по делу отца: он всё взял на себя и никого не назвал из тех, кто собирался подписать то письмо в ЦК. А ещё раньше, в 56-м, когда отца реабилитировали, полковник-чекист показал мне отцовское дело (читать не дал – ещё не было распоряжений) и сказал: «Знай, твой отец был удивительно порядочный и честный мужик».[54]

Трагическая судьба отца стала темой автобиографической повести «Тень фискала», над которой Виталий Коржиков работал в последние годы жизни. Отцовское рыцарство и романтическое восприятие жизни передалось сыну. В революции, в которой принимал участие его отец, Коржиков и после сокрушения идеалов нескольких поколений видел воплощение всего чистого, гуманного и справедливого. «Мне двоюродный брат отдал будёновку, которая осталась от отца, и я всю юность проходил в ней», – говорил Виталий Титович.

Это было не только в память об отце. Так Виталий Коржиков подчёркивал свою преданность идеалам, которые исповедовали лучшие представители поколения отца. И в дальнейшем своём творчестве он последовательно утверждал эти идеалы добра, любви и правды.

О Сталине мудром…

В «Ленинце» за 1951 год было опубликовано стихотворение В. Коржикова о приезде в МГПИ китайских студентов. Были в нём такие строки: «В уме теснились сотни разных дум, сердца восторг свой сдерживать устали. Мы закричали им: «Мао Цзе-Дун!» Они нам хором отвечали: «Сталин!»

Комментируя эти стихи, Виталий Титович сказал: «Несколько лет спустя, когда отец и мать уже были репрессированы, по всей стране отмечали 60-летие Сталина, и я никак не мог понять, как с тем жёстким человеком сочетается то, что преподносили нам. А потом началась война, и с именем Сталина шли умирать… Уже потом, в институте, многое становилось ясно. Дело врачей началось, борьба с космополитизмом… Я уж не говорю о том, когда народ начал из лагерей возвращаться. Когда мы ходили в рейс в Арктику, то видели лагеря, ряды кладбищ. И отношение к Сталину стало меняться.

А в стихах того времени /…/ было ощущение радости жизни в своей стране. Это тогда носилось в воздухе. И я не избежал этой участи и этих чувств. Помню, что, когда начал печататься в «Юности», закопёрщики журнала, Толя Гладилин и Вася Аксёнов, критически реагировали на кое-какие мои патриотические стихи о революции. Они уже тогда понимали многое… А я? Нет, конъюнктурщиком я не был, а был человеком веры. Веры, которая ломалась, менялась… Интересно, что когда вышла книжка «Морской конёк», стихотворение «Осьминог», в которое я не вкладывал ни малейшего политического смысла, вдруг обрели политическое звучание, неожиданно напомнив развенчание культа личности.

А я если и соотносил их с конкретной личностью, то с Берией… Помню, на майской демонстрации в 53-м году мы с Гришей Яковлевым шли по Красной площади и у самого мавзолея уронили портрет Берии – перед самим Берией! – в грязь и по нему пошлёпали. Тут я вспомнил слова моей тётки: «Ну, дурак ты, дурак, куда ты со своей биографией лезешь?» Тогда, к счастью, обошлось… Так что отказываться от своих юношеских стихов – это всё равно, что отказаться от себя – прежнего. Чего каяться людям, у которых руки не были в крови, душа в крови не была? Окровавленная была, но не в крови…»[55]

В шесть лет Виталий Коржиков практически осиротел: арестовали и его маму.

«Её забрали прямо с пляжа – мы были тогда на Азовском море – и в одном лёгком платьице отправили в Москву. Били, но она – я читал потом показания – упрямо твердила: «Не было… Муж не виноват… Виновной себя не признаю». Мама была хорошим скульптором, подавала надежды, но судьба распорядилась иначе: она работала на шахте, таскала кирпичи… Освободили её в конце сороковых. Помню шок, который испытал после ареста родителей: вот был отец – и нет отца, была мать – и нет матери. Я долго не мог понять, где я оказался и почему, чувствовал себя отсечённым от мира, полгода не разговаривал. Последствия этого потрясения преодолевались ещё очень долго. Я с матерью, когда она вернулась из Воркуты, не мог найти общий язык. Она старалась наладить контакт, мне, взрослому парню, рассказывала те сказки, которые рассказывала много лет назад. Как будто этим можно было вернуть утраченное! Мы даже поехали с ней на тот пляж, с которого её забрали, но для меня это побережье ассоциировалось уже со смертью и болью: я здесь во время войны мины вытаскивал, здесь подрывались ребята, мои товарищи. А для мамы это был всё тот же берег, где она когда-то рассказывала мне сказки, где лепила фигурки из глины…»[56]

Судьба детей репрессированных, как правило, была плачевной: детдом, а то и детский концлагерь. Виталию Коржикову повезло: его забрали на Украину родственники матери, к которым он на всю жизнь сохранил чувство глубокой благодарности.

«Из детства я вынес ощущение человечности, исходившей от окружающих людей». Эта благодарность и чувство долга по отношению к людям, спасшим его, с каждым годом усиливается. Многие произведения Коржиков посвятил своим близким. Воспитавшему его дяде – «Балладу о последней рубахе», двоюродному брату, погибшему на фронте, – цикл стихов из сборника «Морской сундучок».

«К ним подходит определение Гайдара: героические люди в героических обстоятельствах. Люди, которые окружали меня, были легендарными. Как жаль, что полегли на фронте почти все ребята 23–24 года рождения. Это были ребята, которые так верили в лучшее! С тех пор настоящим духовным движением моей жизни была память о мечтах брата и его друзей, об их подвигах, об их парусах. Это была та река, может быть ещё детская река моей жизни, которая протекла потом через все материки и все океаны».[57]

Про Гулливера

В довоенном Мелитополе жил потомок того самого Гулливера, соседа Свифта, у которого писатель позаимствовал фамилию для своего героя. Он был старше Коржикова, невысокий такой, славный паренёк. Когда началась война, он ушёл на фронт. Под Сталинградом его встретил дядя Коржикова. Маленький Гулливер шёл на большой бой. Земляки обрадовались друг другу, а когда бой закончился, с передовой принесли Гулливера – смертельно раненого.

«И потом, – говорил В. Коржиков, – читая «Гулливера», я видел сквозь строки о Гулливере, тянущем корабли, нашего Гулливера, мальчика в солдатских ботинках и обмотках, тянущего своё противотанковое ружьё и идущего на свой последний бой за город Сталинград».[58]

Война

«Вместе со взрослыми я рыл окопы, щели, бомбоубежища, – рассказывал В. Коржиков. – Были воздушные тревоги, рассказы отступающих раненых, кровавые бинты, первых похороны. А потом вместе с беженцами и ранеными меня вывезли в теплушке в Сталинград, оттуда в Алма-Ату, в военный городок. Там, чудо, конечно, встретил я своего дядьку, собиравшего бойцов в Панфиловскую дивизию. Там я заболел (в дороге меня ещё поморозили), не учился. Больше лежал и читал книжки».

Тогда же были написаны первые мало-мальски серьёзные стихи (сочинять Коржиков начал лет с семи). Стихотворение было о том, как Гитлер с Геббельсом попадают в ад. Отправил дядьке на фронт, и месяца через три пришёл ответ. Дядька-комбат писал, что собрал командиров и бойцов и прочёл им это стихотворение: «И мы решили: если наши пацаны пишут такие стихи – мы победим! Завтра снова идём в бой».

Потом было возвращение в освобождённый Мелитополь. Попытки покорить Москву и поступить на журфак МГУ, но сыну врагов народа дорога туда была закрыта. Год учёбы в педагогическом институте Мелитополя.

«Но Москва манила меня, и в 1950 году я перевёлся в МГПИ. Заместитель директора, Дмитрий Алексеевич Поликарпов, тогда сказал в подтверждение приказа о приёме: «Иди и скажи Устинову, что я тебя принимаю. Всё у тебя будет в порядке». Так и оказалось».[59]

Юность. Институт

Виталий Коржиков с головой бросился в бурную студенческую жизнь. Стал активным автором «Словесника» и «Ленинца», где постоянно печатались его стихи и поэмы. Уже тогда, по словам Ю. Визбора, М. Кусургашева, Ю. Ряшенцева, С. Богуславского, Б. Вахнюка, которые учились курсами младше, Коржиков был признанным поэтом.

Он увлечённо занимался лёгкой атлетикой под руководством заслуженного мастера спорта по лёгкой атлетике Вадима Сергеевича Небурчилова и бегал в соревнованиях за факультет и институт (кстати, вместе с Эвелиной – первой женой Максима Кусургашева). Для него, как и для других мгпишников, эти годы были полны упоения и счастья.

«Времена нашего студенчества были крутые, но в институте было хорошо, – говорил В. Коржиков. – И друзья хорошие были. Я очень много доброго и хорошего вынес из института. Если есть что-то целомудренное и святое в моей душе, то оно от тех добрых ребят и девчонок, с которыми мы дружили. Я очень рад тому, что рядом со мной в институте были такие ребята, как Гриша Яковлев, Аркаша Штутин, Юра Визбор, Вовка Маландин… Хороший парень Максим Кусургашев. Он всегда искал мужское, настоящее дело и нашёл его, много сделав, будучи радиожурналистом, для БАМа. Были в его жизни такие ситуации, когда другой рассыпался бы, а Макс – выдержал… Очень чистый и светлый человек был Юра Коваль, с которым я познакомился уже после института. И писатель он отличный. Очень хорошая книжица «Чистый Дор» – в неё собралось всё чистое, что было в нём самом, и всё, что он увидел в жизни чистого и хорошего. Юлика Кима я в институте не помнил, но мне приходилось слышать в 60-е годы его песни, которые делали душу светлей, а ум прозрачней.

Сколько всего было! Гуляли в саду на Пироговке, песни пели, целовались… Парень, который прошёл весь фронт, Лёша Петров с физмата, говорил: «Ёлки-палки, зачем мне на Курской дуге живот располосовало? Не могу по-настоящему похохотать…» На Новый год в Главном корпусе висел такой прекрасный шар, весь обклеенный зеркальными осколками. И вертелся он, и столько было чудесных бликов, летящих по залу, по колоннам, по этим молодым лицам…[60]

Твардовский написал: «Ветер века в наши дует паруса». У всех у нас был единый парус. Все мы почувствовали тогда ветер перемен. Это ощущение объединяло и старых писателей, составлявших гордость советской литературы, и новых. Критика сталинских устоев, надежды – всё объединяло нас».[61]

Большое влияние на В. Коржикова в студенческие годы оказали соседи по общежитию на Погодинке. В этом здании, где сейчас Институт коррекционной педагогики РАО, в архивах до сих пор хранятся списки студентов МГПИ. До войны в этом доме было общежитие ИФЛИ. В нём бывали поэты Николай Майоров, Павел Коган, Николай Глазков, Сергей Наровчатов, Михаил Львов, прозаик Михаил Молочков (он погиб на финской войне). Весь цвет молодой военной поэзии! Дух поэзии витал в длинных коридорах и комнатах общежития, и его восприняли жившие здесь в 50-е Борис Вахнюк, Юлий Ким, Виталий Коржиков. Виталий Титович, шагая по длинному общежитскому коридору, написал известное своё стихотворение «Стремительность», опубликованное в «Юности» и вошедшее во многие его сборники.

В общежитии на Усачёвке рядом с Коржиковым были фронтовики, и это многое определило в его жизни.

«Женя Липченков, студент то ли истфака, толи геофака – теперь уже не помню. Женя Рудаков – с истфака. У него вся грудь была в орденах: на танке въехал в немецкий город и взял его один! Сашка Сагандуков – с физмата, по национальности остяк, слепой от рождения (я про него маленькую поэму в «Ленинец» написал).

Его отец выводил Сталина из нарымской ссылки, и Сашка любил всем рассказывать, как ему по указу лично товарища Сталина – и это была правда – в Филатовской больнице сделали операцию, частично вернули зрение. Он был очень хороший математик, мгновенно решал задачи, с которыми кандидаты наук не могли справиться… Помню и Вано Ионесяна, и прекрасного парня-корейца Луку Чжена… Липченков и Рудаков героические ребята были! Я-то видел войну краем, был лет на семь младше их, а это были настоящие бойцы.

Но нас всех уравнивало то, что надо было жить на стипендию. Устраивали дежурство, на шестерых распределяли деньги, покупали еду, сами варили – и вкусно, между прочим, получалось! Вот чему я научился по-настоящему в пединституте – умению готовить!

Вместе иногда ходили подзаработать. Помню, расчистили от мусора громадную площадку в Лужниках, там, где сейчас стадион имени Ленина. Мы очень дружно жили. Обсуждали то, что творилось в стране (ещё до смерти Сталина). И разговоры были очень жёсткие. Но никто ни на кого не капал, никто!

Помню, спорили о культе личности. Женя Рудаков говорил: «Да не виноваты те, кого посадили в 37-м!» Более осторожный Женя Липченков возражал: «Может, кто-то и виноват…» А Коля Рубцов молчал, но лицо у него было такое, что становилось ясно: понимал он гораздо больше нас… Коля – это душа-парень! Очень добрый, серьёзный и в то же время общительный и раскованный. Те, кто помладше, смотрели на него с восхищением: «Вон Коля Рубцов пошёл! Герой Советского Союза!» А для нас он был просто хороший товарищ, который мог в общежитии и выпить, и в карты до утра играть… Он в войну командовал взводом, форсировал Днепр, за это и звание Героя получил. Руку на войне потерял. Помню, я очерк о нём писал для «Ленинца»…»[62]

О Визборе

В. Коржиков: «Однажды готовился очередной студенческий вечер, и для нашего курса закупили большое количество продовольствия и винных напитков. Охранять их поручили мне. Вечером институт опустел, я расположился поуютней в аудитории на втором этаже, стал стихи сочинять. Вдруг – перебор гитары. Выглянул – идёт Визбор. Оказалось, сутра какая-то группа собиралась в поход, и Юрка остался охранять рюкзаки. Мы разговорились, потом распили с ним одну бутылку и закусили рыбой. И рыба была до того хороша, что Визбор сказал: «Слушай, а что если ещё навернуть?» Навернули ещё…

Потом, уже после института, через многие годы, Юрка приглашал меня в открывшийся при «Кругозоре» детский звуковой журнал «Колобок», и я там записывал пластинки, рассказывал о кругосветном плавании, о том, как тонули в Арктике… Когда уходил в очередной рейс, Юрка мне дал с собой бутылку коньяка, и капитан моего судна, с которым мы эту бутылку распили, оказалось, тоже знает Визбора, настолько тот был популярен на флоте. Вернулся в Москву, слышал, что Юра написал на мои стихи песню «Качка»… Мне кажется, Юра Визбор был очень нравственным человеком».[63]

Море и книги

То, что рядом сидел человек, который мог так просто вспомнить Индию, Японию, Гавану, вдруг удивительно приближало тот мир, о котором она мечтала.

В. Коржиков, «Коготь динозавра»

После окончания МГПИ Виталий Коржиков работал учителем на Сахалине, во Владивостоке был корреспондентом дальневосточных газет. А в один прекрасный день ушёл в море. О море Коржиков мечтал с детства. Эта любовь – и от отца, который часто напевал «По морям – по волнам». И от хороших книг: «Дети капитана Гранта» Ж. Верна, «Дерсу Узала» В. Арсеньева, «Водители фрегатов» Н. Чуковского… Эта тяга к морю – и от мамы.

В. Коржиков рассказывал: «Во время ареста тётка, которая обыскивала мать, спросила её: «Ты ничего не забыла?» – «Забыла», – сказала мать. – «Что?» – «Море». Вот эта любовь к морю передалась мне».

В седьмом классе он даже хотел убежать в Ялту, в мореходную школу, да болезнь вырастившей его тётки помешала. Потом, во Владивостоке, Коржиков вёл уроки и всё смотрел в окно на бухту и корабли: «Там шла та жизнь, которая меня тянула давно-давно… «И я решил к исходу дня, переступив порог: всё, ставлю точку, из меня не вышел педагог!» – написал Коржиков и отправился в пароходство проситься в загранфлот. Но опять преградой стало родство с «врагом народа». И тогда наш Виталий Титыч попросился матросом второго класса на судно «Игарка», которое шло по маршруту бухта Провидения – Чукотка – побережье Северного Ледовитого океана. В Арктике он принял морское крещение.

«Всю Арктику прошли, – вспоминал В. Коржиков. – Работали мы на погрузке, таскали стокилограммовые мешки: четыре часа грузим, четыре отдыхаем – только пообедали и опять: четыре через четыре, четыре через четыре… Много увидел я там интересного: весёлого, трагического. И люди были замечательные: раскованные, свободные… И спасали друг друга, из-подо льда вытаскивали, и на необитаемом острове трое суток сидели во время шторма. Есть нечего, пить нечего. Вдруг шаги – пацан с ружьём, такой мужичок-с-ноготок: «Кушать хочешь? Пойдём!» Приводит на другую сторону острова, где лежит десяток распотрошённых огромных моржей. Мы спрашиваем: «Твои? Для себя, небось, набил?» А он в ответ с достоинством: «Зачем для себя? Для всех!» У нас это в поговорку вошло. Вот для того, чтобы увидеть этого человечка и услышать от него эти добрые слова, стоило попасть на шапку мира… Проходя через моря, я прошёл всё. И это дарило мне стержень человеческий.[64]

Наблюдений была тьма. И медведя мы видели, и нерпёныша я в руках держал. И четыре солнца я видел – в виде креста (бывает в Арктике такой эффект оптический). И тонули, и спасали… Когда побывал в опасности, начинаешь внимательней прислушиваться: вдруг кому-то нужна помощь? Мне Арктика столько дала друзей! Тогда и начали появляться первые рассказы».

В 1961 году вышла первая прозаическая книга В. Коржикова «Первое плавание», адресованная, как и большинство его книг, младшим школьникам. Но Виталий Коржиков – ещё и серьёзный «взрослый» поэт. Он – один из первых авторов журнала «Юность». В 1957 году вышел первый поэтический сборник В. Коржикова «Крылья» (всего их семь, хотя стихов – сотни, их хватит ещё на двадцать сборников!) В 1958-м – сборник стихов для детей «Морской конёк». О стихах Коржикова тепло отзывались С. Маршак и К. Чуковский, М. Светлов и И. Андроников, А. Твардовский и Я. Смеляков, Е. Долматовский и М. Алигер, А. Фатьянов и А. Барто… Стихи молодого поэта-моряка, крепкие, свежие, непосредственные, запоминались с лёту. М. Светлов, прочитав их, сказал Коржикову: «Так держать! Хрусти дальше, Коржичек! Хорошо хрустишь!» И, конечно, поддержали Коржикова товарищи по МГПИ. Игорь Мотяшов, уже тогда уважаемый критик и литературовед, знаток детской литературы, обрадованно встретил первые книги однокашника.

В 1971 г. выходит сборник стихов и рассказов «Морской сундучок», переизданный в 1999-м. В 1974-м – повесть «Волны словно кенгуру», где впервые в отечественной детской литературе была с симпатией и объективностью описана Америка – тогдашний враг Советского Союза номер один! В 1979-м – повесть «Коготь динозавра» о поездке Коржикова в качестве корреспондента «Пионерской правды» и по совместительству руководителя детской делегации в Монголию, в пустыню Гоби. В 2005 году «Коготь динозавра», одна из любимейших книг моего детства, переиздана.

И ещё много хороших книг вышло за эти годы. Книгу рассказов «Жил человек у океана» С. Баруздин назвал «энциклопедией о Дальнем Востоке». Но самая известная и любимая многими поколениями читателей книга В. Коржикова – это, конечно «Мореплавания Солнышкина», увидевшая свет в начале 60-х. Чудесная полубыль-полусказка о приключениях судна «Даёшь!» за годы выросла в тетралогию. Последняя, четвёртая книга, «Там, далеко, под динозавром» повествует уже о событиях 80-90-х годов. Коржиков вообще социален. В 2007 году вышла его последняя повесть-сказка «Девочка в тельняшке», где отразился наш сегодняшний день со всеми его бедами и радостями.

Писательское кредо Коржикова таково: «Детям надо рассказывать очень интересное и светлое. Чтобы они от жизни взяли светлое, а уж грязь им потом лопатами придётся разгребать. Надо воспитывать их так, чтобы был стержень. Детский писатель, по моему убеждению, должен быть прежде всего хорошим человеком, имеющим добрые задачи. Не заданность, а добрую человеческую задачу. Тогда при таланте у него будут получаться хорошие и нужные книги».

Проходя через страны и моря, Виталий Коржиков всегда хранил память о тех, кто прошёл здесь до него. Есть у него этот чудесный дар: объять сердцем весь мир и сохранять благодарную память о всех хороших людях, с кем был знаком и с кем знаком никогда не был.

«Все мы ходим по вспаханному полю, – говорил В. Коржиков. – Только не замечаем – и в этом наша колоссальная потеря – что по этому вспаханному полю прошёл до тебя капитан Немо… Что это пути, освоенные человеческим сердцем, умом и человеческим кровным трудом. В Кочине, в Индии, мы пришли в церковь, где был похоронен Васко да Гама. У входа из стены поднимался кусок древней глыбы, и на ней были выбиты имена матросов с его судна. И разбередило душу ощущение, что и ты пришёл после них сюда. И вот перед тобой осколок их великого пути и колоссального мира. И ты ощущаешь свою причастность к этому».

Гайдаровские рукавицы

Зимней порой в начале 30-х годов Виталий Коржиков вместе с мамой ехал к отцу, который тогда был начальником жилого строительства на «стройке века» – в Магнитогорске.

«Ночью я выскользнул из купе и пошёл по своим мужским делам, – делился В. Коржиков. – Вернулся – смотрю: вместо матери какая-то усатая морда. Ну, я заорал, сверху спрыгнул человек в галифе и шерстяных носках: «Чего орёшь?» Взял со столика апельсин, сунул мне в руку, потом отвёл к моей матери в купе… Когда мы приехали на Магнитку, было ветрено, холодно. На перроне нас встречал отец, подхватил меня на руки. Подошёл тот военный, к которому я попал в купе, поздоровался с отцом и взял меня на руки. Увидел, что я без рукавиц, достал из заднего кармана свои и дал мне. Только потом я узнал, что это был Гайдар, который приезжал на Магнитострой».[65]

Вот такое благословение получил Коржиков от Гайдара. Как будто вместе с рукавицами замечательный детский писатель передал другому – будущему – писателю основные заповеди: любить и беречь этот мир, учить ребят добру и справедливости. Гайдаровские рукавицы в войну пропали. Но их тепло Коржиков сохранил на всю жизнь. Оно, это тепло, в его книгах и согревает теперь нас, читателей.

А. Ненароков говорил: «Трудолюбие, наблюдательность и любовь к окружающим помогли Виталию Титовичу стать одним из самых светлых детских писателей России. Его Солнышкин, веривший в удачу «наперекор всем географическим картам мира», вот уже 20 лет любим и малышами, и их родителями».

Об интернационализме

Вспоминая своё мелитопольское детство, Виталий Коржиков говорил: «Когда я стоял на краю рва, в котором немцы расстреляли 10 тысяч евреев, я думал о том, что за то, чтобы этого не было, полегло столько ребят разных национальностей!»[66]

Читаешь книги Коржикова, и возникает почти физическое ощущение теплоты мира. Герои его книг – мальчишки и девчонки разных стран и народов: чукча, японец, кубинец, индиец, китаец… Все – реальны. И обо всех он пишет как о друзьях. И читателю его герои становятся очень близкими. В море границы не видны. Плывёшь – такой простор, что кажется: их вовсе нет. Морская широта души Коржикова сообщилась его книгам. Нет границ для человеческой дружбы, доброты, милосердия, нет границ отваге во имя людей. В штормящем море, один в утлой лодочке подаёт сигналы проходящим кораблям, чтобы не сели на рифы, маленький китайчонок (рассказ «Один длинный, два коротких»). Бросаются на помощь тонущему японскому школьнику немецкий и русский моряки («Онкель Федя»). И обо всех этих хороших людях Коржиков говорит с любовью и нежностью. Он словно держит в добрых руках такой тёплый, уютный и очень хрупкий мир. И мир этот хочется полюбить также, как любит его писатель.

О смысле жизни

«Однажды мы с Женей Евтушенко сидели в кафе, – вспоминал Виталий Титович, – и он, зная, что меня не берут в плавание как сына врагов народа, сказал: «А ты дай телеграмму Суслову». Но я знал, что этого делать нельзя. Я много грешил и ошибался по глупости. Но главное, что было во мне, – это определение того, ради кого и кем быть и КАК быть. Менее талантливым, более талантливым, меньше заработаешь, больше заработаешь – не это главное. Главный вопрос: КАК и ЗАЧЕМ. А тут уж каждому самому решать: дать телеграмму, пойти просить у нового русского денег на книжку или нет. Я не хотел ни того, ни другого».[67]

На вопрос, зачем живёт человек, Виталий Коржиков ответил в повести «Коготь динозавра» словами своего героя-моряка, в котором угадывается сам писатель: «Бывало, и он спрашивал: «Зачем жить?» Но после того как упал однажды за борт и тонул в море, а потом погибал среди льдов и выбрался – понял, как это хорошо-жить! Чтобы нести среди звёзд вахту, чтобы приплыть к родному берегу, сойти на родную землю и увидеть, как рады твои друзья тому, что ты вернулся и поёшь с ними песню… Нужно жить друг для друга. Чтобы было хорошо тебе и хорошо людям, с которыми вместе ты живёшь. А если сможешь, то жить так, чтобы даже потом, даже отыскав следы твоей жизни, человек тоже захотел бы совершить что-то прекрасное и прожить как следует».[68]

В. Коржиков

А студентам сказал так: «Однажды мы с моим дядькой шагали по степной дороге, и я спросил его: если так трудно жить, то для чего мы живём? Он посмотрел на меня и сказал: «Для победы!» Пусть и для вас это станет лозунгом и сутью жизни. Как бы нам трудно не было, надо жить надо для победы. Над трудностями. Над пошлостью, над дрянью. Над неправедным богатством. Пусть звучат для вас эти слова солдата, который отдал Родине всё, что мог».

На волоске от гибели

В. Коржиков: Бывали такие жестокие ситуации, о которых и вспоминать не хочется. Однажды во Владивостоке возвращался поздно вечером после выступления перед читателями и увидел, как толпа, двенадцать человек, избивает ногами парня. Попробовал вмешаться – ничего слушать не хотят, тащат его на трамвайный круг, бросают на рельсы: трамвай из депо пойдёт и наверняка перережет. Я снова попытался их остановить, тогда они всей толпой набросились на меня. Один полоснул ножом по бушлату, по щеке, другой пытался впиться ногтями в глаза. Я его отчётливо запомнил: плюгавый, вёрткий.

Тут из кинотеатра, что был неподалёку, народ показался – ночной сеанс закончился. Девушка и молодой парнишка из «бригадмильцев» (так назывались добровольные помощники милиции) бросились мне на помощь. Через несколько дней я того плюгавого случайно встретил в бане. Иду с полной шайкой кипятка, а он навстречу. Увидел – затрясся: «Прости, я рыбак, завтра в море ухожу – не держи зла!». Потом оказалось, что никакой он не рыбак, а вор. Целая банда занималась уже тогда, 30 лет назад, тайно в сопках каратэ. Они много попортили мне крови, прямо на допросе грозились отомстить, детей убить…

В другой раз провожал жену и сыновей в пионерлагерь на одном из островов под Владивостоком. Команда катера перепилась, и, когда пришли на остров, матросы стали неправильно подавать корму к причалу. Я уже выпрыгнул на берег, смотрю: трос вот-вот лопнет. Хотел отскочить назад: этот трос человека пополам может перерубить, а обратно дороги нет – сзади старуха с двумя пацанами.

Успел только лицо руками прикрыть. Страшный удар, крики: «Убило! Убило!» Открыл глаза, посмотрел под ноги – лежит моя половина или нет. Перебило мне обе руки, ключицу и позвонок. Решил: если дойду до конца причала – выживу. Увезли в больницу, загипсовали, дело до милиции дошло. Команда этого катера боролась за звание «Бригады коммунистического труда». Вот они и начали все вместе говорить, что это я был пьян, сам, дескать, покалечился, а они ни при чём. Но вступилась за меня та старуха: «Он меня спас и мальчишек моих!»

О жизни и смерти

В. Коржиков: Есть жизнь. И есть смерть. И надо сделать так, чтобы она была такой же достойной, как и жизнь. Когда рядом были эти сапоги, которыми меня и того парнишку били, – это было ужасно отвратительно. Это было дико и страшно. И мысль была: «Не успею сделать…» (я тогда как раз начал писать «Солнышкина»). Перед жизнью есть обязанности. И перед смертью тоже… Рядом с тобой те, чья жизнь и счастье зависит от тебя. Думаешь иногда: господи, надо столько сделать!.. Знаете, мне часто хочется то, что я написал, прочитать тем, кого уже нет. Гораздо больше, чем тем, которые есть и которые будут. Потому что, бывало, те, кого сейчас рядом нет, ждали от меня поступка, а я повёл себя не лучшим образом. И каждый раз хочется оправдаться, покаяться перед ними – теми, кого хотел быть достоин, перед кем хотел быть хорошим человеком.

В. Коржиков на встрече в МПГУ

Я, наверное, мало грешен, но были моменты, которые больно вспоминать. То, что другой не замечает, забывает и прощает в себе, я себе не прощу. Был в моём детстве прекрасный девятилетний мальчишка Юзик, из польских евреев. И была у нас жестокая забава: незаметно вынуть из костра раскалённую железную палку и подбросить какому-нибудь бедолаге. Я кинул эту палку Юзику, и он сжёг себе ладонь. И эта боль горит во мне уже столько лет. Тем более что этого Юзика через три месяца расстреляли немцы – за то, что он швырнул камень в офицера. И я понял, что боль, которую ты доставил людям, гораздо сильнее, чем та, которую доставили тебе…

Что такое счастье, или судно «Тикси»

В интервью Марине Москвиной на Радио России Виталий Титович неожиданно для меня признался, что… не очень счастлив.

«Я не очень счастливый писатель, потому что большую часть я не успел написать. Я разложил на столе рукописи: вот книга одна, вот ещё книга одна и ещё… Их надо написать. Хочется успеть, но понимаешь, что написать всего не успеешь. Каждая книга дерётся с тобой за себя. И когда такой сабантуй устраивается, то чувствуешь себя порой несчастным человеком. Но когда ты сел за стол и работаешь и пишешь о том, что хочешь отдать и оставить людям, ты счастливый человек. Ведь Пушкин сказал не только о себе: «Нет, весь я не умру…» Мысль преследует не о том, что у мру я или не у мру, а оставлю или не оставлю.

