Рецепт тумана со специями

Вера Анатольевна Прокопчук

Дизайнер обложки Вера Анатольевна Прокопчук

© Вера Анатольевна Прокопчук, 2022

© Вера Анатольевна Прокопчук, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0056-2026-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЧАСТЬ 1. Молитва Рози Марвелл

Рози Марвелл было дурно.

И берега Темзы, укутанные вечерним туманом, и огни и палуба прогулочного пароходика, и сама публика на этой палубе – все плыло перед ее глазами… Даже звуки веселого оркестра, играющего мелодию «Хорошее рейнское вино», столь популярную в Лондоне в конце 19 века, доносились до нее словно издалека – то проваливаясь в глубокую вату ее дурноты, то громко взрываясь в ее сознании…

Она из последних сил пыталась улыбаться своей хозяйке. Это было трудно еще и оттого, что несносный мальчишка Джеймс, кудрявый пятилетний малыш, которому она приходилась няней, вертелся у нее на руках, как угорь.

– Рози, вам нехорошо? – донесся, как будто издалека, голос миссис Ларкинс.

– Это все качка, – пролепетала Рози, – я не могу на корабле…

– Так у вас морская болезнь! – воскликнула добросердечная матушка Джеймса, – сказали бы сразу! Я бы не предложила эту прогулку на пароходе! Знаете что? Давайте сойдем на ближайшей остановке и возьмем кэб. Идите с Джеймсом к трапу – я сейчас возьму в каюте вещи…

Лицо миссис Ларкинс осветилось живой, очаровательной улыбкой, которая должна была подбодрить Рози. Глядя на нее – свежую, милую английскую даму – на ее пышные темные локоны и большие яркие глаза, на узенькую талию, затянутую в корсет, Рози в тоске задалась вопросом, чего хозяину не хватало?

Она быстро удалилась. Глядя ей вслед, Рози обреченно размышляла:

«Похоже, она про нас с хозяином ничего не знает… Но все равно дело дрянь: через месяц мой живот уже все равно будет заметен, и тогда…»

Что будет тогда, она знала точно: ничего хорошего. Потому что – куда деваться беременной прислуге, которую выгнали из приличного дома без рекомендаций?

Ей представилась лондонская ночлежка… Ящики, прозванные «гробами». В них, на куче соломы, можно поспать тому счастливцу, у которого на руках есть четыре пенса. Если пенсов только два, то спать можно на веревках, протянутых через комнату, когда несчастные спят стоя, перекинув через эту веревку руки… «Боже мой, – взмолилась несчастная Рози – только не это, милосердный Боже, все что угодно… сотвори что угодно, но не дай мне попасть в эту ночлежку с веревками!»

Меж тем, миссис Ларкинс собирала вещи в каюте; саквояжик с детской одеждой и деревянный расписной сундучок с игрушками, без которого маленький капризюля Джеймс категорически отказывался выходить на улицу. В сундучке лежали только несколько оловянных солдатиков, но Джеймса мало волновало содержимое сундучка. Ему был важен, очевидно, сундучок как таковой; это всегда смешило его мать.

Она намотала на запястье ручку-ремешок сундучка; огляделась – не забыла ли чего? – и в этот момент с палубы донеслись крики, точнее – единый крик сотен людей, крик ужаса; через секунду судно потряс чудовищный удар, оно накренилось, и…

Газеты впоследствии описывали происшедшее так: « Прогулочный пароход Принцесса Магдалена» столкнулся с грузовым судном, направлявшемся в Ньюкасл за углем; оно, не успевшее сбросить скорость и подгоняемое течением реки, своим форштевнем на полном ходу врезалось в правый борт «Принцессы Магдалены». Удар пришелся чуть позади гребного колеса, и угольщик практически разрезал корпус пассажирского парохода пополам…»

Капитану грузового судна, Чарли Моррисону, при виде того, что он натворил, стало плохо с сердцем. Задыхаясь, он прислонился к переборке, и только мог слушать крики людей с гибнущего судна. Надо было что-то командовать, но дышать было нечем, а разум его был охвачен паникой, отчаянием, ужасом безысходности; поэтому он не командовал ничего целых несколько минут. И это спасло жизнь части пассажиров на «Принцессе Магдалене», ибо за это время матросы сумели спустить на воду две из шести шлюпок; в одну из них успела спрыгнуть – точнее, ее столкнули – няня Рози с маленьким Джеймсом на руках.

Однако, по прошествии нескольких минут, к несчастью для всех, капитан Чарльз Моррисон кое-как пришел в себя, вспомнил, что он капитан, и, черт подери, надо же командовать. И это погубило тех пассажиров «Принцессы Магдалены», кто еще мог бы спастись. Ибо он, не оценив обстановки, отдал приказ «Полный назад!»

Нос грузового судна с трудом выдернулся из пробоины. Вода ринулась внутрь, и под ее давлением и от собственной тяжести «Принцесса Магдалена» переломилась пополам.

Пол каюты накренился так, что миссис Ларкинс отлетев, упала на кровать. Крики становились все сильнее; собрав все силы, миссис Ларкинс, цепляясь за все, что можно, кое-как добралась до двери каюты.

Она распахнула дверь – и ее тотчас же сбила с ног и понесла куда-то в бездну, в перевернутое вверх дном пространство, рухнувшая на нее глыба – иначе не скажешь – грязной ледяной воды, и еще через секунду она оказалась в Темзе, кишевшей тонущими людьми. Женщины, мужчины, дети – одетые в длинные платья, фраки и сюртуки, которые стесняли движения, тяжелели от воды и тянули на дно…

Едва ли случившийся ужас можно считать ответом небес на жаркую молитву Рози «О Боже, сделай хоть что-нибудь». Это была просто трагическая случайность; но это не отменяло того, что в жизни Рози случились серьезные перемены.

***

– Клянусь, я не виновата, – дрожа, отчитывалась перед хозяином Рози, – я и так рада, что мне удалось спасти Джеймса… Хозяйка велела мне идти к выходу, мы хотели сойти на ближайшей остановке, а сама она пошла в каюту взять вещи… Мы с мальчиком успели спрыгнуть в шлюпку – точнее, нас в нее просто втолкнули – и пароход тут же затонул, вместе с людьми… Больше я ничего не знаю…

– Как Джеймс?

– Получше. Доктор дал ему «лаумдауна», сказал, что это его немного успокоит… А то все звал маму, бедняжка…

– Лауданума, – машинально поправил ее хозяин, – ладно, иди к нему.

Когда Рози покинула комнату, мистер Ларкинс еще раз просмотрел список погибших. Его жены там не было; это ничего не значило, конечно – она могла утонуть и тела попросту не нашли. Мистер Ларкинс размышлял…

Приданое, конечно, останется у него, а оно немалое; второй раз жениться можно, выдержав приличный случаю срок траура, а покамест можно преспокойно развлекаться с милашкой Рози… Она куда больше в его вкусе, чем покойная Абигайл!

Он усмехнулся, подумав о том, как растрогается любая юная леди, если он, повествуя о том, как овдовел, будет прижимать к глазам платок с траурной каймой. «Я не могу даже отнести цветов на ее могилу, ее последним местом успокоения стала Темза…» Жалость, это чувство, которому так легко поддаются все женщины, тут же впустит когти в неопытное сердце доверчивой девицы… А жалость, как известно, страдающая мать любви. «Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним» – сказал Отелло, и кто посмеет утверждать, что он был неправ?

Но еще приятнее были мысли о карточной игре – никто не будет его пилить, если что, за проигранные деньги… Он дал обещание жене не садиться больше за карточный стол – но теперь, когда ее нет, это слово не имеет силы, не так ли?

Ночью, лежа в постели с хозяином, Рози поразилась тому, как легко и быстро сбылась ее молитва! «Удачно сложилось – если хозяйка не вернется, то теперь я займу ее место в постели… а вдруг не только в постели?! Вдруг хозяин на мне женится? Это, впрочем, вряд ли… но вдруг?! По крайней мере, меня не выгонят, до самых родов… а может, что и после родов… а там – что, если хозяин привяжется к ребенку? Там посмотрим…» – и, полная радужных надежд, Рози заснула со счастливой улыбкой на лице.

ЧАСТЬ 2. Двадцать лет спустя

Мраморная лестница сверкала. Хрустальная люстра играла огнями, и блики ее отражались на тяжелых бархатных портьерах, на драгоценностях дам, на блестящей серебряной посуде, которую куда-то несли лакеи…. Ибо рассмотреть все сразу Агнес не могла. Великолепие дома миссис Олридж, в который их с мужем пригласили на праздник, подавляло ее. Она поднималась вверх по плюшу красной ковровой дорожки, опираясь на руку своего супруга. Боязливо поглядывая на него, она могла видеть, что он совершенно невозмутим.

– Мне что-то не по себе, – призналась она шепотом, – и как еще тут меня примут?

И пока они поднимаются по лестнице, позвольте, дорогой читатель, представить вам мою главную героиню: миссис Агнес Парсон, урожденная Мэйси; ей двадцать два года от роду, она очень хорошенькая и очень своенравная. Выражение наивности на ее пикантной мордашке пусть вас не смущает: ее хорошенькая головка, украшенная роскошной копной волос с медным отливом, соображает весьма недурно, и до истины она доберется всегда. Держит она эту голову очень гордо, и тому есть причина: уже целых две недели как она замужем! А это – достижение для английской леди немалое, особенно если удалось окрутить самого завидного жениха своих мест! На вопрос мужа, куда бы она хотела поехать в свадебное путешествие, Агнес отвечала с придыханием:

– В Лондон! Можем мы поехать в Лондон?!

Супруг ее, мистер Невилл Парсон (интересный брюнет и безупречный джентльмен), при этих словах сделал гримаску. Он, выросший в Лондоне, решительно предпочитал большому городу деревенские пейзажи: что может быть прекраснее сливочной прелести английской природы! Но не отказывать же любимой жене; тем более, рассудил он, надо проявить снисходительность – в ней просто говорит любопытство. Никогда не видевшая больших городов, она, естественно, жаждет узнать, что это за штука такая, столичный город; а в Лондоне у него пустует квартира… так почему бы и нет?

Теперь, глядя на волнение своей юной супруги, оробевшей перед лондонским обществом, Невилл покровительственно молвил:

– Вы просто мило улыбайтесь, подавайте первой руку мужчинам, опускайте глазки перед дамами – и не высказывайте своего мнения ни по какому поводу. Вот и все.

– Собственных мнений здесь не любят? – хихикнула Агнес.

– Собственное мнение в здешних местах подобно собственному фраку – есть у каждого, но не отличается от фраков всех прочих. А если отличается, то это как пижама вместо фрачной пары, то есть скандал…

– Пожалуй, мне лучше просто молчать и наблюдать, – решила Агнесс.

– Да, это лучше всего.

– Моя прическа в порядке?!

– Да, выше всех похвал.

– Слава богу! Из-за этого модного рукавчика я не смогла бы поднять рук, чтобы ее поправить.

И вместо прически она поправила гирлянду шелковых цветов, спускавшуюся от плеча на изящный лиф платья, а потом кокетливо убегающую под шуршащий шелковый турнюр.

Супруг ее не без удовольствия кинул взгляд в огромное венецианское зеркало, где он отражался рядом с совершенно прелестной декольтированной дамой. Такая спутница сделает честь кому угодно!

– А вот и хозяйка дома…

Пожилая леди в серо-зеленом платье, завидев наших героев, всплеснула руками и защебетала:

– Ах, мальчик мой, Невилл! Сто лет тебя не видела! А это, должно быть, твоя жена, простите, запамятовала ваше имя…

– Агнес, мадам, – полушепотом пролепетала Агнес, нежно улыбаясь, и на секунду подняла глаза на тетушку – а затем с увлечением принялась рассматривать носки своих туфель.

– Она так очаровательна, мой мальчик, где ты нашел такое сокровище! Как вам нравится Лондон, моя дорогая?

– Я еще не рассмотрела его как следует, – отвечала Агнес вполне искренне, – но ваш дом – это лучшее, что я успела увидеть в Лондоне!

– Как она мила, – растрогалась тетушка, – Жаль, что я не была на твоей свадьбе…

– Зато мы сегодня на помолвке вашего сына, тетя Пэнси, – мило согласился Невилл, скрывая улыбку, – а где же Джеймс? Герой сегодняшнего торжества?

– Бог знает, где этот несносный мальчишка… а! Вот он! Беседует со своим папашей, – она поджала губы, и он наблюдательной Агнес не укрылись ни презрительные интонации, с которыми были произнесено слово «с папашей», ни выражение глаз, в которых словно мелькнули острые злые льдинки.

Агнес оглянулась.

Вполне симпатичный юноша, светлый шатен с пышными усами, стоял рядом с довольно-таки потасканного вида джентльменом, чей фрак, судя по фасону, был сшит лет пятнадцать назад, да и выглядел поношенным.

– Папашей? Но ведь тетя Пэнси вдова, разве нет? – тихо удивилась Агнес, когда тетушка отошла к другим гостям.

– Джеймс – не родной, а приемный сын тетушки Пэнси, – пояснил ее муж, – ну вы же знаете, богатые родственники у нас порой усыновляют детей родственников бедных… так что Джеймс теперь не Ларкинс, как его папенька, а Олридж.

– Да, похоже, финансовые дела папеньки не блестящи, – заметила Агнес, приглядываясь к папенькиному фраку.

– Папенька вообще темная личность. – скривил гримаску Невилл. – Жена его погибла, говорят, при крушении парохода на Темзе, двадцать лет назад, и по мне, в этом есть что-то подозрительное…

– Бедняжка Джеймс, так он сирота…

– А тетушка усыновила Джеймса, когда поняла, что папенька пустился во все тяжкие…

– В смысле?

– Принялся проматывать придание покойной жены – и весьма в этом преуспел. Жена его, видимо, как-то сдерживала от опрометчивых поступков, а тут он потерял всякую меру… Боюсь, бедному Джеймсу от него достанутся в наследство одни долги. Впрочем, его невеста – весьма состоятельная девица, так что жизнь впроголодь ему не грозит. О! Вот и она.