Счастье, говоря языком, близким к Вознесенскому, это многогранник. Можно сверкать одной гранью или воспринимать блеск одной грани, но ведь земля полна счастья и несчастья. Я собирался дождаться судна «Тикси» с рейсом на Новую Зеландию. Дошёл на другом судне до Японии и тут радиограмма от Тамары: «Заболел Алёшка, слепнет». И я, вернувшись во Владивосток, срочно вылетел в Москву, где уже жила семья. В пароходстве решили, что при первой же возможности меня возьмут на «Тикси». Я знал экипаж этого судна. В первом моём рейсе мы стояли в Находке рядом с «Тикси», и оно тогда чуть не перевернулось: борт оттаял под солнцем, а там была мороженая руда, и судно накренилось. Нас отправили на помощь ребятам, и мы вместе с ними перемещали груз…

А несколько лет спустя ушло «Тикси» на Новую Зеландию без меня. Через какое-то время, уже в Москве, я поймал ночью «Голос Америки» и услышал, что на траверзе японского порта Иокогама затонуло советское судно «Тикси». Никто из экипажа не спасся.

Счастье, что я случайно уцелел. Но всю жизнь меня потом будет преследовать мысль: а Володи нет. И Вани нет. И Доры нет… Счастье – величина, существующая во времени. Сегодня счастье, а завтра оно несчастьем оборачивается. И сколько вокруг человеческих несчастий! Можно ли быть полностью счастливым, зная это? И если ты вырастишь в себе душу, способную жить любовью к другим людям, то, когда придёт счастье, ты поймёшь это без всяких определений. Для меня счастье – знать, что ты приносишь радость своим близким…»[69]

…Помните коржиковские покаянные строчки: «Из меня не вышел педагог»! Но в том-то и дело, что педагог из него вышел, да ещё какой! Правильно написал В. Берестов на подаренной Коржикову книжке своих стихов: «Закончивши пединститут, в матросы поэты идут. Пройдут голубые дороги – и снова они педагоги!» Все они, наши МГПИшники, ставшие поэтами, режиссёрами, журналистами, в душе по-прежнему, как в старой институтской песне, «педагоги МГПИ»! Потому что учили и учат ребят и взрослых добру и справедливости.

Ленинская сопка

В. Коржиков: После института я, Лена Соловьёва, Маша Шевырёва преподавали на Сахалине. Все – из МГПИ им. В. И. Ленина. Часто поднимались с ребятами на сопку, которую стали называть Ленинской в честь института. Название прижилось. Многие последующие поколения называли её так. С этой сопки можно было в ясную погоду увидеть берег Японии. Когда стал моряком, много раз потом причаливал к этому берегу…

Кораблик совести

Виталий Коржиков

В начале давнего пути,

В начале повести

Ты подхватил меня: «Лети!» —

Кораблик совести!

Ты подхватил. А век дрожал,

А век неиствовал.

Но ты на совесть курс держал,

Своё насвистывал.

Нам рано выпало мужать

В сплошной бедовости.

Зато мы знали: так держать,

Кораблик совести!

И там, где в ярости крепчал

Заряд свинцовости,

И ты под рёбра получал,

Кораблик совести!

И нам под вызов: «Не скули!» —

Неуспокоенный,

не раз случалось на мели

Хлебать пробоиной.

Но сколько б в жизни ни хлебал,

Дитя рисковости,

Ты выплывал, ты выгребал,

Кораблик совести!

Ты не был служкой воротил

При густопсовости,

Хоть часто мачтами платил,

Кораблик совести.

Ты выносил не раз меня,

Чтоб с жизнью встретиться.

Три ходовых твоих огня

Повсюду светятся.

Быть может, я в конце пути,

Не лучшей повести,

А ты плыви! А ты лети,

Кораблик совести!

Кто б нам ни прочил укорот

В лихой суровости,

Живёт народ,

Пока живёт кораблик совести!

Лирика. М.: «Молодая гвардия», 1966

Использованная литература

1. Н. Богатырёва. «Я видел землю…» Поэзия и проза Виталия Коржикова.-М.:МПГУ, 2002

Виталий Коржиков: Произведения для детей и юношества:

2. «Морской конёк», стихи. М.: «Детская литература», 1958

3. «Марки», стихи. М.: «Детская литература», 1961

4. «Морями-океанами», рассказы. М.: «Детская литература», 1965

5. «Морская книга», стихи и рассказы. Владивосток, 1967

6. «Волны словно кенгуру», повесть. М.: «Дет. лит», 1976

7. «Сорок белых кораблей», стихи. М.: «Детская литература», 1977

8. «Коготь динозавра», повесть. М.: «Детская литература», 1979

9. «Жил человеку океана», М.: «Детская литература», 1981

10. «Пусть посмотрит в глаза граница», повесть. М.: «Детская литература», 1987

11. «Добрая дорога», повесть. М.: «Детская литература», 1988

12. «Бережок», стихи и рассказы. М.: «Малыш», 1989

13. «Мореплавания Солнышкина». М.: «Детская литература», серия «Золотая библиотека», 1992

14. «Александр Пушкин», историческая повесть. М.: «Сельская новь», 1997

15. «Ледовые приключения Плавали-Знаем». М.: «Рипол-классик», 2000

16. «Морской сундучок», М.: «Детская литература», 2001

Сборники лирических стихов:

17. «Крылья», Владивосток, 1957

18. «Дальняя земля», М.: «Молодая гвардия», 1961

19. «Суровые острова», Владивосток, 1964

20. «Благодарность», М.: «Советский писатель», 1965

21. Лирика. Библиотечка избранной лирики. М.: «Молодая гвардия», 1966

22. «Убегающий горизонт», М.: «Молодая гвардия», 1973

23. «На гулкой палубе земной», М.: «Молодая гвардия», 1984

Глава 2. Юрий Коваль

Юрий Коваль (1938–1995 гг.), детский писатель, поэт. Окончил филфак МГПИ в 1960 г.

Коваль – писатель-волшебник. Добавить к этому нечего. Достаточно открыть любую его книгу, будь то «Недопёсок», «Самая лёгкая лодка в мире», «Чистый Дор», чтобы в этом убедиться. Как и о Ю. Визборе, о Ковале написано много. Остановимся лишь на моментах, связанных с годами его учёбы в МГПИ.

«Первый раз я увидел его в Ленинской аудитории – вспоминал Л. Мезинов. – Он, немножко сутулый, легконогий, взбегал вверх по ступенькам с тетрадочкой в руках (я тоже иногда брал в руки тетрадку, чтобы показать, что учусь, а не только сочиняю всякую всячину). Я тогда только поступил (это был 55-й год), ещё никого не знал в институте, но имя Коваля уже было на слуху.

О нём говорили как о незаурядной личности. Для контакта нам с ним много времени не понадобилось: перекинулись парой цитат из популярных тогда Ильфа и Петрова, поострили…»[70]

«Коваля я впервые увидел в институтском литературном объединении, – рассказывал Ю. Ряшенцев. – Юра тогда, как и многие из нас, увлекался Хармсом, но, в отличие от других, «переболел» «обэриутами» и пошёл дальше, взяв от них всё, что можно: причудливую образность, ироничность. Талантливые люди талантливы во всём. Это, прежде всего, относится к Ковалю. Он был талантлив во многом: от малого тенниса до большой литературы. Коваль олицетворяет институтское творчество той поры – не кабинетное, не отъединённое от жизни, а естественно вырастающее из неё. Наши девушки считали его красавцем, а мне он всегда казался невыразимо обаятельным. В нём было гусарское начало. И хотя обычно песню про гусар, которую они исполняли с Кимом, он адресовал мне и Илюшке Суслову, выпускнику Полиграфического, позднее создателю клуба «12 стульев» в «Литературной газете» (мы с ним работали в «Юности»), Коваль сам был настоящим гусаром, непосредственным, азартным»?[71]

В институте Коваль особенно дружил с Леонидом Мезиновым, Сергеем Розенталем (Яковенко), Эмилем Херсонским.

Л. Мезинов говорил: «Коваль при всей своей индивидуальности и сосредоточенности на своей работе был человек бригадный. Он любил совместную работу».

В годы учёбы это выражалось в коллективном сочинительстве. С. Яковенко вспоминал: «На лекциях мы сидели вчетвером: я, Юра Коваль, Лёша Мезинов, Миля Херсонский – и писали смешные стихи, приличные и не очень, о преподавателях и студентах. Позже наш авторский коллектив разделился: мы с Милей продолжали сочинять стихи, а Юра с Лёшей начали писать «Простреленный протез», положивший начало «Суеру-Выеру». Юра посвятил Мезинову главу в романе, ведь многое из того, что я прочёл в окончательном варианте, они придумали вместе».[72]

Вот некоторые образцы абсурдистских, в стиле обэриутов, опусов Коваля-Мезинова, жизнерадостных, насмешливых и, уж конечно, возмущающих скучных обывателей своей нарочитой эпатажностью. Но сколько в них весёлого удальства, азартной игры со словом, виртуозного владения формой!

С. Яковенко и Ю. Коваль,

Они стремились вырваться из тесных рамок унылых норм жизни и стиха – и это им удалось! Потом эти юношеские эксперименты со словом обернутся в прозе зрелого Коваля, особенно в «Суере», такими лингвистическими находками, которые станут роскошным подарком всем любителям его прозы.

Бармалей и Веверлей

Ах, в лево-правой Африке,

В сиянии аллей,

В кондукторской фуражечке

бродит Бармалей.

На цыпах, цыпках, цыпочках

Хиляет Бармалей.

На скрипе, скрипке, скрипочке

Лабает Бармалей.

Но!

В той же самой Африке,

По лысинам полей,

В спортивных белых тапочках

Гуляет Веверлей.

Бежит жирафа долгая

Под звуки «Сулико»,

То Веверлей загадочный

Играет в геликон…

И!

Встретились, и обнялись,

И взяли инструмент.

И тут настал в их творчестве

Решительный момент.

Не будь момента этого —

Не было б строчек сих.

Они вдвоём составили

Прекрасный этот стих!

Публикация в газете «Ленинец», 1955 г.

Сочиняли преимущественно на лекциях, что, естественно, не одобрялось преподавателями. «У меня сохранилось стихотворение, которое мы с нашим однокурсником Милей Херсонским сочинили по случаю изгнания Коваля с лекции по античной литературе, – рассказывал Л. Мезинов. – Мы сидели с отсутствующими физиономиями – писали своё произведение, и Юрка как-то особенно бурно отреагировал на новую удачную строчку, за что и был изгнан. Мы с Милей тут же сострогали опус, который завершался словами: «Педкружок (это прозвище Коваля), превратишься в огромный Педкруг и профессором станешь античных наук!»»

Ю. Коваль в годы учёбы в МГПИ

Происхождение этого прозвища Коваля Л. Мезинов объяснял так: «Когда нам всем пришло время записываться на факультативные курсы, Коваль долго не мог выбрать себе подходящий факультатив, в силу своей разносторонности, и от отчаяния записался на педагогику – самый презираемый нами предмет, схоластический и скучный. После этого Коваля и прозвали Педкружком. Он относился к этому довольно спокойно, даже сам себя так именовал. Ещё у него была кличка Дяй – от «разгильдяй»: учились-то мы не блестяще… Мы были несколько литературные мальчики, но при этом далеко нелучшие студенты. Я на лекции ходил, в основном, для того, чтобы «Суера» писать, а потом вообще бросил ходить, за что и был караем всегда вызовами в деканат. Мы с Юркой всё спорили, кто же из нас хуже учится, и каждый доказывал, что именно он. Мы частенько «стреляли» у наших сердобольных сокурсниц деньги и шли вместо лекций на Новодевичье кладбище, на могилу Дениса Давыдова, пить портвейн.

Я вообще всегда сдавал экзамены самый последний. Юрик тоже «садился» исправно. У него была замечательная система подготовки к экзамену по литературе. Он начинал ходить с девушками в кино и театр на постановки тех произведений, которые не читал: лень было книжку листать. Но эта система срабатывала, увы, не всегда…»[73]

Б. П. Чернышёв с учениками Г. Эдельман и Ю. Ковалём

Суер-Выер

Повесть о приключениях экипажа фрегата «Лавр Георгиевич» под командованием славного сэра Суера-Выера Коваль с Мезиновым начали сочинять на лекциях. В ноябре 1994-го, в последнее своё посещение МГПИ, Юрий Коваль вошёл в «девятку», поглядел на галёрку и радостно хохотнул: «Вот там мы с Лёшей Мезиновым писали «Суера-Выера»!» Тогда опус назывался «Простреленный протез, или Это было под кокосовой пальмой». Обложку оформлял Гарик Бабушкин, украсив её пляшущими папуасами и упомянутыми пальмами.

Л. Мезинов рассказывал: «Уже после окончания института Юра не раз предлагал мне продолжить работу над этой вещью. Но с какого-то времени «Суер» стал меньше интересовать меня. И однажды Коваль позвонил мне и выкупил авторские права на это произведение за… литр водки. Сначала он вообще предлагал пол-литра, но я долго торговался, и наконец мы сошлись на литре. Не думаю, что я продешевил. Я только сейчас понимаю, чем была эта вещь для Юрки. Для меня – просто студенческое баловство, а для него, хотя это прозвучит несколько напыщенно, дело всей жизни, то самое «чистое творчество», «искусство для искусства», к которому он всегда стремился. Роман «Суер-Выер», вышедший в издательстве «Вагриус», во многом замешен на студенческом варианте, но в целом это абсолютно самостоятельная вещь».[74]

Ю. Коваль, Вишера, 1975 г.

Начало профессиональной карьеры. Сказка про чайник. Тим и Aм Курилкины

Л. Мезинов рассказывал: «Мы вовсе не рвались писать для милых детишек, если честно. Просто в издательстве «Малыш» работала наша однокурсница Галя Гладкова, и Юрка предложил написать что-нибудь детское: дескать, Галка поможет протолкнуть. Мы сели и стали думать, где искать сюжет. И Юрка, который в любом деле был застрельщиком, первый нарушил молчание: «Давай напишем хоть… про чайник!» Быстро появилась первая строчка: «Если целый день кипеть, можно просто поглупеть». Правда, сначала у нас там было неприличное слово. Мы часто в первом варианте использовали самые непарламентарные выражения, а потом, в процессе работы, заменяли их более невинными. И после этой книжки, «Сказка про чайник», и у него и у меня книжки посыпались как из рога изобилия. Наш стиль – это сочетание прозы и стиха.

Писали мы и фельетоны про стихи других поэтов. Это было в 65-66-м годах, когда мы с Юрой сотрудничали с только что созданным журналом «Детская литература» под псевдонимом Фим и Ам Курилкины. Нашими учителями в стихосложении были Холин и Сатир. Они передали нам свою мастерскую на Абельмановке, в подвале уже не существующего дома напротив кинотеатра «Победа». Это было прекрасное время! В мастерской собиралась самая разнообразная публика. Там появлялись и Давид Кугультинов, и Аркадий Райкин… У Коваля есть несколько рассказов о том, абельмановском, периоде, например, «Чайник». Кстати, этот же чайник был «прототипом» героя нашей первой детской книжки. Мы с Юркой часто вспоминали те годы, и он говорил: «Когда я бываю в тех местах, я плачу!»

Ю. Коваль с сыном Алёшей

Мы очень хорошо друг друга понимали, и работать нам было легко. То, что мы написали, невозможно разделить. Только иногда, перечитывая написанное нами, я могу точно сказать: вот это Юрка написал. Что касается чисто технических особенностей работы, то я вечно цеплялся за строчки, а Юрка говорил: «Не заклинивайся, идём дальше!»[75]

Лемпорта (с ударением на «А»)

Р. Харитонова говорила: «Я думаю, что Юра Коваль помнил каждого человека, который оставил след в его душе. Выли в этой душе и потрясения. Таким потрясением стала и для меня, а в особенности для него, как человека более эмоционального, встреча со скульпторами Лемпортом, Сидуром, Силисом. Это было совершенно другое искусство, чем то, к которому мы привыкли. «Я хотел бы быть талантливым, как Лемпорт, Сидур, Силис», – говорил Юра. Они почти сразу признали в нём способности, и Коваль проводил у них много времени: лепил, рисовал…

Книги Ю. Коваля

Мастерская Юры стала одним из центров нашего притяжения, особенно при его жизни. Потому что Коваль обладал редким качеством: рядом с ним человек чувствовал себя красивее, умнее, достойнее, чем думал о себе прежде».[76]

Часть 3. Журналисты, публицисты, литературные критики

Глава 1. Владимир Дворцов, Елена Дворцова

Владимир Дворцов

Владимир Александрович Дворцов (1931–2000 гг.), хоккейный обозреватель ТАСС, журналист, писатель, сценарист. Окончил географический факультет МГПИ в 1954 г.

При этом имени ностальгически вздохнут многие хоккейные и футбольные болельщики. Именно корреспондент ТАСС Владимир Дворцов освещал игру наших хоккеистов на всех чемпионатах мира и Олимпийских играх. Он был журналистом газеты «Советский спорт», с 1962 года и до самого конца – хоккейным обозревателем ТАСС. Владимир Дворцов закончил географический факультет МГПИ, куда его привела мечта о путешествиях. Первые маршруты Дворцова, активиста институтской туристической секции, пролегли по Подмосковью. А потом… Вот места проведения тех Олимпиад, которые освещал Владимир Дворцов:

1964 – Инсбрук, Австрия

1968 – Гренобль, Франция

1972 – Саппоро, Япония

1980 – Лейк-Плэсид, США, и в том же году, конечно, Москва

1984– Сараево, Югославия

1988– Калгари, Канада

А ещё Германия, Польша, Чехословакия, Швеция, Финляндия, Швейцария – всего 25 стран! Не говоря уже о родном Союзе, который Владимир Дворцов объездил от Ашхабада до Магадана и Дальнего Востока. Везде он побывал вместе с нашими командами и много работал: смотрел, общался, анализировал, чтобы в лаконичных, острых, хлёстких строчках читатели газет и слушатели радио получили всю необходимую информацию.

В. Дворцов с Н. Озеровым

Владимир Дворцов и комментатор Николай Озеров были единственными представителями советской прессы на играх нашей сборной в Америке и Канаде. Тысячи болельщиков ждали информации Дворцова о результатах очередного захватывающего матча с канадцами и американцами. Я помню декабрьские вечера, когда весь мой Магнитогорск, город любителей хоккея, сидел у телевизоров. И когда я подружилась с Дворцовыми, вернулось детское ощущение тепла и уюта. Вспомнился тот азарт, когда болели за наших, и уже забытое чувство – гордость за страну. Это чувство патриотизма, спокойное и негромкое, было в статьях, книгах, фильмах Владимира Александровича. И это одна из общих черт шестидесятников: любовь к своей стране, боль за неё и уверенность в её могуществе. Владимир Дворцов как никто другой мог это почувствовать, ведь он объездил весь мир. Отдавал дань западному благоразумию и умению жить с комфортом. Но описывал, скажем, эпизод, как хоккеиста Рагулина пыталась «купить» влюбившаяся в него на матчах американская миллиардерша и как тот отказался от такой «чести», и читатель чувствовал дворцовскую иронию и сдержанное торжество: мол, знай наших!

В. Дворцов и П. Фоменко

В очерках и рассказах Владимира Дворцова сквозит мудрая и добрая усмешка. «Улыбка, безусловно, главное, что отличает книги Володи Дворцова», – написал Ю. Ряшенцев в предисловии к сборнику «Если бы я сразу пошёл на волейбол…» Действительно, и в рассказах, обозначенных как «юморески», и в любых других произведениях Владимира Дворцова явственно чувствуется эта добрая, трогательная улыбка. Он не клеймил, не вышучивал издевательски. Он слегка подсмеивался, где-то в глубине души сетуя на несовершенство мира. Его юмор – мягкий, беззащитный какой-то. Интеллигентный. Во всех очерках и рассказах Дворцова, тем не менее, чувствуется острый, наблюдательный взгляд много повидавшего, мудрого человека, журналиста-профессионала. Но не только о спорте писал Владимир Дворцов!

Сборники «Горшок № 48», «Дорога в Нью-Йорк», «Если бы я сразу пошёл на волейбол…» – это отражение жизни 70-80-х во всей её «совковой» красоте. Владимир Дворцов подмечал и впитывал все проявления этой жизни, потому так узнаваемы его персонажи: таксисты, сотрудники конструкторских бюро и проектных отделов, учителя, простые советские алкоголики и сильные мира сего…

В. Дворцов и Е. Дворцова

Когда я думаю о том, с какими людьми довелось беседовать Владимиру Александровичу Дворцову, испытываю горделивое чувство. Наш, мгпишный человек запросто общался с. Ю. Гагариным, югославским лидером И. Броз Тито, основателем фирмы «Адидас» А. Даслером, А. Райкиным, Р. Пляттом, Л. Кассилем, М. Рощиным, с которым семья Дворцовых подружилась. А уж о спортсменах, особенно хоккеистах, как наших, так и американских, канадских, шведских, и говорить нечего! Обо всех своих героях Владимир Дворцов пишет с теплотой и участием, будь то русский эмигрант-фабрикант, который на чемпионате мира в Лозанне в 1961 году помог Дворцову взять интервью у шведского хоккеиста Юханссона-Тумбы, или таксист из Баку, подвозивший журналистов на соревнования. И со всеми у Владимира Александровича складывались сердечные, доверительные отношения, часто перераставшие в дружбу.

Владимир Дворцов не просто журналист. После выхода книги «Кумиры хоккея из России» его по праву можно назвать историком отечественного хоккея. Книги он начал писать по вполне понятному желанию оставить после себя что-то посущественнее короткого сообщения с телетайпной ленты. Недаром ТАСС называли братской могилой для газетных талантов: корреспонденции долгое время подписывать не разрешалось. Имя журналиста Дворцова, чьи заметки жадно ожидало полстраны, долго бы оставалось «за кадром», если бы не его предприимчивость, решительность и умение бороться с обстоятельствами. Когда его на время отстранили от командировок, он не отчаялся, а засел за книгу о хоккее. Так появилась книга «Хоккейный репортаж» и другие, которые издавались солидными тиражами 100–200 тысяч экземпляров и мгновенно раскупались любителями хоккея. Дворцов создавал имидж не только себе, но и ТАССу, а значит всей стране, ведь ТАСС передавало информацию и на зарубежье. И не будет преувеличением сказать, что хоккей своей бешеной популярностью в СССР во многом был обязан своему преданному рыцарю – журналисту Владимиру Дворцову.

В. Дворцов и П. Фоменко

Чтение книг В. Дворцова – увлекательное занятие! Столько в них захватывающих историй, большинство из которых – непридуманные! Вот очаровательная, карманного формата книжица «С олимпиадой не соскучишься». Это же кладезь курьезных «олимпиадных» случаев, которые Владимир Дворцов коллекционировал годами. Причём, большинству он сам был свидетелем. Владимир Александрович – оптимист, хотя не всё было гладко в его профессиональной судьбе. Ему, объехавшему весь мир, дружившему с замечательными людьми, писавшему с блистательной лёгкостью, крепко завидовали – не отсюда ли все его хвори? Но он не унывал и ободрял других. Незадолго до своего ухода, одолеваемый болезнями, он, словно назло бедам, публикует «Улыбки футбола» и «О хоккее с улыбкой» – сборники забавных и трагикомических футбольных и хоккейных случаев. Наверное, это и для него самого было лекарством.

Пётр Фоменко сказал о Владимире Дворцове, что он любил людей спорта больше, чем сам спорт. Среди близких друзей Дворцова – Николай Семёнович Эпштейн, основатель и тренер знаменитого Воскресенского «Химика». Он так вспоминал о Дворцове: «Мы познакомились с Володей Дворцовым году в 55-56-м, когда «Химик» стал командой мастеров. Но у меня такое впечатление, что мы вечно с ним были знакомы. Мы были как братья. «Химик» знали по всей стране, знали в Канаде. Все маленькие города и посёлки были нашими болельщиками. И, конечно, нашей известности способствовал и Володя, который много о нас писал. Это была целая плеяда видных спортивных журналистов. Они дружили и в доме Дворцова часто собирались. Пинчук, Дима Рыжков, Дружинин, Женя Рубин…

А ещё – Лев Иванович Филатов, который был для Володи эталон, Слава Токарев, Володя Кирилюк, сейчас почти забытый, Николай Озеров. В любом деле надо быть фанатиком, надо быть от Бога. То поколение спортивных журналистов, к которому принадлежит Володя Дворцов, – поколение журналистов от Бога. Володе Дворцову и его коллегам было что сказать читателям. Меня всегда поражало умение Володи добыть материал в самом труднодоступном месте и быстро его опубликовать. Спортивный мир – особый мир. Он открыт далеко не для всех. Володя в этом мире был своим. Я только после его ухода понял, сколько у него друзей и знакомых! Его любили за человечность, за умение общаться, слушать. Он умел сразу расположить к себе, вызвать уважение и завязать контакт. «Жизнь, отданная спорту» – так можно сказать про Володю Дворцова».

В. Дворцов владел мастерски не только пером. Он был блистательным рассказчиком, объездил всю страну в качестве лектора общества «Знание», собирал полные кинотеатры, однажды даже выступал в цирке! Его приглашали наперебой. Он выступал перед рабочими, учёными закрытых НИИ, даже на Лубянке в зловещем здании КГБ – ведь болельщиками было полстраны, от шахтёров до Генерального секретаря ЦК КПСС! На этой почве и завязывались у Владимира Дворцова многочисленные приятельские и дружеские контакты. Он был приятен в общении, интеллигентен, остроумен, а главное – знал хоккей как свои пять пальцев.

Помимо этих талантов, Владимир Дворцов неплохо фотографировал. Он был единственным советским журналистом, снимавшим открытие зимней Олимпиады 1964 года и игру нашей сборной на чемпионате мира 1963 года в Стокгольме, «откуда началось победное шествие наших хоккеистов» (В. Дворцов). Фотографии В. Дворцова, среди которых были очерки по десятку снимков, публиковались во многих изданиях у нас в стране и за рубежом. У него даже была персональная выставка!

Чарли Чаплин, или несостоявшееся интервью

В 1961 году Владимир Дворцов освещал чемпионат мира по хоккею, который проходил в Швейцарии. В свободное от матчей время бродил по берегу Женевского озера и оказался около виллы Чарли Чаплина.

«Он прогуливался по своему большому участку – седой такой, маленький человек. Увидел меня по другую сторону невысокой изгороди, понял, что я что-то хочу спросить, и подошёл поближе. А я английский не знаю! Чаплин постоял рядом со мной, виновато улыбнулся и пошёл в глубь участка. Обидно было ужасно! Тогда-то я понял, как важно знать язык». Действительно, обидно, ведь Владимир Дворцов мог стать первым советским журналистом, взявшим интервью у великого актёра! Обаяние Владимира Александровича, его искренний интерес к собеседнику, его отзывчивость – всё это могло расположить к нему любого. Вот и Чаплин был уже готов с ним побеседовать. Это дорогого стоило. Незадолго до этого Чарли Чаплин не принял делегацию советских писателей в знак протеста против очередной антисемитской кампании в СССР. А тут сама судьба благоволила к Дворцову – и такое разочарование! И когда представитель нашего посольства по просьбе Владимира Александровича передал Чаплину переведённые на английский вопросы, пресс-секретарь актёра прислал «весьма нелюбезный ответ, в котором указывалось «господину Дворцову, чтобы он не беспокоил Чарльза Чаплина своими вопросами, пока в Советском Союзе будут преследоваться ни в чём не повинные евреи».

И ещё один раз фортуна отвернулась от Владимира Дворцова. Была у него возможность взять интервью у выдающегося футбольного форварда Пеле (этот эпизод описан в рассказе «Аннаунд Марта баден»). «Король футбола» журналистов не всегда жаловал, но в этот раз был настроен благодушно. Владимир Дворцов к нему по-русски, а «король футбола», стараясь ему помочь, – на всех языках. Кроме, естественно, русского. Но Владимир Александрович только и мог вспомнить фразу из школьного учебника: «Анна и Марта купаются». Вот и «поговорили».

Впрочем, Владимир Дворцов вынес из этих случаев урок: «Через десять лет я стал ездить на хоккейные матчи в Америку, Канаду и к тому времени выучил хоккейную терминологию, несколько десятков слов и фраз, с помощью которых уже мог брать интервью».

Уроки Владимира Дворцова

Владимир Александрович истово работал до самого конца. Даже перенеся инфаркт и инсульт, оставался деятельным, неунывающим. Жаль, не успел попреподавать начинающим журналистам. Урокам Дворцова не было бы цены. Впрочем, его книги – это, без преувеличения, учебник репортёрского дела. Владимир Александрович делился своим опытом щедро, как и положено шестидесятнику. Вот одно из его профессиональных правил: «Писать кратко, просто, но чтобы в каждой большой информации или зарисовке присутствовали новости, откровения и улыбка». Когда его спрашивали о главных качествах спортивного журналиста, он отвечал: «Знание предмета и быстрота работы». Владимира Дворцова называли самым мобильным корреспондентом ТАСС. «Разговаривает по телефону, отстукивает на машинке заметку и ест бутерброд одновременно», – шутливо писал «Журналист».

Многие профессиональные секреты Дворцова могут пригодиться начинающим журналистам. Хотя повторить многое просто невозможно, потому что находчивость, умение заставить ситуацию работать на себя – качества врождённые, и они были присущи Владимиру Дворцову.

Его кумиром в журналистике был Эгон Эрвин Киш, чешский журналист, «король репортажа» (1885–1948 гг.). Владимир Александрович давал мне почитать книжку «неистового репортёра», особенно рекомендовал очерк «Дебют на пожаре Мельниц». А я теперь советую почитать этот очерк студентам – будущим журналистам. В нём звучит мысль К. Паустовского, которой руководствовались наши МГПИшники: М. Кусургашев, А. Якушева, Б. Вахнюк, В. Коржиков. Это мысль о праве художника на такую подачу материала, когда всё важное укрупняется и, если надо, усиливается, как писал Паустовский, «лёгким вымыслом». Но при этом важно соблюсти чувство меры и вкус, чтобы не исказить факты и не уничтожить сути. Всё это умел Дворцов. Читаешь его очерки и думаешь: какие невероятные истории, какие удивительные судьбы, но ведь всё это – правда!

Я помню добрую, чуть заговорщицкую улыбку Владимира Александровича, приветливый взгляд из-под очков, его широкий приглашающий жест к любовно накрытому столу… И снова с гордостью думаю: чело век, с которым мы попивали чаёк за неспешной беседой – гордость российской спортивной журналистики. Он недаром написал в книге воспоминаний: «Работа у меня была боевая». Тут нужны были бойцовские качества. Откуда только взялись они у домашнего мальчика? Быстроту реакции, изобретательность, ум, обаяние, проницательность, умение чувствовать и понимать людей он противопоставил агрессивному расталкиванию локтями конкурентов, которое сплошь и рядом можно наблюдать у нынешних «желтопрессников». И ещё он был бесстрашным человеком.

В. Дворцов

Как напряжённый приключенческий рассказ, читала о том, как Дворцов брал интервью у президента Югославии Иосипа Броз Тито. У югославского маршала отношения с «большим братом» – Советским Союзом – всегда были сложные. В 1966 году в Югославии проходил чемпионат мира по хоккею. На торжественном приёме у президента для руководителей спортивных делегаций и журналистов Советский Союз представлял корреспондент ТАСС Владимир Дворцов. «А что если взять у президента интервью в связи с чемпионатом мира по хоккею?» – подумал я. Протоколом не предусматривались беседы журналистов с главой государства, и приближаться к нему слишком близко нам тоже не полагалось. Но… профессия обязывает…

– Вам нравится хоккей? – задал я вопрос, едва оказавшись рядом с президентом.

Президент, в то время уже пожилой человек, не ожидал вопросов прессы. Более того, он намеревался, видимо, передохнуть несколько секунд, пока одна делегация отошла, а другая ещё не приблизилась. Так что неудивительно, что с ответом он немного помедлил.

Если бы пауза затянулась ещё на мгновение, интервью не состоялось бы вообще: на затылке я уже чувствовал чьё-то жаркое дыханье. Но президент не медлил.

– Да, мне очень понравился хоккей, – ответил он и, словно вспомнив о чём-то приятном, улыбнулся…»

И слово за слово получилась эксклюзивная беседа о хоккее и о спорте. Потом В. Дворцова пригласил на званый обед советский посол, чтобы счастливчик журналист рассказал об этой беседе. Интервью «дали на заграницу полностью и на страну кусочек». «Кусочек», как с иронией пишет Владимир Александрович, сильно отличался от того, что он записал: цензура постаралась. За излишнюю инициативность журналиста могли и наказать. Зам. генерального директора ТАСС В. Хатунцев потом выговаривал В. Дворцову: «Зачем ты брал интервью у Тито? Тебя что, уполномочивали? Всё обошлось… А вначале пришлось поволноваться: кто его знает, какие отношения между КПСС и югославской компартией?»[77]

Этот монолог – урок истории для начинающих журналистов. Вот как приходилось лавировать в условиях идеологического прессинга, рискуя напороться на вездесущих чекистов…

Остаться порядочным человеком в большой журналистике непросто. Нередки компромиссы и сделки с совестью. Владимир Дворцов, умея быть жёстким, напористым (иначе как бы добывал он ценный материал?) оставался Человеком. Потому что главное для него было – не импортные тряпки в зарубежных командировках, не лавры первого спортивного обозревателя СССР, из рук которого вся страна получала информацию о победах нашей сборной. И уж конечно, не мелкое тщеславие и желание обставить коллег, мечтавших занять его место. Главное другое. Он объективно оценивал свои возможности и знал, что лучше его о хоккее не напишет никто.

А раз так – надо защищать профессиональную честь. Завистников у него было много. Ещё бы, Дворцов, единственный в ТАССе беспартийный, объездил полмира! «Конечно, начальству это не нравилось. Заведующий спортивной редакцией, его заместители возмущались: «Пропусти хоть один чемпионат, дай поехать Иванову или Сидорову». Хорошо, поедет Сидоров. Но он отвечает за гимнастику, в хоккее ничего не понимает. Что он может рассказать тысячам болельщиков? А я был фанатик хоккея, мне каждый матч нужно было видеть своими глазами… Я каждое движение в командах знал (а ещё знал наизусть досье на игроков всех клубных команд и национальных сборных, тренеров, судей, наших и зарубежных, помнил подробности множества матчей, знал назубок историю мирового хоккея – Н. Б.) Я первый узнавал все хоккейные новости. Если бы я не был такой фанатик, у меня в 58 лет не случился бы инсульт. Недоброжелатели мои считали, что рвусь за границу за тряпками. А какие тряпки, если платили 20 долларов суточные? Мы с Озеровым всегда брали с собой неподъёмный чемодан, набитый консервами с сайрой: завтрак, обед, ужин…»[78]

Не о собственной славе думал Владимир Дворцов, когда после матча с канадцами мчался передавать драгоценные сведения в Москву, когда писал свои книги. Он всегда помнил о людях, которые ждут правдивой информации. Говорить правду о спорте, пусть это небезопасно в условиях «железного занавеса» и цензуры, Дворцов взял себе за правило. И это ещё одно ценное и редкое в современных журналистах качество.

Владимира Дворцова ценило высшее начальство, частенько обращалось к нему за подмогой. Владимир Александрович вспоминал, что Брежнев обожал хоккей и часто просил тассовское начальство рассказать какие-нибудь хоккейные новости. Тогда генеральный директор ТАСС С. Лапин и сменивший его Л. Замятин вызывали Дворцова, просили рассказать «что-нибудь весёленькое о хоккее» и спешили с докладом к Брежневу.

Так что не связи, не чинопочитание сделали Дворцова – Дворцовым, а талант журналиста, рассказчика, порядочного человека.

Я так мало общалась с Владимиром Александровичем. Но те уроки, что он успел мне преподать, запомнились. Я поняла, что главное в профессии журналиста не мобильность, трудолюбие, бойкое перо – хотя всё это важно. Главное – любить тех, о ком пишешь. И тогда в материале будет душа живая. И люди это почувствуют.

Елена Дворцова

Елена Аркадьевна Дворцова (1935–2013 гг.), сурдопедагог, сотрудница Института коррекционной педагогики РАО. Окончила дефектологический факультет МГПИ в 1958 г.

До ухода Владимира Александровича я общалась в основном с ним. А первое впечатление от Елены Аркадьевны было такое: как девочка, стройная, глаза большие… Движения лёгкие, грациозные. Двигается бесшумно. Она была немногословна, но отчуждения или враждебности к себе я не почувствовала. Была деликатность. Присев на подлокотник кресла, она внимательно слушала мужа, порой делала меткие, точные, всегда к месту замечания, к которым Владимир Александрович с благодарностью прислушивался. Умная, тактичная, хозяйственная, создающая все условия для работы известному журналисту, образцовая жена великого мужа – подумала я тогда. Правильно сказал о ней Н. С. Эпштейн: «Как трудно быть женой спортивного журналиста! Лена Дворцова с честью с этой задачей справлялась. Она очень гостеприимная хозяйка, и дом их всегда был хлебосольный». Дом Дворцовых всегда был одним из центров притяжения творческой, спортивной, научной, педагогической элиты, московской и не только московской.

А когда Владимира Александровича не стало, и я стала чаще общаться с Еленой Аркадьевной, то начала открывать в ней всё новые и новые достоинства. Какой это глубокий, мудрый и талантливый человек! Она не была незаметной женой при выдающемся муже, хотя такая участь уготована многим жёнам талантливых и ярких людей. Но не ей. Она была его единомышленником, другом, опорой. В последние годы, когда Владимир Александрович много и тяжко болел, она самоотверженно выхаживала его. А ведь она ещё и работала и до сих пор работает! Елена Аркадьевна всегда была самодостаточна. И Владимир Александрович, зная это, ценил её мудрость, её богатый внутренний мир, её жизненный опыт и был ей благодарен за то, что все эти годы она была для него самым близким человеком.

В их семье царило взаимное уважение к интересам друг друга. Друзья одного становились друзьями другого. Владимир Дворцов в силу своей профессии знакомых имел сотни, и каких! Многие стали друзьями семьи. Но и Елена Аркадьевна умеет создавать круг преданных ей людей. Вадим Егоров, в отделе которого в Институте коррекционной педагогики она трудилась много лет, сказал однажды с уважением: «У Елены Дворцовой такие друзья! От хоккеистов до Петра Фоменко!» Это участники знаменитой в 60-е годы эстрадной студии МГУ «Наш дом» Юлий Венгеров и Евгений Харитонов. И многочисленные друзья по МГПИ. И коллеги по Институту коррекционной педагогики. И даже дочь организатора этого института, Всеволода Кащенко, основателя российской дефектологии, преподававшего в 30-е годы в нашем вузе, племянница знаменитого психиатра П. Кащенко – Анна Всеволодовна, тоже выпускница МГПИ… Е. Дворцова практически обо всех своих друзьях-приятелях говорит только хорошее – свойство, присущее многим шестидесятникам. И они платили и платят ей благодарностью и любовью.

Есть люди легендарные, удивительные. Как, например, Павел Юрьевич Гольдштейн, тоже, кстати, выпускник МГПИ 1938-го года. В том же 1938-м он написал письмо Сталину в защиту Мейерхольда. Его, естественно, обвинили в контрреволюционной деятельности и отправили в лагеря, где он просидел до 1956 года. Потом работал в Литературном музее, а в 1971 г. эмигрировал в Израиль.

Елена Аркадьевна рассказывала: «Володя возвращается с работы и видит за столом человек двадцать. «Опять эти полугении сидят!» И начинал искать место, чтобы пристроиться написать заметку». И всё это было – с любовью!

Е. Дворцова, 60-е годы

Есть у Елены Аркадьевны выражение, которым она, как орденом, награждает тех, кого ценит и любит: «московский человек». Определение это даётся не столько по принципу «коренной-некоренной москвич», сколько по принадлежности знакомых ей людей к одной системе координат. Немаловажный критерий этой соотнесённости – любовь к Москве. Сама Елена Аркадьевна любит Москву сильной, но не показушной и не шумной любовью. С её слов можно написать путеводитель по Москве. Основные маршруты в этом путеводителе – Арбат, место её рождения и первых лет жизни. Чистые Пруды, где прошла её юность. Хамовники, связанные с учёбой и сегодняшним днём, проспект Вернадского, где несколько лет жили Дворцовы… Недавно она рассказывала мне, что их дом на Вернадского был последним в Москве, дальше – деревня Тропарёво с церковью. «Мы ходили туда гулять, рвали укроп. Это была некрасовская деревня: дети без портков бегали, куры, гуси… 18 век! И только торчали невдалеке четыре выхода только что построенного метро «Юго-Западная». Это была, наверное, единственная деревня в мире, где было метро!» Теперь на месте деревни стоит корпус гуманитарных факультетов МПГУ. Только церковь осталась прежняя…

Все рассказы Е. Дворцовой о любимых местах наполнены любовью к людям, связанных с этими местами. Эти рассказы насыщены живыми деталями быта, точны и поэтичны. Да, в её путеводителе, если бы Е. Дворцова взялась его составлять, сохранился бы дух Москвы 50-60-х, и судьбы людей, которые жили здесь. Людей известных и обыкновенных, но одинаково интересных…

Она умеет всё делать вовремя: вовремя сказать слово ободрения и поддержки, вовремя смолчать. Она может, почувствовав чужую беду, сорваться среди ночи к друзьям. Всё, как положено истинному шестидесятнику. Если тебе позвонит в три часа ночи друг и скажет: «Бери молоток и приезжай в Перхушково», – ты встанешь и поедешь, не спрашивая зачем. Эта формула, придуманная Э. Успенским, отражает весь строй мысли и сущность отношений шестидесятников.

В Елене Дворцовой сочетаются достоинство, гордость, мудрость, строптивость и умение смирить себя. Временами в ней закипает цыганская кровь. Она порывистая, эмоциональная, страстная. И в то же время терпеливая, выдержанная, проницательная, чуткая. Иногда кажется, что она, как говаривали в старину, читает в сердце. Ей не надо ничего объяснять, чужая невысказанная боль ей так же внятна, как своя. Может быть, потому, что сама пережила много горя? Судьба Лены Мельниковой удивительна. Осиротевшую девочку из большой цыганской семьи взяли на воспитание добрые люди. Девочка выросла, вышла замуж за весёлого, разбитного журналиста, родила дочку Лену, а вскоре умерла. Папаша затерялся где-то на необъятных советских просторах, и Елену воспитывала бабушка, не родная по крови, но заменившая ей мать. Может быть, именно это помогло ей с детства и навсегда усвоить, что духовное родство сильнее кровных уз. Когда не стало воспитавших Елену людей, главной опорой в жизни для неё стали друзья. Школьные, с Чистых прудов. Институтские – в 1956-м г. она закончила дефектологический факультет МГПИ. Друзья по походам и по работе…

Помимо таланта дружить Е. Дворцова, как и положено выпускнице МГПИ, обладает ещё одним – даром слова. Писать начала относительно недавно. Скромная книжечка. На обложке двое, держась за руки, уходят в синие сумерки. Заснеженный бульвар, цепочка следов. Вдали старинный особняк, и почти растаявшие в сумраке большие дома, и троллейбус – конечно, синий… Московская картинка.

Е. Дворцова

Читаешь эти рассказы – и такое щемящее ностальгическое чувство вдруг возникает. Е. Дворцова словно перебирает задумчиво старые ломкие фотографии. С этих фотографий смотрят любимые лица, такие молодые, смеющиеся. И все ещё живы. Писательство – спасительная вещь. Об этом написал в предисловии к её сборнику Ю. Ряшенцев: «Перо для Елены Дворцовой… скорее рычаг, с помощью которого она включает некую машину времени, помогающую ей перенестись в годы, милые автору». И снова все они молоды и полны сил и задора: Владимир Маландин – «рыжий вождь», Владимир Красновский – «певчий дрозд», Юлий Венгеров и Евгений Харитонов – заядлые туристы и участники студии «Наш дом». И другие хорошие «московские люди» из холодного военного детства и беспечной солнечной юности.

Это удивительная книжка. Печаль не раздирающая душу, а задумчивая. Свет неяркий, но греет. Написано коротко, но так, что открывается небывалая глубина чувств и мыслей. Всего два каких-нибудь штриха – и ты видишь Чистопрудные переулки, пятнистые от солнца, которое пробивается сквозь листву. Пустой летний институт, пахнущий штукатуркой и опилками… О том, что рассказы E. Дворцовой точны и объёмны, говорит и Ю. Ряшенцев: «Люди, знавшие людей, о которых она пишет, с радостным чувством узнают их в прозе Дворцовой».

Использованная литература

В. Дворцов. Книги о спорте:

1. «На трассе в Шмерли»

2. «Хоккейный репортаж»

3. «Вызов принят»

4. «Хоккейные баталии СССР – Канада»

5. «Форвард № 17»

6. «Кумиры хоккея из России», – М., 2000

7. «С олимпиадой не соскучишься!», – М., 2000

8. «Улыбки футбола», – М., 2000

9. «О хоккее с улыбкой», – М., 2000

Сборники рассказов, автобиографические очерки:

1. «Новости, откровения, улыбка», – М., 1999

2. «Горшок № 48», М., 1991

3. «Дорога в Нью-Йорк», – М, 2000

4. «Если бы я сразу пошёл на волейбол…», – М., 2000

Сценарии художественных и документальных фильмов:

1. «Такая жёсткая игра – хоккей»

2. «Последний сезон» (об Александре Мальцеве)

Е. Дворцова:

1. Мне надо смотреть на тебя…». Рассказы. – М., 2003

Глава 2. Ирина Демакова (Олтаржевская)

Ирина Дмитриевна Демакова (р. 1938 г.) (однокашники до сих пор зовут её Ирой Олтаржевской), доктор педагогических наук, профессор. Закончила филологический факультет МГПИ в 1960 г.

А ещё она действительный член Академии педагогических и социальных наук. Заведующая кафедрой педагогики и психологии Российской Академии повышения квалификации и переподготовки работников образования. Вице-президент Российского общества Януша Корчака, создатель и руководитель Региональной общественной организации Молодёжный центр «Наш Дом». Автор многочисленных научно-исследовательских статей и монографий по проблемам гуманистического воспитания. Она училась на одном курсе с Ю. Ковалём, М. Харитоновым, Г. Бабушкиным, С. Яковенко, Р. Харитоновой. Пела в октете А. Якушевой, которым затем руководила. Известна как исполнительница песен, но в студенческие годы, конечно, тоже сочиняла. Одна из её песен, «Расскажу вам по секрету», даже заняла призовое место на конкурсе авторской песни. Эту песню часто пародировали. Студенты МЭИ, изображая октет в капустнике, старательно вытягивали шеи и пели: «Расскажу вам по секрету: ухожу я по декрету».

Традиции института Ирина Дмитриевна принесла в школу, где проработала почти 20 лет. Организовывала вокальные коллективы, руководила хором. Благодаря её энтузиазму школа с рабочей окраины Москвы стала поющей школой, окрылённой «алыми парусами романтики». Там И. Д. Демакова вновь стала сочинять песни, теперь уже из чисто практических соображений.

«Я вела уроки литературы и огорчалась, что ребята мои не очень любят поэзию, – рассказывала И. Демакова. – И я вдруг подумала: а что если некоторые стихи… спеть? И школа эти песни подхватила. А вскоре ребята начали читать стихи, не обязательно те, что пелись. Лет десять я вела факультатив по серебряному веку. И довольно много написала песен. Но никогда не придавала этому значения. Тем не менее когда в 2004 году мне мои голландские друзья предложили записать диск, я выбрала десять песен. Это песни на стихи Михаила Кузьмина, Анны Ахматовой (решиться на это было очень страшно), Ирины Снеговой, с которой я дружила, и Юрия Левитанского».

Но песни – это, так сказать, побочный продукт. И. Д. Демакова избрала делом своей жизни педагогическую психологию. Когда на вечере авторской песни в декабре 2004-го, перечисляя имена знаменитых выпускников, ведущие назвали Ирину Олтаржевскую-Демакову в ряду выдающихся педагогов, Ирина Дмитриевна потом сказала: «Я так благодарна ребятам, что меня упомянули не в связи с авторской песней, а как педагога, вместе с Семёном Богуславским».

Великим Педагогом назвала И. Д. Демакову Президент Российского общества Януша Корчака Роза Валеева, поставив её имя в один ряд с именами Макаренко и Сухомлинского. Ирина Дмитриевна вдохнула однажды воздух корчаковских книг и идей и, как натура увлекающаяся и страстная, понесла эти идеи своим студентам на физфак МГПИ, где преподавала тогда педагогику.

Результатом стало создание Молодёжного корчаковского центра и организация уникальных, не имеющих аналога в России интеграционных лагерей, где в одну семью объединяются дети-сироты и дети «новых русских», здоровые дети и дети-инвалиды: слепые, страдающие ДЦП и другими недугами. Больше десяти лет, дважды в году, проводятся эти лагеря. Ирина Дмитриевна руководит ими, воспитывает вожатых, возится с ребятами и отмахивается от дифирамбов в её честь: «Я это делаю для себя, люблю этих ребятишек». Скромность скромностью, но лагеря стали для И. Демаковой своеобразной научно-исследовательской площадкой. Жизнь в них – весёлая, насыщенная, а ИДД, как зовут её дети и вожатые, здесь первая заводила. Эта жизнь стала предметом её напряжённых размышлений, которые вылились в докторскую диссертацию и книгу «Гуманизация пространства детства: теория и практика». Книга эта увлекательнее любого бестселлера!..

И. Демакова, 60-е годы

ИДД сделала жизнь в корчаковском лагере такой, какой хотела её видеть: чтобы каждому было тепло и уютно, чтобы страхи и неуверенность, которые мучают детей в реальной жизни, хотя бы на месяц отступили от них. А заряда, полученного в лагере, хватает надолго. Кому – на год, кому – на всю оставшуюся жизнь.

И. Д. Демакова постоянно подчёркивает, что лагерь «Наш Дом» – коллективное дело. И действительно, его строят десятки людей: вожатые из России, Украины, Голландии, Германии, Америки, родители детей, сами дети, которые вырастают и пополняют ряды вожатых. И всё-таки лагерь держится на одном человеке – на Ирине Дмитриевне. Как и российское молодёжное корчаковское движение. И что бы ни говорили о роли коллектива, роль конкретной яркой талантливой личности является решающей. Без неё, этой личности, «здесь ничего бы не стояло».

Там, где Ирина Дмитриевна, люди расцветают, начинают улыбаться друг другу. Какие психологические тренинги она проводит для учителей, воспитателей, будущих педагогов! Уже через пять минут люди, одуревшие от своих проблем, ожесточённые, колючие, напряжённые, оттаивают, раскрываются навстречу удивительной этой женщине, её доброй энергии. Умеет она разбудить в людях творческую жилку, умеет поддержать. И детей в своём лагере, и взрослых. И. Д. Демакова много ездит с лекциями по стране, и везде: от Магадана и Красноярска до южных окраин России – её с нетерпением ждут, а потом долго вспоминают с благодарностью и любовью. Она мгновенно находит общий язык с молодёжью.

И. Демакова

Как-то раз на традиционном вечере встречи выпускников 27 декабря она взяла под своё крыло моих студенток, которые приготовили специальную программу для шестидесятников и очень волновались. Потом они говорили: «Мыза пятнадцать минут общения с Ириной Дмитриевной получили такой психологический тренинг!»

Её воспитанники и ученики её обожают. Однажды даже выпустили в честь неё настоящую, изданную типографским способом газету, сплошь состоящую из объяснений в любви.

Мне посчастливилось побывать на лекции И. Д. Демаковой «Педагог в пространстве детства» (тема, которой она занимается много лет). Это был авторский психологический тренинг, коллективное действо, после которого информация воспринималась обострённо, от сердца к сердцу. (Я потом занятия по детской литературе попробовала начинать с такого вот тренинга по методике ИДД – студенты были счастливы!) Я за этот час столько узнала нового! Её лекции – не отвлечённая теория, а подкреплённые практикой открытия, которые с радостью возьмёт на вооружение любой педагог. В них речь идёт о том, «как с детьми разговаривать, спорить, делить радость и печаль, путешествовать, играть и как при этом педагогу остаться самим собой и быть счастливым человеком».

Исследовательской манере И. Д. Демаковой присуща смелость, даже дерзость идей и дел (иначе она не стала бы выдающимся педагогом): «В воспитании существует понятие синергетики: порядок из хаоса. Не бойтесь хаоса! Надо уметь рискнуть!» Один из педагогических принципов И. Д. Демаковой – начинать не с целей, а с ценностей: «Мне важно чтобы ребёнок был здоров, успешен, следовательно, я должна поставить такие цели, чтобы эти ценности реализовывались». А главное – принципы гуманизации пространства детства, которые я впервые услышала от И. Д. Демаковой: признание самоценности детства, признание прав ребёнка и его свободы, что, по Корчаку, не потакание анархии, а предоставление возможности выбора и договор.

Рассказывая о гуманистической педагогике, И. Д. Демакова и лекции свои делает гуманистическими, то есть человечными, обращенными к душе слушателей. А статьи и монографии И. Д. Демаковой сочетают в себе вещи, казалось бы, несовместимые: безупречную корректность научного изложения и публицистическую остроту, эмоциональность. В них пульсирует живая мысль и живое чувство. Темперамент лидера, умеющего воодушевить людей, увлечь их своими идеями, свободно и мощно изливается со страниц книг И. Д. Демаковой.

В конце своих тренингов Ирина Дмитриевна часто просит завершить фразу: «Сегодня я узнал, что я…» И вот что отвечали мои студенты (сохранилась запись).

Сегодня я узнала, что я попала в нужное место – МПГУ – и в нужное время.

Сегодня я узнала, что я жалею, что поздно родилась и не училась вместе с Ириной Дмитриевной и её друзьями в институте.

Сегодня я узнала, что я учусь в замечательном вузе, в котором учились такие талантливые люди.

Сегодня я узнала, что я недаром спорила со многими людьми, что у нас такой шикарный университет.

Сегодня я узнала, что я так редко встречаюсь со своими одногрупниками. Надо чаще!

Сегодня я узнала, что я нуждаюсь в дружной хорошей компании.

«А я сегодня узнала, – сказала в финале И. Д. Демакова, – что я, слава тебе, Господи, ещё могу полюбить новое количество людей. Вокруг меня так много людей, что иногда кажется: всё, больше не вмещается! Но оказывается, безграничны возможности человека. Он встречает людей и влюбляется в них».

Это ещё одно отличительное свойство шестидесятников: способность любить и вмещать в своё сердце – живое и просторное – новых людей.

Отвечая на вопрос о том, что для неё счастье, Ирина Дмитриевна сказала: «Это способность терпеть, мужество выжить и продолжать жить в любых, даже самых трудных условиях и ситуациях». Мужеством и терпением она наделена сполна. А ещё – драгоценным качеством делить с друзьями и горе и радость.

Использованная литература

И. Д. Демакова:

«Гуманизация пространства детства» – Казань, 2003

Глава 3. Сергей Яковенко

Сергей Борисович Яковенко (р. 1937 г.), певец, народный артист России, доктор искусствоведения, профессор. Окончил филфак МГПИ в 1960 г.

У него много регалий. Заведующий вокальной кафедрой Академии классического искусства им. Маймонида, руководитель вокального коллектива Музыкального академического детского театра им. Н. Сац член Союза композиторов России. Был выдвинут на Государственную премию за выдающийся вклад в современное исполнительское искусство. С. Яковенко – единственный среди певцов музыковед (и, наверное, единственный среди музыковедов певец такого масштаба и таланта), автор книг и статей о вокальном искусстве, певцах и композиторах. Публиковался в крупнейшем отечественном теоретическом журнале «Музыкальная академия».

Известный английский композитор Бенджамин Бриттен сказал о нём: «Много есть певцов с голосами, но мало с интеллектом». И в своих учениках (а среди них звёзды мюзиклов А. Макарский, С. Чонишвили, И. Климова, актриса М. Аронова, эстрадная певица Анастасия) С. Яковенко стремится воспитывать интеллект, будучи твёрдо убеждённым в том, что пение должно быть вдумчивым, осмысленным. Об этом многие его статьи и книга «Театр одного певца» (издательство «Знание», 1980 г.).

С. Яковенко любит повторять, что всю жизнь разрывается между роялем и письменным столом. Он много выступает, его репертуар необычайно разнообразен: от русской духовной музыки до авангарда, вокально-инструментальные симфонии, оперы, вокальные циклы отечественных и зарубежных композиторов.

С. Яковенко являет собою редкое сочетание актёра-певца и учёного-практика. Он автор книг о Павле Лисициан, Заре Долухановой, Надежде Казанцевой. В этих книгах увлекательный рассказ о судьбах выдающихся певцов сочетается с глубоким научным анализом их творчества. С. Яковенко демонстрирует высокую писательскую культуру, индивидуальность стиля, бережное отношение к героям своего повествования, документальность и художественность замечательно дополняют друг друга, а достоверность интонации обусловлена знанием проблемы изнутри – природу певца лучше всего поймёт другой певец. Книги С. Яковенко заставляют вспомнить о том, что в своё время он мечтал попасть на журфак МГУ, а в 1955 году поступил в МГПИ на один курс с Ю. Ковалём, М. Харитоновым, Л. Мезиновым, Р. Харитоновой, И. Олтаржевской.

Певческий талант обнаружился у Сергея Яковенко… на лекции по устному народному творчеству. Профессор А. А. Зерчанинов предложил студентам исполнить любую народную песню.

«И Юра Коваль с Лёшей Мезиновым «на слабо» меня и вытолкнули», – вспоминает С. Яковенко. Он спел «Среди долины ровныя», после чего Зерчанинов сказал, что студент явно ошибся дверью и что ему надо обратить внимание на голос. И Яковенко поступил в Гнесинский институт. Первое время он совмещал два института, причём хорошо учился в обоих, но нагрузка оказалась непосильной, и Яковенко выбрал музыку. Однако МГПИ навсегда остался для него родным домом, а институтские друзья – друзьями на всю жизнь. Институту Яковенко, по его собственному признанию, обязан интеллектуальной закваске. Знания, полученные на лекциях по литературе и истории, он применял и в своей работе певца, и в преподавании. И вот что интересно: судьба словно бы замкнулась в кольцо и вновь привела С. Яковенко в те стены (ну, почти в те), где всё начиналось – В МГПИ.

С. Яковенко

С. Яковенко преподаёт вокал и ведёт камерный класс на музыкальном факультете МПГУ.

Народное признание

Сергей Яковенко, как и многие МГПИшники, обладает чувством товарищества, наделён оптимизмом, трудолюбием, остроумием. Он непревзойдённый рассказчик, в его памяти огромное количество историй из жизни, знания его энциклопедичны. Он знает себе цену, но сценический имидж этакого вальяжного аристократа не мешает ему относиться к себе с иронией. Свидетельство тому – одна из многочисленных историй, рассказанных Яковенко.

В 1961 году С. Яковенко стал солистом Всесоюзного радио и телевидения. Открывал большие концерты на партийных, комсомольских, профсоюзных съездах в Кремлёвском дворце, Колонном зале Дома Союзов и т. п. Импозантная внешность и богатый баритон сделали его заложником парадно-официозных песен о партии и Ленине. Сам Яковенко относился к этому как к неприятной, но необходимой повинности, а теперь этот эпизод своей биографии вспоминает с иронией, но без ложной стыдливости, что делает ему честь.

«Когда я приходил на репетицию с оркестром Силантьева, – рассказывал С. Яковенко, – музыканты при виде меня делали глубокомысленные физиономии и, приложив ладони ко лбу в позе мыслителя, начинали выводить на разные голоса: «Я думаю, я думаю, я думаю о Ленине». Меня даже в метро узнавали. А меня классика влекла, я репетировал «Зимний путь» Шуберта и наконец ушёл в филармонию. После этого «непатриотичного» поступка Лапин запретил меня транслировать по радио и телевидению. И вот однажды я сажусь в такси, а водитель говорит: «Неужели вы тот самый Яковенко? Почему вас не видно? Вы же во всех концертах выступали!» Я растрогался, а тот продолжает: «Мы с женой сидим, бывало, смотрим концерт, и жена меня толкает: «Смотри, сейчас этот Яковенко какое-нибудь г… споёт»».

Вот такая популярность в народе! Однако С. Яковенко, как человек с безупречным вкусом, исполнял и настоящие шедевры советских композиторов. Он дружил с П. Аедоницким, Э. Колмановским, М. Блантером, А. Долуханяном, Е. Жарковским, Б. Мокроусовым. С. Яковенко подготовил программу, посвященную классическим советским песням, в которой в его неповторимом исполнении звучит и «Случайный вальс» М. Фрадкина, и «Враги сожгли родную хату» М. Блантера, и «Прощайте, скалистые горы!» Е. Жарковского, и «Заветный камень» Б. Мокроусова.

К 60-летию Победы в 2005 году Сергей Борисович с актёрами Музыкального Театра им. Н. Сац подготовил спектакль-концерт по военным песням. Какой это был праздник! Мы с моими студентами сначала тихо, потом всё громче, а под конец уже во весь голос подпевали артистам. А они, молодые, красивые, раскованные, не просто пели, а глубоко проживали каждую песню, и в этом чувствовалась школа Яковенко! Мы пели вместе с лихим солдатом, который спустился прямо в зал с гармошкой, «Смуглянку-молдаванку», «Артиллеристов», «Эх, путь-дорожка фронтовая». Рядом со мной азартно распевали «Катюшу» студенты-поляки, и какое было счастье от профессионализма актёров, от ощущения единения с ними и друг с другом! А потом на сцену вышел Сергей Яковенко, и наступила тишина. И в этой тишине зазвучала щемящая мелодия «Журавлей». И мы поняли, что такое высший профессионализм. Сергей Борисович пел просто, но с такой внутренней силой и болью, что мурашки по коже. И голос его, глубокий и звучный, вызывал не горькое, тоскливое чувство, а, напротив, окрылял, дарил надежду и уверенность в том, что память людская сильнее смерти и боли, что жизнь бесконечна, что всё вокруг наполнено любовью…

Такой вот подарок Мастера.