– Миссис и мисс Виллоуби!

В комнату вошли две дамы – одна лет сорока пяти, другая – совсем юная.

Взгляд Агнес как-то сразу устремился к старшей даме. Это была истинная англичанка! Удлиненный овал лица, очень тонкие губы, тяжелый подбородок и яркие большие глаза. Нос ее был крупноват, как оно и пристало быть носу истинно английской леди. Великолепного покроя платье цвета красного вина, отделанное черными кружевами, золотой фермуар, но главное – прямая спина и твердый спокойный взгляд – все это создавало впечатление женщины с большими деньгами, уверенной в себе и преуспевающей.

Ее дочь, миловидная белокурая девица, имела вид ангела с пасхальной открытки: нежные голубые глазки, губки бантиком – и общее впечатление трогательной невинности, которая ничего не знает о сложностях и скорбях нашего бренного мира. Вся эта ангельская сущность оттенялась кисейным платьем цвета фисташек. Взволнованная, смущенная, она искала глазами своего жениха, и тот, разумеется, устремился к ней, не видя ничего, кроме предмета своих чувств.

Отец его, однако, помедлил, прежде чем подойти к дамам. Лицо его странно вытянулось; он смотрел на миссис Виллоуби, пожирая ее глазами. Он прищурился, губы крепко сжались – затем сделал глубокий вздох, как бы собираясь с духом, и, наконец, подошел к дамам.

– Позвольте, миссис Виллоуби, представить вам моего отца, – любезно ворковал Джеймс, – Папенька, это миссис Виллоуби, матушка моей дорогой Софи…

Лицо миссис Виллоуби застыло, как восковая маска. Однако, через долю секунды, она уж протягивала руку отцу жениха, со словами:

– Я рада, очень рада.

Взяв ее руку, мистер Ларкинс пристально посмотрел ей в глаза, а затем сделал глазами ей знак, указывая на дверь в оранжерею. Они тихонько привздохнула, и опустила ресницы.

***

Когда на улицах замерцали фонари, и гости стали расходиться домой, разговоров только и было, что о прелестной малютке Софи. Все сошлись во мнении, что она – идеальная девушка, так как ничего не знает о жизни, сама невинность, воплощенная беспомощность и так далее. Жениху, разумеется, повезло. Хотя некоторые мужчины все же высказались в том духе, что женщина, способная позаботиться о себе и кое-что понимающая в жизни, все же предпочтительнее для брака, ибо забота о ней не ляжет на плечи мужа непосильным бременем… но дамы им дали сухо понять, что их мнения не разделяют.

Сама же Софи, подсаженная в экипаж сияющим женихом, подарила ему нежный взгляд, помахала пальчиками, экипаж тронулся, и только теперь улыбка сползла с ее лица. Она обратилась к матери с искренней тревогой:

– Мама, что случилось? На вас лица нет…

– Я просто устала, мне дурно, – отвечала ее матушка, помахав рукой и как бы отмахиваясь от заданного вопроса. Из чего девушка с досадой поняла, что на самом деле все-таки что-то случилось, и случилось очень нехорошее, но мать по какой-то причине не хочет говорить.

«Может, не желает говорить в экипаже, а может, просто ей надо дать время успокоиться. Но в любом случае, случилось что-то серьезное».

Она была права; но всю меру серьезности она поняла, когда услышала из спальни матери глухие сдавленные рыдания, и вбежала к ней с округленными глазами. Платье и корсет уже были сброшены, а матушка, в одном пеньюаре, лежала на огромной кровати под балдахином, утопая в слезах.

Отыскать в этой огромной кровати, среди всяких пышных одеял и подушек одну-единственую даму было не так просто, но Софи, забравшись на кровать и проползя по ней на четвереньках, с задачей справилась. А найдя матушку, она очень удивилась.

Ибо выражение ее лица было странным – Софи никак не могла понять смысл блуждающей по лицу улыбки и в то же время – отчаяния в ее глазах.

– Мама, – решительным голосом, не допускающим возражений, заявила Софи, – вы мне сейчас все расскажете.

– Я… не могу, – раздался в ответ слабый голос, еле пробивающийся через рыдания.

– Можешь. Потому что я не позволю тебе прокисать тут в слезах, – заявила юная особа. – Это из-за папаши Джеймса? Я заметила, он тебе подавал какие-то знаки… Что он тебе сказал?

– Не проси меня, чтобы я тебе рассказала, – взмолилась миссис Виллоуби, – я и правда не могу говорить об этом…

– Все ясно, – вздохнула Софи, дергая ленту звонка для прислуги, – Мэри! Горячего чаю.

Когда служанка внесла поднос с ароматной дымящейся чашкой, в руках у Софи была весьма солидная бутылка бренди.

– Мама, тебе добавить бренди в чай? Это тебя поддержит, ну давай..

– Нет, – простонала миссис Виллоуби, – меня от бренди всегда тошнит…

– Ну как хочешь, – пролепетала малютка Софи, и уверенно сделала глоток прямо из горлышка бутылки.

– Что ты себе позволяешь, – простонала ее матушка, – а впрочем, теперь уже все равно…

Когда служанка удалилась, Софи склонилась к матери.

– Мамочка, он тебя чем-то шантажировал? Да? Скажи, чем?

Глухие рыдания были ей ответом. Наконец, матушка вынырнула из груды подушек и спросила тихо:

– Софи, ты не могла бы дать мне денег?

ЧАСТЬ 3. В которой Самонадеянная Наивность сталкивается с Прожженым Коварством

…Свеча долго горела в комнате Софи. В ночной рубашке и пеньюаре, она нервно вышагивала взад-вперед, зябко ежилась, время от времени отхлебывала бренди, наливая его себе в чайную чашку, и бормотала:

– Нет, ну бывают же совпадения!

А потом настало утро, затем полдень – и где-то в половине первого на одной из лондонских улиц из кэба выпрыгнула скромная, очень неприметно одетая девушка в дешевом капоре из черной соломки; по одежде ее можно было принять за горничную. Она шла, щурясь на яркое солнце, осматривая незнакомые места – и, наконец, она подошла к своей цели: то был дом мистера Ларкинса.

По мере того, как она подходила к дому, который, без сомнения, знавал лучшие времена, сердце ее билось все сильнее. Когда, поднявшись на невысокое крыльцо, Софи – а это была именно она – постучала в дверной молоток, сердце уже колотило в уши, грохоча как кузнечный молот, а колени подгибались, как ватные.

Дверь ей открыл почему-то сам хозяин. Из открытой двери на Софи тут же пахнуло затхлым запахом старого, давно запущенного дома.

– Добрый день, – начала говорить Софи, и озадаченно замолкла.

Лицо Ларкинса, морщинистое, как старый кошелек, почему-то было оцарапано. Он прижимал к щеке платок.

На языке у Софи так и вертелся вопрос, отчего он открывает двери сам и куда сбежала его горничная – но как истинная леди, она только спросила:

– Вы позволите мне войти?

– Прошу вас. Не смотрите так – у меня очень вредная кошка, – отвечал он, отирая кровь со щеки, и пошел впереди Софи по коридору, дабы проводить юную леди в свой кабинет.

В кабинете, старомодном и давно не знавшем ремонта, Софи уселась в кресло и прикидывала, как начать разговор. Она смотрела пристально в глаза хозяина, и в ее взгляде читался одновременно испуг и вызов: так маленький и слабый зверек, загнанный в угол, сосредотачивается, собирая силы перед атакой на кого-то более сильного и крупного.

Но не успела она открыть рот, как мистер Ларкинс начал первым.

– Вы не боитесь за свою репутацию? – вот так приходить, одной, к одинокому джентльмену, для юной леди совершенно неосмотрительно. Вас могут не понять, – заметил он не без ядовитой нотки в голосе.

Губы Софи задрожали. Голос ее тоже дрожал, звенел и срывался, когда она заговорила:

– Я пришла сюда сказать, чтобы вы оставили в покое мою маму. Вы ее взялись шантажировать, – да, она мне не рассказала подробностей, но я все равно поняла, – однако у вас ничего не выйдет. Она не заплатит вам ни одного шиллинга, – выпалила Софи и всхлипнула.

– А вы знаете, что я могу с ней сделать? – осведомился мистер Ларкинс, и его тонкие, мокрые губы искривились в отвратительной ухмылке так, что Софи стало тошно.

Бедная малютка, однако же, старалась выглядеть уверенной в себе женщиной. Она перевела дыхание, затем положила ногу на ногу, и заявила:

– Нет, не знаю. Но как любезный хозяин, вы могли бы предложить мне чашку чаю, или кофе!

– Непременно предложу, милая леди, как только ваша мама мне заплатит за этот чай. И за кофе тоже.

– У вас так плохо с деньгами, что нет даже на чай?! Но, поскольку мама не заплатит, похоже, мне кофе от вас не дождаться, – заявила Софи. – Итак?

– Что «итак»?

– Что вы имеете предъявить моей маме?

– А то, что она, когда вышла замуж за вашего папу, уже была замужем за другим мужчиной, – заявил Ларкинс, и не без удовольствия увидел, как лицо Софи вытянулось.

– Этого не может быть! Вы не смеете, – голос Софи зазвенел на высокой ноте.

– Но это правда! За двоемужество положено семь лет тюрьмы… или каторги, моя дорогая, – голос Ларкинса был сладким, как патока, – а на незаконнорожденных девицах не женятся, – ведь вы не можете считаться законнорожденной в таком случае. По крайней мере, я своему сыну этого не позволю.

Софи явно была потрясена. Она сидела, опустив голову, затем обвела блуждающим взглядом кабинет.

– Мне дурно, о Боже, – прошептала она чуть слышно.

Видимо, ей нужно было как-то себя поддержать, поэтому она, явно не понимая, что она делает, вынула из вышитой сумочки серебряную фляжку для коньяка, отвинтила крышку и, отвернувшись от Ларкинса, приложилась к горлышку.

– Прощу прощения, – добавила она, заметив, что хозяина кабинета покоробили ее манеры, – колониальные привычки, знаете ли.

– Если вы собираетесь жить в Лондоне, купите себе нюхательные соли, – посоветовал Ларкинс, – это куда приличнее для леди…

Она не ответила на его ехидное замечание. Глоток бренди, судя по всему, привел ее в чувство. Голос ее был почти тверд, когда она заговорила с вызовом:

– Ваше влияние на вашего сына совершенно ничтожно, и это я буду решать, женится он на мне или нет, а что до моей мамы… Допустим, вы объявите, что она была вашей женой, и допустим, вы даже найдете свидетелей…

– Найду, конечно.

– Но как вы докажете, что она была женой мистера Олриджа? Называть себя женой и быть ею – разные вещи. Может, она была просто любовницей, выдававшей себя за жену?

– Может быть. Но даже если так, то это не сделает ей чести. Она будет опозоренной в глазах общества, падшей женщиной, а что же касательно вас… то знаете, как на свадьбе священник говорит: «Если кто-то знает причину, по которой этот брак не может состояться, то пусть назовет эту причину сейчас или умолкнет навсегда!» – так вот, я могу у алтаря заявить на вашей свадьбе, что этот брак не может состояться! По причине куда более веской, чем незаконность вашего рождения, и эта причина – инцест. Ибо ваша мать была не просто замужем за кем-то – она была замужем за мной, и значит, вы с Джеймсом – единоутробные брат и сестра!

Этот удар явно лишил Софи последних сил к сопротивлению. Она зажала рукой рот, словно сдерживая рвущийся крик. А затем она, мотая головой, прошептала то ли страстно, то ли умоляюще:

– Моя мама сказала бы мне… Моя мама не выдала бы меня замуж за моего родного брата… А если она мне ничего не сказала, то значит, вы лжете!

– Уж кто умеет лгать, – хмыкнул Ларкинс, – то это именно ваша мама, когда речь идет о ее выгоде. Лгать прямо в лицо, лгать, не заботясь даже о правдоподобии собственной лжи… Вот последний пример: она уверяла меня вчера, что после крушения парохода посылала мне письма с посыльным, дважды, но ей якобы ответили, что мистер Ларкинс по этому адресу не живет! А я жил по этому адресу, я никуда из дома не выезжал – я оплакивал мою дорогую погибшую супругу… а она бесстыдно развлекалась с другим! И после всего этого вы ей верите! Когда речь идет о ее выгоде, нет такой лжи, на которую она не способна… а тут ей представилась возможность выгодно выдать вас замуж… почему бы не промолчать по поводу инцеста?

Софи молчала. Похоже, она была ошеломлена настолько, что не могла говорить. Ларкинс не без удовольствия следил за тем, как она, отворотившись в сторону, сделала еще один долгий глоток из своей фляжки, вытерла губы и поставила фляжку на стол каким-то беспомощным жестом – словно в ослабшей руке не было силы ее держать. С полминуты длилась пауза; Ларкинс выжидал, насмешливо улыбаясь. Наконец Софи подняла голову и пролепетала жалким, умирающим голоском:

– А вы-то чем лучше? если бы я вам заплатила, вы бы тоже, да? промолчали бы у алтаря, и не сказали бы, что мы с Джеймсом…

Молчание было ей ответом. Только глумливая ухмылка на лице Ларкинса сделалась шире.

– Вы… вы – чудовище! – вскричала Софи и, вскочив на ноги, бросилась прочь из комнаты.

Ларкинс сопроводил ее уход мерзким смешком. Затем взгляд его упал на серебряную фляжку на столе. Он взял ее в руки и потянул носом; судя по выражению его физиономии, аромат бренди, испускаемый фляжкой, был просто хоть куда. Хлопнула входная дверь; подойдя к окну, он проводил взглядом девичью фигурку. Софи бежала прочь от его дома, чуть не попав под омнибус.

– Ваше здоровье, моя дорогая, – произнес он, приподнимая фляжку, словно произносил тост – а затем осушил ее до дна.

А еще через пятнадцать минут на крыльцо дома Ларкинса поднялась элегантная средних лет дама в меховой ротонде и постучала в дверной молоток.