Использованная литература

С. Яковенко.

Театр одного певца. – М.: Знание, 1980 г.

Глава 4. Эрик Хан-Пира

Эрик Иосифович Хан-Пира (1927–2011 гг.), лингвист, автор научных, научно-популярных и полемических статей, посвященных вопросам языка, истории и литературы, доцент МПГУ. Окончил литфак МГПИ в 1950 г.

На его лекциях на факультете начальных классов всегда был аншлаг: они содержательны и увлекательны, а лектор неотразимо артистичен и остроумен. Он может и захватывающие истории из жизни рассказать, и озорные песни собственного сочинения спеть. И вообще Эрик Иосифович – чудесный человек. Подвижный, как ртуть, всегда весёлый, неунывающий, помнящий множество интереснейших фактов из родной лингвистики, из литературы, да просто из жизни!

«Ох, эта фамилия!»

Э. Хан-Пира: Сколько она мне вреда наделала, эта фамилия! Я пришёл в пединститут с листочком о сдаче экзаменов во МГИМО. Надо было мне сообразить с такой фамилией, с таким местом рождения – город Тавриз, Иран – пойти во МГИМО! Там я получил «отлично» по истории, сочинение тоже написал хорошо, но вот по французскому языку получил «троечку». И это было основанием не пустить меня туда. После экзаменов нас собрали вместе объявить результаты, и директор Францев, который был в ранге посла, узнав, что мой отец работает на Севере, многозначительно сказал: «Многие туда ездили…» Я хотел сказать: ездили, но за казённый счёт, а мой отец поехал за свой собственный, вольнонаёмным, потому что не мог устроиться в Москве на работу. Но промолчал: слишком много было против меня.

Когда несколько лет спустя я вернулся из Еревана в Москву, у меня не было возможности сразу устроиться на работу, и Марко Георгиевич Горкушенко, мой институтский преподаватель, хотел устроить меня на кафедру русского языка в Академию внешней торговли. И я опять честно написал в графе, где родился: «Город Тавриз, Иран». И, конечно, меня не взяли. После этого я стал писать в этой графе: «Родился в семье советских граждан, командированных за рубеж». В графе «Был ли за границей» опять писал: «Родился в семье советских граждан… и т. д.»

Когда я поступал в пединститут, надо было про дедов написать. Про деда со стороны отца я написал: «Полковник старой армии». Нафанаил Хан-Пира был из зажиточных крестьян, урмийских ассирийцев (Урмия – озеро в Персии). В конце 19 века поехал в Россию, блестяще окончил офицерское училище и был выпущен офицером в полк. Потом вышел в отставку и жил в Тифлисе, где родился мой отец. Когда грянула первая мировая война, он в чине штабс-капитана был направлен на Кавказский фронт, тогда его называли Турецкий. Когда турки начали резать армян и ассирийцев за то, что они христиане, командование отправило деда возглавить ассирийские дружины. Дед был награждён орденом, который ему вручал великий князь Николай Николаевич, командующий Турецким фронтом. Последняя его должность: российский военный комендант города Тавриза. После революции он там остался, там и умер.

По легенде, которая существует в нашей семье, дед носил фамилию Пира, а шах пожаловал ему хана. И фамилия наша писалась через чёрточку, которая тоже поработала против меня. Потом в Ереване паспортистка соединила обе части фамилии. И вот теперь по паспорту моя фамилия пишется слитно, а статьи подписываю через чёрточку.[79]

Институт

Э. Хан-Пира: Первый день в Ленинском пединституте мне, выпускнику мужской школы, был странен. Нас пригласили в девятую аудиторию, и там я мог наблюдать, как с верхних ступенек и с нижних бежали навстречу друг другу девочки, которые встретились после экзаменов, и целовались. Это действие мне показалось странным. Сплошные «чмок-чмок» раздавались! Я их обошёл сторонкой и сел. С нами сидели на этой общей лекции первокурсники истфака, педфака, деффака – вот сколько факультетов училось в одном здании! И никогда никакой путаницы с аудиториями не было. Правда, мы учились попеременно. Один семестр литфак идёт в первую смену, второй – во вторую. Деканат литфака тогда называли «трифонатом». Деканом был специалист по Древнему Риму Дератани. А заместителем декана – Николай Алексеевич Трифонов, доцент, который вёл семинар по критике (потом он ушёл в журнал «Литературное наследство»). Он был очень строгий, и студенты прозвали деканат «трифонатом». После него замдекана стал Иван Яковлевич Блинов, а деканом – Иван Васильевич Устинов.

Моим ближайшим институтским другом был Борис Драгун, любимец кафедры физвоспитания. И дружба наша продолжалась полвека. Мне сейчас очень его не хватает. Познакомились мы в один из первых институтских дней в нашем замечательном спортзале (там сейчас бухгалтерия). Разговорились, повесив свои куртки, на параллельные брусья, и Сергей Георгиевич Щукин, который вошёл в этот момент в зал, сделал нам за это замечание. Мы с Борей основали секцию гимнастики, где были ребята и с нашего факультета. Шутя называли друг друга «зиждители и основатели». Мы с Борей по канату забирались и спускались на одних руках, держа ноги вытянутыми параллельно полу! Вообще, с занятиями по физкультуре связано немало светлых и смешных воспоминаний. Одну из групп девушек при смене снарядов вёл Михаил Иванович Северюхин. Он подстраховывал Люсю Смирнову во время упражнений на брусьях и… не удержал. Люся встала с мата, отряхнулась и сказала: «Спасибо, всё было очень вкусно». Михаил Иванович очень смутился. Мы потом часто повторяли эти слова совсем по другим поводам… Боря Драгун стал философом, работал в институте философии, потом ушёл в ИНИОН. У него были проблемы со зрением, и врач ему сказал: «Будете курить – ослепнете». Воли не хватило, и Боря ослеп, а вскоре умер.

Со мной на курсе учился Миша Успенский, теперь профессор кафедры методики преподавания русского языка на филфаке. Курсом ниже учился Ефим Крупник, ставший профессором психологии. Галю Белую и Лёву Шубина в институте звали «Белошубины…»[80]

«Я с детства Сталина любил…»

Во время учёбы в МГПИ Эрик Хан-Пира был членом комсомольского бюро факультета, отвечал за политмассовую работу на факультете. Эмоциональные выступления на комсомольских собраниях сделали его популярным у студентов разных курсов, и по институту даже гулял стишок: «Сегодня лаврами увит наш боевой Хан-оргполит». Говорили даже, что он подражает Сталину.

«Я ему не подражал хотя бы потому, что у Сталина были замедленные движения, а я холерик, порывистый, быстрый, – говорил Э. Хан-Пира. – Но я с детства его любил. Мне было лет семь, когда отец решил меня разыграть: позвонил домой и изображал Сталина, а я дрожал от восторга. Сталин очень тяжело из меня уходил. Он мне снился ожившим. Я искренне ему верил. Нас так воспитывали. Когда началась борьба с космополитизмом, мы пытались понять, как это совместить с интернационализмом. Мы многого не знали тогда»?[81]

В защиту Даниэля и Синявского

В студенческие годы Эрик Хан-Пира был человеком искренней, горячей веры, но, в отличие от тех, для кого общественная работа была средством социального продвижения, старался жить в соответствии с законами чести и справедливости – как он их понимал. Прямодушие могло дорого ему обойтись, но он никогда себе не изменял. В 1966 году чуть не сорвалась защита его кандидатской диссертации, потому что Хан-Пира участвовал в составлении письма в защиту Синявского и Даниэля, где говорилось о том, что нельзя судить за художественные произведения. В общем, всегда и везде он оставался человеком.

О «дуряках» и «ляботрясах»

Э. Хан-Пира: «По распределению я поехал в Дагестан. Эта работа помогла мне быть выдержанным. Я работал в педучилище. Мои ученики закончили неполную среднюю школу, и владение русским языком было очень слабым, у некоторых почти нулевого уровня. В Дагестане несколько языков: даргинский, кумыкский, аварский. Я работал в даргинском педучилище, и родная фонетика мешала ученикам писать. Они не различали «0»-«У», «Ы»-«И». Они могли слово «пузырь» написать в четырёх вариантах. Учитель, который принял у них вступительный экзамен, натянул почти всем «троечки», и мне говорили: «Какой хороший выпуск вам достался». Как только я дал первый диктант, я понял, какой «хороший» выпуск мне достался. Трудно было. Надо было выбирать выражения, потому что всё воспринималось буквально. Если я говорил: «Отсядь, пожалуйста, ты дурно на соседа влияешь», – человек решал, что я его назвал дурным, то есть «с приветом». Некоторые студенты даже писали на меня жалобы в Министерство просвещения. Мне показали эти жалобы: «Он называет нас дуряк и ляботряс». Я говорю: «Вот «дурак» я произнести не мог, а «лоботряс», честно, говорил» В Дагестане я проработал два года и уехал в годичную ассистентуру в наш родной Ленинский институт. В связи с работами Сталина в Москве при университете и нашем институте готовили ассистентов для кафедр русского языка. А потом я уехал в Ереван, в русский пединститут, который тогда носил имя Жданова, а теперь Брюсова. И там мне пригодилась выучка, которую я приобрёл в Дагестане. Никакой студент не мог меня вывести из состояния равновесия. У нас были дружеские отношения».[82]

В 1961 году Э. Хан-Пира поступил в аспирантуру Института русского языка Академии наук, где защитил кандидатскую диссертацию. 16 лет проработал во Всесоюзном научно-исследовательском институте документоведения и архивного дела, составлял словарь современной архивной терминологии, учил людей писать словарные статьи. Но всегда мечтал «вырваться на преподавательскую работу». В 1991 году такая возможность представилась, и он вернулся в альма-матер, став доцентом кафедры русского языка и методики его преподавания в начальной школе на факультете начальных классов, где проработал до 2006 года, окружённый любовью студентов и коллег.

О дружбе с Чуковским

Э. Хан-Пира: Познакомился я с Корнеем Ивановичем так. Мне нужно было выяснить, правильно ли я понимаю строчку Некрасова: «Иди и гибни безупречно… Дело прочно, когда под ним струится кровь». В 60-м году я услышал, как актёр прочёл: «Безупречно». По-видимому, так это слово и произносилось во времена Некрасова, и строчка звучало в рифму: «безупрёчно-прочно». То есть иди и гибни без упрёка. А когда мы говорим «безупречно», значение уже не то. И я послал на отзыв Корнею Ивановичу как известному некрасоведу статью о смысловой истории этого слова и связанным с нею изменением в его звуковом облике.

В письме, которое было приложено к статье, я просил не щадить моего авторского самолюбия. Чуковский ответил, согласился со всем, что я написал, и закончил словами: «В литературе я никогда не щадил ничьих самолюбий». Это правда, но он всегда это делал очень изящно и вежливо. Он был знаменитым критиком, его боялись литераторы, потому что он мог развенчать репутацию. У него был абсолютный литературный вкус, как бывает абсолютный музыкальный слух. А у нас его знают, в основном, как детского писателя. Это вынужденный уход в детскую литературу, потому что критикой было заниматься тогда трудно… Через какое-то время я что-то ещё ему послал. Он дал отрицательный отзыв, и я переделал статью.

А потом, в 61-м году, я выступил в «Вопросах литературы» со статьёй «Поговорим о нашей речи». И вдруг звонок из редакции: «Вам письмо от Чуковского, приезжайте». Там были всякие похвальные слова о статье и критика по поводу названия. А в конце было приглашение приехать к нему, чтобы поговорить. Так состоялась наша первая встреча с Корнеем Ивановичем. После этого я много раз бывал у него. Приводил с собой товарищей, коллег. Корней Иванович любил, когда приходило много народу, и с удовольствием рассказывал всякие истории.

У Корнея Ивановича был лёгкий характер. Он многих прощал. Простил Кассиля и Барто, которые подписали коллективное письмо, когда шла борьба с «чуковщиной». Но двух людей он простить не смог: литератора Югова и философа Астахова, который у нас в институте читал курс по эстетике. У Чуковского были свои симпатии и антипатии. Когда я однажды в разговоре о значениях слова «последний» привёл цитату из Есенина: «Я последний поэт деревни», которое подтверждало, что у этого слова есть не только осудительный смысл, Корней Иванович сказал: «Я такого поэта не знаю». Дело тут, видимо, в том, что Есенин как-то проехался насчёт его носа. Однажды мы с коллегами приехали к Чуковскому в санаторий в Барвиху, и я поинтересовался: «Корней Иванович, что это Шкловский пишет, что вы поссорили Хлебникова с его невестой?» На что восьмидесятилетний Корней Иванович ответил: «Я когда-нибудь этому Шкловскому набью морду!» И пояснил, что Хлебников сам был виноват: приезжал, мол, сутра и сидел, сидел у неё…

Корней Иванович мог и созоровать. Зиновий Самойлович Паперный вспоминал, как Чуковский повёл его в гости к известному философу Валентину Фердинандовичу Асмусу. Когда они вошли, Асмус читал какую-то немецкую философскую книгу, жена его занималась рукоделием, а асмусята и их приятели тихо играли. Корней Иванович поманил одного асмусёнка: «Ты умеешь кричать?» Тот крикнул. «Эх ты, разве так кричат?» И сам закричал, подавая пример. Дети радостно завопили, стало очень шумно, а Чуковский повернулся к Паперному: «Паперный, уйдём из этого сумасшедшего дома». Однажды я пришёл к нему с красивой девушкой. «Как вас хорошо сделали!» – сказал ей Корней Иванович.

Корней Иванович – человек, который сам себя выстроил. Ему пришлось уйти из гимназии по указу о «кухаркиных детях», рано начать зарабатывать на жизнь. Он самостоятельно осилил гимназический курс и английский язык. Он настолько хорошо овладел английским, что одна из одесских газет даже послала его в Англию. Когда Пастернаку присудили Нобелевскую премию, Корней Иванович пошёл к нему и первым поздравил, но потом, когда началась травля поэта, выговаривал своему секретарю Кларе Лозовской: «Не надо было мне говорить об этой премии». Но он ни-че-го не подписал против Пастернака. Чуковский принадлежал к поколению, которое очень хорошо знало, что может последовать за этим. Он был очень добрым и отзывчивым человеком. К нему приходили с разными просьбами, и каждому он старался помочь. Он и Паустовский выступали в защиту репрессированных. Корней Иванович близко к сердцу принял историю с Бродским. Маршак и Чуковский отправили в суд своё высокое мнение о Бродском как переводчике.

Корней Иванович вспоминал, как Горький рассказывал о своей поездке по Союзу. Горький говорил, что на одной из станций замечательно выступала какая-то женщина. На что Максим, его сын, заметил: «Папа, ты забыл, как она начала свою речь? «Дорогой Демьян Бедный!»» В 1916 году с делегацией писателей Корней Иванович отправился во второй раз в Англию. В делегации был старший брат режиссёра Немировича-Данченко, Алексей Николаевич Толстой и кто-то ещё. Алексей Николаевич забавлялся по-бурсацки. Оставил Немирович-Данченко свою вставную челюсть – Алексей Николаевич отправил её в море. Хорошо, у того была запасная. Потом Толстой узнал, что Чуковский, если его рассмешить, теряет силы. И когда они пристали к шведскому берегу и отправились прогуляться, Толстой рассказал очень смешной анекдот. Корней Иванович залился, а Толстой набросился на него, повалил в сугроб и запихал в рот снег. Чуковский встал, выплюнул снег и сказал: «Я вам отомщу. Приедем в Англию, и я, когда буду вас всех представлять, скажу, что вы – писатель Финкельштейн». Он знал, что Толстой страдает бытовой юдофобией. Тот побледнел: «Нет, вы этого не сделаете!» «Посмотрим», – сказал Чуковский и всю дорогу до Англии наслаждался терзаниями Толстого, который английским не владел. И только в последний момент Чуковский, представляя делегацию, пожалел Толстого и назвал его настоящую фамилию.

Корней Иванович рассказывал, как к нему пришла его знакомая Будберг-Бенкендорф искать у него защиты. После революции в её квартиру поселили красных башкирских конников, и жить там стало невозможно. И Чуковский повёл её к Горькому, который был заступником интеллигенции. На лестнице уже была к нему очередь. Бенкендорф села в коридоре на чемоданчик, а Корней Иванович, который был вхож к Горькому, прошёл к нему в кабинет. Горький плакал: «Я пишу письмо Ленину: арестован секретарь Академии наук, академик Ольденбург». Известно, что после письма Горького Ольденбурга освободили. Чуковский рассказал о Бенкендорф. Горький вышел в коридор и, как рассказывал Корней Иванович, она на него снизу вверх так мадоннисто посмотрела, что Горький провёл руками по мокрым от слёз усам и сказал: «Пройдёмте, сударыня». А дальше Корней Иванович говорит: «Знает только рожь высокая, как поладили они».

Горький оставил Бенкендорф у себя как ванщицу. У Горького чуть ли не единственного в Петрограде действовала ванна, и к нему приходили мыться писатели. Бенкендорф выдавала им мочалку и мыло. Потом Горький устроил её на работу в переводческую секцию издательства «Мировая литература». Судьба этой женщины удивительна. Она была секретарём Горького, а после его смерти стала женой Герберта Уэллса. Приезжала из Англии к Корнею Ивановичу на дачу, встречалась там с первой женой Горького, и они перемывали косточки его второй жене.

Как-то я пригласил с собой к Чуковскому знакомую, которая была ординатором у знаменитого терапевта Мясникова, памятник которому стоит в Петроверигском переулке. После беседы она прослушала у Чуковского сердце и сказала: «Великолепное сердце!» Корней Иванович жил бы ещё и жил, если бы не ошибка врачей. Один раз они уже заразили его желтухой. Корней Иванович тогда выкарабкался. И тут опять внесли инфекцию. Чуковский очень тяжело умирал. И одной своей посетительнице сказал: «Пожелайте, чтобы у меня не было завтра». И это жизнерадостный Корней Иванович, который мужественно пережил все горести и от всех тягостей и бед находил успокоение в работе!

На похоронах Кассиль сказал: «Никто мне уже не постучит палкой по трубе: дескать, выходи гулять». Кассиль тоже жил в Переделкине. Ближайшим соседом Чуковского по даче был Катаев. С другой стороны его соседом был Катаев. Однажды Катаев пришёл к Корнею Ивановичу с журналистом Александром Вертом. Оба гостя уже были под хорошим градусом. Катаев начал каяться в грехах, повторяя: «Я подлец!» Чуковский успокаивал его: «Да, но какой талантливый!»

Бывало, что Чуковский советовался со мной. В 61-м году Корней Иванович прислал мне готовое к печати очередное издание «От двух до пяти», чтобы я сделал, если нужно, замечания. Однажды даже пришёл на обсуждение моей статьи в Дом литераторов, выступил там. Корней Иванович просил меня присылать ему всё, что у меня печатается: «Сделайте меня абонентом ваших сочинений».

Когда в 61-м году на Евгения Евтушенко за стихотворение «Бабий яр» напали один поэт (стихами) и критик (прозой), я написал письмо XXII партсъезду увидя в этих нападках антисемитский душок. Копию письма отослал Корнею Ивановичу. Он ответил открыткой, что с восторгом прочёл и дал размножить, и написал: «Я и не подозревал у вас такого публицистического дарования».[83]

О графе Толстом – хаме простом

Э. Хан-Пира: Ещё школьником я был на встрече с Алексеем Толстым (после спектакля «Золотой ключик»), на которой он читал свои новые сказки. Он сидел на сцене, и в это время у него за спиной показался высокий человек в москвошвееском костюме, с фотоаппаратом и штативом с лампами, за которым тянулись провода. Толстой прекратил чтение, повернулся к этому человеку, ударил кулаком по столу и рявкнул: «Чёрт вас возьми, сколько раз я просил вас не мешать мне работать!» Человек съёжился, повернулся и побрёл за кулисы. Мы, дети, были поражены: знаменитый писатель публично обидел человека! А если в зале сидят дети этого фотографа?.. И сияние Толстого померкло.[84]

И снова об институте

Э. Хан-Пира: Хотя мы учились в тяжёлые годы, но воспоминания об институте светлые и радостные. Встречаемся с группой, перезваниваемся, ходим на выставки. И вспоминаем эти годы как самые лучшие. Здесь встретился с первой любовью. Она училась в параллельной группе. Для меня моя вторая группа – это «команда молодости нашей». Когда мне трудно, я мысленно чувствую её за своей спиной, и это ободряет. Когда я работал в Дагестане, фотопортрет группы стоял на столе. Я смотрел на однокашников, они – на меня и будто говорили: «Ну, Хан, не подведи!» [85]

Я не знаю, какою порою,

По асфальту иль, может, по льду

И простой, и весёлый, и лёгкий

На свиданье с тобою приду.

И над нами лохматое небо,

Или синий безмежный простор.

Ты увидишь, что гладким я не был.

Ты простишь мне ошибку и вздор.

Я строкою тебя обнимаю,

Шалой рифмой целую глаза.

Это дерзость. И я понимаю.

Но что делать? Иначе нельзя.

Кто-то там, без вина очумелый,

Станет солнце с тобой сторожить.

Я же буду рукою несмелой

Нужных слов раскрывать багажи.

На работу выходит светило.

Осушает слезу и росу.

И строку, чтобы, грея, светила,

Людям я на руках принесу.

Эрик Хан-Пира

Глава 5. Валентин Коровин

Валентин Иванович Коровин (р. 1932 г.) – доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой русской литературы МПГУ. Окончил литфак МГПИ в 1954 г.

Перечислять все его звания можно долго: заслуженный деятель науки России, член Союза писателей, член Международного и Российского союзов журналистов, академик Академии Российской Словесности (АРС)…

Однокурсниками В. Коровина были Ю. Ряшенцев, М. Кусургашев, С. Богуславский, И. Мотяшов, будущие известные филологи: лингвист Ю. Солодуб и скандинавист Г. Храповицкая (эта семейная пара всю жизнь преподавала на филфаке родного вуза) Но если однокашники В. Коровина пробовали себя в поэзии и в прозе, то его привлекала научная и литературоведческая стезя. Окончив МГПИ, честно собирался учительствовать по распределению в глухой деревне вместе со своим другом, будущим известным критиком Игорем Мотяшовым, но был рекомендован в аспирантуру сразу по трём кафедрам: русского языка, советской литературы и русской литературы 19 века. Он выбрал кафедру русской литературы 19 века, которую со временем возглавил. Но до этого, после окончания аспирантуры, работал завотделом литературы и искусства в журнале «В мире книг», затем в Институте художественного воспитания. С 1970 года – в МГПИ.

В 1973 г. вышло первое его значительное исследование – «Творческий путь М. Ю. Лермонтова» – ставшее событием в литературоведении. В 1980-м – монография «Поэты пушкинской поры», посвященная творчеству П. А. Катенина, К. Ф. Рылеева, А. А. Дельвига, Н. М. Языкова, П. А. Вяземского, Е. А. Баратынского. Следом за ней вышла его небольшая работа, посвященная творчеству А. С. Пушкина «Лелеющая душу гуманность» (1982). В 1983 г. В. И. Коровин публикует своеобразный компендиум отечественной лирики – «русская поэзия XIX века». В 1996 – книгу «Поэт и мудрец», которая является самым фундаментальным исследованием творчества И. А. Крылова.

В. И. Коровин – один из ведущих российских пушкинистов, главный редактор и составитель (вместе со своей женой, Верой Яновной Коровиной, видным ученым-методистом) книги «А. С. Пушкин. Школьный энциклопедический словарь». О Пушкине он напечатал множество статей в самых авторитетных изданиях, в частности в журналах Академии Наук, «Вопросах литературы», «Московском пушкинисте» и других изданиях.

Большой научный интерес В. И. Коровин проявил и к творчеству М. Ю. Лермонтова, став одним из деятельных участников «Лермонтовской энциклопедии», составителем и автором вступительных статей к сочинениям великого поэта. В. И. Коровина всегда привлекала поэзия и проза 19 века: ему принадлежат многочисленные антологии русской поэзии, сборники светских, фантастических, исторических повестей, в том числе – «Русская поэзия XIX в.», трехтомник «Русские поэты», «Мир русской прозы», двухтомник русской классической поэзии и прозы «Наш XIX век», «Мифы народов мира»… Часть этих изданий подготовлена им в соавторстве с женой, верной единомышленницей…

Однако не только 19 век привлекает внимание учёного. Он исследовал творчество писателей первой трети 20 века: В. Ф. Ходасевича, Дон-Аминадо (А. П. Шполянского), М. А. Алданова, М. А. Осоргина… Под его редакцией готовится к изданию учебник для гуманитарных вузов «История русской литературы XX – начала XXI века».

В. И. Коровин – учёный с мировым именем. Его, как высококлассного специалиста по истории русской литературы 19 века, знают и ценят в Германии, Италии, Финляндии, США, Индии, Словакии и в других странах, где публиковались и публикуются его исследования. В. И. Коровин – основатель собственной научной школы, воспитавший десятки учёных, литературоведов и критиков, среди которых Александр Архангельский, Сергей Сапожков, Наталья Вершинина, Сергей Скибин, Людмила Капитанова, Екатерина Дмитриева, Дмитрий Черниговский, Василий Липич, Любовь Сапченко и многие, многие другие…

Все, кому посчастливилось учиться у В. И. Коровина и работать с ним, сходятся в одном: Валентин Иванович умеет разглядеть и поддержать в человеке талант. «Профессор не терпит волокиты, снобизма, пустословия и обидного равнодушия», – говорят о нем коллеги. Демократизм, широта взглядов, живость, отменное чувство юмора и рыцарски-галантное отношение к слабому полу, коего в филологии и педагогике, как известно, большинство, – всё это снискало В. И. Коровину уважение и любовь и студентов, и коллег.

В студенческие годы В. Коровину посчастливилось учиться у великого русского философа А. Ф. Лосева, который был «сослан» в МГПИ и преподавал античную литературу, греческий язык и латынь. Прошли годы – и профессор Коровин был удостоен почётной премии им. А. Ф. Лосева за книгу об И. А. Крылове и энциклопедическое издание «А. С. Пушкин: Школьный энциклопедический словарь» (1999).

Кстати, различных наград у него великое множество, в том числе и премии издательства «Детская литература» за лучшую книгу для детей (1987 и 1997 гг.) Под его научным руководством и при непосредственном участии создан учебник (в трёх томах) «История русской литературы XIX века», по которому учатся студенты гуманитарных вузов. А школьные учебники литературы, одним из авторов которых является В. И. Коровин, штудируют уже внуки тех, кто учился по ним в 70-е годы… В издательстве «Русское слово» в серии «В помощь школе» вышли монографии В. И. Коровина о творчестве А. С. Грибоедова, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, которые сразу приобрели большую популярность среди школьных учителей, вузовских преподавателей и студентов. В «Русском слове» готовится к выходу и монография о И. А. Крылове.

Стоит открыть любую книгу Валентина Ивановича о судьбах русской классики – и оторваться невозможно! В них, как в хорошем приключенческом романе, есть захватывающая интрига, динамизм, запоминающиеся образы. Никакой «зауми» и тошнотворной «научности». Всё написанное В. И. Коровиным будит в читателе живое чувство сопричастности и любви к великой русской литературе. Ясность мысли, чёткость формулировок и в то же время человечная, мягкая интонация – нечасто встретишь такое в литературоведении!

А ещё В. И. Коровин, – настоящий Учитель. «Я очень люблю наш университет и студентов. И я хочу, чтобы мои студенты гордились своим образованием, были действительно просвещенными людьми… Вы пришли учиться? – говорю я им. – Так возьмите у меня всё, что я могу дать».

О жизни студенческой

В. Коровин рассказывал: «Мы пришли в институт в последние годы правления Иосифа Виссарионовича. Правда, в воздухе уже носились идеи свободы, и это вызывало у старшего поколения некоторое недовольство. Оно выражалось в том, что всё время устраивались комсомольские собрания.

Один случай мне запомнился надолго. На старших курсах две или три девочки начали красить губы: решили проявить некоторую самостоятельность в поступке. Их немедленно вызвали на комсомольское собрание, пригласили на него бывшего секретаря комитета комсомола Эрика Хан-Пира, который был правдолюбцем, романтиком, искренне верил в идеи социализма, хотя потом в них совершенно разуверился. А тогда он был весьма настойчивым, в духе Павки Корчагина и идей 20-30-х годов, и не терпел чужого мнения. Кто-то на этом собрании робко сослался на Пушкина: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Эрик взорвался и закричал: «Но сначала надо быть дельным человеком, а уже потом думать о красе ногтей!» Стали голосовать за то, чтобы исключить девушек из комсомола и института. Многие наши ребята были против. Но было много и других – студентов, которых можно было убедить в чём угодно. Кто-то трусил, кто-то сомневался. Они не задумывались, что этим можно испортить всю жизнь человеку. Хотя бы даже из этих соображений нужно было воспрепятствовать исключению. По-моему, эти девушки всё-таки окончили институт, потому что тут вмешались преподаватели, и умерили пыл молодых и ретивых правдолюбцев. Обошлось выговором…

Нельзя было ходить в брюках, в коротких юбках… Тут же начинались проработки по всем инстанциям: сначала беседовали на комсомольском собрании группы, потом вызывали на заседание факультетского комсомольского бюро, потом на собрание всех комсомольцев факультета. Человек проходил весь путь из рая в ад. По поводу Волкова, Кусургашева и Ряшенцева спонтанно возникали какие-то дела из-за их свободного, раскованного поведения, стихов, более смелых, чем желали преподаватели. Но эти дела быстро гасили, потому что студенты на старших курсах уже были более разумными, не поддерживали нападок на товарищей. Никакие они были не хулиганы, а нормальные ребята, просто с большим чувством свободы.

В. Коровин

Несмотря ни на что, это было счастливое время! У нас не было больших конфликтов, ссор. Заняты были делами: писали стихи, песни, ходили в походы, ставили удивительные капустники! Это были настоящие театральные постановки, очень талантливые, в которых участвовали абсолютно все! Как-то раз ребята показали капустник главному режиссёру Театра Эстрады Смирнову-Сокольскому. Ему очень понравилось, но при этом он сделал ряд очень важных замечаний (мне повезло присутствовать при том разговоре). Часа три с нами говорил… А другие ребята наукой занимались. И сразу определились интересы. Мы уже знали, что Сёма Богуславский будет учителем, Юра Ряшенцев – поэтом и переводчиком, Максим Кусургашев пойдёт на телевидение или на радио…

Я занимался русской литературой, Игорь Мотяшов – критикой, Юра Солодуб – языками, Галя Храповицкая – зарубежной литературой. То есть всерьёз увлекались наукой. Несмотря на то, что у нас была весёлая и разгульная жизнь, люди учились достаточно углублённо и были очень талантливы. Ведь сразу было видно, что Юра Ряшенцев, Визбор, Ким – сложившиеся поэты. А разве мало поэтического таланта у Сёмы Богуславского?.. Хотя нещадно критиковали друг друга на заседаниях литобъединения у Власова.