ЧАСТЬ 4. Появление нежданного, но очень мокрого гостя

– Какой сегодня уютный дождливый вечер, – говорила Агнес, разглядывая из окна второго этажа мокрые улицы и плывущие вдоль них черные зонтики пешеходов.

Вечер и вправду был уютным. В огромном камине модной гостиной пылал огонь, отбрасывая свои блики на большой овальный ковер, мерцая отблесками на бархате тяжелых кресел. Хорошо, когда в дождливый вечер у тебя есть уютный дом и огонь в камине…

– Я рад, что тебе нравится Лондон. Вчера, на помолвке Джеймса, ты была просто в восторге…

– Если честно, – задумчиво протянула Агнес, и замолчала.

– Да?

– Сдается мне, что все там добром не кончится – а если и кончится, то… не знаю.

– Отчего вдруг? Мне показалось, что все шло очень мило, – пожал плечами ее супруг.

– Мистер Джеймс Олридж, – возвестила горничная, входя в комнату.

Мистер Джеймс Олридж ворвался в комнату с большим саквояжем в руках и в весьма встревоженных чувствах. С его пальто и шелкового цилиндра вода стекала ручьями; она капала даже с его мокрых усов – и прямо на отполированный воском паркет.

– Невилл, мне нужна ваша помощь, – выпалил он с выражением совершенно обреченным.

– Судя по вашему виду, – осведомился Невилл, – случилось что-то из ряда вон выходящее?

– Меня хотят арестовать!

– Это неприятно, – согласился Невилл, – садитесь же к огню, и расскажите, что стряслось. Кстати, Мэри, примите у гостя шляпу и пальто… Так в чем вас обвиняют?

– Убит мой отец…

– Боже, мои соболез… – ахнула сочувственно Агнес, но Джеймс перебил ее:

– Благодарю вас, миссис Парсон, но я его совсем не знал до недавнего времени, а когда узнал, то он открылся мне не с самой лучшей стороны. Так что я не могу лицемерить и притворяться, что этот, по сути, чужой мне и очень неприятный человек, – Джеймс не закончил фразы и закрыл лицо руками.

– Бренди? – Невилл наполнил стакан и протянул его гостю.

– Да! – и, схватив стакан, Джеймс сделал жадный глоток.

Когда стакан был допит, Невилл наполнил его снова и поинтересовался:

– Но почему же обвиняют именно вас?

– Я был у него сегодня в полдень. Он написал мне записку с просьбой прийти. Лучше бы я не приходил, во всех смыслах лучше…

– Разговор был неприятным?

Джеймс опусти голову и мотнул ей, словно пытаясь стряхнуть с себя гадкое воспоминание. Потом сказал голосом обиженного ребенка:

– Он требовал, чтобы я расторг помолвку с моей Софи.

– С какой стати?

– Вот и я спросил – с какой стати. Она из хорошей семьи, богата, прекрасно воспитана, так в чем же дело? Он отказался отвечать, только сказал, что я должен держаться от нее подальше – это его отцовский приказ… Каково, а?! Все эти годы он обо мне даже не вспоминал, а тут начал отдавать приказы… Я спросил, как он намерен мне отомстить, если я откажусь.

– И он?

– Сказал, что не он, а сама жизнь преподнесет мне кучу неприятностей – и, похоже, он был прав, так как они уже начались…

– Но почему вы решили, что вас хотят арестовать? – удивилась Агнес.

– Да потому что я сбежал из-под носа у полиции! Они ввалились в дом к тете Пэнси, заявили, что ищут меня… Дело в том, что служанки нашли отца в луже крови на полу – его ударили ножом в шею… Это случилось вскоре после моего визита, так что вроде обвинять им больше и некого… я подслушал их разговор с тетей, а потом убежал через черный ход. Без зонтика.

– О Боже, – вздохнула Агнес, – я уверена, это недоразумение. Ваш отец, вы же сами сказали, был не очень приятным человеком – а значит, врагов, желающих убить его, у него было много и без вас.

– А зачем вы убежали? – недоуменно спросил Невилл, – может, они хотели просто поговорить.

– Я не знаю, чего они хотели – меня ноги несли сами собой, – пробормотал Джеймс, кусая пальцы, – я всегда боялся полиции, у меня просто фобия, панический страх перед людьми, облеченными властью…

Джеймс прикрыл глаза, нервно облизнул губы, и промолвил почти шепотом:

– Я больше всего в ужасе от мысли – как это воспримет Софи? Мне так страшно, что я ее потеряю..

– Любящая женщина – истинно любящая – всегда будет на вашей стороне, друг мой, – веско возразил Невилл, подарив теплым взглядом Агнес.

– Вы так думаете? – спросил Джеймс голосом, зазвеневшим от надежды.

– Я не думаю – я уверен, – возразил Невилл, приобняв Агнес за плечи, – поверьте, я знаю о чем говорю.

– То есть? – не понял Джеймс.

– Однажды судьба послала мне испытание, – ответил Невилл просто. – Я был оклеветан, от меня отвернулись все. И только один человек верил мне до конца – моя невеста, – он поцеловал руку Агнес. – Она не только верила, она боролась за меня – и в итоге я ей обязан жизнью, это не пустые слова.

Агнес, ужасно смущенная, прижалась щекой к плечу супруга.

– Это так трогательно! – воскликнул Джемс со слезой в голосе, – но поймите, мой случай совсем особый… Ваша супруга – женщина с твердым характером, а Софи… она – как нежнейший яблоневый цвет, который увянет от первого заморозка… О Боже, за что рок посылает нам нам с ней это испытание?

– Может этот самый рок проверяет, насколько правилен ваш выбор? Если она не выдержит этого испытания, значит, не судьба – и вы найдете для себя кого-то потверже?

Джек зарылся лицом в ладони; когда он убрал руки, лицо его было мокрым от слез.

– Потверже? – всхлипнул он, – Боже мой! Вы не понимаете, но я скажу вам честно… Я боюсь, – он перешел на доверительный шепот, – панически боюсь женщин с твердым характером, они меня подавляют – у меня просто фобия… А Софи – она как голубка, она привлекла меня именно своей слабостью…

– Ну, полно, – растрогалась его горем Агнес, – Если она любит вас, – какой бы слабенькой она ни была, она будет на вашей стороне – даже если весь мир будет против вас; даже если ее родные будут против…

Джеймс допил бренди и задумчиво рассматривал сквозь стекло стакана огонь в камине.

– Родные… Вообще-то мне казалось, что ее матушка ко мне благосклонна, – в его голосе зазвучала надежда, – она вообще была всегда мила со мной. А вчера так и особенно, я даже поразился тому, как она была со мной ласкова весь вечер… Но что она скажет теперь?! А самое главное – Софи… моя крошка… Она уже и так пережила недавно такое горе, а тут еще и это потрясение…

– Какое горе?

– Разве вы не знали? Они жили в колонии, там началось восстание, на их дом напали… отец отстреливался, но его убили у нее на глазах – могу себе представить, что она пережила! Им – Софи и ее маме – удалось скрыться… Мать увезла ее сюда, подальше от тех мест в надежде, что воспоминания об пережитом здесь смягчатся, но опять…

– О Боже, а что за восстание?! – заинтересовалась Агнес.

Джеймс пожал плечами.

– Я не знаю подробностей, но… Они жили в Патне, в Бенгалии. Там опиум – его производили всегда. Местные жители неплохо на этом наживались – только вот в конце восемнадцатого века на опиум наложила лапу Ост-Индская компания. Генерал-губернатор разгромил местный синдикат, установил монополию… Но местные жители, понимаете, с этим до конца не согласны, и поэтому, время от времени…

– Понимаю, – протянул Невилл.

Воцарилась пауза.

– Уже поздно, – наконец, медленно произнес Невилл. – Я прикажу Мэри приготовить для вас комнату, а завтра с утра попытаемся выяснить, что же все-таки стряслось…

Когда за гостем закрылись двери его спальни, а супруги Парсоны вернувшись в гостиную, уютно устроились у камина, Агнес спросила возбужденно:

– Так что – рассказать вам, что мне вчера показалось подозрительным у вашей тети Пэнси?

– Уж не собираетесь ли вы заняться расследованием? – обеспокоился ее супруг.

– Но кто-то же должен разобраться в этом деле – кто, если не мы? Как я поняла, спасать Джеймса больше некому!

– Вообще-то у нас медовый месяц, – возразил ее муж

– И что?!

– Признаться, я рассчитывал на безмятежный расслабленный отдых… Давайте лучше завтра отправимся на Бонд-стрит и купим вам еще пять новых шляпок?

– Как – вы хотите бросить на произвол судьбы своего кузена?!

Невилл понял, что проиграл. Если даже пять новых шляпок не соблазнили его неугомонную супругу, придется уступать.

– Придется нам позаботиться об этом недотепе Джеймсе, – опечалился Невилл, – в конце концов, мы с ним росли вместе… и вообще он забавный малый… хотя я рассчитывал провести медовый месяц несколько иначе…

***

Утро было чудесным. Лондон, умытый ночным дождем, был восхитителен.

Но увы! День начался с неудач.

– Миссис Олридж не принимают, – заявил лакей, отворивший дверь супругам Парсон.

Агнес печально рассматривала дверь – роскошную, высокую, каждая из створок которой была украшена стеклянным окошечком и одновременно – красивой кованой решеткой. Величественные двери, жаль, что в них не пускают.

– Это тебе, – Невилл сунул лакею монету, – а это письмо передай тете Пэнси… то есть, миссис Олридж – вдруг она нас все же захочет увидеть.

Лакей с сожалением взглянул на монету.

– Хозяйка и вправду сильно нездорова, сэр – доверительно произнес он, понизив голос, – у нее доктор – вы бы лучше в другой день…

– Сожалею, – вздохнул Невилл, пряча письмо во внутренний карман.

– Сэр, ваши деньги, – заикнулся было лакей с монетой на ладони.

– Оставь себе, – на ходу бросил Невилл, помогая Агнес спуститься по лестнице.

– Какая жалость, – вздохнула Агнес, – а я-то так надеялась, что опросив прислугу, мы что-нибудь узнаем!

– Не переживайте, – успокоил ее Невилл. – Что мы, в сущности, могли узнать? Что Миссис Виллоуби и мистер Ларкинс были знакомы? Мы и так это знаем.

– Но, может, они уединились, чтобы поговорить…

– Без сомнения.

– И кто-то из слуг подслушал их разговор…

– А вот это вряд ли. На таком приеме слуги вертятся как белки в колесе, и подслушивать им просто некогда – у них каждая секунда на счету. Допустим даже, что кто-то из них видел, как эти двое шептались в оранжерее – но содержание разговора все равно нам узнать не суждено…

– Куда теперь? – осведомилась Агнес.

– А куда бы вы пошли сами?

– Начинать надо с места преступления, – решительно заявила Агнес. – Я выспросила адрес у Джеймса Ларкинса, так что вперед.

ЧАСТЬ 5. Портрет дамы, найденный в старой кухне

– Да что там говорить, мистер, не знаю я ничего. Я кухарка, сижу на кухне, что я знаю? Я и входящих-то в дом не вижу…

Так бормотала грузная пожилая служанка с отечным, измученным лицом, открывшая им двери довольно-таки обшарпанного дома, в котором окончил свой жизненный путь мистер Ларкинс.

Вид шестипенсовика на нее впечатления не произвел. Покосившись на него долю секунды, она запричитала со слезой в голосе:

– Убили хозяина моего, а уж я ему всю жизнь верно служила, думала – старость встречу при нем, в тепле и покое, он меня оставить обещал… а теперь вот – убили его, а куда мне идти, когда отсюда погонят?

Она всхлипнула и безнадежно махнула рукой.

Взгляд, который, все же, на секунду задержался на монете, Невилл оценил правильно, и полусоверен заставил служанку немного изменить линию поведения. Монету она взяла, и пробормотала, потупившись:

– Ну уж, входите в дом, что на улице стоять.

Ведя Невилла по коридору, она продолжала бормотать:

– Полиция все комнаты опечатала, а нам позволили остаться – вдруг по завещанию окажется, что старых слуг велят оставить? Только кухню нам и оставили, вот как…

– Вы и живете в кухне? – осведомился Невилл, проходя с Агнес в просторную кухню. И осмотрелся по сторонам.

Кухня была как кухня, хотя очень запущенная. Стены и потолок закопченные, занавески не мешало бы постирать. Сколько лет этой посудной вешалке из грубых досок, на которой висят сковородки, ножи и топорик для мяса? Лет двести?

– Ну да, а где еще нам жить? У нас тут с Мэгги и кровати, и все на свете. Мэгги, поставь чайник, вдруг господа чаю захотят.

– Верная мысль, – согласился Невилл, – Мэгги, вы кто – горничная?

– Да, сэр, – прошептала хорошенькая пышноволосая девушка с ямочками на щечках. Всем бы хороша, отметил Невилл, только уж больно бледная.

Агнес, меж тем, оглядывалась по сторонам. Не очень-то тут заботились о прислуге! Отдельной комнаты для служанок нет, две койки прямо в кухне, покрыты тощими старыми одеяльцами. На сломанной тумбочке возле одной из них Агнес заметила фото в дешевой рамочке, и присмотрелась.

На фото была изображена дама в дорогом красивом платье, вышедшем из моды лет двадцать назад. Дорогая отделка, бахрома, кружево – оригинальный, изысканный фасон… Странно, что платье плохо на ней сидит: такие сложности с отделкой, а подогнать по фигуре его не удосужились. На шее – ожерелье с фермуаром в виде камеи, и на руке – браслет из трех рядов бусинок, также закрепленных камеей. Как странно! что портрет разнаряженной дамы делает на тумбочке возле кровати горничной? Может, это ее какая-то богатая покровительница?

Левая половина фото была, очевидно, обрезана – но ясно было, что снимок был когда-то двойным, и рядом с дамой стоял мужчина, но потом его обрезали, а почему – можно только догадаться.

Внизу, красивыми виньетками было написано: «Фотоателье Луи-Дезире Бланкар», и дата.

– Простите, можно взглянуть? Чье это фото?

– Это мое, мэм, – отозвалась молодая девушка. – Это моя мама.

– Вот как?! А кстати, – Агнес пригляделась, – вы на нее похожи!

Сходство и впрямь было заметно: круглое личико, пухлые губки, привздернутый носик… Если бы фотография не была пожелтевшей от старости, можно было бы решить, что запечатлена на ней сама Мэгги.

– Да, немного сходства есть. Но я ничего о ней не знаю, – предвосхищая вопрос Агнес, отвечала она, – я выросла в сиротском приюте. Однако, когда меня из него выпустили, мне вместе с документами отдали это фото: там, на обороте написано, что это моя мать.

Она вздохнула.

– Я бы хотела хоть что-то о ней узнать – вдруг у нее изменились обстоятельства, и она меня ищет…

– Хватит болтать, Мэгги, господам наши беды неинтересны, – заметила кухарка, – Они о чем-то своем спросить хотят…

– Ну зачем вы так, мы сочувствуем вашим бедам, – не согласился Невилл, принимая из ее рук чашку чаю. – Скажите, а почему полиция ищет Джеймса Олриджа? Кто сказал, что он заходил сюда?

– Да она вон и сказала, – кивнула кухарка, – Мэгги, то есть.

– Ну а что же мне было делать, – отозвалась Мэгги виновато, – если это правда? Они спросили, не видала ли я кого? Я и отвечала, что сын к нему заходил, а больше вроде никого и не было.

– А Ларкинс жил замкнуто? Много ли гостей к нему заходило? Кто были его друзья? Чем он обычно был занят?

Ничего толком узнать не удалось. Все свои деньги Ларкинс промотал давным-давно, а какие друзья, если у вас нет денег? Чем он был занят? Да ничем, в общем-то. Если не гулял, то сидел у камина, раскладывал пасьянс. Других занятий у него просто не было.

***

– Куда теперь? – спросил деловито Невилл, щурясь от яркого уличного света.

– Вероятно, к миссис Виллоуби, – отвечала Агнес, застегивая лайковую перчатку, – Может, она сама нам расскажет что-то?

Разговаривая с мужем, она, меж тем, жадно осматривалась по сторонам. Ее, выросшую в маленькой деревне, Лондон очаровывал, восхищал и подавлял красотой и элегантностью, своими размерами, шумом, своей непохожестью на все, что она видела до сих пор…

Перед ней был длинный ряд четырехэтажных разноцветных домов, буквально прилепившихся стенами друг к другу. Многие из них были весьма живописны, украшены эркерами; и хотя они были простоваты по сравнению с тем ошеломительным архитектурным великолепием, что она уже видела на Пелл-Мелл и Сент-Джеймс, но даже этот скромный городской пейзаж веселил ее душу, изголодавшуюся по свежим впечатлениям.

Улица мельтешила так, что у Агнес зарябило в глазах. Цокот копыт и грохот колес по булыжной мостовой наполняли ей уши – кэбов было столько, что Агнес подивилась, как они тут все могут разъехаться. Прохожие – от элегантно одетых дам и джентльменов до уличных оборванцев самого жалкого вида – спешили по своим делам. Весь этот равномерный шум раздирался пронзительным мальчишеским воплем: «Экстренный выпуск! Покупайте экстренный выпуск!»

Слегка оробев от всей этой суеты, она покрепче ухватила мужа под локоть.

Ее муж, меж тем, обдумав предложение супруги, возразил:

– Едва ли миссис Виллоуби что-то нам расскажет. Ее отношения с папенькой Джеймса весьма подозрительны… Воображаю, сколько вранья нам придется выслушать!

– Вранье порой тоже содержит крупицы информации, – пробормотала Агнес.

– Это верно, – кивнул Невилл, – Кстати, погоди-ка… Жди меня здесь!

Он быстро пересек улицу, и приблизился к стайке уличных оборванцев, занятых какой-то игрой.

– Джентльмены, вы, как я полагаю, часто тут играете?

– А кто нам запретит? – с вызовом спросил самый чумазый из мальчишек.

– Я просто хотел узнать – может, вы видели вчера, примерно в час дня, или чуть позже – кого-то, кто входил в этот дом?

На физиономиях юных замурзаек ничего не отразилось, кроме озлобленной неприязни к хорошо одетому господину, из чего Невилл сделал вывод о их крайней тупости: ведь при желании любой из них мог нафантазировать что угодно, и заработать монетку.

– Сэр, я вчера кое-кого тут видел, – раздался голос откуда-то сбоку.

Невилл обернулся. Парнишка был такой же, как все, но на его смышленой мордочке блестели живые глаза, да и вид был, пожалуй, поопрятнее; под мышкой торчала пачка газет.

– Итак, кого же ты видел?

– Там дама стояла на крыльце, стучала в дверь. Такая вся расфуфыренная, в меховой ротонде. А шляпа, так вообще, – он хихикнул, и что-то изобразил свободной рукою над головой.

– Что за шляпа?

– Да там перьев, перьев, и все дыбом торчали. Видать, всех птиц в Африке общипала.

– А какова сама? Молодая, старая?

– Я так думаю, лет сорок, – задумчиво протянул парнишка. – Лица-то я не видел, но только она такая, ну не как девушка, а потолще.

– А что потом было? Когда вошла, когда вышла?

– А я не знаю, я по делам бежал – я газетчик. Купите газету, сэр – экстренный выпуск!

Хмыкнув, Невилл сунул мальчишке шиллинг, и добавил полпенса за «экстренный выпуск». На первой странице уже красовался заголовок о таинственном убийстве мистера Ларкинса, эксвайра.

ЧАСТЬ 6. В которой светская леди ведет себя странно

К миссис Виллоуби наших героев любезно впустили и провели в нарядную гостиную.

Однако хозяйку пришлось подождать. Когда хозяйка все-таки выплыла им навстречу, с дежурной улыбкой на устах, она показалась Агнес какой-то нездоровой; беспокойное выражение ее глаз говорило о крайне плохом состоянии нервов… И косметики на лице слишком много – словно белилами и румянами хотели замазать что-то такое, что не следует видеть другим…

– Надеюсь, вы еще не успели нас забыть, мадам, – так начал Невилл, – третьего для нас представили друг другу на помолвке вашей очаровательной дочери.

– О как же, как бы я могла забыть вас? – она попыталась изобразить очаровательную улыбку и потерла пальцами висок. – Прошу извинить, меня замучила мигрень…

– Так мы не вовремя, – пробормотал Невилл виновато.

– Нет, нет, наоборот, это меня отвлечет…. То есть, ваше присутствие подбодрит, останьтесь, прошу вас.

– Мы приносим извинения, что потревожили вас в неприемный день, мадам, но обстоятельства…

– Что-то случилось?

– Разве вы еще не прочли в газетах?…

– Боюсь, я их и вовсе не читаю, – дама мило улыбнулась. – Жаль тратить время на сплетни. А что-то серьезное?

– Вчера в своем доме был убит отец мистера Джеймса Олриджа…

Мадам переменилась в лице. В глазах ее вспыхнуло явно какое-то чувство; но какое?

– Повторите, – прошептала она чуть слышно.

– Убит мистер Ларкинс, – повторил Невилл.

Миссис Виллоуби сделала глубокий вдох, прикрыла глаза, и на секунду обмякла в кресле.

– Вам нехорошо, мадам? У меня есть нюхательные соли, – забеспокоилась Агнес.

– Нет, ничего не надо, спасибо, все в порядке. Я просто сейчас потрясена, оттого, что человек, который еще позавчера был живым… и вот…

– Вы ведь не были с ним знакомы до встречи на помолвке?

Миссис Ларкинс помедлила с ответом долю секунды.

– Нет, я знала только его сына и тетушку; по словам Джеймса… то есть мистера Олриджа… его отношения с отцом не были близкими… Но – я хотела сказать – тут нет никакой ошибки?

– Увы, мадам, – Невилл положил на стол уже упомянутую выше газету, – И самое скверное, что полиция не нашла ничего умнее, как заподозрить в убийстве его собственного сына…

– Джеймса?! – на лице дамы отразился неподдельный ужас. – Он арестован?

– Насколько мне известно, пока нет – он скрывается, но очень переживает, как вы и ваша дочь воспримете это, поверите ли вы в его невиновность… Я виделся с ним – он очень опечален.

– Но отчего подозревают его? Именно его?

– Он сам сказал, что был вчера у отца, и якобы между ними произошла ссора.

– Из-за чего?!

– Отец, по его словам возражал против его помолвки, но не сказал – почему.

– Ясно… ясно, – монотонным голосом пробормотала миссис Виллоуби. Затем она подняла голову, и устремила совсем иной взгляд – молящий, почти униженный – на Невилла.

– Вы можете мне ручаться, что он в безопасности? – голос дамы дрожал и срывался.

– По крайней мере, я надеюсь на это.

Она опустила голову на руки, затем посмотрела на наших героев взглядом, в котором читалась бесконечная усталость.

– Прошу вас, оставьте меня. Поговорим в другой раз… не сейчас…

***

– Ты что-нибудь понимаешь? – робко спросила Агнес, когда кэб нес их по лондонским улицам.

– Если ты про миссис Виллоуби, то – ничего не понимаю. Просто голова кругом! Такая забота о Джеймсе, такая тревога за него! Конечно, он жених ее дочери, но все же… такая страсть в голосе, словно речь шла не о будущем зяте, а о собственном сыне!

– А вдруг он ее внебрачный сын? – звенящим от предположения голосом воскликнула Агнес, и тут же оборвала себя, – нет, ведь она собирается отдать за него свою дочь… не отдаст же она сестру за брата, верно?

– Это еще не все, – задумчиво протянул Невилл, – тебе не показалось странным, как она восприняла близко к сердцу известие о гибели старого Ларкинса?

– Да, точно! было бы достаточно прощебетать «Какой ужас», это просто дежурная фраза для такого случая… А она – как ты думаешь, что она имела в виду, когда сказала «Повторите!», словно не поверила своим ушам! Словно это был вопрос жизни и смерти…

– И так горячо уверяла, что не знала его – но этот вздох, ты заметила? Что это за эмоции такие? Скажи мне как женщина, что испытывает дама, когда делает такой вот глубокий вздох, а потом закрывает глаза?

Агнес постаралась воспроизвести движения миссис Виллоуби – глубоко вздохнула и прикрыла глаза. И так несколько раз.

– Знаешь, – сказала она наконец неуверенно, – мне кажется, что это чувство облегчения после какой-то страшной опасности, которая миновала…

– Похоже на то, – согласился ее супруг, – а самое странное – это то, что она – зрелая, светская женщина – не может контролировать свои чувства. Почему?

– Это третий вопрос, – согласилась Агнес.

***

Агнес записывала в дневнике расследования:

«Поведение миссис Виллоуби очень подозрительно. Она что-то скрывает, но что? Она боялась Ларкинса – но почему?

В этом городе все непонятно! Вчера к Невиллу, едва он на минуту отошел от меня, кинулась женщина в очень ярком наряде и звала его куда-то; ему стало очень неловко, и он от нее едва отбился! Я спросила его, кто это – но он отвечал, что мне, как приличной леди, этого знать не положено…

Но он же обещал мне все объяснять, когда мы поженимся, и что же? Я рассержусь на него, ей-Богу!».

ЧАСТЬ 7. Фирменное шерри тетушки Пэнси

«Дорогая леди, то, что я имею вам рассказать, возможно, улучшит ваше самочувствие. Миссис Невилл Парсон».

Записка дрожала в руках тетушки Пэнси. Она лежала на роскошной шелковой постели под балдахином, в спальне, больше похожей на бонбоньерку – но вид у нее был самый несчастный.

– Пусть войдет, – пробормотала она, отвечая на вопросительный взгляд лакея, и обессилено откинулась на пышные подушки. Когда она открыла глаза, Агнес уже сидела перед ней с сочувственным видом.

– Добрый день, миссис Олридж, – прошелестела она едва слышно, опасаясь слишком звонким голосом потревожить больную даму, – как вы себя чувствуете? Надеюсь, доктор сказал вам что-то хорошее?

– Ах, не напоминайте мне о докторах, дорогая… простите, я запамятовала, как вас зовут?

– Агнес, мадам.

– Да, да, Агнес… Зовите меня просто тетя Пэнси, душенька. Эти гадкие доктора невыносимы! О чем с ними вообще разговаривать? Я высказываю им глубокие, философские мысли – а они мне в ответ – диагноз! Какое коварство! Так что вы хотели мне сообщить?

Перед тем, как ответить, Агнес боязливо оглянулась, словно опасаясь, что за драпировками балдахина или под кроватью может быть кто-то спрятан.

– Только то, что Джеймс прячется у нас, – прошептала она, склонившись к даме. – Он жив, здоров, и в безопасности. Вот – это вам от него записка…

– Слава Богу! Так вот он где… я воображала себе всякие ужасы.

– Ну да, когда он пришел к нам – вода с него лила ужас как, – Агнес хихикнула, – но мы его обсушили, накормили, и отправили спать – что мы еще могли сделать.

Глаза старой леди потеплели.

– Он ведь всегда был для меня светом в окошке… Если я потеряю его, – губы ее задрожали, – ради чего жить?

– Я уверена, это недоразумение. Которое скоро разрешится, – вежливо отвечала Агнес. – не переживайте…

Тетушка покачала головой.

– Нет, нет, вы меня не поймете так… вон там лежит альбом с фотографиями – я вам покажу…

Агнес внутренне сжалась. Она ненавидела английские семейные альбомы. Ибо чаще всего они состояли из фотографий с покойниками, снятыми так, словно они живые – при жизни на фото тратиться было жаль, зато после смерти родственника находились деньги на жуткий снимок.

– Нет-нет, там нет никаких покойников. – угадав мысли Агнес, воскликнула тетушка. – Просто вот, посмотрите… Тут вся моя жизнь… Моя и Джеймса… Кстати, я запамятовала, как вас зовут?

– Агнес, мадам, – пролепетала Агнес, переворачивая кожаный переплет альбома.