Я стихов не писал, увлекался критическими статьями – о Маяковском, о языке разных писателей… Нас, молодых людей, в группе было всего трое: я, Игорь Мотяшов и Юрий Солодуб. Но девочки нас не баловали, очень строго относились. Девочки были хорошие: Галя Храповицкая, Люся Кашницкая, Аня Городецкая, Нина Нахманович, Ася Пивоварова, Элла Сохрина, А если говорить о ребятах запомнившихся, то это ещё и Боря Вульфов, и Володя Лейбсон… Володя учился на курс старше. Замечательный был пародист! Он был знаком и с Пастернаком, и с Маршаком, и с Чуковским. И все они ценили его пародии. Как известно, Маршак страшно злился, когда его пародировали, а к Володе отнёсся благосклонно…

Институт много значил в моей жизни. Он приучил к работе, дал знания. Дал ощущение общности с людьми, с которыми поддерживаю самые тёплые отношения до сих пор. А самое главное, институт дал опору в жизни»?[86]

Использованная литература

В. Коровин:

1. А. С. Грибоедов в жизни и творчестве. Учебное пособие для школ, гимназий, лицеев и колледжей. 5-е издание. – М.: «Русское слово», 2010.

2. А. С. Пушкин в жизни и творчестве. Учебное пособие для школ, гимназий, лицеев и колледжей. 8-е издание. – М.: «Русское слово», 2010.

3. М. Ю. Лермонтов в жизни и творчестве. Учебное пособие для школ, гимназий, лицеев и колледжей. 5-е издание. – М.: «Русское слово», 2010.

Глава 6. Галина Белая

Галина Андреевна Белая (1931–2004 гг.), доктор филологических наук, критик. Окончила литфак МГПИ в 1953 г.

Г. А. Белая – одна из самых ярких и известных российских женщин-учёных, чьё имя известно всем филологам мира. Её книга «Дон-Кихоты 20-х годов» стала бестселлером. Аудитории на её лекциях на факультете журналистики МГУ и в Российском государственном гуманитарном университете всегда были переполнены слушателями. В ней удивительным образом сочетались обаятельная женственность, трезвый, глубокий ум учёного-аналитика и талант организатора. Много лет Г. А. Белая была профессором кафедры литературно-художественной критики и публицистики факультета журналистики МГУ, а в 1991 году организовала и возглавила историко-филологический факультет Российского государственного гуманитарного университета, преобразованный в Институт филологии и истории РГГУ, которым руководила до самой кончины.

Учиться в МГПИ, по словам самой Г. А. Белой, она очень любила. И училась прекрасно, уже на младших курсах зарекомендовала себя как серьёзный исследователь литературы. Вспоминала яркие эпизоды студенческой жизни, например, как ходили всей группой во главе с тогдашним директором МГПИ Дмитрием Алексеевичем Поликарповым на похороны Сталина. Они чуть не погибли тогда на Трубной площади, но Лев Шубин, тогдашний муж Галины Андреевны, вывел их проходными дворами…

Ю. Вертман, Г Белая, М. Улановская, Л. Шубин, А. Якобсон, Т. Леей. Коктебель, 1963 г.

После института работала в школе. Собиралась поступать в аспирантуру по рекомендации Владислава Николаевича Афанасьева, которого очень ценила как учёного и человека и считала одним из самых интеллигентных людей, встреченных в жизни. Галина Андреевна рассказывала, как В. Н. Афанасьев пришёл к врачу с сердечным приступом, но, жалея людей, всех пропускал без очереди, пока не умер в этой самой очереди… В 1953 г. поступила в аспирантуру Института мировой литературы. Конкурс был 11 человек на место, но в МГПИ готовили на высоком уровне, и Галина Андреевна поступила – единственная в тот год. В 1962-м в родном МГПИ защитила кандидатскую диссертацию. И до конца жизни поддерживала с альма-матер самые добрые отношения, оппонировала диссертации, часто общалась с профессорами кафедры русской литературы XX в. – С. И. Шешуковым, В. А. Лазаревым, А. А. Газизовой. «МГПИ – это близкое, дорогое, родное мне место», – говорила Г. А. Белая. Из учивших её преподавателей с благодарностью вспоминала М. Е. Елизарову, В. Ф. Ржигу, преподавателя философии Кохновера, но особенно выделяла Б. И. Пуришева и В. Н. Афанасьева, благодаря которым в сознание студентов «входила неофициальная, не «советская» культура. Культура поведения, одежды, культуры отношения к человеку, культура понимания литературы.» [87]

Г. Белая

Она дружила со многими выдающимися писателями и поэтами и знала все перепетии их драматичных судеб. С печалью и горечью рассказывала о том, как Б. Слуцкий, которого молодые шестидесятники тогда почти боготворили и считали «знамением послесталинского времени», «вписался в хор тех, кто проклинал Пастернака». «Это была для нас катастрофа, – говорила Галина Андреевна. – По молодости лет я, моралистка и ригористка, не могла больше с ним дружить. Многие перестали подавать ему руку. Вскоре он поехал к Ариадне Эфрон в Тарусу. Говорят, сидя на мешке, он очень плакал и раскаивался. Но этот поступок привёл к полному падению его потенциала, и человеческого, и поэтического. Вскоре умерла его жена. Он заболел тяжёлой депрессией, уехал из Москвы, жил у брата в Туле и там умер. Всё это было для нас тяжёлым ударом».[88]

Буквально на глазах Галины Андреевны её коллега по ИМЛИ Андрей Синявский превратился в Абрама Терца, опубликовав в 1959 г. за границей статью «Что такое социалистический реализм». «Однажды, – рассказывала Г. А. Белая, – к себе в кабинет нас вызвал директор ИМЛИ И. И. Анисимов и сказал: «Ищите Абрама Терца, он среди нас. Автор статьи – человек профессиональный». Мы рассмеялись: «Как это нелепо!..» В 1962 году я защитила кандидатскую диссертацию и, поскольку жила далеко, банкет организовала у своей подруги Нины Павловой. Все выпили, и Синявский тоже. Постепенно все разошлись, остался один он. А у Нины была большая комната в 54 метра, разделённая колонной. И Синявский бегал вокруг этой колонны и кричал: «Я Абрам Терц, я Абрам Терц!» Он настолько не был похож на человека, печатающегося за границей, что нам и в голову не пришло, что это правда. Мы с Ниной переглянулись… А на следующий день в ИМЛИ ко мне подошёл Андрей Донатович и спросил: «Ну как, я там у вас – не очень… вчера?..» «Да нет, – ответила я, – всё было нормально. Только вы почему-то бегали вокруг колонны и кричали: «Я Абрам Терц, я Абрам Терц!»» И по его остановившемуся взгляду, по тому, как он побледнел, я поняла, что он и есть Абрам Терц. Мы с Ниной обнаружили не свойственную нам сдержанность и никогда никому ничего не сказали.

Однако сюжет развивался, и в сентябре 1965 года Синявского арестовали, а в феврале 66 года судили. Огромное количество наших сотрудников, которые его любили – любили, когда он пел блатные песни, любили, когда он говорил о символизме, выступал на заседании сектора, теперь его осуждали. Это было страшно драматично. Ведь Синявский к тому времени был автором замечательных критических статей, напечатанных в «Новом мире». И видеть, как от него отрекаются, было страшно тяжело. В это время в «Правде» было напечатано письмо лучших профессоров-филологов МГУ, включая Бонди. Они кляли Синявского, как могли. И тут наш отдел, отдел советской литературы Института мировой литературы, решил, что он тоже должен отречься от Синявского. И я получила у себя в Перово телеграмму (телефона у нас не было), чтобы к часу дня явилась в институт /…/Я интуитивно вошла в роль «Я у мамы дурочка». Первый раз я сыграла эту роль в 57-58-м году, когда перепечатывались тексты Пастернака: его автобиография, «Доктор Живаго». К нам в ИМЛИ пришли из КГБ, вызвали меня и сказали: «У вас есть машинистка, которая перепечатывает тексты. И вы их, наверное, читали. Так это или нет?» А я им говорила: «Да что вы? Да какая перепечатка? Был фестиваль, она познакомилась там с одним человеком, влюбилась и сейчас не знает, делать ей аборт или нет…» – «И всё-таки, перепечатывала она или нет?» – «Что вы, ей совсем не до того! Был фестиваль, она влюбилась, он не хочет ребёнка, она хочет ребёнка…» В общем, через сорок минут они смотрели на меня с состраданием. Но я интуитивно понимала, что веду себя правильно.

И когда на собрании дошла очередь до меня, я сказала: «Нет-нет, я не могу подписать: семь лет рудников и пять лет каторги (Синявский был осуждён на семь лет тюрьмы и пять лет ссылки. Но откуда я взяла эти рудники, до сих пор не знаю)». И тут Дементьев берёт слово: «Вы среди нас самая молодая. Мы подписали, а вы не подпишете. Что же про нас подумают?» А я говорю: «Нет-нет, я не могу! И вообще я не читала его произведения». Тогда они обрадовались: «Ах, вы не читали? Сейчас прочтёте!» «Нет-нет, – говорю я, – сейчас время очень субъективное, я не так пойму. Лучше я потом когда-нибудь прочту». В это время выходит секретарь партбюро. Я говорю: «Послушайте, я не подписываю и вам не советую. Пройдёт год, и нам будет так же стыдно, как после истории с Пастернаком. Ну невозможно это подписать!» А они говорят: «Всё равно мы должны это сделать!»

И тут мне пришла спасительная мысль: «А почему именно мы должны подписать, а не дирекция и не Учёный Совет?» Все обрадовались, что они в это дело могут втянуть кого-то ещё и не будут одни запачканы. «Надо сесть на такси и объехать членов Учёного Совета», – раздухарилась я. «Да-да!» – сказали они, и мы разошлись. Я дошла до автомата, позвонила тем, чьи телефоны помнила, чтобы они спрятались, доехала до дома и упала: у меня был мозговой спазм. Какое-то время спустя я встретила секретаря партбюро, которая сказала мне: «Вы нам такое мероприятие сорвали!»»[89]

История с А. Синявским имела продолжение через 20 лет, в 88-м, когда Г. А. Белую пригласили в Данию на конференцию славистов, где планировалась встреча с писателями-эмигрантами. Но поскольку на этих писателях было клеймо «изменников Родины», надежды, что нашу делегацию, в составе которой были Ф. Искандер, В. Дудинцев, Г. Бакланов, Я. Засурский, Н. Иванова, выпустят на эту конференцию, почти не было. Однако в Данию они всё-таки полетели с жёсткой инструкцией не общаться с писателями-эмигрантами.

Г. Белая

«Все мы были в полном оцепенении, – вспоминала Г. А. Белая, – потому что понимали, что всё это невозможно. Нас везут в совершенно противоестественную для нас обстановку. Там друзья, с которыми мы не сможем сказать ни слова, потому что тут же на нас пойдут доносы и мы потеряем работу. /…/ И вот мы приехали на конференцию в Музей современного искусства в Луизианне под Копенгагеном. Мы шли точно так же, как в «Верном Руслане» шли арестованные, выпущенные на свободу, но сохранявшие строй. Справа и слева шли наши «сопровождающие». Вдруг раздался голос жены Синявского: «Вот она, радость моя, Галечка!» Ко мне устремились репортёры, защёлкали камеры. «Ну, всё», – подумала я (потом мой муж меня спросил: «Ну и сколько времени тебе было страшно?» – «Минут двенадцать с половиной». – «Много!» – сказал недовольно муж). «Синявский! – кричит его жена. – Что же ты не подходишь к Гале?» – «Может быть, Галечка не хочет…» «Ну что вы!» – говорю я, будто я свободная женщина, и мы с ним целуемся и обнимаемся. Потом был обед. Эмигранты сели отдельно, мы отдельно. Никто не сказал ни слова. Потом я увидела, как Фазиль Искандер разговаривает с Аксёновым. Мне стало легче.

После обеда жена Синявского мне говорит: «Поедемте с нами, Фима взял машину». Я, как свободная женщина, пошла и села в машину. Наутро Григорий Яковлевич Бакланов мне говорит: «Галина, раз вы первая делаете доклад, вы должны сразу сказать, что это не советско-эмигрантская, а советско-датская встреча». Я сказала: «Нет, я так не могу. Они ведь живые люди, нельзя же им плевать в лицо». «Ну, смотрите», – говорит Бакланов. Я прочитала доклад, а следом делал доклад Эткинд на тему «Советская литература – апология насилия». Поднялся страшный скандал. Бакланов кричал, что не для того он проливал кровь на фронте, чтобы его здесь, как он говорил, мордой об стол возили. А ночью наши члены партии приняли решение, что мы должны оттуда уехать в знак протеста. И тогда Юрий Николаевич Афанасьев это всё поломал. Выступая утром, он говорил: «Мы россияне, что нам делить?» Мы плакали, эмигранты плакали. И обстановка разрядилась. Уже потом я узнала, что, несмотря на полное отсутствие у меня героизма, я, оказывается, участвовала в историческом событии, когда был впервые пробит железный занавес. С этих пор отношения с эмиграцией стали восстанавливаться».[90]

Г. А. Белая работала до самого конца, несмотря на неизлечимую болезнь. Её лекции об истории русской литературы продолжались даже в больнице. Соседкам по палате она рассказывала о писателях, и женщины, бесконечно далёкие от классической литературы, измученные, как и сама рассказчица, болезнью, просили: «Андревна, ещё расскажи!»

Использованная литература

Г. Белая:

1. Дон-Кихоты 20-х годов. «Перевал» и судьба его идей. – М.: Советский писатель, 1989.

2. «Конармия» Исаака Бабеля. – М.: РГГУ, 1993.

Глава 7. Григорий Яковлев

Григорий Наумович Яковлев (1931–2009 гг.), учитель литературы, отличник народного просвещения России, кавалер Медали Пушкина. Окончил литфак МГПИ в 1953 году.

Жизнь, отданная школе и детям. Честная и чистая судьба. Рыцарь школы и литературы… Всё никак не подбираются слова. Всё звучит банально перед памятью этого очень дорогого для меня человека. Как мне его не хватает…

Григорий Наумович Яковлев не афишировал факты своей биографии, которыми другой хвастался бы на каждом углу. Какие люди называли его своим другом! Критик Галина Белая, актёр Игорь Ледогоров, писатель Виталий Коржиков…

Перед войной Гриша Яковлев выступал со стихотворением Е. Долматовского «Коричневая пуговка» перед собранием полярников и удостоился похвалы знаменитого Петра Ширшова, будущего наркома Морфлота. В эвакуации в Ташкенте работал дворником в зоопарке (всегда любил животных), там познакомился с К. Чуковским. Тот подарил ему лотерейный билетик, выигрышем стал волнистый попугайчик. Был артистом детской театральной студии, выступал в госпиталях (однажды даже с артистами МХАТа), участвовал в съёмках кинофильма «Два бойца». Потом учёба в МГПИ, работа по распределению в школе на Сахалине и, наконец, – московская школа № 1811, которой Григорий Наумович посвятил всю жизнь.

Он родился на Украине, под Днепропетровском. С 1932 года – в Москве. С конца 40-х жил на Маросейке, в двух шагах от Кремля. Бой кремлёвских курантов был слышен во дворе. Этот длинный старинный дом 6/8 на углу Маросейки и Спасоглинищевского переулка сохранился и по сей день. Номера бывшей гостиницы Кесарова, «кесаровки», стали комнатами многолюдной коммуналки. В квартире, где обосновался Григорий Наумович, обитало 8 семей. Это была классическая коммуналка: узкий тёмный коридор, по стенам развешаны корыта, на кухне сушилось бельё (бывало, что нижнее бельё прямо над кастрюлей с супом). Одна уборная, в которую вечно выстраивалась очередь, особенно по утрам. Ванны не было и в помине. Ходили в баню. Иногда Григорий Наумович с друзьями позволяли себе Сандуны, а обычно что-нибудь подешевле и демократичнее. В каждой комнате была голландская печь, которую топили дровами – паровое отопление провели позднее. Дрова выдавали по талонам. Полкомнаты Григория Наумовича, аккуратно отгороженные ширмой, занимали дрова, которые закупали сразу чуть ли не на год. Печи из всех восьми комнат выходили в коридор. Можно себе представить, какая там царила толкотня, когда соседи их растапливали! Весь коридор был в саже и копоти. Правда, согреть всю комнату печь не могла: дрова приходилось экономить. Но слегка её растопить, прислониться и немного погреться – это пожалуйста! А вообще в комнате было очень холодно, и Григорий Наумович частенько сидел дома… в боксёрских перчатках! Обычных у него просто не было. Потом он эти перчатки подарил Коржикову, у которого был 3 разряд по боксу. У самого Григория Наумовича тоже был 3 разряд – по шахматам, недаром он потом выступал за сборную института по шахматам и шашкам и играл за первой доской. Но это было потом.

С 9 класса Григорий Наумович жил один. Отец служил начальником инженерной службы в Бресте, и мама уехала к нему. С бытовыми проблемами худо-бедно справлялся, хотя приходилось туговато. У него даже своего стола на кухне не было. Питался чем Бог пошлёт. Часто – в столовой, которая располагалась в том же доме, прямо под комнатой Григория Наумовича. Часто у дверей столовой стояла телега, запряжённая смирной лошадкой. На телеге – бочка с солёными огурцами, и будоражащий запах этих огурцов вечно голодный школьник запомнил на всю жизнь.

С закуской было туго, зато выпивки было вдосталь! В 1947 году была денежная реформа. Дядя Григория Наумовича, часовщик, которому недосуг было менять купюры, дал Григорию Наумовичу денег, и он с толком потратил их, накупив вина и ликёров. Выбор спиртных напитков тогда был огромный. Даже настоящий французский ликёр «Шартрез» был доступен. У друзей Григория Наумовича большой популярностью пользовалось армянское вино «Айгишат». Его в память о студенческих годах Григорий Яковлев, Виталий Коржиков и Аркадий Штутин предпочитали остальным напиткам. Увы, теперь ни этого вина, ни любимых Григорием Наумовичем узбекских вин нет и в помине… Батарею бутылок запасливый Григорий Наумович выставил за шкафом и радовал своих многочисленных гостей в течение двух лет!

Соседство со столовой имело существенный минус: коридор и кухню коммуналки облюбовали здоровенные крысы. Тогда у Григория Наумовича появилась Муська, белая кошка, красавица и умница. До сих пор он вспоминает её с теплотой: «Это мой большой друг». Муська оказалась бесстрашной крысоловкой, и вскоре крысы перевелись.

С соседями Григорий Наумович жил дружно. Да и могло ли быть иначе при его миролюбивом характере? Дружил с сыном соседа-фотографа, Веней Мокроусовым. Он оказался потомком Дениса Давыдова, но семья это не афишировала. В те годы за дворянское происхождение можно было жестоко поплатиться. Друзей у Гриши Яковлева было много. Его комната была местом сбора дворовых, а потом и институтских друзей.

Г. Яковлев (на заднем плане А. Терновский, В. Маландин, чета Дворцовых)

У Григория Наумовича на Маросейке часто собиралась институтская компания – человек пятнадцать. Пили чай, бывало – чего и покрепче, много смеялись, шутили, пели песни, читали стихи, эпиграммы – часто собственного сочинения. Однажды устроили частушечный поединок. Девушки спели свои вирши, а Григорий Наумович с Виталием Коржиковым – свои. Сочиняли их на ходу, гуляя по центру Москвы, недалеко от Красной площади, а сочинив, предоставили на суд слушателей. Сегодня эти забавные куплеты, написанные в 1951 году, – бесценный документ той эпохи. Беспечные мальчишки, дурачась, предсказали судьбу себе и своим друзьям.

Мы прослушали частушки

В духе самокритики.

Ах, какие вы, подружки,

Скажем мягко, нытики!

Наша группа лучше всех

Очень даже дружная.

С нами всюду женский смех —

Вещь, как воздух, нужная.

Нас подружки засмеяли,

Что мы часто заседали

И шумели много раз,

Тратя зря за часом час.

(Имеются в виду комсомольские собрания – Н. Б.)

Но мы скажем вам, девчата,

И на всё ответим мы —

Громче всех гремят раскаты

Смеха Леры Петиной.

(Здесь и далее – одногруппники. – Н. Б.)

В группе гениев – без меры —

Мы, конечно, рады им.

Гриша Яковлев, к примеру,

Станет Виноградовым.

(В. В. Виноградов – один из крупнейших языковедов той поры. А Г. Н. уже тогда проявлял большой интерес к проблемам русского языка, занимался в кружке русского языка у И. Г. Голанова, который потом вела Л. В. Орлова. – Н. Б.).

А Виталий-то, Виталий!

Разве вам не нравится? —

И стихами, и бегами

В будущем прославится.

(В. Коржиков был не только выдающимся институтским поэтом, но и спортсменом: участвовал в соревнованиях по лёгкой атлетике – Н. Б.).

Мы друг друга похвалили,

Как кукушка и петух.

А про Лёвку позабыли —

Он ведь тоже не лопух!

Час придёт, пора настанет

И нее шутку, и нее сон,

Лёва Шубин скоро станет

Новым Марксом-Энгельсом.

(Лев Шубин, по словам Г. Н., «был философ, политик». Закончил аспирантуру ИМЛИ, работал в издательстве «Советский писатель», стал одним из первых исследователей творчества Платонова – Н. Б.).

Надя песни льёт, как птица,

И её отмечу я.

Будет славная певица,

Птица явно певчая!

(Речь идёт о Надежде Кузьмищевой)

Юна Вертман увлечёт

Зрителей с эстрады.

(Она стала режиссёром театра им. Ермоловой, преподавала в эстрадно-цирковом училище. У неё был сложный роман с А. Якобсоном, известным диссидентом, исследователем творчества А. Блока)

Галя Белая прочтёт

Тысячи докладов!

(Г. Белая стала выдающимся учёным-педагогом)

Мы примеры привели,

А не исключения.

Нашу группу ждут дела

Огромного значения.

Хороша, друзья, у нас

В группе дисциплина.

И отличников сейчас

Чуть не половина!

Комсомол – большая сила,

Дорогое слово.

В комсомол у нас вступила

Юля Салтыкова!

(В этих словах нет ни тени иронии. «Все мы верили в комсомол, – говорил Г. Н. Яковлев. – Галя Белая и Лёва Шубин, может быть, больше всех. Однажды на день рождения они принесли мне единственный подарок – обложку для партбилета с выпуклым профилем Сталина, который я пытался содрать, но, убедившись, что это невозможно, выкинул… Они мне сделали этот подарок с надеждой, что я буду настоящим коммунистом. Поразительно, что Галя потом повернулась на 180 градусов. Когда я в конце 56-го года вернулся из армии, то услышал речи Гали и Лёвы, которые были абсолютно противоположны тому, что они говорили в институте. Это не хорошо или плохо. Это было неизбежно. Невозможно было оставаться при прежних убеждениях. Ещё Пушкин сказал: «Жизнь только дураков не учит»»).

Но не всё, конечно, гладко,

Есть и нарушения.

Нарушители порядка —

Это исключения.

На коллоквиуме гул

Оборвал беседу.

Это Яковлев шепнул

Своему соседу.

Третья лекция идёт,

Коржикова нету —

На балконе он поёт,

Делая газету.

В нашей группе Рита с Кирой —

Люди очень странные.

Лень мешает им сдавать

Тексты иностранные.

Недостатки необильны —

Быстро исправляются:

Треугольник наш всесильный

С делом управляется.

(Треугольник: комсорг Юна Вертман – профорг – староста Лев Шубин – Н. Б.)

Не напрасно наша группа

Лучшею зовётся —

Всем под солнцем нашей группы

Радостно живётся!

Удивительно: никто их не принуждал писать такой общественно полезный опус – а вот расстарались! Вот такие они, шестидесятники: мальчишки, а уже с активной жизненной позицией, стремлением к самосовершенствованию.

Многое в жизни тех лет сегодняшним студентам покажется диким и странным. С Г. Яковлевым в группе училась некая Оксана Бабич. Она познакомилась с румыном, влюбилась, стала с ним встречаться. Про это прослышали в институте, и началось! В девятой аудитории было срочно созвано комсомольское собрание факультета, на котором метал громы и молнии тогдашний секретарь комитета ВЛКСМ Эрик Хан-Пира. Негодующие комсомольцы произносили обличительные речи: «Связь с иностранцами недопустима! Это измена Родине! Вон из комсомола и института!» А Гриша Яковлев жалел девчонку: нельзя разрушать любовь!

Он вообще, при всей своей мягкости, имел внутри крепкий нравственный стержень и чёткие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Но при этом не избежал почитания Сталина, которое, правда, не мешало ему своеобразно развлекаться. «Мой друг Венька Черняк в конце 40-х подарил мне бюст Сталина. А у меня был любимый пистолетик и к нему палочка с резиновой присоской. И вот я развлекался: клал на голову гипсового Сталина спичечный коробок и стрелял по очереди с друзьями. Попадали то в нос Сталину, то в лоб, то в ухо. От него уже куски отваливались! При этом я Сталина уважал, считал великим человеком, что не мешало мне по нему стрелять. Это было в самые страшные годы, в конце 40-х. Если бы кто-нибудь донёс – мне пришлось бы худо. Когда я вернулся из армии, увидел, что мой сосед всё, что связано со Сталиным, выкинул. Боялся, что теперь начнут преследовать тех, кто его уважал. А бюст остался. Я посмотрел: он весь облупленный. И я его вынес на помойку».

Времена были такие, что приходилось опасаться доносов. «Если что-то и позволяли себе, то с оглядкой, – вспоминал Г. Н. Яковлев. – Отец мне на ухо рассказывал такой анекдот: корова стоит на рельсах, не хочет идти. И так и сяк её толкают – не идёт. Тут кто-то сказал: «В колхоз заберут!» И корова пустилась бежать».

Годы, проведённые в МГПИ, навсегда остались в душе Григория Наумовича и его однокашников. Вот, например, строки из письма однокурсницы Г. Н. Яковлева, Валентины Матюшиной: «Чем старше я становлюсь, тем всё более глубоко осознаю, какое редкое счастье выпало мне в юности: наш тогдашний МГПИ им. Ленина, наши в большинстве своём достойные учителя-наставники и такие неординарные, талантливые однокашники: Г. Белая, Л. Шубин, А. Раскина, Ю. Вертман, В. Коржиков и все остальные, каждый по-своему… Они все – в моём сердце. Я всегда помню наши бесконечные разговоры обо всём на свете, твои супы и чаи, которыми ты меня потчевал… Какими «правильными», чистыми, восторженными мы были, как искренне хотели сеять доброе и вечное. И большинство из нас всю свою жизнь это неплохо делали… Не забыть мне твоего благородства, душевной щедрости и оригинального взгляда на мир, людей, литературу…»

Когда в 1990 году я пришла работать по распределению в школу, где Григорий Наумович был завучем, это благородство, и душевная щедрость, и необыкновенная широта взглядов, и бесконечная доброта очаровали меня раз и навсегда.

Начиная работать с Г. Н. Яковлевым, я ещё не знала, что он – педагог-новатор не по званию (тогда, в 90-е, это было модным), а по сути. Он был одним из лучших учителей-словесников Москвы, всегда активно выступавшим за демократизацию школьной жизни. Незаурядная, творческая личность, он обладал потрясающей эрудицией, а главное – самым драгоценным для педагога качеством. Г. Н. Яковлев умел разглядеть в ученике искру творчества и помогал этой искре разгореться. Я убедилась в этом на собственном опыте. С момента моего появления в его школе, Г. Н. Яковлев с интересом и одобрением взирал на все мои инициативы (среди которых было немало авантюрных). Он взял меня под свою защиту и решительно оградил от всяческих нападок.

Г. Н. Яковлев всегда пресекает наушничество: «Со мной сплетничать невозможно. Я сплетни не слушаю, и они меня обходят. Я вообще приучил учителей, что в моём присутствии нельзя унижать других людей, употреблять грубые, резкие слова». С одобрения Григория Наумовича я на уроках читала с детьми Дж. Р. Р. Толкиена и К. С. Льюиса, которые только что прорвались к российскому читателю. На наших спектаклях он всегда сидел в первом ряду, и не было зрителя более доброжелательного и благодарного. Я только сейчас смогла оценить его слова: «Я дал тебе полную свободу». По скромности своей, Григорий Наумович никогда не говорил мне, что он рисковал, поощряя такое явное «невписывание» в рамки школьной жизни и учебной программы. Он в меня поверил.

Я всегда завидовала его ученикам. Григорий Наумович умел во время обсуждения произведения так заострить проблему, что самый ленивый и отстранённый ученик оказывается вовлечённым в дискуссию. На его уроках кипели споры о книгах и о жизни, делались открытия – и учениками, и учителем. Г. Н. Яковлев одним из первых стал проводить популярные в начале 90-х уроки-диспуты. Предметом обсуждения на таких уроках становилось всё, что в произведениях школьной программы вызывало споры ребят: образы Базарова, Катерины в «Грозе», Луки, судьбы писателей, например Маяковского… А как интересно проходил урок-суд над Раскольниковым! Назначались судьи, защитники, свидетели, слово предоставляли самому Раскольникову, репортёры писали репортажи (это вместо обычных сочинений), то есть происходило вчувствование в произведение. И уж конечно, такое запоминалось на всю жизнь.

«Я люблю, когда они спорят, размышляют вслух. Главное – не молчать. Иногда ребята спрашивают: «А если мы скажем то, с чем вы не согласны?» Ради Бога! Даже если это не совпадает с моей точкой зрения, я всё равно поставлю высокую оценку. Потому что человек рассуждает, пусть не по-моему, пусть нарушив логику, но он пытается по-своему аргументировать!» – говорил Г. Н. Яковлев.

В чём секрет успеха Г. Н. Яковлева как педагога? В том, что он побуждал ребят думать. Проблемы, о которых он говорил с учениками, остро полемичны. «Последние годы везде бурно обсуждают: покончил с собой Есенин или его убили. Об этом и ученики спрашивают. Я на это говорю: «Вся его жизнь в его стихах. Найдите ключевые фразы, которые объясняют трагедию Есенина, подготовьте рассуждение». Пусть докапываются». А ещё Г. Н. Яковлев очень любил работу с иллюстрацией. «Главное – не просто повесить картинку, а связать с темой урока. Но ещё важнее – связывать всё, что говорится на уроке, с нашей жизнью. Однако на первом плане – литература и художественность. С годами у меня обостряется зрение: я вижу, например, промашки в стихах Есенина, какие-то неуклюжести… Я об это спотыкаюсь, об этом много думаю. Дети приходят ко мне с любовью к Есенину, а я должен говорить правду. Я должен развивать их художественный вкус, чтобы они видели ляпы. А иначе будут одни иконки, на которых всё гладко».