И перед ней поплыла череда фотографий – вот тетушка – юная девушка, вот она же – невеста в фате, рядом с женихом…

– Мой муж умер через полтора года после свадьбы, – вздохнула тетя Пэнси, – детей у нас не было…. А вот мой Джемс, посмотрите, каким он был маленьким..

Прелестный малыш сидел на коленях у красивой молодой дамы.

– А это кто?

– Его мать. Погибла при крушении парохода, бедняжка…

– Можно взглянуть? – жадно спросила Агнес.

– Ну конечно, конечно, – растаяла тетушка, – кстати, зовите меня тетя Пэнси…

Получив уже второе по счету разрешение называть миссис Олридж тетей Пэнси, Агнес впилась глазами в фотографию. Но смотрела она вовсе не на Джеймса, а на даму, точнее – на ее платье. Платье это было точь-в-точь похоже на то, что она видела вчера на фото в старой закопченной кухне. Но женщина там была совершенно другая – курносая, с кругленьким личиком, плотненькая – полная противоположность этой. Впрочем, платье могло быть купленным в магазине готовой одежды – но фермуар! И браслет на руке, с камеей… те же самые!

И сама дама… точно похожа на кого-то, но на кого? Как будто оно напомнило Агнес кого-то… А впрочем, понятно: на миссис Виллоуби. То же удлиненное лицо с тяжелым подбородком, крупноватый нос…

– Скажите, тетя Пэнси, а это платье, как вы думаете..

– Я думала, вы на Джеймса смотрите.

– Джеймс прелестный малыш, но это платье мне покоя не дает.

– Дайте-ка глянуть, – тетя Пэнси вытащила очки с толстыми стеклами. – Я плохо вижу, но это между нами…

– Я нема как могила, – заверила Агнес.

– А, да, платье – оно вам понравилось – немудрено! Оно от самой модной портнихи Лондона тех лет, миссис Марлоу. Ее почерк ни с чем не спутаешь.

– То есть это уникальное платье?!

– Почему вам так интересно?

– Поверите ли, я только вчера видела совсем другое фото, и на нем была другая дама, но в очень похожем платье… точь-в точь…

– Подделка, не иначе, – отмахнулась тятя Пэнси.

– А, да, может быть… Кстати, то платье на даме плохо сидело…

– Ну вот видите. Подделка. У Марлоу покрой был безупречен.

– Тетя Пэнси, а вы хорошо знали покойную мать Джеймса?

– Нет, видела пару раз… шапочное знакомство.

– Вам не кажется, что она, – Агнес ткнула пальчиком в фотографию, – на кого-то похожа?

Тетя Пэнси рассмеялась добродушным, рассыпчатым смехом.

– На типичную англичанку она похожа, вот на кого! Орлиный нос, длинное лицо, тяжелый подбородок, тонкие губы…

– Глаза красивые, и брови.

– Да, конечно. У всех женщин этого типа красивые глаза и очень изящно очерченные брови, что отчасти компенсирует недостатки внешности. Но при этом они все похожи друг на дружку, как родные сестры.

– Интересно, как бы она выглядела сейчас, если бы была жива?

– Едва ли это интересно, дорогая моя. Такие женщины в юности могут быть очень милы. Но возраст делает их лица грубыми, и даже как-то меняет внешность. Уходит юная свежесть – и уносит с собой всю миловидность юности. Слава богу, ваша внешность совсем иного типа. Ваши предки не из Шотландии?

– Не знаю, если и были, то так давно, что я и не в курсе.

– А кстати, почему вы пришли без Невилла, где он?

– Полагаю, что в морге.

– Что?!

– Да нет, тетя Пэнси, он жив, – поспешила успокоить тетушку Агнес, – просто решил посмотреть на покойного мистера Ларкинса. Он надеется, что труп покойного мистера Ларкинса ему что-нибудь расскажет…

– У вас мрачноватый юмор, моя дорогая, – заметила тетя Пэнси, рассмеявшись, – но должна признать, что ваше присутствие целительно – вы меня просто возвращаете к жизни! Как насчет глоточка шерри, моя дорогая… ах, я опять забыла, как вас зовут!

– Агнес, мадам, – отвечала ее собеседница, дивясь слабой памяти тетушки Пэнси, – шерри – с удовольствием!

Тетушка лукаво улыбнулась, затем с видом заговорщицы вытащила какую-то граненую бутылочку, два небольших стаканчика, и разлила ароматную жидкость.

– Давайте выпьем за нашу с вами дружбу, дорогая моя! – и, торжественно подняв стаканчик, отпила из него один глоточек, второй… и наконец осушила его совершенно; на лице ее разлилось умиротворение.

Агнес последовала ее примеру. Один глоток, второй… но что это?

Странно, но ее тело внезапно расслабилось, а разум вдруг очистился от забот и напряжения – ее охватил восторг, словно она поплыла по воздуху.

– Какое удивительное у вас шерри, тетя Пэнси, оно так успокаивает… И так на душе вдруг легко стало, я сейчас совершенно уверена, что все будет прекрасно!

– О, дорогая, твоя тетя Пэнси знает толк в шерри! – и миссис Олридж шаловливо похлопала Агнес пор руке.

ЧАСТЬ 8. В которой у Агнес хорошее настроение.

– Ах, добрый день, Невилл! Сегодня такой чудесный день, правда! Ну, так что вы там нашли интересного, в морге? – радостно обратилась Агнес к Невиллу Парсону, видя, что супруг ее пребывает то ли в расстроенных чувствах, то ли в глубокой задумчивости.

И, прыгнув ему на шею, чмокнула его несколько раз в щеку.

Слегка опешив от столь бурного приветствия, Невилл отвечал:

– Я нашел очень интересного инспектора Скотланд-Ярда, – мы даже с ним почти подружились: после морга я пригласил его в паб – угостить стаканчиком виски. После трех стаканчиков я уже называл его Гарри – его зовут Гарри Фишер, – а он меня Невилл, так что мы теперь навеки друзья. А чем вызвано ваше такое прекрасное настроение?

– Да просто жизнь замечательна! – просияла Агнес тихим светом, – А у вас так прекрасно все вышло, ведь это чудесно, иметь своего человека в полиции.

Невилл смотрел на жену с возрастающим недоумением. Потом, не сводя с нее пристального взгляда, сказал задумчиво:

– А что до Ларкинса, то все как-то странно. Глубокий порез на шее, который вызвал сильное кровотечение – с этим все ясно. Но коронер считает, что удар нанесен каким-то очень острым кинжалом, который убийца, вероятно, унес с собой. А у меня куча вопросов…

– И каких же? – осведомилась Агнес, счастливо улыбаясь.

– У покойного исцарапаны лицо и руки. Фишер считает, что это не относится к делу. Я пытался обратить его внимание на этот факт, но он ответил насмешливо: «Уж не считаете ли вы, что смерть наступила от этих ничтожных царапин?».

– Вот смешной болван! – Агнес захихикала.

– Чему вы так радуетесь?

– Да просто ужасно смешно!

Невилл смотрел на супругу задумчиво, хмуря брови, словно не узнавая ее.

– А самое главное – меня смутил характер раны, – продолжал он, внимательно наблюдая за женой. – Она, вообразите, на правой стороне шеи…

– Убийца был левшой? – радостно заинтересовалась Агнес, расставляя цветы в большой фарфоровой вазе.

– Возможно. Рана очень глубокая, из чего был сделан вывод, что так сильно ударить мог только мужчина. И что еще странно, рана сзади глубже, чем спереди – она уходит назад, к затылку, и порез со стороны спины ниже, чем спереди… Ниже, понимаете?

– И что же?

– Так наносить удар просто неудобно – неестественно. Смотрите, удар ножом, – Невилл взял в руку костяной нож для разрезания книг, – он все-таки наносится острым концом вперед, – и, сделав медленный замах, он ткнул кончиком ножа себе в ладонь.

– Вы хотите сказать, что ножом в нашем случае резали, как пилой?

– Это больше похоже на удар сабли, но Фишер сказал, что поскольку никаких сабель в доме нет, то и говорить не о чем.

– А может, убийца принес саблю с собой? – Агнес блаженно улыбнулась и промурлыкала несколько тактов веселой мелодии.

– Я высказал это предположение, – кивнул Невилл. – Но он уже твердо назначил убийцей Джеймса, и ответил, что так как горничная, впустившая его в дом, сабли при нем не заметила, а спрятать такую крупную вещь, как сабля, на себе он бы не смог, то мое предположение, разумеется, ошибочно… И что еще интересно – если его ударили саблей, то она явно была в руке коротышки, которому пришлось к жертве подойти сзади, встать на цыпочки и замахнуться…

– Убийца – цирковой карлик? – Агнес расхохоталась, – это уж как-то слишком экзотично!

– Агнес, вы сегодня как-то на себя не похожи, – заметил Невилл, пока Агнес предавалась веселью, – да что с вами?

– Не знаю, я была у тети Пэнси, она так мила… после визита к ней мне почему-то так легко, так весело… я так счастлива!

После этих слов Агнес, раскинув руки, совершила тур вальса по комнате.

Воцарилась пауза. И только шум дождя за окном и треск дров в большом камине заполняли тишину. Наконец, Агнес бросилась на ворох подушек, покрывавших пухлый бархатный диван.

– Возможно, царапины и впрямь не имели отношения к делу, – развалившись в подушках, вернулась к делу Агнес, – а что если…

– Да?

– Допустим, покойный Ларкинс невежливо пристал к какой-то леди, – вдохновенно принялась излагать Агнес свою мысль. – Ну, даже не леди, пусть просто девушке низкого сословия, но у нее есть возлюбленный, который военный? Она ему пожаловалась, а он пришел с саблей, и… пф!

И Агнес взмахнула воображаемой саблей.

– И прикончил старика на почве ревности? – усомнился Невилл, – Едва ли он будет ревновать свою подругу к потасканному старику…

– Не из ревности, а отомстить за честь любимой…

– Если это девушка из хорошего общества, то она окружена родными, которые ни за что не оставят ее наедине с мужчиной. А если это девушка из низов, то увы, дорогая, но военный скорее всего относится к ней так, – Невилл пренебрежительно махнул рукой, – как к мимолетной утехе. И уж точно не будет рисковать своей жизнью ради нее. Окончить жизнь на виселице из-за мимолетной интрижки с уличной девчонкой, это любой джентльмен сочтет глупостью. Да и потом. Едва ли Ларкинс способен в его возрасте гоняться за девчонками…

– Думаешь – не догонит? – хихикнула Агнес.

– Может и догонит, но едва ли вспомнит, что с ней делать дальше.

– Но кто-то же Ларкинса оцарапал! – возразила Агнес. – И пока я не буду совершенно убеждена, что это не имеет отношения к убийству, я не…

***

– Добрый вечер. Вы мне позволите присоединиться к вашей беседе? – в дверях стоял Джеймс. Темные круги под его глазами явно говорили о бессонной ночи.

– Добрый. Ваша тетя передает вам привет, – улыбнулась Агнес.

– О, вы видели ее? Как она?

– Боюсь, что ей нездоровится. Но она держится, даже старается не терять чувства юмора. Она так мила!

– Бедная тетя, – вздохнул Джеймс. – Я себя чувствую без вины виноватым… Она так за меня переживает, на все готова ради меня! А я невольно доставляю ей такие беспокойства…

– Немного бренди?

– Да, с удовольствием.

– Вы не спали. Это нехорошо. Может, вам выпить чего-то снотворного? Я могу позвать к вам доктора.

– Доктор пропишет мне лауданум, а потом побежит в полицию. И это будет вдвойне скверно, так как в тюрьму я не хочу, как и подсесть на эту отраву…

– Простите, а что это такое? – осведомилась Агнес. – В нашей деревне такого вроде нет…

– Это опий, миссис Парсон – то есть, опиум-сырец. В лауданум еще входит корица, гвоздика, шафран и все это размешано с дорогим шерри, но главная составная часть – именно опий.

– А это точно безвредно? – усомнилась Агнес.

– Его в Лондоне прописывают даже детям. Это волшебное средство против любого недуга – от кашля, головной боли, ревматизма, подагры, меланхолии и женских проблем. Только потом выясняется, что человек пристрастился к опию так, что без него уже не может. А знаете, чем это кончается?

– Чем же?

Джеймс понизил голос, и проговорил шепотом:

– У меня есть друг, врач, он это пытался исследовать. Дети, например, умирают от голода. Даже если у них есть еда – они просто не хотят есть. А врач потом ставит диагноз – нехватка грудного молока, нехватка питания…

– Какой ужас!

– Именно ужас, мадам… А есть еще еще Вишневая Микстура Айера – держитесь от нее подальше! Успокаивающий сироп миссис Уинслоу, там в состав входит морфин. Знаете, мой друг-врач в отчаянии, так как бороться с этим невозможно… Многие врачи в Британии бьют тревогу, но им всячески затыкают рот те, кто заинтересован в прибыли… А главное, все это стоит всего ничего; порцию опия купить дешевле, чем пинту пива! И весь Лондон уже скоро превратится в….

Джеймс оборвал фразу, встал и прошелся по комнате.

– И самое скверное – знаете что? – продолжал он зловещим шепотом. – Тетя Пэнси сама уже давно подсела на лауданум. Началось с головной боли, но потом… У нее в каждой шкатулочке припрятаны коробочки с опиумом, бутылочки всякие, микстурки с опием… Она вас не пыталась угостить своим фирменным шерри?

Агнес ахнула.

– О Боже, да! Я выпила несколько глотков, и сразу ощутила какой-то прилив странных ощущений… я и сейчас…

– Так вот в чем дело! – воскликнул Невилл, щелкнув пальцами.

– И что вы ощутили? – усмехнулся Джеймс, – Прояснение рассудка, радость, покой, веселье?

– Да, было очень хорошо… и сейчас все еще хорошо…

– Никогда больше не повторяйте этого. Сначала хорошо, а потом, – Джеймс покачал головой, – вы думаете, почему тетя Пэнси болеет? Опий скоро сожрет ее всю… Наверняка после попытки полиции меня арестовать она приняла слишком большую дозу, чтобы успокоиться, а наутро ей стало плохо…

Он нервно оглянулся.

– Вы не возражаете, если я задерну шторы? Меня могут увидеть с улицы. Возможно, полиция следит за вашим домом.

– Ну, уж это едва ли! – заметил Невилл.

– Может быть. Но мне страшно. Знаете, я всегда боялся открытых окон. Мне всегда кажется, что за мной наблюдают… не знаю кто. У меня просто какая-то фобия…

– Может отправить вас в нашу деревню? – предложила Агнес. – Мои тетушки с удовольствием приютят вас… А лондонская полиция уж точно не додумается вас там искать.

– Пожалуй, в этом что-то есть, – согласился Джеймс, – может, там я наконец, начну спать, а то я тут измучаюсь вконец. Поверите ли – каждую минуту мне казалось, что стучат в дверь и орут: «Полиция, откройте».

Потом сон приснился, что я уже в тюрьме, камера, мокрые стены… проснулся с чувством, что замерз, хотя лежал под теплым одеялом. Боже, как я боюсь тюрьмы… у меня просто фобия…

– Кстати, а я точно замерзла, – заметила Агнес, кутаясь в шаль, – в комнате стало как-то холодно…

– Это оттого, что камин почти погас, – заметил Джеймс, – кстати, он такой у вас огромный, что от него, наверное, холода натягивает больше, чем он приносит тепла…

– Надо позвать прислугу, пусть она его растопит, – пробормотала Агнес, но означенная прислуга сама вошла в комнату со словами:

– К вам полицейский инспектор, сэр. Привести его сюда?

– О Боже, мне конец, – прошептал Джеймс.

– Я задержу его, а ты спрячь его куда-нибудь, – шепнул Невилл, выходя из комнаты.

***

Через пару минут инспектор Фишер – худощавый, загорелый мужчина средних лет – вошел в комнату, где Агнес, кутаясь в шаль, сидела с пяльцами у потухшего камина.

– Чему мы обязаны вашим визитом, мистер… эээ…

– Фишер, мэм. Мы ищем мистера Джеймса Олриджа, и если этот джентльмен скрывается в вашем доме, то я смею настоятельно просить вас…

– Выдать его вам? Сожалею, инспектор, но мистера Олриджа в нашей квартире нет, – промурлыкала Агнес. – Это совершенно точно. Мой муж мог бы дать вам слово джентльмена, – не так ли, Невилл, дорогой? – но если этого недостаточно, то я охотно проведу вас по всем комнатам, чтобы вы могли заглянуть во все шкафы и под все кровати, и лично в этом убедиться. Прошу вас!

Инспектора обуревали противоположные чувства. С одной стороны, ему не хотелось выглядеть упрямым ослом в том случае, если экспедиция в недра квартиры Парсонов окажется безрезультатной. С другой стороны, а вдруг они спрятали подозреваемого в шкафу?!

Агнес прервала его размышления одной фразой: наклонив головку, она пропела грудным голосом:

– Так мы идем, инспектор? – и протянула ему руку.

Когда экспедиция по квартире завершилась и за инспектором захлопнулась дверь, Невилл спросил изумленно:

– Агнес, куда вы дели Джеймса?

Хихикнув, она вместо ответа подбежала к камину, опустилась перед ним на колени, опираясь на ажурную медную решетку, сунула в камин голову и крикнула:

– Джеймс, путь свободен! Джеймс!

Ответом ей была тишина.

– Куда он делся? – пробормотала Агнес изумленно; и тут раздался еще один звонок в дверь; и через минуту в дверях гостиной стоял тот же самый инспектор Фишер.

– Вы были правы, мэм, в вашей квартире Джеймса Олриджа не было, – сказал он, улыбаясь, как сытый кот, – но мои люди сняли его с крыши, куда он вылез через дымоход. Он, видимо, не думал, что его силуэт будет очень хорошо виден на фоне ясного ночного неба… Не могли бы вы снабдить его верхней одеждой, а то было бы бесчеловечно тащить его в легком костюме по такой погоде…

Потрясенная Агнес только и могла пролепетать:

– О Господи, да зачем же он полез на крышу?!

– Я задал ему тот же вопрос, мэм, – кивнул инспектор, – и он отвечал мне, что не мог усидеть в трубе – у него клаустрофобия…

***

– Господи, какая же я идиотка! Я была уверена, что это отличная идея, насчет камина – кто бы мог подумать, – Агнес была готова рвать на себе волосы.

– Нет, дорогая, это я… Это я во всем виноват! Боже! Я просто спятил, когда пошел в морг и там познакомился с этим инспектором! Я же, по сути, дал ему в руки мысль, что раз я занялся этим расследованием, то я озабочен судьбой Джеймса! А раз так, то значит именно я и прячу его где-нибудь. Надо было отправить Джеймса в деревню немедленно… сразу…

– А этот инспектор совсем не так прост, – поразмыслив, заметила Агнес. – Он притворялся простачком, а сам…

– Да, а я воображал себя ужасно умным, я снисходительно посмеивался над этим Фишером – а на самом деле именно меня и обвели вокруг пальца, – Невилл в печали куснул собственный кулак.

– Боже, какая меня ждет бессонная ночь, – вздохнула Агнес.

– Что ж, будем ее коротать вместе, – вздохнул Невилл, – а завтра что-нибудь придумаем.

За долгую ночь были обдуманы все варианты; Агнес припомнила и странные фотографии с одинаковым платьем, и все нюансы происшедших событий. Под утро супруги, утомленные разговорами, уже задремали, как вдруг Агнес вскочила на постели.

– Невиллл, я что-то вспомнила… Да!!! Когда мы говорили с горничной, я спросила ее, кто приходил к ним в дом в тот день… Она сказала дословно: «Мистер Олридж приходил, а вроде больше никого и не было». Ты помнишь?!

– И что? – спросил ее супруг сонным голосом.

– Ну как ты не понимаешь! Она словно не была уверена. Она не сказала точно, что приходил один Джеймс, и никого больше. Она сказала «вроде», таким неуверенным голосом. У нее что – провалы в памяти?

– Или она выходила куда-нибудь, – предположил Невилл.

– Именно! Она могла выйти на улицу, или быть на чердаке… словом, я хочу знать причину этого «вроде»!

ЧАСТЬ 9. В которой Джеймса спасают все подряд

А ровно в полдень следующего дня супруги Парсон буквально ворвались в кабинет инспектора, причем Невилл тащил за руку перепуганную Мэгги.

– Случилось нечто экстраординарное? – осведомился инспектор Фишер.

– Сэр, эта девушка может сообщить вам нечто такое, что перевернет все ваше представление об этом деле. Она сожалеет, что не сказала этого раньше.

– А почему она не сказала? – грозно вопросил Фишер.

– Так меня и не спрашивали, сэр, – жалобно отвечала Мэгги, шмыгнув носом, – а кабы спросили, то непременно бы сказала, вот ей-Богу.

– Она очень застенчива, сэр, ей надо задавать наводящие вопросы. Спросите ее, находилась ли она дома в тот день неотлучно? Не мог ли кто войти в дом во время ее отсутствия, о чем она не могла знать?

– Так как? – инспектор старался выглядеть очень суровым, – ты выходила из дома?

– Да, сэр, – испуганно отвечала Мэгги, – Я выходила из дома, меня так примерно полчаса не было.

– А как вы посмели отлучиться?

– Так меня мистер Ларкинс сам в лавочку отправил, сигар купить. Меня с полчаса не было. А кухарка наша – она же на кухне. Там звонка не слышно. Если хозяин сам кому открыл, пока меня дома не было – откуда же мне знать?

– А когда он вас отправил?

– Ну так сразу после разговора с мистером Джеймсом Олриджем.

– Что?! – вскричал инспектор.

– Ну да, как он ушел, так хозяин меня сразу и позвал.

– То есть, ваш хозяин, мистер Ларкинс, был жив после ухода мистера Джеймса Олриджа?! Так что же вы молчали!

– Так меня никто и не спрашивал, сэр.

– С ума сойти! То есть, вы понимаете, что ваши слова – это способ отвести мистера Джеймса Олриджа от виселицы? Старый Ларкинс был живехонек после его ухода, а полиция об этом и не знает…

– Да уж лучше бы его прикончили до этого, – буркнула Мэри, – оно, конечно, нехорошо, что я так говорю, но только я ему тогда сказала, что в табачной лавке уже в долг давать не хотят; а он на меня накричал и все равно заставил пойти. А хозяин лавки тоже… так на меня смотрел, словно я побирушка какая-нибудь, а за что мне такое терпеть приходится?!

– Так, постойте… то есть в тот день хозяин табачной лавки сделал запись в долговой книге, с датой и суммой стоимости товара?

– Да уж не беспокойтесь, сэр! У этого жмота все записано. Они все так, своего не упустят! Я потом еще к зеленщику зашла – так он мне тоже разнос устроил, в долг не хотел давать, ну потом все же дал овощей под запись…

– То есть, он может подтвердить, что вы тот день и час точно были в его лавке, – пробормотал инспектор, так-так… А когда вы вернулись, ваш хозяин был жив?

Мэгги потупилась. Затем прошелестела еле слышно:

– Нет, сэр. Он уже был мертвый…

– А зачем вы пошли к зеленщику?

– Так я на кухню зашла, взять пальто и шляпку. А кухарка наша меня и спрашивает, куда я пошла. А когда я сказала, она и говорит: зайди заодно в лавку к зеленщику, может договоришься с ним, овощи нужны.

– То есть кухарка и зеленщик тоже могут подтвердить, что девушка выходила, – подвел итог инспектор. – Погоди-ка, как тебя?

– Мэгги Гаррисон, сэр.

Инспектор прошелся по кабинету, затем остановился напротив Мэгги.

– Мэгги, вспомни, а когда Джеймс был в гостях у твоего хозяина – ты приносила им чай, кофе, или какие-то закуски?

– Да что вы сэр, хозяин наш, по правде, был шибко прижимист. Он никого никогда не угощал. Нет, сэр, ничего я не приносила. Да у нас и посуды не осталось никакой, чтобы угощать: все сервизы за долги проданы…

– А когда он умер… вспомни, ты вошла в комнату, там было что-то на столе? Может, стаканы из-под коньяка… бутылка… Может, они с мистером Джеймсом по глоточку пропустили. А?

Мэгги робко захихикала, а потом, видя, что ее смех ни у кого не вызвал гнева, рассмеялась, прикрывши рот ладошкой.

– Ой, ну вы и скажете, сэр, – она помахала рукой, словно отмахиваясь от чего-то очень потешного, – да хозяин, ежели у него заведется выпивка, ни с кем ею не поделится, он все сам бы выпил. Никаких там стаканов не было…

– Точно?

– Да уж куда точнее, сэр. И разве хозяин не приказал бы мне убрать стаканы и вымыть? Я бы помнила…

– Я прикажу записать ее показания, – буркнул инспектор, – а этого коронера, Джонсона, я бы… Никогда не может расспросить никого толком ни о чем!

– Он бывший торговец недвижимостью? – осведомились хором Невилл и Агнес.

– А, нет, – инспектор Фишер махнул рукой, – Булочник.

– А почему вы ее спрашивали про бокалы?

Инспектор ничего не ответил, и только фыркнул.

***

Еще минут через десять, пока полицейский писарь записывал показания горничной, Агнес, Невилл и инспектор Фишер сидели рядом, как старые друзья, и Невилл говорил увлеченно:

– Уверяю вас, Гарри, не все так просто. Я долго думал, прикидывал и так и этак, и пришел к единственному выводу: убийц было двое. Или, по крайней мере, у убийцы был сообщник.

– В самом деле? – отозвался Фишер несколько иронически.

– Да, да! Характер раны навел меня на мысль, что к Ларкинсу подкрались сзади, и сзади ударили ножом – но как это возможно, если не предположить, что его кто-то отвлекал, а возможно, и удерживал – спереди?

– У Ларкинса были два визитера, – задумчиво протянул инспектор, – хм, а в этом что-то есть…

– Послушайте: теперь, когда я вам привел эту девушку, горничную Мэгги Гаррисон, и она вам дала недвусмысленные показания, что Джеймс Олридж никак не мог быть убийцей…

– Но он мог зачем-либо вернуться, – заметил инспектор, – когда горничной не было.

– Простите, инспектор, – вмешалась Агнес, – Но какие мотивы вы собираетесь ему предъявить?

– Я с ним уже говорил, – помрачнел инспектор. – Он уверяет, что лишение наследства его не пугало, так как наследовать там было нечего, кроме долгов. Мы навели справки, и увы, похоже все так и есть: отец утопал в долгах, тогда как у сына долгов нет вовсе, и следовательно, срочной нужды в деньгах тоже нет. Разве что – он убил его в пылу ссоры? Как вы думаете?

– В пылу ссоры можно ударить кулаком в лицо… или по голове стукнуть чем под руку подвернется, – возразил Невиллл, – а не подкрадываться сзади с ножом. И где он взял в пылу ссоры нож, если его в кабинете просто не могло быть?

– А может, на стене висел – какой-нибудь такой, красивый, вроде заморской диковинки, – заметил инспектор.

И не успел Невиллл возразить инспектору, что во время визитав чужой кабинет затруднительно снять со стены нож так, чтобы хозяин этого не заметил, как на пороге возник служащий и объявил:

– Сэр, к вам какая-то леди.

Невиллл оглянулся. На пороге стояла дама в меховой ротонде и шляпе, украшенной пышными перьями. Когда она подняла густую вуаль, то Невиллл с изумлением узнал миссис Виллоуби.

– Прошу садиться, мэм, – пригласил ее жестом констебль.

Она не сдвинулась с места. Видимо, решила, что дойти до стула и сесть – это расход сил, а у нее и так их маловато. Не меняя своего положения, она прошелестела голосом едва слышным:

– Я хочу сделать признание.

– Да, мэм?

– Это я убила мистера Ларкинса. Джеймс Олридж невиновен.

– Как вас зовут? Представьтесь, для начала.

– Меня зовут Хелен Клэр Виллоуби.