А после уроков он устраивал конкурсы чтецов, литературные вечера. Помню, как удивил вечер литературной пародии, на котором ученики Г. Н. Яковлева блистали раскованностью, талантливыми стихами и песнями собственного сочинения. Это он научил их быть такими.

А ещё он сам проводил экскурсии в Третьяковской галерее, в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. То он рассказывал про импрессионистов, то вёл в Египетский, Греческий залы, а то – к своему любимому французскому художнику Энгру… И всё это было продиктовано не умозрительными какими-то целями и уж тем более не отчётностью, а желанием поделиться с ребятами всем, чем владеет, чтобы их жизнь стала чуточку красивее, насыщеннее, добрее. Таким, наверное, и должен быть настоящий педагог: бескорыстным и щедрым.

Жизненное правило Г. Н. Яковлева – в каждом деле искать что-то новое, смотреть на всё свежими глазами. Он и ребят этому учил. Он был убеждён, что подросткам интереснее полемизировать, искать, делать самостоятельные выводы: «Это интереснее, чем слушать сухие лекции и принимать готовые формулы». Как и многие шестидесятники, Г. Н. Яковлев в душе двадцатилетний студент, азартный, любознательный, открытый всему новому. Он, как и все мои друзья-МГПИшники, страстно любил жизнь. Он живо интересовался жизнью своих учеников, понимал их проблемы, уважал их интересы. В одной из его статей есть словосочетание, блестяще характеризующее Г. Н. Яковлева как гуманиста, уважающего людей, независимо от их возраста. Ученика он называет не «школьник», не «ребёнок», а – «юный человек».

«Более или менее развитых тинейджеров чаще интересуют вечные и суперсовременные проблемы духовной, душевной, нравственной жизни человека, его внутренний мир, любовь и секс, взаимоотношения с окружающими». Настоящий учитель, зная об этих потребностях ребёнка, возьмёт в помощницы классическую литературу и сумеет «всё это преподнести ученикам в аппетитной и тактичной упаковке, в увлекательной форме».

О публицистике Г. Н. Яковлева

Г. Н. Яковлев много лет был не только учителем, но и критиком, литературоведом. Между прочим, первую рецензию на первую книжку Виталия Коржикова «Морской конёк», напечатанную в журнале «Пионер» в 1959 году, написал его однокурсник и друг – Гриша Яковлев. Всего у Г. Н. Яковлева более 100 статей, опубликованных в различных изданиях, и 250 рецензий на книги, в том числе на книгу другого мгпишника, С. Р. Богуславского, о школьном музее В. Маяковского. Каждое эссе Г. Н. Яковлева вызывало бурную дискуссию читателей. 50 лет назад в многотиражной газете МГПИ появилось стихотворение третьекурсника Г. Яковлева «Первый урок», в котором были такие строки: «Вот оно, дело великое наше: словом сердца людей зажигать! Чтоб жизнь становилась счастливее, краше, надо строить, учить, знать». Григорий Наумович зажигал сердца не только своих учеников. Аудитория его значительно расширилась благодаря публикациям критических статей и выходу книги «Спорные истины «школьной» литературы», которую автор, к сожалению, уже не увидел, но которая стала настоящим педагогическим бестселлером.

Работая над своими статьями, Г. Н. Яковлев предвидел, какой эффект они вызовут среди «ревнивых литературоведов». Ведь замахивался на «святая святых» – на традиционные литературоведческие оценки произведений и их героев, на те позиции, с которых десятилетиями учили школьников. Но и Г. Н. Яковлев не первый год в школе, а больше полувека! И прав журналист и учитель С. Волков, откликнувшийся в «Литературе» на статью Г. Н. Яковлева о «Тарасе Бульбе» так: «За долгие годы методика изучения гоголевской повести закостенела… Часто мы в разговоре о «Тарасе Бульбе» идём на поводу у отживших концепций и устаревших взглядов. И, следовательно, без пересмотра многих методических позиций не обойтись». Эти слова можно отнести практически ко всем произведениям школьной программы, и статьи Г. Н. Яковлева – это спокойный и взвешенный «пересмотр» закосневших литературоведческих и «методических позиций».

И в самом деле, сколько можно загонять великую литературу в чугунные рамки социдеологии! Однако не крушить надо всё советское, в том числе и литературоведение, а просто повнимательнее вчитаться в хрестоматийные тексты. Классики наши всё нам сказали доходчиво и ясно! Именно это и сделал Г. Н. Яковлев: просто положил перед собой текст и прочёл его непредвзято. Важно то, что он стал смелым не сегодня, когда ещё можно безбоязненно высказываться, и даже не в эпоху гласности, когда крушить советский «мир насилья» было модным. Он был таким всегда.

Судьба Г. Н. Яковлева – пример того, как можно, родившись и прожив всю жизнь в тоталитарном государстве, сохранить внутреннюю свободу и учить (довольно успешно!) быть свободными своих учеников. Что двигало им в работе учителя и литературного критика? Чувство справедливости, деятельная доброта, стремление защитить человеческое достоинство – те черты, по которым узнают истинного шестидесятника. А Г. Н. Яковлев воплотил лучшие черты своего поколения.

Читать всё написанное им – радость. Столько интересных, неизбитых мыслей. Так смело, изящно, красиво, с таким чувством юмора и добротой! В этих публикациях Г. Н. Яковлев ничего не навязывает, а делится пережитым и перечувствованным. В его статьях нет революционного клокотания, заносчивости и самолюбования: вот, мол, я какой смелый, инакомыслящий! Этим эссе, как и их автору, присущи интеллигентность, деликатность и в то же время спокойная твёрдость. Г. Н. Яковлев умел вести диалог-с учениками, с друзьями, с читателями, но никогда не декларировал своё мнение и готов был выслушать чужое.

Г. Н. Яковлев учил видеть мир панорамно, во всём богатстве его красок. Ведь люди не чёрно-белые трафареты, в них намешано и хорошее, и плохое. Надо потихоньку уходить от юношеского беспощадного, нигилистического максимализма. Надо учиться понимать и жалеть человека. Об этом – все статьи Г. Н. Яковлева, в которых он сделал попытку изменить закосневшее общественное мнение. Нас учили, что Тарас Бульба – патриот родины и храбрец. Морозка из фадеевского «Разгрома» – рыцарь революции, а Мечик – предатель и трус. Что герои поэмы А. Блока «Двенадцать» – «апостолы нового мира». Одинцова из романа И. С. Тургенева – холодная, бесчувственная особа. Что горьковский Лука – опасный лжец, а Сатин – певец человеческого достоинства.

Г. Н. Яковлев открывает книгу, и оказывается – как же мы этого не замечали? – что Тарас Бульба, Морозка, Сатин, двенадцать патрульных – бандиты и убийцы, жестокие и равнодушные к чужой боли, попирающие духовность и святые идеалы. Недаром священнике. Соловьёв, внук знаменитого историка и племянник философа-поэта, назвал своего кузена А. Блока после появления поэмы «певцом современного сатанизма»! Что Мечик, Лука, Одинцова – люди богатой внутренней культуры, умеющие глубоко чувствовать и сострадать окружающим.

И доказывал Г. Н. Яковлев это спокойно, чётко, аргументируя каждую свою мысль строчками текста. Во все времена критики и методисты, рьяно демонстрируя свою лояльность властям, для подкрепления своих сомнительных позиций выдёргивали из контекста нужные фразы. И частенько перевирали при этом авторскую мысль. Г. Н. Яковлев был честен и объективен. Ценности, которые он отстаивал, – абсолютны. Это милосердие, уважение к людям. У него и исследовательская манера были своя, особая. В ней сочетались теплота и придирчивость. Прежде чем осуждать или защищать героя, он стремился воссоздать его полный портрет со всеми плюсами и минусами, со всеми тайными движениями души и особенностями характера. Получалась красочная, объёмная картина. А читатель пусть думает, сопоставляет.

Какие звенящие строки, полные гнева, боли и осуждения, нашёл Г. Н. Яковлев в своей статье о «Тарасе Бульбе», говоря о самом спорном эпизоде повести: «Предательство отвратительно, но застрелить своего сына и отказаться (несмотря на просьбу Остапа) по-христиански предать его тело земле – поступок, который в советских учебниках всегда трактовался как образец истинного патриотизма и силы духа, – можно объяснить, но трудно принять душой и сердцем. Подобные поступки и идеи весьма импонировали пропагандистам времён коммунистического тоталитаризма. Павлики Морозовы, Любови Яровые, Марютки предавали, убивали, отдавали на растерзание мужа, сына, отца, любимого во имя идеи, нередко ложной, и прославлялись как герои. Но сейчас, кажется, проблема чувства и долга решается не всегда классически прямолинейно – другая эпоха»? [91]

Г. Яковлев

Приступая к разработке новой проблемы, Г. Н. Яковлев всегда дотошно изучал то, как отражена данная тема в образовательном стандарте, в учебных программах (Т. Курдюмовой, А. Кутузова, М. Ладыгина), в учебниках для средней школы (под редакцией А. Дементьева, В. Ковалёва, В. Агеносова, Л. Тимофеева), в хрестоматиях (под редакцией В. Я. Коровиной и др.). Г. Н. Яковлев не пропускал ни одну точку зрения. И, даже не соглашаясь с ними, уважал право на своё мнение. При этом постоянно подчёркивал, что неверно выбранное для изучения произведение или тенденциозно расставленные акценты могут привести к ещё большей озлобленности и агрессивности детей. А ведь задача педагога – «пробудить добрые чувства у детей и без того не слишком ласкового XXI века».

Вот статья о фадеевском «Разгроме». Благодаря кропотливой работе Г. Н. Яковлева, который по крохам собрал «досье» на персонажей, мы видим картину беспощадно правдивую, вовсе не похожую на ту, которую рисовали нам на уроках литературы. Морозка – пьяница и дебошир, который «не искал новых дорог» и в рядах борцов за новый мир оказался случайно. Мечик – романтик, которому «хотелось борьбы и движения». Его приход в партизанский отряд – осознанный поступок, им движут благородные цели. И ведь к Г. Н. Яковлеву не придерёшься: всё подтверждено словами первоисточника, внимательно и бережно прочитано с единственной целью – не исказить мысль автора, а приблизиться к истине.

Позиция Г. Н. Яковлева – это позиция интеллигента, который восстаёт против грубости, хамства, унижения человеческого достоинства. Именно поэтому ему отвратительны грубый цинизм, пренебрежение к окружающим и жестокость, которые демонстрируют Тарас Бульба, Морозка, Сатин. Григорий Наумович стремился отстоять общечеловеческие ценности, а не сиюминутные идеологические. И в этом был бесстрашен и твёрд. Он встал на защиту традиционно побиваемого критиками камнями Мечика, потому что у того, в отличие от бессердечного и примитивного Морозки, «есть совесть, есть стыд, сострадание, жалость к людям, душевная мягкость». А составители учебных пособий признавали «так называемый «пролетарский», а не общечеловеческий гуманизм». Дотошно исследуя каждую фразу Фадеева, Г. Н. Яковлев убедительно доказывал, что всё, что делал Мечик, было продиктовано благими побуждениями. Он честен перед людьми и совестью.

И даже пресловутое предательство героя самим же Фадеевым психологически мотивировано. И вообще это предательство не осознанное, а по роковому стечению обстоятельств. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать эпизод! Что и делает Г. Н. Яковлев. И в ясном свете его доброй, умной позиции вдруг отчётливо понимаешь, что Мечик – никакой не враг революции, а верный её рыцарь, мальчишка-донкихот, честный, искренний, добрый, «добровольно вступивший в чуждый ему круг представителей «простого народа» и в какой-то момент давший слабину. Но разве не должны мы быть снисходительны к чужой слабости?

Как и многим представителям его поколения, Г. Н. Яковлеву было присуще внутреннее диссидентство. Он не выходил на площадь в 68-м. Но он много размышлял, делал выводы и учил детей жить по совести и чести, опираясь на великую литературу. Ту самую литературу, которую использовали для подавления личности, превращения человека в «винтик». Г. Н. Яковлев прибегнул к ней для воспитания в учениках человеческого достоинства, отзывчивости, умения понять других людей.

Поколение, к которому принадлежит Г. Н. Яковлев, формировалось в эпоху позднего сталинизма и оттепели. Шестидесятники рано научились думать, анализировать явления, происходящие в стране, и выработали систему ценностей, которой верны всю жизнь. Григорий Наумович быстро понял, что, тенденциозно используя классическую литературу, комментируя её в соответствии с идеологическими соображениями, власть тем самым оправдывает собственную тиранию и утверждает право на убийство ради высоких целей. В школьную программу включались произведения, в которых жестокость выглядела вдохновенной, а убийство порой было чуть ли не эстетичным. Сам стиль произведений, талантливый, самобытный, опасно очаровывал и убеждал читателя в том, что подлость можно оправдать высшими устремлениями. Убийство Тарасом Бульбой сына, убийство раненого партизана Фролова в «Разгроме», убийство проститутки Катьки – а не гуляй с офицерами! – в «Двенадцати» – такая выстраивается жутковатая цепочка. Григорий Наумович учил держать глаза и уши открытыми и иметь своё мнение, чтобы не стать жертвой навязчивого идеологического зомбирования. Так что налицо ещё одно качество, присущее шестидесятникам: открытый протест против тенденциозности, рабского следования указаниям сверху.

Типично шестидесятническими можно назвать раздумья Г. Н. Яковлева о природе власти, о «новых хозяевах страны». Все эти морозки (скорее отморозки!), «двенадцать апостолов нового мира» (или всё-таки бесов?) удостаиваются от учителя-гуманиста таких строк: «невежественные, презирающие интеллигенцию, люди невысокой морали и культуры, идущие по земле «без имени святого», отрицающие, по выражению Левинсона, «злого и глупого Бога». И как бы читатель ни относился к принципам и стилю эссе Г. Н. Яковлева, он не может не вызвать уважения своей активной позицией, умением бороться за свои идеалы.

Непривычен взгляд Г. Н. Яковлева и на образ Одинцовой из романа И. С. Тургенева «Отцы и дети». Вся статья проникнута уважением к женщине вообще, восхищением перед нею, удивлением перед вечной её загадкой. Вот и Одинцова, по мысли Г. Н. Яковлева, героиня сложная и неоднозначная. Огульные обвинения её в холодности, неумении любить Григорий Наумович решительно отвергает, опираясь на строки самого Тургенева. Внимательно вчитывается в её биографию, на основе скупых фактов глубоко, психологически точно объясняет и оправдывает её поведение с Базаровым.

Реабилитирует Г. Н. Яковлев и Луку, пресловутого «утешителя» из пьесы М. Горького «На дне». И опять – дотошная работа с текстом, внимательное прочтение. И что же? Десятилетиями затверженные схемы рушатся как карточный домик, а персонажи меняются местами. «Вредоносный» Пука оказывается милосерднее, мудрее, порядочнее «правильного» Сатина, которого возвеличивала советская критика и который на самом деле жестокий циник, ни во что не ставящий чужую жизнь. Это Сатин, а не Лука подталкивает к самоубийству Актёра – достаточно перечитать эпизод!

И это мысли Луки транслирует Сатин в своих знаменитых монологах о человеке. Почему прекрасные слова о правде и уважении к человеку Горький доверил убийце и пьянице? Так ведь больше было некому, говорит Г. Н. Яковлев, ссылаясь на признания самого Горького. А ведь в пьесе всё это написано! Да, Лука утешитель. Но, напоминает Григорий Наумович, Утешителем называл себя Иисус Христос. «Почему драгоценные человеческие качества – доброта, сочувствие, сострадание, стремление помочь людям, утешить их – стали мишенью многолетних нападок литературоведов и пропагандистов?»,[92] – вопрошает Г. Н. Яковлев. И сам же отвечает: потому что есть знаменитая цитата Горького о том, что Ленин, дескать, вычеркнул из жизни тип утешителя. Какая горькая и жгучая ирония в словах Г. Н.: «Что и говорить: Ленин не был утешителем; сколько замечательных людей он и его наследники «вычеркнули из жизни», провозгласив отказ от морали в политике».

Так неужели ласковое слово Луки хуже хамства и унижения, которым Сатин ежеминутно подвергает товарищей по ночлежке? Смотрите, говорит Г. Н., вот эпитеты, которыми Сатин щедро награждает соседей («скоты» и пр.) А вот мудрые, сострадательные слова Луки, в которых нет, подчёркивает Г. Н., ни лицемерия, ни унижающей жалости. И снова Г. Н. упорно повторяет свою мысль: «Неужели уж так вредна жалость? Равнодушие или жестокость лучше? «Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!» – патетически возглашает Сатин. Да кто же, если не Лука, единственный в ночлежке, по-настоящему уважает униженных и оскорблённых не им людей? Он не раз напоминает: «Всякого человека уважать надо» – и поступает соответственно. Не жалеть, не утешать, держать в ежовых рукавицах – это по-сталински, по-ежовски.

А хорошая поэтесса Юлия Друнина пожаловалась в стихотворении: «Кто б меня, унизив, пожалел…» Пожалел бы – может, и не покончила бы самоубийством мужественная женщина, прошедшая войну».[93] Как сильно и здорово, как по-человечески: не отвлечённые разговоры, а конкретный пример из жизни. Это стиль Яковлева-педагога: неожиданный, хлёсткий, цепляющий душу пример – и ты задумываешься.

В приведённой цитате сразу два знака, говорящие о шестидесятничестве Г. Н. Яковлева. Про Сталина – естественно, ведь юность Григория Наумовича пришлась на культ личности и его развенчание. И про замечательную поэтессу-фронтовичку Ю. Друнину. Особое пристрастие к поэзии – это черта поколения шестидесятников. Так же как активное включение в общественную и политическую жизнь – шестидесятники никогда не остаются в стороне от событий.

И снова – о Луке. Обманывал ли он Анну, суля ей рай? Нет, ведь сам был верующим. «Признать это (слова Луки – Н. Б.) ложью – значит признать ложным религиозное мировоззрение», – говорит Г. Н. Яковлев. А отношение Григория Наумовича к религии – это отдельная тема. Как и большинство людей его поколения, он воспитан в атеизме, но «вечными» вопросами задавался всегда – а как иначе думающему человеку, да ещё учителю? Скажу лишь, что Г. Н. Яковлев одним из первых в конце 80-х предложил ввести Библию в школьную программу…

Едва ли не главным аргументом советской критики против Луки были его рассказы о бесплатных больницах для алкоголиков. Обманывал ли он Актёра? Чтобы ответить на этот вопрос, Г. Н. Яковлев проделал большую архивную работу и выяснил, что были такие больницы в России! «Лука не мог назвать адресов, но он много бродил по Руси, много видел, о многом слышал и говорил обо всём в меру своей осведомлённости. И ведь не врал!» [94] А дальше Григорий Наумович со свойственной ему педантичностью перечисляет московские больницы, которые в то время бесплатно лечили неимущих, в том числе и от пьянства. «Выходит, что врал-то не Лука, а Сатин». И вот так, спокойно и основательно, опираясь на текст и многочисленные литературные, исторические, публицистические источники, Г. Н. Яковлев разбивает все обвинения в адрес Луки, справедливо утверждая, что «мнимые преступления и проступки Луки тенденциозно нанизываются на обвинительную нить». Он поддержал на пороге смерти Анну, вдохновил Ваську Пепла на поездку в Сибирь и честный труд, предотвратил одну попытку убийства Костылёва. А то, что сбежал после убийства и не стал свидетелем, так кто поверил бы беспаспортному бродяге и беглому каторжнику? И Ваську бы не спас, и сам в тюрьме оказался бы, – резонно замечает Г. Н. Яковлев. Так что никакой он не лжец и не безумец.

Методисты, чтобы доказать иллюзорность слов Луки, приводят стихи неназываемого в пьесе автора, которые читает Актёр. Г. Н. Яковлев обратился к первоисточнику – стихам Беранже в переводе Курочкина – и привёл финальные строфы, которые Горький цитировать не стал: «В Новый мир по безвестным дорогам плыл безумец навстречу мечте, и безумец висел на кресте, и безумца мы назвали Богом!» Ответ, достойный романтика-шестидесятника. Во-первых, уже потому, что Г. Н. Яковлев всем сердцем разделял мысль, утверждаемую в этих стихах. А во-вторых, потому, что находчиво предъявил последний, самый главный аргумент: кто теперь посмеет обвинять Луку?

Г. Н. Яковлев, как и другие представители его поколения, обладал чувством обострённой ответственности за судьбы страны. Вот почему ещё он так отстаивал «поэта и гражданина» Н. Некрасова. Ему были близки мысли и чувства Некрасова, который считал долгом каждого порядочного интеллигентного человека бороться с косностью и равнодушием в обществе и мучился, что трусость и стремление к комфорту побеждают. Г. Н. Яковлев цитировал в своей статье о Некрасове одно поистине удивительное стихотворение, написанное как будто кем-то из рефлексирующих шестидесятников в середине XX века.

Пришёл я к крайнему пределу…

Я добр, я честен; я служить

Не соглашусь дурному делу,

За добрым рад не есть, не пить.

Но иногда пройти сторонкой

В вопросе грозном и живом,

Но понижать мой голос звонкий

Перед влиятельным лицом —

Увы! вошло в мою натуру!..

Не от рожденья я таков,

Но я прошёл через цензуру

Незабываемых годов.

На всех, рождённых в двадцать пятом

Году и около того,

Отяготел жестокий фатум:

Не выйти нам из-под него.

Я не продам за деньги мненья,

Без крайней нужды не солгу…

Но – гибнуть жертвой убежденья

Я не могу… я не могу…

Так, благодаря классику середины 19 века, учитель-шестидесятник говорил с учениками о том, что волнует его поколение – о гражданской активности – и побуждал ребят задуматься о собственной жизненной позиции.

Г. Н. Яковлеву принадлежат и умные, выстраданные многолетним опытом учителя-практика мысли о новом образовательном стандарте по литературе. Он никогда не боялся высказывать своё мнение, мог быть довольно резким – в пределах своей неизменной доброжелательности и уважительности к чужому мнению. Кому, как не ему, чутко улавливающему настроения молодёжи, знать, как воспринимаются ими произведения школьной программы? Потому он выступал против изучения трудноусвояемой поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» и в 9-м, и в 10-м классах в полном объёме, отстаивая право учителя самому выбирать из неё важные эпизоды. «Так учитель сможет сохранить интерес к Некрасову и изгнать одолевающую слабосильных скуку».

Статьи Г. Н. Яковлева вызывают живой интерес не только учителей, но и критиков. Так, Г. А. Белая всегда разделяла позиции своего институтского друга и даже включила конспект его статьи в свою последнюю книгу. Мнение Г. Н. Яковлева о «Двенадцати» опубликовано в учебнике-практикуме «Русская литература XX века» под редакцией Ю. И. Лыссого.

Если каждая статья – битва с консерватизмом и узколобым следованием вдолбленным идеям, то Г. Н. Яковлев эту битву каждый раз выигрывал – красиво и с несомненным преимуществом. К тому же язык, которым всё это изложено, – прекрасный. Живой, свободный, вдохновенный, эмоционально-плотный, энергичный, временами звенящий от гнева и сочувствия и – полный любви. Ведь это тоже стиль шестидесятничества. У каждого он свой, индивидуально-неповторимый, но есть и общие черты. Это накал чувств, полемический задор, свободная непринуждённость, уважительная тактичность к читателям.

Да, Г. Н. Яковлев – истинный шестидесятник – гуманист, романтик, активно созидающий добро и умеющий бесстрашно его защищать, устремлённый к правде, красоте, любви и милосердию. Однажды он сказал: «Чем дальше, тем более я склонен прощать людей». И это жизненное кредо закреплено в его статьях.

Однажды Григорий Наумович сказал: «С жизнью надо бороться». Это позиция шестидесятника, волевого и оптимистичного, не сдающегося трудностям. Я пишу и слышу солнечный голос Григория Наумовича. Очень добрый, улыбающийся, тёплый голос лучистого человека, которого я очень люблю.

***

Замученный и угнетённый,

Отвоевался и затих,

Как жизни критиком лишённый

Закомментированный стих.

***

Если бросят: «Староват

По анкетным данным», —

Я скажу, что это взгляд

Кажется мне странным.

У меня для милых дам

Есть всегда ответ:

Был мужчиною Адам

Девять сотен лет.

***

Ты вновь в сердечной смуте —

Не плачь и не грусти:

Так часто перепутья

Заманчивей пути.

Григорий Яковлев

Использованная литература

Статьи Г. Н. Яковлева из газеты «Литература» (приложение к газете «Первое сентября»):

1. «Ошибка Фадеева или Мечика?» № 3,2001.

2. «Изучать ли в школе «Тараса Бульбу»?» № 9, 2002.

3. «А кто такая Одинцова?» № 47,2002.

4. «Насколько современен сегодня Некрасов?» № 40,2003

5. «Лгал ли Лука?» № 45, 2004

6. Г. Н. Яковлев. Спорные истины «школьной» литературы. – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2011

Глава 8. Валентина Славина, Борис Славин

Валентина Славина

Они познакомились на первом курсе филфака, в 1959-м, и с тех пор не расстаются.

Валентина Александровна Славина (р. 1941 г.), доктор филологических наук, профессор МПГУ, редактор газеты «Педагогический университет». Окончила МГПИ в 1964 г.

Невозможно называть Валентину Александровну Славину не по имени-отчеству тому, кого с первого дня пребывания в МПГУ она взяла под своё крыло. Я с удовольствием слушала её лекции по современной отечественной литературе и радовалась её демократизму и сердечности по отношению к студентам. Я быстро нашла дорожку в самое интересное место главного корпуса – редакцию газеты «Ленинец» (с 1991 г. – «Педагогический университет»), которую Валентина Александровна возглавляет уже более сорока лет. В редакцию от буфета вела Тёплая лестница, как называли её студенты 60-70-х годов. И действительно, в маленькой комнатке под самой крышей, где в 50-е годы заседало литобъединение филфака, царило тепло и радушие, которые излучала хозяйка этой удивительной территории. Там рождалась газета, в которой в своё время впервые напечатали свои произведения Визбор и Коржиков, Ким и Коваль, Дворцов и Богуславский – имена, тогда для меня легендарные и недосягаемые. С лёгкой руки Валентины Александровны там начали печатать мои заметки. Именно в «Ленинце» – «Педагогическом университете», где под началом Валентины Александровны мне посчастливилось работать, публиковались интервью с выпускниками-шестидесятниками, которые стали моей первой книгой – сборником интервью «Свято дружеское пламя».

В. А. Славина пришла в МГПИ в 1959-м, в самый разгар хрущёвской оттепели («Откровенно говоря, мы из него не вышли», – признавалась Валентина Александровна). Жизнь в институте кипела. Огромное количество народу рвалось на заседания литобъединения, которое вели В. Сурганов и И. Мотяшов. В переполненной девятой аудитории выступали Е. Евтушенко, Р. Рождественский, Б. Ахмадулина. Факультетская стенгазета «Молодость» бурно откликалась на все события культурной жизни. Когда прошла печально известная выставка в Манеже, на которой Хрущёв в пух и прах разнёс художников-неформалов, особенно напустился на скульптора Эрнста Неизвестного и художника Фалька, на филфаке тут же вышла газета: «Фальк – да! Фальк – нет!» Царила полная свобода слова! На филфаке училось множество интересных людей. Режиссёрами стали Феликс Залманов, Юрий Махаев, Людмила Зайцева, Митхат Шилов. Галина Гладкова – поэтесса. Яркой фигурой был Илья Габай, будущий поэт и известный правозащитник…

После института Валентина Александровна работала в школе, а в 1971 г. стала редактором многотиражной газеты МГПИ «Ленинец». До этого газету возглавляли закалённые в политических битвах старые коммунисты. И вдруг – хрупкая девушка с застенчивой улыбкой, которую принимали за школьницу… Редактор тогда утверждался на заседании парткома института, и против новой кандидатуры выступил профессор С. И. Шешуков: «Какая-то школьница будет редактором?! У нас работали такие мэтры: Терновой, Дербинов, Сурганов, Москвин, – и вдруг девчонка!» Заступился за растерянную претендентку профессор И. Е. Иванов: «Ничего, девочка, не боги горшки обжигают. Сможешь работать!» Так начался долгий, трудный и счастливый путь Валентины Александровны Славиной в газете МПГУ. А С. И. Шешуков вскоре стал научным руководителем её кандидатской диссертации и, увидев, как спорится работа у нового руководителя «Ленинца», признал в ней редактора.

В. Славина, Б. Вахнюк, О. Гинзбург, встреча в МПГУ

«Я постигала азы журналистики на собственных синяках и шишках, – рассказывала В. А. Славина. – Я же ничего не знала! Приходила в типографию, вопросов много, а рабочие в наборном цехе сентиментальностью не отличались, могли и нагрубить. А я к ним вежливо: «Вы не могли бы мне помочь, проконсультировать?» К ним интеллигентно, и они оттаивали, начинали объяснять. Тогда клише были железные. Я сама резала, обтачивала эти железяки… Вот так осваивала черновую техническую работу по выпуску газеты. А как иначе? Редактор должен уметь всё. Я согласна со многими журналистами, которые начинали в многотиражке, что именно здесь приобретается самый большой профессиональный опыт. После многотиражки ничего не страшно, потому что ты знаешь о газете всё… Мы работали практически вдвоём с литсотрудником, ставшим известным поэтом Александром Щупловым. Ещё была машинистка – вот и вся редакция».

«Ленинец» был орган профкома, парткома, комитета комсомола, ректората МГПИ. В нём печатались – после согласования с партийным руководством – отклики на съезды и пленумы партии, на партийные мероприятия внутри института, постановления парткома «Однажды, – вспоминала Валентина Александровна, – случился казус: по вине типографского корректора в нашей газете напечатали «гоноральный секретарь Л. И. Брежнев» вместо «генеральный». За это можно было и работы лишиться! А как-то раз мне позвонили из горкома партии: «Откройте вашу газету и посмотрите, что у вас написано на четвёртой странице: «Воспитание умственно отсталых детей на примере жизни В. И. Ленина»». А это была всего лишь тема Ленинских чтений на деффаке.

Или ещё случай. Один преподаватель с истфака эмигрировал. Мы в редакции об этом не знали и в номере, посвященном сессии, дали фотографию, где этот преподаватель принимает экзамен, с подписью под снимком: «Идёт сессия». Через какое-то время – звонок из институтского комитета комсомола: «Вы дали фотографию диссидента. Мы это дело так не оставим». Мы сначала перепугались, а потом кто-то говорит: «А ведь он похож на Запорова! Давайте скажем, что это он!» Позвонила Игорю, он говорит: «Хорошо, пусть это буду я». Я пошла в партком: «Это Запоров». Там посмотрели внимательно (а сами всё отлично понимают) и говорят: «Да, это Запоров». На этом дело было закончено. Жить под бдительным оком цензуры было тяжеловато…»

Профессор кафедры русской литературы XX века А. В. Терновский, человек мудрый и глубокий, умеющий разглядеть самую суть личности, написал про неё шуточные, но очень точные стихи:

«Валентина, Валентина, эта женщина – картина! Не боюся пасть я низко: вы спасёте, гуманистка!»