– Она мать невесты Джеймса Олриджа, – шепнул Невиллл инспектору, и тот ответил ему недоуменной гримасой, которая явно говорила: «Бывают же чудеса на свете».

– А зачем вы это сделали, леди? То есть… какие же мотивы у вас были для убийства? – спросил у несчастной дамы констебль, глядя на нее с с таким плотоядным видом, с каким кот глядит на мышь, с которой желает поиграть прежде, чем съесть.

– Они у меня были, мотивы, – пролепетала миссис Олридж, – но позвольте мне о них не говорить.

– А все же? Просто так никто не убивает, а если вы такое совершили, то значит, причина у вас была…

Миссис Олридж покачнулась. Подскочив к ней, Невилл сопроводил ее до стула, шепнул констеблю: «Воды». Женщина пила воду мелкими глоточками; зубы ее стучали о стакан.

– То есть, – отчеканил меж тем контебль, – мотива убивать у вас не было? Или вы мне скажете, или…

– Я повторяю, – прошептала она умирающим голосом еле слышно, и слезы прочертили на ее лице две дорожки, – мотив у меня был, но я лучше умру, чем расскажу вам о нем. Да и зачем? Разве не довольно того, что я призналась?

Невилл и инспектор переглянулись. На лице инспектора была написана откровенная ирония, на лице Невилла – сострадание пополам с недоумением.

– Вам не кажется, что она пытается оговорить себя? – шепнул Невилл; ответом ему был понимающий взгляд инспектора, как бы говорящий: «Естественно понимаю – вы что, за дурака меня считаете?!»

– Мэм, а вы не могли бы показать нам, как вы это сделали? – осведомился инспектор.

Мисс Виллоуби уставилась на него непонимающим взглядом.

– Ну вот, вы говорите, что вы его убили. Как и чем?

– Ножом, – пролепетала она недоуменно, – разве вы не знаете? Об этом даже в газетах писали.

– Именно, что в газетах, – отвечал инспектор многозначительно, а затем поднял со стола линейку, – представим, что это нож. Возьмите его.

– Зачем?!

– Представьте, что мистер Парсон – это мистер Ларкинс. Как вы его ударили? Подойдите к нему… вы позволите, мистер Парсон? – подойдите и ударьте его этой линейкой, как будто ножом.

Приподнявшись от стола, дама подошла к Невиллу, и ткнула его линейкой в грудь.

Невилл и констебль переглянулись.

– В грудь? Но мистер Ларкинс был убит ударом в шею, мадам, – заметил инспектор. – Может, попробуете еще раз?

На этот раз миссис Виллоуби осторожно ткнула Невилла в шею кончиком линейки, и оглянулась, словно спрашивая: все ли я правильно сделала?

– Как я вижу, мадам, вы правша? Вы укололи его в левую сторону шеи. А удар был нанесен в правую, то есть убийца, очевидно, был левша. И ножом был нанесен не укол, как у вас, а длинный порез. То есть, вы понятия не имеете о том, как было совершено преступление.

Миссис Виллоуби ответила ему слабым предобморочным взглядом.

– Скажите, миссис Виллоуби, вы решили выгораживать жениха своей дочери? Но зачем? Вы же рискуете надеть веревку на свою шею, – мягко спросил Невилл.

– Я… никого не…

– Вы так сильно желаете счастья для Софи, что готовы пожертвовать собой? Я верю в материнские чувства, но это уже чересчур…

Женщина хотела что-то сказать – но губы ее задрожали, а затем слезы хлынули таким ручьем, что она вынуждена зарыться носом в платочек.

– Мне кажется, Гарри, – твердо сказал Невилл, – лучше всего, если я – то есть мы с моей супругой – отвезем ее домой. Понятно, что дамы способны на всякие глупости – ведь они ничего не знают о жизни! А я по дороге объясню ей все безрассудство такого поведения…

– Очень хорошо, – согласился инспектор, – но, пока вы не ушли, я хочу, чтобы вы взглянули на вот это, – и он протянул Невиллу лист бумаги.

– Что это?

– Результаты экспертизы. Судя по всему, убийц у бедолаги Ларкинса было точно больше одного!

Невилл пробежал глазами заключение и лицо его вытянулось.

– Ума не приложу, – пожал он плечами, – а зачем его после этого понадобилось еще и…?! И кому же вы теперь собираетесь предъявить обвинение: убийце номер один или убийце номер два?

– Мы собираемся – но это между нами – вообще закрыть это дело. Очевидно же, что Ларкинс совершил самоубийство!

– Самоубийство? – изумился Невилл.

– Ну посудите сами. Он был в долгах. Кредиторы уже давно потеряли терпение. Наверняка кто-то из них пригрозил подать векселя к оплате, и тогда ему дорога в долговую тюрьму, из которой его никто бы не выкупил… Уж лучше смерть, чем такая участь. А что до способа самоубийства – то, доложу вам, он всем этим, – инспектор сделал многозначительную паузу, – очень даже баловался, и у него мы нашли в ящике неплохие запасы…

– Ах, вот как? – удивился Невилл.

– Да. И, признаться, я чертовски рад освободиться от этого дела.

– А удар ножом?! Второй убийца вас не волнует?

– Ну так он же все равно роли не сыграл: это все равно, что труп ножом ткнули – так стоит ли об этом беспокоиться? Мне все равно, по правде, кто это сделал.

– То есть, вы освободите Джеймса?! – вскинулась миссис Виллоуби.

– После необходимых формальностей – да, – отвечал инспектор, – а кстати, прихватите заодно и эту горничную – лично мне она тут больше совершенно не нужна…

***

– Мэгги, мы ждем вас! Вы идете? – позвала Агнес.

Мэгги поднялась со стула и подошла к нашим героям.

– Вот, миссис Виллоуби, – Невилл сделал шуточный поклон в сторону Мэгги, – эта девушка сегодня просто спасла нашего Джеймса…

И осекся. Миссис Виллоуби смотрела на Мэгги с каким-то странным выражением, губы ее шевельнулись, и она прошептала какое-то коротенькое слово – а потом нее вырвалось:

– Кто вы?!

– Меня зовут Мэгги Гаррисон, мэм, с вашего позволения.

– Да, да, конечно, – миссис Виллоуби словно пришла в себя, – конечно.

– С вами все в порядке? – обеспокоилась Агнес.

– О да! Просто вы показались мне так похожи на одну девушку, которую я знала когда-то давно, – миссис Виллоуби рассмеялась, как колокольчик, и тут же оборвала смех. – Так вы, говорят, спасли Джеймса, каким же образом?

Мэгги потупилась, видимо, подбирая слова, поэтому заговорила Агнес:

– Она сегодня сумела доказать инспектору, что Джеймс Олридж не мог убить ножом старого Ларкинса, так как после ухода Джемса из дому, она видела Ларкинса живым. Она служила горничной у мистера Ларкинса.

Мэгги тяжело вздохнула.

– А что вы так вздыхаете, моя дорогая? – участливо осведомилась мисс Виллоуби.

Мэгги всхлипнула, а затем заговорила быстро и горячо:

– Да просто при нем мы с кухаркой плохо жили – а теперь и того хуже. Надо место новое искать, а где? Хозяин-то помер, рекомендаций написать не успел… а денег у нас нет, скоро голодать придется. Вы уж простите меня, что я вам про такие вещи говорю, – у Мэгги потекли из глаз слезы, – только мы едим один раз в день, чтобы растянуть те небольшие деньги, которые у кухарки остались…

– Бедняжка! – вскричала добрая мисс Виллоуби.

Этим ее участие в судьбе Мэгги ограничилось. Стало ясно, что как-то помогать ей она не собирается…

Агнес повернулась к мужу и спросила задумчиво:

– Невилл, мы могли бы взять к себе на работу эту девушку? Может, выучить ее на камеристку?

– Почему бы и нет, – согласился он и понимающе-заговорщицки улыбнулся.

ЧАСТЬ 10. В которой тайна старой фотографии становится еще таинственнее

Странная вещь человеческая память! Переутомившись от впечатлений, она порой словно впадает в спячку. Агнес молчала всю дорогу до дома, прислушиваясь к цоканью копыт лошади и задумчиво разглядывая проплывающие мимо них дома. И только дома, за обедом, она, словно проснувшись, спросила:

– Что было в той бумаге? Почему инспектор сказал, что хочет закрыть дело? И – каким делом баловался покойный Ларкинс?

Невилл пожал плечами.

– Там было написано, что, согласно экспертизе, перед смертью покойного Ларкинса накачали смертельной дозой опия так, что его смерть была совершенно неизбежна – независимо от того, ударили бы его ножом после этого, или нет.

– То есть, его сперва отравили опием, а потом зарезали ножом?! – вилка в руке Агнес застыла в воздухе.

– Вот именно, – кивнул Невилл, с аппетитом поедая бифштекс, – Для полноты картины надо было еще сбросить его с крыши, переехать каретой, а потом утопить, но убийцы оказались лентяями.

– И что все это значит?!

– Это значит, что убийц было точно больше одного. Причем действовали они несогласованно. Один его накормил опием, а другие…

– Но может быть, он сам принял смертельную дозу, по ошибке?

– Такую дозу – по ошибке? Ты могла бы, к примеру, выпить большой стакан бренди нечаянно, и сама того не заметить?

Агнес хихикнула, потом стала серьезной и спросила:

– А может, это самоубийство?

– Вот и инспектор так считает. Тем более, Ларкинс баловался опием уже давно, и для него не было труда выпить дозу настойки этой дряни больше обычного. А инспектору ужасно хочется закрыть это дело, он и так перегружен работой. Но я почему-то в самоубийство я верю…

– И в самом деле? С чего бы Ларкинсу губить свою бессмертную душу? Как он это объясняет?

– Долги… Страх долговой тюрьмы, например.

– Невилл, а там правда так ужасно, как говорят?

– Там чудовищно.

– Впору его пожалеть, – вздохнула Агнес, – сначала отравили, потом зарезали… Но Невилл! – ведь тот, кто его ударил ножом – он же не знал, что Ларкинс уже отравлен и умирает, так? То есть, он, по сути, тоже убийца?

Невилл пожал плечами.

– Но Ларкинс был уже, по сути, в агонии… смерть в любом случае наступила бы от яда, так что тот, кто резал ножом, ни на что особо не повлиял – хотя и ускорил процесс.

– То есть, смерть наступила от яда. Но кто и как скормил ему этот яд? В конце концов, Ларкинс из дому не выходил. То есть, отравить его могли – кто? Те, кто был в доме: горничная, кухарка, Джеймс – и еще кто-то невидимый, кто заходил в дом за те роковые полчаса…

– Да. Но если опий подмешали в еду или в питье, – размышлял вслух Невилл, – то эту еду или питье Ларкинс должен был принять из рук человека, которому он доверял, не так ли? Доверял ли он Джеймсу? Горничная клянется, что не приносила в кабинет ни чая, ни кофе, то есть, подмешать яд было просто не во что, так что Джеймс отпадает. А так как угощать гостей у Ларкинса вообще было не в обычае, то скорее всего, и неизвестный гость – или гостья – не имел возможности влить в него отраву…

– Остаются либо он сам – либо служанки.

– Вот именно. То есть, кухарка отравила, а горничная зарезала. Или, наоборот, отравила горничная, а зарезала кухарка, – Невилл расхохотался.

– А почему вы смеетесь?

– Да потому что возникает вопрос: как же это они не договорились между собой? Они ведь живут в одной комнате. Уж договорились бы о каком-то единственном способе уничтожения противного хозяина!

– А может, они просто как бы… охваченные единым порывом. Одновременно решили, что убить надо, но каждая взяла это дело на себя, ни с кем не советуясь…

– Интересно, что такое мог сотворить Ларкинс, что к нему вся прислуга выстроилась в очередь с желанием его убить? Впрочем, Джеймса обещали выпустить, так что наше расследование можно и закончить, – заметил Невилл.

– Обещать – не значит выпустить, – резонно возразила Агнес, – а кроме того, когда его выпустят, думаешь, опасность, которая висит в воздухе, рассеется?

– А ты думаешь, кому-то еще грозит опасность?

– Не знаю, – пробормотала Агнес, – но я опасность как-то нюхом чую, как кошка… И этот опий, опять опий! Скажи: а не могла ли той дамой, что стояла на крыльце дома, быть тетя Пэнси? Ну конечно! Джемс сам сказал, что она про опий знает все, что у нее в каждом ящичке спальни этот опий.

– Но какой у нее мотив убивать Ларкинса?

Агнес пожала плечами.

– Если мы не знаем мотива, то это не значит, что его нет, не так ли?

И, так как она внезапно напряглась, Невилл озабоченно спросил:

– Что случилось?!

– Я уверена, – медленно проговорила Агнес, – миссис Виллоуби была знакома с мамой нашей Мэгги. Помнишь, она сказала: я вспомнила девушку, очень похожую на вас? Боже мой! Это же та дама, с фотографии, которую мы видели на кухне у Ларкинсов.

– Точно, как я сразу не понял! Но что это нам дает?

– Может, ничего и не дает. А может… Как ты думаешь – существует ли еще фотоателье «Луи-Дезире Бланкар»?

***

Фотоателье «Луи-Дезире Бланкар» отыскать оказалось не так сложно. Вид оно имело старомодно-респектабельный, и войдя в него, Агнес и Невилл оказались в царстве картотек, ящичков, полочек…

– Вы желаете сфотографироваться, господа? – усатый старичок-фотограф в слегка потертом сюртуке почтительно поклонился.

– А почему бы и нет, – отвечала Агнес, – куда пройти?

Пройти предложили в соседнюю комнату, одна из стен которой была расписана прелестным пейзажем. Перед стеной стоял красивый столик и атласное кресло, а еще – стояла античная колонна, которая должна была что-то символизировать…

Через полчаса, заказав целых четыре снимка: анфас, профиль, три четверти и вполоборота со спины, а главное – расплатившись вперед, Агнес совершенно очаровала старого фотографа. И когда он уже растаял совершенно, она задала свой главный вопрос:

– Скажите вы храните снимки и записи в журналах? Как долго?