Действительно, во многих она заметила и поддержала искру таланта, многим самоотверженно помогает – и в работе, и в быту… Но гуманизм В. А. Славиной, помимо чисто человеческого, имеет и научный разворот. Много лет она занимается проблемами гуманизма и идеала в русской литературе и философии, защитила докторскую диссертацию. Её книга «В поисках идеала: История русской литературы первой половины XX века» привлекала внимание учёных и тех, кому небезразличны судьбы русской культуры, и неоднократно переиздавалась.

Но главной любовью В. А. Славиной была и остаётся газета. У каждого человека в его профессиональной жизни бывают периоды сомнений: то ли я делаю? Кому вообще это нужно? Посещали такие мысли и редактора «Педагогического университета». Но и в минуты колебаний она понимала: «Если газета выходит, значит, это кому-нибудь нужно». «Я понимаю, что однажды наступит момент, когда надо будет уходить. Но не представляю себе этого…» И мы не представляем.

Борис Славин

Они познакомились на первом курсе филфака, в 1959-м, и с тех пор не расстаются.

Борис Фёдорович Славин, учёный-политолог, доктор философских наук, профессор МПГУ. Окончил МГПИ в 1964 г.

Он автор многочисленных работ по проблемам социальной философии, современной политики, теории социализма, которые переведены на многие языки. Название его должности страшно вымолвить: он был заместителем директора Института теории и истории социализма ЦК КПСС! Но на самом деле Борис Фёдорович – человек лёгкий в общении, демократичный, по-мальчишески весёлый.

Его отец был крупным инженером-металлургом, создавал блюминг на Сталинградском тракторном заводе, работал вместе с академиком И. П. Бардиным. Женился на студентке Института стали и сплавов, проходившей там практику. Когда началась война, семья эвакуировалась в Челябинск. После войны вернулись в Москву, но комната в Кунцево оказалась занятой. Им дали место в подвале, в котором прожили десяток лет. Отцу, интернированному немцу, разрешили вернуться в Москву только после XX съезда. Борис, чтобы помочь матери, перешёл в школу рабочей молодёжи и стал трудиться на заводе сначала учеником шлифовщика, потом электромонтажником, кузнецом. «Уставал дико, – вспоминал Б. Ф. Славин, – так, что даже, приходя домой, своего любимого Маяковского не мог читать. Мог спать в любом положении: сидя, стоя…» МГПИ тогда предоставлял льготы для имеющих трудовой стаж, но конкурс всё равно был колоссальный. Борис всегда отличался упорством и поступил на филфак.

Б. Славин и В. Славина

«И сразу же поехали на картошку. Там мы познакомились с нашими институтскими песнями, с гимном института. Выступали там перед колхозниками в агитбригаде. Владик Акопян «лабал» джаз. Я читал Маяковского. Колхозники смотрели на нас как на сумасшедших! Были среди нас свои западники, поклонники рок-н-ролла. Был такой Сэм, у него была своя группа, играли рок-н-ролл… У нас были свои поэты, барды, например, Володя Чернов. Мы его называли «обтекатель» за его умение «обтекать» все места, где надо было работать. Худенький тогда был, как тростничок…»

(В. Чернов – автор многих замечательных песен, вошедших в бардовские сборники – Н. Б.)

«Все мы были детьми XX съезда. Мы видели, как рушили памятник Сталину в Главном зале. Накинули верёвку и грохнули об пол! И долго ещё лежали обломки Сталина возле девятой аудитории… А Ленин продолжал стоять. И это символично, потому что наша критика советской действительности не шла дальше Сталина. А те, кто критиковал уже и Сталина, и Ленина, были либо западниками, либо почвенниками, которые мечтали о возврате к дореволюционным временам».

Говоря о той удивительной атмосфере свободы и демократизма, которая возникла после XX съезда, Б. Ф. Славин вспоминал, как резко стимулировало это студенческое творчество. Помимо всеобщей страсти к сочинительству, была ещё одна – выпуск стенных газет. Филфаковский «Словесник» и истфаковский «Историк» конкурировали между собой в остроте и талантливости напечатанных там материалов. Их вывешивали по обе стороны центрального прохода в Главный зал. «Это были очень профессионально сделанные газеты! – признавался Б. Ф. Славин. – Лучшие силы факультетов работали над ними, не жалея времени. Жалко, что это не фиксировалось, мы даже фотографий не догадались сделать…»

Б. Ф. Славин подчёркивал особое положение МГПИ не только среди московских вузов, но и вообще в стране. И дело не только в том, что здесь возникла авторская песня. В острых политических спорах рождались обновленческие демократические идеи, и МГПИ был застрельщиком в этом деле. «Мы все были в какой-то степени демократы, критиковали существующее общество. Моя эволюция была такой: я не был сталинистом никогда, зато был идеалистом (в философском смысле слова). Когда началось разоблачение Сталина, я начал критиковать и его, и Маркса, а потом пришёл к выводу, что нельзя критиковать то, что ты не читал.

В то время были изданы ранние работы Маркса. Когда я их прочитал, то был просто потрясён! Я даже не представлял, что нашему казарменному социализму может быть такая альтернатива! Так я пришёл к гуманистической версии марксизма. Убедился, что Маркс вовсе не был предтечей Сталина, как принято было считать. Моя эволюция – от идеализма к марксизму».

Результатом юношеских поисков Б. Ф. Славина стали многочисленные статьи и книги о судьбе страны, которой, как и своей малой родине – МГПИ – чета Славиных верна всю жизнь.

Использованная литература

В. А. Славина.

1. В поисках идеала: История русской литературы первой половины XX века». – М.: Издательство «Дорошев», 2011

Б. Ф. Славин:

2. Шестидесятники без макияжа// Идеология возвращается. – М., 2009, стр.199-209

3. О социальном идеале Маркса. – М., УРСС. 2004

Часть 4. Режиссёры и актёры

Глава 1. Владимир Красновский, Георгий Бабушкин, Галина Самойлова

Из стен МГПИ вышли не только прекрасные учителя, поэты, прозаики, журналисты, но и выдающиеся режиссёры и актёры.

Недолгой была жизнь Владимира Красновского (1933–1982 гг.), о котором Пётр Фоменко сказал: «Володя был самым талантливым из нас». Громкой известности, как его друг со школьной скамьи Ю. Визбор, Красновский не приобрёл. Но он был гениальным драматическим артистом, исполнителем песен и великолепным мелодистом. Чего стоит только «Мирно засыпает родная страна»! Или «Городок» на стихи Н. Заболоцкого. А вот эта, любимая МГПИишниками: «Или это только ветра свист, или падает осенний лист, иль с далёких губ, любимых мной, поцелуй в ночи украл другой». Благодарные воспоминания о друге оставил Ю. Визбор. Именно Красновский убедил его поступать в МГПИ, приведя в «офигительное» здание на Пироговке. В институте он стал одним из отцов-основателей капустников-обозрений. Все говорят о его необычной внешности: великолепная голова и невысокий рост. Говорят, именно это «невписывание» в театральные стандарты того времени помешало ему поступить в театральный вуз. Выдающаяся актриса М. О. Кнебель якобы сказала ему: «Не знаю, что с вами делать. Когда сидите – вы герой, встанете – комик». Б. Вахнюк вспоминал, что, когда Красновский, отчаянный футболист, несся к воротам соперника, лихо обводя защитников, вратарь пропускал мяч, потому что засматривался на его лицо – необыкновенно красивое. «Самого феномена пединститута не было или он был бы другим, если бы не было Красновского, – говорил Ю. Ряшенцев. – В спорте это называется «скрытый лидер».

В. Красновский и С. Волков

У него не было врагов, настолько он был открыт людям. Он был блистательным актёром. Мы у меня дома сочиняли сценарий капустников. Володя не мог пройти мимо зеркала, чтобы не поработать перед ним. Настоящий профессионал! Он прекрасно пародировал наших преподавателей. Я запомнил, как смешно получалась пародия на Позднякова. У него коллекция масок была. Замечательная была маска негра. Володя, не меняя цвета кожи, был абсолютно достоверным в этой роли! Когда я после похорон вёз Визбора, он говорил: «Володя, как архангел, каждое утро звонил мне и твердил: «Думай об искусстве!»» Я хочу сказать о величии – не побоюсь этого слова – всего, что сделал Володя Красновский для нас. Это непозволительно ранние утраты – Володя и Юра Визбор».

Дочь В. Красновского Ирина вспоминает о безукоризненном, даже старомодном воспитании отца. Он писал из армии письма своей будущей жене сначала на черновиках, потому что не мог себе позволить послать ей невыверенные послания. А ещё В. Красновский был мастером афоризмов и метких определений. Как, например, вот это: «ошанизм в литературе» – так он охарактеризовал необычайную популярность в 50-60-е годы поэта Льва Ошанина…

Путь в режиссуру начался на импровизированной сцене девятой аудитории и у Георгия Давидовича Бабушкина (р. 15.06.1936 г.), режиссёра-постановщика студии музыкальных фильмов творческого объединения «Экран».

Он окончил филфак МГПИ в 1960 г. Автор пятидесяти телевизионных фильмов, среди которых музыкально-документальные картины-монографии о выдающихся мастерах отечественной оперной сцены: И. Козловском, Н. А. Обуховой, З. Соткилава, Т. Синявской, Ю. Веденееве, С. Варгузовой и других. За картину «Покровский – Ростропович, «Хованщина» в Большом» Г. Д. Бабушкин награждён орденом Почёта.

Гарик Бабушкин, как зовут его институтские товарищи, – человек эмоциональный, увлечённый и эрудированный: он свободно может говорить и об истории оперы, и о продукции фарфоровых заводов прошлого века. А ещё он очень добрый человек. Как и положено режиссёру, снявшему для ребят смешные и добрые фильмы о животных: «Украли зебру» и «Новые приключения Дони и Микки». Творческие вечера Гарика Бабушкина – это всегда праздник. Фрагменты из его фильмов – это прикосновение к настоящему искусству.

«Конкурс в МГПИ был кошмарный: 20–25 человек на место, – вспоминал Г. Бабушкин студенческие годы. – По тогдашним законам, абсолютно драконовским, надо было сдать всё на «отлично». И вот двадцать человек, которые получили по одной «четвёрке», и среди них Юра Коваль, в институт не поступили. Разразился жуткий скандал, и специальным разрешением министерства была образована ещё одна группа, куда взяли и Юру. А я был в параллельной группе с Лёшей Мезиновым, с Милей Херсонским, с Колей Камышовым… Коля был самым старшим студентом у нас на курсе. Он прошёл войну, был ранен. Это был очень серьёзный человек, поступил потом в аспирантуру, стал профессором…»

Когда в МГПИ была организована театральная студия под руководством Леонида Аркадьевича Довлатова, Г. Бабушкин стал в ней и актёром, и художником, и заведующим постановочной частью, и старостой.

«Первый спектакль, «Шестой этаж» Альфреда Жери, мы делали на голом энтузиазме, всё своими руками, – рассказывал Г. Бабушкин. – Также, как и «Обыкновенное чудо», и «Этих дней не смолкнет слава». Но потом мы стали приближаться по уровню к профессионалам, нас приглашали на гастроли в Ленинград, в Германию. И надо было спектакли оформлять уже соответствующим образом. Я носился по мастерским МХАТа, театра Станиславского и Немировича-Данченко, но нужны были деньги. Ректором МГПИ тогда был Киреев. Так он от меня просто бегал: я, как говорится, открывал дверь к нему в кабинет ногой и требовал денег. Самое смешное, что он их давал!.. Вообще, с этим театральным коллективом связано у меня всё-всё самое лучшее в институте. В те годы у Довлатова играли Алёша Грек, Таня Багрецова, Саша Карлов, Феликс Залманов (он умер в 35 лет – сердце), Боря Горбунов, Людка Тарасенко, Боря Кердимун, Гога Людковский, Паша Асе, Люда Климова, Боря Вахнюк… Галя Угрюмова, теперь Самойлова, стала режиссёром литдрамы на телевидении, одним из самых серьёзных, самых умных, самых толковых наших режиссёров. Нелли Семёнова тоже работает на телевидении. Милька Херсонский сначала был главным режиссёром ТЮЗа в Калинине, нынешней Твери, а потом организовал в Вильнюсе Еврейский камерный театр – первый на территории бывшего Союза. Алла Кузнецова долгое время играла в театре в провинции, в Сибири, потом режиссировала, наконец, тоже пришла работать на телевидение. У нас играл Володя Галушин, тот самый, который вёл передачу «В мире животных» по второй программе. А тогда он был преподавателем МГПИ, замдекана факультета естествознания. Мария Александровна Верпаховская, лаборант кафедры политэкономии, тоже играла у Довлатова».

Театральная студия МГПИ, по признанию Г. Бабушкина, укрепила его в сознании, что режиссура – это его судьба. Он очень дружил с театром «Современник», его даже приняли на должность завлита. Но… «МГПИ после окончания премировал меня за общественную работу бесплатной путёвкой под Сочи. Грех было не воспользоваться. Ефремов сказал: «Конечно, поезжай». И я поехал. Не оформившись на работу. А когда вернулся, узнал, что после «Голого короля» судьба театра под вопросом, им запретили вообще кого бы то ни было принимать на работу. Ждать я не мог, надо было куда-то устраиваться – в то время шла борьба с тунеядцами: сто первый километр – и пишите письма! И я пошёл в школу рабочей молодёжи на Рязанском проспекте, где проработал девять лет. И ни секунды об этом не пожалел. Потому что приобрёл определённый опыт. Более того, понял, что настоящий педагог – это режиссёр и актёр одновременно. Мало знать предмет, надо ещё уметь его дать.

Я был заместителем директора школы по воспитательной работе, ставил там спектакли, делал вечера. С «Современником» связи не терял: водил на спектакли своих учеников, актёры приезжали ко мне в школу на встречу с ребятами. Кроме того, я каждый свободный день шёл с утра, как на работу, в театр и с разрешения Ефремова снимал репетиции всех знаменитых спектаклей на свою камеру. Вот где я прошёл самую большую школу режиссуры!.. Проработал я и в молодёжной редакции радио (они в 57-м году записывали в девятой аудитории наш студенческий спектакль «Этих дней не смолкнет слава» и транслировали потом по первой программе радио). Почти каждый год пытался поступать в театральное, на актёрское отделение, и однажды почти поступил в Щукинское, но чем-то не понравился Захаве. А потом узнал о том, что объявляется набор на Высшие режиссёрские курсы Госкино совместно с телевидением, и поступил туда. Это был 70-й год, только-только организовалось телевизионное кино, и наш набор был целенаправленным – для творческого объединения «Экран»…

А наш вуз мне очень много дал. Он дал мне общий кругозор. Он научил меня думать. Того заряда, который я получил здесь, мне хватило на всю оставшуюся жизнь».

Однокурсницей и соратницей Г. Бабушкина по довлатовской студии была Галина Александровна Самойлова (Угрюмова) (1938 г.), режиссёр литературно-драматической редакции ТВ.

Все её фильмы узнаваемы. В них богатство эмоций, изящество, какая-то удивительная прозрачность. И тонкая грусть – там, где, кажется, нет для неё поводов. Вот фильм о скульпторе Николае Силисе. Стоит он рядом со своим Дон Кихотом, и вдруг становится ясно, что у грубоватого этого демиурга – ранимая душа. Иначе бы не родился этот пронзительно-щемящий образ, эти огромные грустные глазищи, эта худющая беззащитная фигура, такая нелепая и трогательная… Дон Кихот – шестидесятник. И всё это зритель понял и почувствовал благодаря режиссёру фильма – Галине Александровне Самойловой. Что-то такое видит Галина Самойлова в своих героях, что равнодушному невнимательному взгляду не видать. А она повернёт как-то хитро камеру, свет как-то необычно поставит, музыку такую подберёт, что просто ахнешь…

«Я очень хотела поступить в театральный, но провалилась, – рассказывала Г. Самойлова. – Родители были врачи, и я отправилась во Второй медицинский, рядышком с МГПИ, на Пироговке. Спустилась в анатомический театр, пришла в ужас от того, что увидела, и зашла в наш институт. А там совсем всё другое! И я поступила на истфил. Конечно, ни историков, ни филологов из нас не вышло: очень насыщенная была у нас программа, мешанина в головах была жуткая! Хотя институт мне дал очень много. Дал закваску. После окончания института я могла пойти в аспирантуру по кафедре русской литературы 19 века с темой «Чехов и английский театр». Но пошла преподавать в училище в Покровском-Стрешневе. 180 студентов, 180 толстых тетрадей с сочинениями. Я эти две сетки с тетрадями еле-еле доносила до дома. Контингент был разный, а мне было 20 лет, и все принимали меня за студентку. А сочинения какие были! Одна девушка писала на тему «Образ Татьяны»: «Любовь зла, полюбишь и козла»…

А потом я стала работать в музее Чехова, в котором встречала многих интересных людей. Там начинал Плетнёв, выступал чтец Николай Журавлёв… Это была для меня замечательная школа! Затем была работа в журнале «Театральная жизнь». Но тут я узнала о телевизионных режиссёрских курсах. Я ринулась туда и с головой окунулась в телевидение. Телевидение как вихрь взмыло меня куда-то вверх. И всё. Это жизнь на выхлоп. Работаешь очень много, скрупулёзно, а работа выходит в эфир – и до свидания…»

25 лет Г. Самойлова делала телевизионные спектакли в жанре литературной драмы. Когда она пришла на телевидение, этот жанр только зарождался, и учиться было не у кого. Занимались самообразованием, учились на фильмах Хичкока, Антониони, Феллини, которые слушателям режиссёрских курсов демонстрировали на закрытых показах – простой зритель об этом мог только мечтать! «Моя первая программа была о поэтах-переводчиках, – рассказывала Г. Самойлова. – Помню, как мы поехали договариваться с Корнеем Ивановичем Чуковским о съёмке. И – какая глупость! – не взяли камеру: показалось неудобным. Я надела ярко-розовую кофту, белую юбку, и когда Чуковский открыл дверь, первое, что он сказал: «Ой, какая экзотическая бабочка к нам прилетела!» И потом часа три нам рассказывал всякие истории – это был сумасшедший праздник! А мы, дураки, без камеры! А когда мы должны были приехать снимать, у него случилось кровоизлияние в глаз, и съёмку пришлось отменить».

Трудно назвать писателя-классика, который не попал бы в поле зрения Г. Самойловой. Достоевский, Некрасов, Чехов, Андресен, Паустовский, Ю. Казаков… Вместе с Линой Николаевной Целковой сняла фильм о Фёдоре Абрамове. А какие потрясающие она выбирала произведения для инсценировки: «Алые паруса» Грина, «Острова в океане» Хемингуэя, «Детство Темы» Гарина-Михайловского, «Детство Никиты» А. Толстого, «Ванина Ванини» Стендаля, «Красная гостиница» Бальзака, «Мой Дагестан» Гамзатова… Литературный материал, как правило, подбирала сама. И тут, конечно, выручало филологическое образование. И, конечно, драгоценный актёрский опыт, полученный в студии Л. А. Довлатова. Она, как и другие участники студии, отдавала театральному делу всю душу. Однажды она, опаздывая, бежала на репетицию и попала под машину. Галина Александровна вспоминала: «Лежу под машиной, и первая мысль: «Господи, что же с моим шиньоном, отлетел или нет?» Но доплелась до нашей девятой аудитории, села, а уже играла дублёрша, Женя Митина. Довлатов мечет страшные взоры, что я опоздала. А больше всего на свете я боялась Довлатова! После репетиции я с трудом доковыляла до дома и слегла на месяц. Но такая была жуткая тяга к студии, что я не могла пропустить ни одной репетиции!

Довлатов был очень хороший режиссёр. Он очень хорошо чувствовал и мизансцену, и композицию всего спектакля, и его ритм. Изнурял он нас на репетициях кошмарно. Он кричал нам: «Бездарные сосиски! Замариновать вас в бочке надо!» И мы ходили как по струночке. В студии я переиграла всё, что хотела: и Нину Заречную в «Чайке», и «Машеньку» Афиногенова (оба спектакля с Боречкой Вахнюком), и «Остров Афродиты», и «Юность отцов» Горбатова, и «Шестой этаж» Альфреда Жери. В «Обыкновенном чуде» у нас было шесть принцесс! Помню первый спектакль в МГПИ. И мы сидим, все шесть принцесс, и дрожим: кто будет на премьере? И Довлатов сказал: «Будет играть Угрюмова». Это моя девичья фамилия. Волновалась ужасно! А Борька Вахнюк был Волшебник. У него был тогда украинский акцент. И вот в последнем монологе Боря говорит: «А короля превращу… в птичку! Эх, не влазит!» А у Шварца – «не влезает». Зрители хохотали ужасно!.. Мы специально учились фехтованию для этого спектакля.

В спектакле «Шестой этаж» у меня была сцена «Отравление». Минуту с лишним я там усердствовала и ощущала, как замирает зал. Это дорогая минута для актёра! С Милей Херсонским у нас была сцена «Поцелуй»…

Одновременно «Шестой этаж» шёл в театре Вахтангова, там прекрасно играла Лариса Пашкова, которая по диапазону, по манере игры была похожа на Зину Славину. Но наш спектакль был по-своему замечателен!

Какие хорошие ребята играли в нашей студии! Люда Берёза, до замужества Климова, красавица! Женя Митина, Боря Вахнюк, Гарик Бабушкин… Я уже после института продолжала ходить в студию, так меня тянуло в театр!»

Глава 2. Пётр Фоменко

Пётр Наумович Фоменко (1932–2012 гг.), режиссёр, народный артист России.

«Меня отовсюду выгоняли за мои идеи», – говаривал Пётр Наумович. Из школы-студии МХАТ его исключили, по легенде, за то, что он перекрыл движение по улице Горького возле Телеграфа аптечными склянками. С сосредоточенным видом расставлял пузырьки якобы для пробы воздуха, и машины послушно останавливались. А в МГПИ он пришёлся ко двору и на всю жизнь сохранил благодарную память об институте: «У меня в жизни было много школ. Я учился во МХАТе, в музыкальном училище им. Ипполитова-Иванова, в ГИТИСе. И всё-таки дороже МГПИ у меня ничего в жизни не было». Легенды о подвигах П. Фоменко до сих пор свежи в памяти его однокашников по МГПИ. Б. Вахнюк рассказывал: «Он на спор прямо на лекции перед носом у лектора выкуривал сигарету или выпивал четвертинку «из горла», при этом глядя на преподавателя преданными глазами. В этом не было презрения к преподавателю. Это не было издевательством. Это было такое самоутверждение». Фантазия Петра Наумовича уже тогда не знала границ. Сочиняя капустники-обозрения, он демонстрировал режиссёрские находки, изумлявшие зрителей. Участники капустников, воплощая идеи Фоменко, по воспоминаниям А. Якушевой и М. Кусургашева, продирались через ряды зрителей, прыгали с балконов – это был каскад трюков! Сам он, играя роль диссертанта, по словам Б. Вахнюка, был совершенно непредсказуем. Напарники просто не знали, что он придумает в следующий момент и как на это реагировать. Если нужно было пять раз отрепетировать сцену защиты диссертации, то это были пять разных диссертантов. То Фоменко укладывался на стол и ставил стакан с водой себе на лоб. То, по воспоминаниям Ю. Ряшенцева, начинал долго-долго полоскать горло, а потом выплёвывал всё обратно в стакан.

На литфаке П. Фоменко создал театральный коллектив. Будущий «выдающийся режиссёр мира» поставил «Отелло» В. Шекспира, где участвовали Ю. Ким, В. Красновский, Б. Вахнюк, Г. Бабушкин и другие. В институтском фольклоре сохранилась память об этой постановке: «Вы помните – Красновский Вова играл Отелло зло и ново?» В пушкинском «Каменном госте» Фоменко выступал не только в роли режиссёра, но и собирался играть Дон-Гуана, но потом отдал эту роль В. Красновскому. Лепорелло должен был играть Ю. Ким, но в результате роль досталась Г. Бабушкину. Г. Д. Бабушкин уточнял, что «Каменного гостя» Фоменко не довёл до конца, поэтому ни Ким, ни сам Бабушкин эту роль так и не сыграли, но умопомрачительные репетиции – запомнили. «Каменного гостя» Пётр Наумович всё-таки поставил много лет спустя – во Франции… Мало кто знает, что П. Фоменко – ещё и музыкант. На литфаке был ансамбль: гитара, виолончель, скрипка. На скрипке играл Пётр Наумович.

Ю. Ряшенцев вспоминал, как они с М. Кусургашевым приехали проведать Фоменко в пионерский лагерь, где тот работал вожатым. «Мы могли наблюдать, как он пародировал социалистические педагогические принципы: создавал образ вожатого на штампах. Мы набились все в маленькую вожатскую. Петя лежал на кровати. И вот время от времени раздавался стук в дверь, в щель заглядывало существо в пионерском галстуке и отдавало салют. Петя важно кивал головой, существо исчезало, потом появлялось опять и снова отдавало салют. Оказывается, Петя завёл порядок ходить в туалет после отдавания салюта пионервожатому… Как-то мы встретили двух мальчишек, которые плевались через трубочку бузиной. Петя остановился и с грустной укоризной сказал: «Мальчик, что ты делаешь? Ты расплёвываешь бузину, эту жемчужину русского леса! Как тебе не стыдно? Ты же пионэ-э-эр!» Когда устыдившийся мальчик начал плакать, Петя взял его двумя пальцами за виски, поцеловал в лоб и сказал: «Иди и никогда не расплёвывай жемчужину русского леса».

А. Якушевой и М. Кусургашеву тоже запомнились «педагогические находки» П. Фоменко: «Пионэр, иди сюда! Пионэр, ты куришь? Пионэр, отдай табак своему пионервожатому!» «Пионэр, кем ты хочешь быть?» – «Индейцем» – «Как тебе не стыдно, пионэр! Все хотят стать космонавтами, а ты – индейцем. Фу!»

Однажды в Тбилиси П. Фоменко с актёрской компанией ужинал в ресторане ВТО. Какой-то человек, узнав в них актёров, стал угощать компанию за свой счёт. В разгар веселья этот человек влез на подоконник, нависающий над пропастью, и предложил выпить за Сталина. «Если кто-то не выпьет, я брошусь вниз». И в общей тишине Петя ставит стакан на стол: «Прыгай, б…». Тогда этот человек наклоняется и прыгает… в комнату: «Хрен с ним, выпьем за Ивана Грозного». В этом – весь Петька» – говорил Ю. Ряшенцев. Он же вспоминал, как П. Фоменко ставил спектакль по пьесе К. Финна. «Пете пьеса не понравилась, и он со свойственным ему хулиганством придумал, что персонаж, который в пьесе к началу действия умер, появляется на сцене вопреки замыслу автора. Этот персонаж, поэт, должен был говорить не как все – стихами. И тут Пете понадобился Ряшенцев, который вместе с ним делал институтские капустники. Всё это делалось потихоньку от автора. И вот идут репетиции, на шухере стоит актёр, который даёт знак: «Автор идёт!» И этого персонажа убирают со сцены. Каково было удивление автора, который увидел на премьере своей пьесы мертвеца, говорящего стихами!»

П. Фоменко на встрече в МПГУ

После МГПИ П. Фоменко получил режиссёрское образование в ГИТИСе. Организовал театральную студию «Татьянин день» в Доме культуры МГУ на Ленинских горах. «Многие преподаватели нас гнобили», – вспоминает Пётр Наумович. А молодёжь любила эти спектакли: бесстрашные, безудержно весёлые и остроумные. На спектакли приходили М. Алигер, М. Утёсов. Особенно любили зрители спектакль «Веселие Руси есть пити» о русском пьянстве, поставленный Петром Фоменко по мотивам эссе Власа Дорошевича. Пётр Наумович вспоминал, что после этого спектакля профессор Ефремов так расчувствовался, что напился со студентами, и актёры под утро выносили его на руках из МГУ.

Связи с институтскими друзьями Пётр Наумович не терял. В 68-м он пригласил Ю. Кима сделать музыкальные номера к своему спектаклю «Как вам это понравится?» по Шекспиру в Театре на Малой Бронной. По мотивам этого спектакля в ДК МГУ на Моховой была показана театрализованная сюита. Ю. Ким рассказывал: «На неё пришла половина диссидентов Москвы, а за ними – чекисты, которые за ними ходили. Никаких речей не было. Пропели, рассказали сказочку Шекспира – и всё! Но это было воспринято как антисоветское сборище, тщательно подготовленный заговор Якира, Кима и Фоменко. Партийное начальство МГУ дико перепугалось, и секретарь парткома Ягодкин устроил ужасный погром. Шуранули и студию Пети Фоменко «Татьянин день» на Ленгорах, и студию «Наш дом» Петра Фоменко вызывали в партком МГУ, в райком. «Это были мелкие, трусливые шавки, – вздыхал Пётр Наумович. – Счастье было. А потом горе. Наши актёры по всему миру рассеялись. Но каждый год 25 января, в Татьянин день, мы собираемся вместе».

П. Фоменко, чествование мастера в театре им. Вахтангова

После многолетних мытарств и запретов, вопреки которым он всё равно продолжал ставить спектакли, снимать фильмы и телепостановки, П. Фоменко наконец удостоился звания генералиссимуса режиссуры, оглушительного успеха и признания, всех возможных театральных наград. Но остался верен своей юности, институтским друзьям. Когда позволяет здоровье, он с удовольствием приезжает в альма-матер. Однажды во время очередной встречи выпускников МГПИ Пётр Наумович, задумчиво глядя в окно на здание архива, заговорил: «А вы знаете, что в этом сером доме? Архив Красной Армии. А вот тут, под окном, трамвай ходил, помните? Я гонял сюда на «колбасе», на буфере 47-го трамвая с Калужской площади… Здесь учились поэты. Поэты по жизни, по складу, по душе… Жизнь, как бы она ни была тяжка, горестна, всё же прекрасна».

П. Фоменко не избегнул повального увлечения сочинительством. Всем известна прекрасная песня из его фильма «На всю оставшуюся жизнь», написанная им в соавторстве с Б. Бахтиным на музыку В. Баснера. В фильме же её исполняет сам Пётр Наумович. А острые, точные высказывания за ним только успевай записывать! «Наше будущее в прошлом». «Сила интеллигентности в её незащищённости». «Мы в процессе перехода от склероза к маразму. Пока ты сечёшь этот процесс, ты не безнадёжен».

Часть 5. Учёные, политики, общественные деятели

Глава 1. Альберт Ненароков

Представителей этой категории славных выпускников МГПИ 50-60-х годов дал историко-филологический факультет (одно время два факультета объединили). На истфиле училось немало ярких личностей.

Альберт Павлович Ненароков (р. 1935 г.), доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Российского государственного архива современной политической истории. Окончил истфак МГПИ в 1956 г.

За всеми этими регалиями – милый, скромный, душевный человек, которого друзья по институту называют просто Алик Ненароков. Он потомственный МГПИшник: родился и вырос в студенческом общежитии на Усачёвке, мама закончила факультет дошкольного воспитания, отец – сначала литфак, а потом педфак. Альберт Ненароков поступил на исторический, но лекции по литературе слушал в едином потоке со студентами-филологами, со многими из которых дружит до сих пор. После окончания МГПИ учился в аспирантуре, вёл историю в школе рабочей молодёжи. Причём ученики – недавно освободившиеся из сталинских лагерей полковники и майоры-чекисты – решили, что юный преподаватель, пришедший на свой первый урок, просто ошибся дверью: «Мальчик, буфет рядом!» И неизвестно ещё, кто кого учил истории страны… А потом была кропотливая работа историка: документальные публикации, статьи, учебники.

С 1989 года Альберт Павлович Ненароков представляет российскую сторону в совместном российско-американском проекте по публикации документальной истории меньшевизма от его истоков до угасания в конце 30-х… «Сложился определённый миф о времени нашей учёбы, что мы, дескать, всё время пели и плясали. Это не так. Мы учились и работали не меньше сегодняшних ребят, – говорил А. Ненароков. – В институте я общался с разными людьми: и со старшекурсниками, и с теми, кто был помладше. В МГПИ никогда не было снисходительного и высокомерного отношения к первокурсникам, наоборот, был своеобразный патронаж. Все мы тогда сочиняли, и Семён Богуславский, прочитав что-то из моих рассказов, тут же познакомил меня с Виталием Коржиковым. Богуславский и Ряшенцев тогда уже оканчивали институт, за ними шёл Визбор, и все они были исключительно внимательны к нам, младшим. Ряшенцев при этом отличался ещё и большой требовательностью в смысле языка и стиля наших литературных опытов, но и заботливостью тоже. Если нужно было проходить практику в пионерском лагере, мы попадали в тот, где он был старшим вожатым, и Юра брал нас под свою опеку… Или Визбор, который умел так поддержать, что ты начинал верить в свои силы. Как-то в «Ленинце» напечатали мой рассказ «После концерта». До сих пор стоит перед глазами картина: Визбор сидит на краю фонтана, что в Главном зале, между скульптурами Ленина и Сталина, с кем-то разговаривает и вдруг, увидев меня, говорит: «А это тот самый Ненароков, который недавно опубликовал хороший рассказ».

У меня сохранился рассказ «Два адмирала», который мы написали вместе с Визбором. Моё участие там ограничивалось только тем, что я писал под Юрину диктовку: для него важно было втянуть в творческий процесс. Такой же был и Коваль. Где бы я его ни встретил, он тут же загорался: «Давай что-нибудь напишем!» Чем более талантлив человек, тем он бескорыстнее и щедрее… Мы общались и с Володей Маландиным, и с Лёвой Страховым, старшекурсниками…

Судьбы моих однокурсников сложились по-разному. Володя Жогин стал прекрасным педагогом, а был известным хулиганом на своей 3-й Мещанской. Володя Гуляев теперь директор Музея декоративно-прикладного искусства. Это чрезвычайно активно работающий человек, умеющий отстоять свою позицию, создавший замечательный музей буквально на пустом месте. До сих пор у нас с ним дружеские отношения, и когда мне нужна консультация по исторической теме, связанной с музеем, я обращаюсь к Володе. Одним из самых талантливых людей на нашем курсе был Юрий Иоффе. Он очень рано умер от лейкемии, не проработав по распределению и двух лет… Был у нас студент Турченко, активный участник всех «капустников». Был Гера Левитас, необыкновенный заводила, организовавший хор первокурсников. Их судьбы сложились по-разному: Турченко, как и другой мой однокурсник, Женя Немченко, пошёл работать в милицию (и оба были там не слишком счастливы), а Гера закончил три факультета МГПИ (исторический, филологический и физико-математический) и теперь пишет очень интересные учебники по математике. В общем, у нас учились уникальные люди! А какие девушки: Ада Якушева, Галя Гладкова, Ира Супинская!..

Мы часто собирались у Юры Ряшенцева, у Визбора на Неглинной, у Володи Жогина (у него единственного из группы был телевизор – маленький «КВН»). Дом Лёни Зимана – ещё один центр наших сборищ. Кстати, Лёня был очень дружен с Ильёй Габаем и в педколледже, где работал, поставил прекрасный спектакль по стихам Габая… Мы собирались в «Ленинце» у Марка Харитонова, который тогда работал ответственным секретарём. Вместе делали литературную страницу, и в редакции бывала масса интересных людей, царила чудесная атмосфера – творческая и домашняя…

Книги, написанные А. Ненароковым

Мне трудно говорить о наших ребятах просто как о друзьях.

Мы можем очень долго не видеться, но они постоянно со мной, они во мне… Это не такого рода дружба, когда что-то нужно от человека, но она очень обогащает. Общение с друзьями сказалось на моём человеческом становлении. Каждый из них в чём-то является образцом: Габай – доброты и умения прощать, Петя Фоменко – творческой раскрепощённости… Мы не просто компания институтских друзей, а большое крепкое братство людей, любящих и поддерживающих друг друга. Такое внимание, такую трогательную заботу друг о друге в наши дни нечасто встретишь.

Что дал мне институт? Во-первых, понимание того, что не тебя должны учить, а ты должен учиться сам. Это понял не только я, но и многие наши выпускники. Илья Габай в письмах из лагеря Марку Харитонову разбирал целый ряд сложнейших вопросов по литературе и искусству, продолжая самообразование, несмотря ни на что… Во-вторых, уверенность в том, что ты можешь сделать дело, которое начал. И, в-третьих, друзей». [95]

Глава 2. Владимир Лукин

Другой выпускник истфила стал одним из известнейших российских политиков. Это Владимир Петрович Лукин (р. 1937 г.), государственный и общественный деятель, уполномоченный по правам человека в Российской Федерации. Окончил истфил МГПИ в 1959 г.

О своих студенческих годах он рассказывал с юмором и теплотой: «Я очень боялся поступать в институт. Когда принёс документы, весь трепыхался и трепетал и сказал себе, что если ещё хотя бы пару-тройку ребят увижу, то буду сдавать вступительные. Зашёл за угол и оттуда наблюдал. Видел, естественно, толпу девочек. Редко появлялись подобные мне особи. Но всё-таки некоторое количество их появилось. Это меня взбодрило, и я бочком-бочком протиснулся в комнату, где принимали документы. Так жребий был брошен. Был 1954 год. Поступил на исторический факультет, который потом объединили с филологическим, и я оказался на одном курсе с Юликом Кимом, Марком Харитоновым. Мальчиков было мало. Как мы тогда говорили, мужского пола было преобладающее меньшинство. Среди поступивших молодых людей было определённое количество вернувшихся из армии, определённое количество людей вроде меня, любителя футбола, которые поступили в МГПИ, главным образом, от лоботрясничества, а могли поступить в более приличные учреждения, как мне тогда казалось. Впоследствии я глубоко раскаялся в своих заблуждениях. Были и очень талантливые ребята, один из которых – Юлик.

Я учился достаточно хорошо, хотя большей частью лоботрясничал. Тогда я был довольно шустрый парень, и, взяв у девочек лекции, которые сам не записывал, мог сдать экзамен зачастую даже лучше этих девочек. Поэтому отметки-то у меня были неплохие, но учился я всё-таки халтурно. Эйнштейн говорил, что образование – это то, что у тебя остаётся в голове, когда ты полностью забудешь то, чему учился в школе и институте. Конечно, что-то я читал сам. Мы с Юликом были в одном спецсеминаре и даже ездили в Питер изучать вопросы различия между краснофигурными и чёрнофигурными древнегреческими вазами. Курсовую работу я писал о галльских походах Цезаря.

А в 57-м году, на третьем курсе, во время практики в пионерском лагере, я подумал, что надо всё-таки заняться чем-то серьёзным, кроме общих размышлений о судьбах мира и игры в футбол. И я решил выучить язык. Взял книжку, как потом выяснилось, одну из самых трудных книг на английском языке – «Айвенго», название которой я читал, как «Ивенгое». Ни одного знакомого слова! Но я проявил удивительное для себя упорство и по страницам начал читать, читать… Некоторые английские слова из той книжки сидят в голове до сих пор… Вообще, говорить я могу по-английски, по-испански и ещё на паре-тройке других языков. Если прижмут к стене – могу говорить и по-французски.

У нас было свободное распределение: желающих пойти в школу было больше, чем вакансий. И я стал работать сначала в Музее революции, потом в Историческом музее. Тогда в аспирантуру невозможно было сразу поступить, надо было сначала поработать. Вот я и работал. В армию меня не взяли по причине невозможности обнаружить противника в связи с почти полным отсутствием зрения. Меня даже не довели до глубокого мальчишеского шока – раздевания на медосмотре в военкомате. Только посмотрели на глаза и сказали с чувством глубокого огорчения: «Иди отсюда». А по нынешним временам могли бы и взять… А потом я, действительно, поступил в аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений. Но это уже совсем другая песня.

В. Лукин

Я полюбил институт на всю жизнь, хотя и не сразу. Молодость отличается тем, что, казалось бы, дни идут медленно, скучно. А потом, задним числом, оказывается, что они шли вовсе не медленно и не скучно, а наоборот. И это было хорошее время и замечательный институт. Замечательным он был по многим причинам. Во-первых, в нём было значительное количество талантливых людей, с которыми я, как человек общительный, подружился. Причём, тогда в отношениях было больше бескорыстия, бессребренничества, романтичности и наивности, чем сейчас. Что же касается других прекрасных свойств этого института, то в него ссылались опальные и полуопальные преподаватели, благодаря которым не прерывалась тоненькая ниточка культуры и цивилизации, протянувшаяся сквозь ужасные времена дикого, воинствующего, агрессивного, талибского бескультурья, которое проявлялось с разной степенью интенсивности все 70 лет советской власти.

О «хорошем» Ленине и «плохом» Сталине

«Я родился в семье активных партийных работников, – говорил В. П. Лукин, – но при этом людей честных и совершенно некоррумпированных, верящих в своё дело. Они активно боролись за строй, который устанавливался, за что и сели в тюрьму в 37-м году. Им очень повезло: их выпустили, и они смогли работать дальше, почти до самой своей смерти. Они верили в свою систему отсчёта, в которой Сталин был плохой, а Ленин хороший. Они понимали, что происходило что-то ужасное, что «за что боролись» и «на что напоролись» – абсолютно не одно и то же. Всё это было их жизнью, а значит, частью жизни их единственного сына, который этим очень интересовался и даже подслушивал разговоры, как это водится с детьми, и всё это впитывал в себя. Поэтому к институту я уже понимал, что не всё так хорошо, как об этом принято говорить.

Потом начались 50-е годы, критика культа личности Сталина, которая подтвердила все те подозрения, которые накапливались раньше. В институте начали создавать группы – почти подпольные, тайные, – в которых и я активно участвовал, был одним из создателей. Это было начало раннего внутрисистемного диссидентства. Люди, которые участвовали в этих группах, были косвенно связаны с университетскими кружками, с такими как кружок Краснопевцева в МГУ. Многие были не из МГПИ, как, например, Владимир Тельников. Хотя часто собирались у нас в институте. Нас в КГБ вызывали – всё, как положено! Я был свидетелем на процессе в Риге, где судили одного из участников нашей группы, латыша Виктора Калныньша. Трое из наших ездили в Ленинград, разбрасывали там листовки, и их посадили».

О диссидентстве

«Разница между мной и, скажем, Габаем состояла в том, что мы были больше историками, политически ориентированными, а эти люди, при том, что мы с ними дружили, были в большей степени литературно-эстетически вольнодумными и в то время значительно менее продвинутыми в непосредственном критицизме, чем мы, более в этом смысле, так скажем, психологически оформленными. Это на более поздних стадиях Илья Габай стал активным диссидентом… А я не стал по целому ряду причин. Во-первых, я был немножко напуган тем, что едва не сел на ранних стадиях диссидентского движения. Во-вторых, довольно рано я начал ясно представлять дилемму, как произойдут изменения: из внутренних предпосылок, истеблишмента, или путём внешнего крушения всей этой системы. Я был глубоко убеждён, что изменения произойдут не сразу и что они будут внутренними. Естественно, было опасение за свою собственную судьбу и желание иметь профессию и нормальную жизнь.

Сочетание всех этих обстоятельств привело к тому, что я не был активным диссидентом, но со многими из них был близок чисто по-человечески, дружил со многими и помогал, чем мог. Конечно, были и проблемы: лет десять я не ездил за границу, меня время от времени вызывали в КГБ, в основном по поводу поездки в Питер ребят с листовками. Долго допрашивали. Можно даже восстановить точную дату, потому что в этот день я собирался на матч «ЦСКА-Зенит». Это примерно 57–58 г. Дело было летом. Я тогда начал работать экскурсоводом в Коломенском и, поскольку там столовки не было, брал с собой бутерброды. И вот с бутербродами в авоське я зашёл в институт, и кто-то из деканата позвал меня в аудиторию на первом этаже. Там сидело двое или трое молодых ребят: «Мы хотим с вами поговорить. Но не здесь». Сели в машину, поехали. Смотрю: меня на площадь Дзержинского везут. Ну ни фига себе, думаю. Приехали, сели и начался длинный, неторопливый разговор.

Обычный чекистский разговор: «товарищи смотрят понимающе». «А кто ваши друзья, а с кем выживете?» Ну и пошла чернуха: «Вы ребята хорошие, но вас соблазнили старые троцкисты…» А тогда ещё была сильна память о троцкистских делах, и Никита Сергеевич говорил, что троцкисты, конечно, плохие, но вот честных коммунистов, вроде Раскольникова, Постышева, Сталин зря угробил… Моя задача состояла в том, чтобы уверить чекистов в том, что мы сами неправильно поняли политику партии и соблазнились, а троцкисты тут ни при чём. «Товарищи» на меня стали нажимать. Тогда я придумал хорошую формулу. «Конечно, – говорю, – если вы очень хотите, я всё напишу. Но это будет клеветой». А тогда это имело большое политическое значение: люди клеветали друг на друга, в результате возникли репрессии, а теперь возвращались те, кто отсидел по 17 лет в лагерях. В результате репрессировали и расстреляли некоторых чекистов. И те, кто меня допрашивал, засуетились: «Нет-нет, никакой клеветы!» И меня отпустили. Оказалось, правда, что у них есть Программа, которую я составил, списав её с югославских ревизионистских программ. Написал и потерял. А когда пришли арестовывать Володю Тельникова, у него нашли эту Программу – в общем, целая история детективная! Так что нас не посадили, как ребят в Питере. Ну, они-то листовки разбрасывали, а мы занимались, в основном, самообразованием».

И снова об институте

«Институт – это моя молодость, – говорил В. П. Лукин. – Это было очень хорошее место, и мне нравится вспоминать институтские дела и события, собственные победы и поражения. Это место, где я учился самоутверждаться не за счёт других, учился вести себя в той или иной ситуации в соответствии с высокими образцами молодости, где я преодолевал страхи и комплексы. Я, наверное, был немножко инфантильнее, чем нужно для своего возраста, поэтому несколько позднее, чем надо, начал заниматься какими-то серьёзными вещами. Поэтому не могу сказать, что в институте я получил так много, как мог бы получить в смысле знаний. Но с точки зрения среды, никакой другой я бы не хотел. Достаточно заметить, что наш институт был самым поющим в Москве и вообще в стране. Значит, было в нём что-то такое, что порождало этот феномен. Кто-то говорил: «Таланты ходят стайкою». Но они не везде ходят стайками. А в МГПИ ходили!» [96]

Глава 3. Михаил Кукунов

Году в 60-м В. А. Дворцов написал для «Учительской газеты» большую статью «Питомцы Ласточкиного гнезда» – о М. М. Кукунове и его учениках. Хорошее придумал, ласковое название – Ласточкино гнездо. И Михаил Максимович, как мудрая и добрая птица, 50 лет опекал птенцов своего гнезда, которые и спустя годы радостно слетались под его крыло.

Михаил Максимович Кукунов (1918–1998 гг.), художник, педагог.

В 1935 г. поступил в художественную студию при МИИТе, учился у Аникиты Хутулёва, ученика И. Репина. Затем было Московское художественное училище памяти 1905 года, пединститут им. В. П. Потемкина. Подрабатывал шаржами в журналах и газетах, но больше всего любил рисовать животных. М. М. Кукунов – один из лучших отечественных художников-анималистов. В 1950 г. пришёл в МГПИ, где почти полвека вёл курсы рисования, подготовил более 800 учителей рисования и 300 руководителей кружков изобразительного искусства.

Среди его учеников-профессиональные художники. Балкончик на третьем этаже и примыкающая к нему круглая аудитория, которую Михаил Максимович много лет делил с театральной студией Л. А. Довлатова, назвали Парнасом, и это название закрепилось за ним. На балконе стояли мольберты, до позднего вечера засиживались художники. Когда сумерки заполняли Главный зал, на балкончике зажигались лампы. Снизу казалось: высоко под куполом хрустального МГПИшного неба царят музы, рождаются прекрасные произведения искусства. Так и пошло: «На Парнасе, у Михал Максимыча…» Он организовывал для своих учеников лекции по истории искусств, которые по просьбе Михаила Максимовича читали в стенах МГПИ лекторы ГМИИ им. А. С. Пушкина. Он возил студентов на пленэр в Павловскую Слободу и другие прелестные места Подмосковья (первых весенних выездов студенты ждали с нетерпением всю зиму), в Ленинград, Новгород, Псков, Суздаль…

«Гений места». Так назвала любимого учителя в своей книге воспоминаний Роза Харитонова. Он действительно стал гением этого места – поэтичного дома на Пироговке. И его добрым духом. Он первым приходил в институт и уходил из него последним. Для него дом на Пироговке был действительно родным домом, таким уютным и добрым, особенно по контрасту с жуткой одинокой комнатушкой в коммуналке. Здесь был его дом, его семья – многочисленные ученики, которые его обожали, уже закончив МГПИ, приезжали навестить любимого учителя, приводили детей, внуков. Он всех помнил по именам, судьбу каждого – в подробностях. Всегда находил добрые, умные слова, умел поддержать смешной и милой шуткой. После его ухода на Парнасе остались сотни писем от учеников, которые приходили изо всех уголков страны, из-за рубежа. Место Михаила Максимовича так и осталось незанятым, он был уникален.

Глава 4. Нина Михалькова (Высотина)

Нина Васильевна Михалькова (1936–2002 гг.) – преподаватель МГПИ. Окончила филфак МГПИ в 1958 г.

Есть в МГПИшном братстве люди, которые не стали известными писателями и деятелями искусства, но сыграли огромную роль в сплочении выпускников. Таким центром для шестидесятников МГПИ стала Нина Васильевна Михалькова. Дисциплине, организованности и умению объединять людей Нину Высотину научил МГПИ, в который она поступила в 1953 году, почти сразу активно проявив себя в общественной работе. В 1957-58 гг. стала секретарём комитета комсомола курса, потом факультета. Во время фестиваля молодёжи и студентов ей поручили работу с иностранцами, а после окончания оставили в институте. В 1959 и 1960 гг. работала лаборанткой на кафедре советской литературы, методики преподавания литературы и одновременно – секретарём комитета комсомола факультета. Много лет преподавала на кафедре русского языка как иностранного МПГУ, работала в Финляндии, Германии, Чехословакии, Польше, Югославии, Венгрии. Юрий Коваль подписал на подаренной ей книге: «Нине Высотиной – одной из самых прекрасных женщин мира».

Н. В. Михалькова рассказывала, как отмечали Новый год в корпусе на Пироговке: «Ребята написали новогоднюю сказку, в которой были сатирические моменты, касающиеся жизни филфака и всего института. Гарик Бабушкин играл Короля… Всю ночь накануне 31 декабря Володя Лебедев рисовал декорации. Там, где центральная лестница на второй этаж, мы повесили указатель «Тридевятое царство, тридесятое государство», поставили ворота с черепами. А лестница эта вела прямо к кафедре марксизма-ленинизма. И, конечно, меня, как секретаря комитета комсомола факультета, вызвали «на ковёр», сказали: «Что это за намёки в первый год семилетки? Немедленно всё убрать!» Чуть не выгнали из института и комсомола тогда, а в партбюро вызвали членов комитета комсомола Юру Муратова и Сеню Ипполитова, чтобы они свидетельствовали против меня (я это узнала только потом). Но у нас вообще был очень хороший факультет, ребята порядочные. И когда меня обсуждали на общем комсомольском собрании в девятой аудитории, они повели работу так, что меня избрали секретарём единогласно. Когда я узнала об этом, ревела в три ручья – расстроилась, обидно было, что за моей спиной всё устроили… Но сказка всё-таки состоялась. Был карнавал, была ёлка, и расходились мы только в 6 утра… Конечно, в общественной работе было много формального, и как отдушина были капустники, спектакли, литературные вечера.

В 60-м году, когда появились первые стройотряды, мы выехали на работу в Ступино. Руководителем был преподаватель, который не очень студентами занимался. Однажды не привезли воды, задержали завтрак и обед, и девочки устроили забастовку. Ночью мы приехали к ним, Юра Муратов, Сеня Ипполитов и я. Вопрос утрясли и начальству ничего не сказали, чтобы не пострадали студенты. В оргкомитете была и Людмила Жулинская, которая работала заместителем декана филфака, всегда отличалась принципиальностью и никогда не делала ничего за спиной других…

Аркаша Филиппов был «министр труда» – заведующий трудовым сектором. Юра Муратов и Сеня Ипполитов – мои заместители по оргработе. Витя Мушенков и Валя Калугин – в политсекторе. Галя Кузнецова – в культсекторе… Если бы у меня не было такой опоры, я бы не вытянула. Потому что была очень наивной. Например, не понимала, как люди могут говорить одно, а за спиной делать другое? Если ты можешь кому-то помочь, то почему нужно отсиживаться?»

Заключение

Вот какую историю услышала однажды Елена Дворцова от Юрия Визбора. Это было в начале 50-х. Ранним утром они с приятелями сидели на скамеечке у входа в главный корпус. Занятия ещё не начались. В калитку вошли две немолодые женщины в строгих тёмных костюмах с белыми воротничками, чем-то напоминающие курсистку с известной картины Ярошенко. И вдруг обе опустились на колени и… поцеловали порог института. Рассказывая эту историю, Визбор неизменно завершал её словами: «Давайте выпьем за этот порог!»

Об авторе

Богатырёва Наталья Юрьевна – кандидат филологических наук, доцент кафедры русской литературы и журналистики XX–XXI веков филологического факультета МПГУ. Окончила МГПИ им. В. И. Ленина в 1990 г. С 1993 г. работает в альма-матер. Занимается изучением творчества шестидесятников. Автор двухтомника интервью с выдающимися выпускниками МПГУ «Свято дружеское пламя» (1999), монографий «Свиданье единственных и верных строк» (поэтический мир Ю. Ряшенцева, 2001), «Я видел землю…» (поэзия и проза В. Коржикова, 2002), «Брошюрка про Шурку» (творческий портрет писателя, драматурга, сценариста А. Курляндского, 2004), «И солнечный парус вдали!» (о творчестве Ю. Кима, 2006, переиздано в 2012), «Окна «Нашего дома» История эстрадной студии МГУ «Наш дом» (1958–1969)». Ведет авторский спецкурс «Поэты и прозаики – шестидесятники – выпускники МПГУ», в рамках которого написано учебно-методическое пособие «Культурное пространство Московского педагогического государственного университета 1950-1960-х гг. и его шестидесятники» (2005 г., переиздано в 2012 г.).

Регулярно организует вечера встреч выпускников МПГУ со студентами.

Примечания

1

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 10.

2

http://ouc.ru/

3

http://ouc.ru/

4

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 10.

5

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 12

6

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 21.

7

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн.1. – С. 13.

8

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 16.

9

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 17.

10

Богатырёва Н. Свято дружеское пламя. Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. – Кн. 1. – С. 25.

11

http://www.rg.ru/2008/07/10/surganov.html

12

Из личного архива Б. Вахнюка.

13

Из личного архива Н. Богатырёвой.

14

Из личного архива Н. Богатырёвой.

15

А. Якушева. «Три жены тому назад…» История одной переписки. – М., 2001, С.181.

16

А. Якушева. «Три жены тому назад…» История одной переписки. – М., 2001, С.201.

17

Из личного архива Н. Богатырёвой.

18

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.132–133.

19

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.150.

20

«Если б ты знал…» (стихи, песни, воспоминания) – М.: Библиотека журнала «Вагант-Москва», 1994 г.

21

«Если б ты знал…» (стихи, песни, воспоминания) – М.: Библиотека журнала «Вагант-Москва», 1994 г.

22

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.157.

23

Из личного архива Н. Богатырёвой.

24

Из личного архива Н. Богатырёвой.

25

Из личного архива Н. Богатырёвой.

26

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.139.

27

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.144.

28

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.157.

29

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.128.

30

Из личного архива Н. Богатырёвой.

31

Из личного архива Н. Богатырёвой.

32

Из личного архива Н. Богатырёвой.

33

Из личного архива Н. Богатырёвой.

34

Из личного архива Н. Богатырёвой.

35

Из личного архива Н. Богатырёвой.

36

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.133.

37

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.71.

38

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.70.

39

Ю. Ким. Сочинения. – М.: Локид, 2000, С.530.

40

Ю. Ким. Сочинения. – М.: Локид, 2000, с.537.

41

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.65.

42

Ю. Ким. Сочинения. – М.: Локид, 2000, с.535.

43

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.74.

44

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.75.

45

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.75.

46

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.76.

47

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.77.

48

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.77.

49

Из личного архива Н. Богатырёвой.

50

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.116.

51

Из личного архива Н. Богатырёвой.

52

Из личного архива Н. Богатырёвой.

53

Из личного архива Н. Богатырёвой.

54

Из личного архива Н. Богатырёвой.

55

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.59–60.

56

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, с.58.

57

Из личного архива Н. Богатырёвой.

58

Из личного архива Н. Богатырёвой.

59

Из личного архива Н. Богатырёвой.

60

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.65.

61

Из личного архива Н. Богатырёвой.

62

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.63–64.

63

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.64.

64

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.66.

65

Из личного архива Н. Богатырёвой.

66

Из личного архива Н. Богатырёвой.

67

Из личного архива Н. Богатырёвой.

68

В. Коржиков. Коготь динозавра. М., Детская литература, 1979, с.96.

69

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.73.

70

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.110.

71

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.133.

72

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр. 148.

73

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.73.

74

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.109.

75

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.111–112.

76

Из личного архива Н. Богатырёвой.

77

В. Дворцов. Новости, откровения, улыбка. – М., 1999, С. 95–96.

78

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.65.

79

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.34–35.

80

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.43.

81

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.34.

82

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.44.

83

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.44–47.

84

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.49.

85

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002, стр.50.

86

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, стр.176–180.

87

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, с.95.

88

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн. 1, с.97.

89

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, с. 98–101.

90

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.1, с. 103–105.

91

Г. Н. Яковлев. Спорные истины «школьной» литературы. – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2011, С.40

92

Г. Н. Яковлев. Спорные истины «школьной» литературы. – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2011, С.74.

93

Г. Н. Яковлев. Спорные истины «школьной» литературы. – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2011, С.75.

94

Г. Н. Яковлев. Спорные истины «школьной» литературы. – Ростов-на-Дону: «Феникс», 2011, С. 77–78.

95

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.48–52.

96

Н. Богатырёва. «Свято дружеское пламя». Интервью с выпускниками Московского педагогического университета. М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 2002. Кн.2, стр.55–62.

Content

Н. Ю. Богатырева
«В институте, под сводами лестниц…»
Судьбы и творчество выпускников МПГУ – шестидесятников

Введение

Часть 1. Поэты

Глава 1. «Старшие братья» шестидесятников

Николай Глазков

Алексей Терновский

Глава 2. Всеволод Сурганов

Глава 3. Ада Якушева, Юрий Визбор, Максим Кусургашев

Ада Якушева

Юрий Визбор

Максим Кусургашев

Глава 4. Юрий Ряшенцев

Хамовники – территория любви

Глава 5. Юлий Ким

Московские кухни

Юлий Ким – поэт, прозаик, драматург

Глава 6. Семён Богуславский

Делал школу, и в ней моя жизнь, мой полёт

Стихи С. Богуславского

Глава 7. Борис Вахнюк

Глава 8. Роза Харитонова

Глава 9. Вадим Егоров

Часть 2. Прозаики

Глава 1. Виталий Коржиков

Корни

О Сталине мудром…

Про Гулливера

Война

Юность. Институт

О Визборе

Море и книги

Гайдаровские рукавицы

Об интернационализме

О смысле жизни

На волоске от гибели

О жизни и смерти

Что такое счастье, или судно «Тикси»

Ленинская сопка

Кораблик совести

Глава 2. Юрий Коваль

Бармалей и Веверлей

Суер-Выер

Начало профессиональной карьеры. Сказка про чайник. Тим и Aм Курилкины

Лемпорта (с ударением на «А»)

Часть 3. Журналисты, публицисты, литературные критики

Глава 1. Владимир Дворцов, Елена Дворцова

Владимир Дворцов

Чарли Чаплин, или несостоявшееся интервью

Уроки Владимира Дворцова

Елена Дворцова

Глава 2. Ирина Демакова (Олтаржевская)

Глава 3. Сергей Яковенко

Народное признание

Глава 4. Эрик Хан-Пира

«Ох, эта фамилия!»

Институт

«Я с детства Сталина любил…»

В защиту Даниэля и Синявского

О «дуряках» и «ляботрясах»

О дружбе с Чуковским

О графе Толстом – хаме простом

И снова об институте

Глава 5. Валентин Коровин

О жизни студенческой

Глава 6. Галина Белая

Глава 7. Григорий Яковлев

О публицистике Г. Н. Яковлева

***

***

***

Глава 8. Валентина Славина, Борис Славин

Валентина Славина

Борис Славин

Часть 4. Режиссёры и актёры

Глава 1. Владимир Красновский, Георгий Бабушкин, Галина Самойлова

Глава 2. Пётр Фоменко

Часть 5. Учёные, политики, общественные деятели

Глава 1. Альберт Ненароков

Глава 2. Владимир Лукин

О «хорошем» Ленине и «плохом» Сталине

О диссидентстве

И снова об институте

Глава 3. Михаил Кукунов

Глава 4. Нина Михалькова (Высотина)

Заключение

Об авторе

Примечания