– Наше ателье работает уже двадцать лет, мэм, и за это время мы сохранили все пластинки. И все журналы.

– Боже мой! Но тогда я хотела бы найти снимок, сделанный – вот, здесь записана дата. Его возможно посмотреть?

– Сейчас взглянем, с вашего позволения. Какой, вы сказали, год? Так-так- так – потроша ящичек с конвертами, фотограф чихнул от пыли, – так… В этот день у нас были девять клиентов…

– На том снимке, что интересует меня, должны быть мужчина и женщина…

– Что ж, глянем. Так, тут семейный снимок с детишками… Тут портрет семи офицеров без головы…

– Как без головы?!

– Ну, у них головы под мышкой. Это очень смешно, вы не находите?

– Но если у них нет головы, то они же мертвые, что тут смешного?!

– Да нет, они живые, это просто на фотографии такая шутка, ха-ха. Тааак, вот снимок, сделанный во время спиритического сеанса, с привидением…

– Боже мой!

– Да уж, нам пришлось поработать с негативами, чтобы создать это привидение. А вот это вообще умора: портрет мужчины с бородой и в женском платье!

– А зачем он его надел?!

– Ну, это же так забавно. Вы не находите? Но вот фотография мужчины и юной леди: явно, это то, что вам надо. Посмотрите, это она?

– У нее есть на шее камея?

Старик посмотрел пластинку на просвет.

– Да, точно, есть!

– Это она. Вы не могли бы мне напечатать эту фотографию вместе с прочими? Мы платим вперед.

– Куда прикажете доставить?

– У вас и доставка есть?

– Не то, чтобы есть, но… Для такой очаровательной леди…

***

– Просто чудесные фотографии, моя дорогая, – Невилл любовался, перебирая четыре фото Агнес, – я, пожалуй, прикажу их вставить в четыре одинаковые рамки, и повешу на стену – они украсят мой кабинет. Ну, разве я не гений?

– Меня больше интересует другое фото, – бормотала Агнес, потроша второй конверт. Она выдернула из разорванной желтоватой обертки фотографию и ахнула.

– Что там?

– Тебе не кажется, что этот мужчина на снимке… это же мистер Ларкинс! Только помоложе…

– Да, интересно. Судя по всему, мы имеем теперь фотографию не только матери нашей Мэгги, но и ее папаши. Похоже, у Джеймса есть сестра…

– Не может быть! Но погоди… Тогда как она снова попала к Ларкинсу, если по ее словам, воспитывалась в приюте?!

Возникла пауза, во время которой супруги сначала таращились друг на друга, а затем недоуменно воззрились в пространство перед собой.

– Может быть, у Ларкинса проснулась совесть… отцовские чувства? – предположила Агнес.

– Тогда было бы уместнее взять ее в дом в качестве дочери, а не прислуги. Хотя бы дать ей свое имя, если не можешь дать ничего больше. И разместить в приличной комнате, а не на кухне рядом с помойным ведром!

Они снова замолчали.

– Погоди, мы ведь с чего начали? С того, что миссис Виллоуби знала эту девушку… Значит, стоит ее спросить…

– К вам миссис и мисс Виллоуби, а еще мистер Олридж, – возвестила горничная.

– Его выпустили?! – вырвалось у Агнес, – проси же, скорее!!!

И тотчас же в комнату ввалился Джеймс, который, раскрыв объятия, кинулся к Невиллу, едва успевшему встать ему навстречу.

– Друг мой! Мне рассказали про твое участие в моем деле. Ты спас меня! Ах, Боже… когда бы ты знал, что я пережил… Как я тебе признателен!

– По сути, это Агнес, с ее невероятной памятью и умением замечать мелочи, добралась до этой разгадки, – скромно потупился Невилл.

– Ах, миссис Парсон! – воскликнул Джемс и молитвенно сложил перед собой руки.

Следом за Джеймсом в комнату вплыли его невеста и будущая теща; они заверили, что посмели побеспокоить супругов Парсон лишь на минутку, дабы выразить свою благодарность и поделиться радостью…

– Ой, ну что вы – без чашечки чая мы вас просто не можем отпустить! Мы как раз собирались пить чай, не так ли, дорогой? Прошу вас, присаживайтесь вот сюда, на кресла поближе к камину…

– Какая прелесть, – воскликнула Софи, склоняясь над столиком, – вы позволите? Вы увлекаетесь фотографией?

– Просто зашла в ателье и сделала эти снимки. Мне кажется – удачные?

– Более чем! Мама, не кажется ли вам, что это восхитительно?…

Однако мисси Виллоуби с изменившимся лицом смотрела на снимок, изображающий бравого мистера Ларкинса с юной красоткой; впрочем, уже через секунду она подняла взгляд, мило улыбнулась и разделила восторг ее дочери по поводу фотографий Агнес.

– Кушать подано, – возвестила горничная.

За чаем миссис Виллоуби не произнесла ни слова, если не считать вежливых «спасибо» по поводу предложенных ей кексов. Задумчивость ее была почти зловещей. Меж тем Джеймс разливался соловьем.

– Слава Богу, весь кошмар позади. Мы планируем пожениться через неделю, так что ждите в ближайшие дни приглашений на свадьбу.

– О, так скоро? А… как же траур? Ведь ваш отец…

– Но ведь он был мне, в сущности, совершенно чужим человеком! Мне просто неловко так лицемерить…

– Да, он же вам оставил в наследство одни долги, – кивнула Агнес.

– Вы планируете от наследства отказаться? – осведомился ее супруг.

– Я передумал. Стоимость дома, хоть он и заложен, все же намного дороже папашиных долгов. Софи говорит, что вполне возможно выплатить долги, и тогда дом – наш! Мы тут посовещались… Его немного освежить побелкой и можно сдавать – получится отличный доходный дом. Не пойму, отчего такая мысль не пришла в голову папеньке…

Когда за гостями закрылись двери, Агнес и Невилл дружно переглянулись.

– Ты видел, как она?…

– Трудно было не заметить…

– Почему же мы ее ни о чем не спросили?!

***

Агнес записывала в дневнике расследования.

«Такая куча непонятного! Как Мэгги попала в дом своего отца? Таких совпадений не бывает. А может, Ларскинс, все же, желая дочери лучшей участи, решил взять ее в свой дом, но постыдился сказать, что в свое время отправил ее в приют? И определил на должность прислуги? А если не Ларкинс, то кто? Кто мог рассказать ей, что Ларкинс ее отец, и устроить ее в дом к нему прислугой? Хотя, вообще-то, проще всего было бы спросить об этом ее саму…

А что, если она узнала об этом, обиделась на него и… что? подмешала ему опиум в кофе? Или зарубила сзади саблей, которую взяла непонятно где? А я живу, выходит, под одной крышей с убийцей?!»

– Мэгги!

Агнес яростно подергала ленту звонка для прислуги.

Мэгги явилась тут же. Одетая в новую форму, она приободрилась, выглядела опрятной, и даже румянец появился на бледных прежде щечках.

– Мэгги скажите мне одну вещь. А как вы попали в дом Ларкинса? Он сам вас пригласил, или вы… как?

– Нет, мэм, это все наша кухарка, Рози. Она добрая очень. Она в наш приют одно время ходила, конфет приносила, дешевых, конечно, но нам и леденец-то был в радость, понимаете…

– Да, и что потом?

– Ну, а потом ко мне присмотрелась и говорит: вижу, ты девушка шустрая, и поумнее других будешь. Моему хозяину горничная нужна, я уж одна не управляюсь, ноги больные, и дышать мне тяжко порой бывает… Много платить не будет – но все же крыша над головой, а то выйдешь из приюта, и куда тебе? Не на улицу же… там девушка порядочной недолго останется…

– И много мистер Ларкинс тебе платил?

– Да по правде, он ничего мне и не успел заплатить – я ведь всего две недели у него проработала.

– Вот как?!

– Ну да, а потом его убили.

– Мэгги, скажи мне… а ты не знаешь, кто мог ему лицо в тот день расцарапать?

Лицо Мэгги залило краской.

– Я не знаю, – проговорила она чуть слышно.

– На улице мальчишки говорили, что в тот день к нему приходила какая-то дама в меховой ротонде и шляпе с пышными перьями. Вы ее не видели?

– Нет, – прошептала Мэгги, и на ее лице появилось выражение видимого облегчения.

– Ладно, ступай, – пробормотала Агнес, и продолжила писать:

«Итак, что мы знаем?

Что миссис Ларкинс носила это платье, ожерелье и браслет. Но на снимке платье и ожерелье, и браслет на другой даме. Конечно, платье миссис Ларкинс могла подарить, или продать… но украшения-то продавать зачем? А может, это уже после ее смерти… Остались платье и украшения, и Ларкинс подарил их другой даме, матери Мэгги. Интересно, когда же случилось кораблекрушение? Если сопоставить с датой на фото… Как мне эта мысль не пришла раньше в голову!»

ЧАСТЬ 11. Мистический двойник тети Пэнси. Исповедь старой служанки.

– Тетя Пэнси, а вы не помните, когда случилось то ужасное крушение парохода… ну, когда погибла мама Джеймса?

– Вы все еще пытаетесь что-то расследовать моя дорогая? – тетя Пэнси рассмеялась.

– Сочтите это маленькой причудой моей жены – это у нее вроде спорта. Она всегда пытается докопаться до истины.

– Опасно, знаете ли, иметь жену, которая всегда докапывается до истины – джентльмены предпочитают обычно девиц, которые наоборот, стараются оставаться в неведении о жизни.

– Считайте меня оригиналом, но такая жена, как Агнес, совершенно в моем вкусе.

– Как трогательно видеть такую влюбленную пару, – умилилась тетя Пэнси, – но зачем вам это? Я скажу вам по секрету – это я виновна в смерти этого отвратительного Ларкинса…

И тетя Пэнси улыбнулась самой безмятежной, самой солнечной улыбкой.

– Ээээ… в каком смысле? – обеспокоился Невилл. – Вы что, ему подсыпали яду в кофе?

Тетя Пэнси захихикала. Потом залилась смехом, каким-то слишком долгим….

– О нет, как вы могли подумать, дитя мое! Просто, понимаете ли, – она перешла на доверительный шепот, – каждый раз, когда я умираю, я просыпаюсь в теле другого человека… Обычно я не знаю, в кого я вселюсь – это может быть ребенок из трущоб или старик… Но голоса, которые они будут слышать – это мой голос, я буду диктовать им, что делать. Обычно я не советуюсь с ней, – тут тетя Пэнси боязливо оглянулась через плечо, – но Ларкинс произвел на меня такое неприятное впечатление, что я ей сказала об этом…

– Кому вы сказали, тетя Пэнси? – не поняла Агнес.

Тетя Пэнси снова оглянулась и прижала палец к губам.

– Видите тень? – она указала на стену, – это Ее тень… Она – мой двойник. Я никогда ее не видела, но точно знаю, я чувствую ее присутствие за своей спиной. Иногда я разговариваю с ней, она меня понимает – но это не удивительно, ведь она – это я… И вот, я пожаловалась на то, какой гадкий этот Ларкинс, и она дала мне понять, что он будет следующим, в кого я вселюсь… А я решила, – тут тетя Пэнси захихикала, – я ему подскажу, что сделать! Уж он-то у меня выпьет столько опиума, что уж точно отправится на тот свет!

– О, Господи, – пролепетала Агнес, отстраняясь и переглядываясь с мужем.

– Мы, пожалуй, засиделись у вас, тетя Пэнси – нам неловко вас утомлять, мы пойдем, – вежливо поклонился Невилл.

– Погоди, останься со мной, – голос тети Пэнси вдруг задребезжал; она испуганно вцепилась в руку племянника, – он все время тут ходит… один среди этих теней… смотри – видишь? Он отделился от стены… он такой зеленый, и клыки торчат… он не простит мне, что я его погубила… прогоните его!

***

Уже по дороге домой, покачиваясь в экипаже, Агнес спросила задумчиво:

– Чем дальше мы пытаемся это раскопать, тем больше всякой жути, ты не находишь?

– Да уж, – кивнул Невилл.

– Лондон – мистический город, – молвила задумчиво Агнес, рассматривая проплывающие мимо нее городские пейзажи, – Сначала он такой красивый, но понемногу в душу заползает беспокойство. Как в романах Диккенса! его романы полны каких-то странных, ненормальных, людей – и мне казалось, что таких чудаков не от мира сего не может быть в природе, но тут, в Лондоне, я переменила свое мнение…

Невилл хмыкнул.

– Он списывал своих персонажей с живых людей, а живые люди живут в Лондоне в своеобразной атмосфере… и это не только смог! тут, можно сказать, туманы со специями… Добавьте к этому, что писатель тоже жил в этой атмосфере, и вы получите то, что имеете.

– Неужели здесь все… с ума сойти!

– А вы заметили, что устройство опиумного притона в своем последнем романе Диккенс описывает так подробно, что едва ли это – с чужих слов? Так описать мог лишь тот, кто…

– Бог мой! и он тоже?!

– Увы, да. Здесь, в Лондоне, сама атмосфера напоминает фирменный шерри тетушки Пэнси: вам предлагают его так невинно, первый глоток дарит радость, ну а финал, – Невилл сокрушенно покачал головой, – бедная тетя Пэнси!

– Скажи, а может, это и вправду тетя Пэнси? Может, она под воздействием этих снадобий пришла и убила Ларкинса…

– Зачем ей это?

– Да кто ее знает. Может, голос ее двойника приказал ей это сделать. Могло быть такое?

Невилл задумчиво кивнул:

– Могло. Но ведь мы же не будем разоблачать тетю Пэнси?

– Конечно, нет! Тем более, она настолько не в себе…

– Вот именно. Может, нам и действительно забросить всю эту попытку раскопать убийство Ларкинса? Мы зашли в тупик.

Невилл безнадежно махнул рукой.

– И впрямь, – согласилась Агнес, – Что нам до чужих грехов? Пусть сами разбираются, а мы займемся своими делами…

Приняв такое решение, супруги повеселели. Жить можно, забыв о неприятностях. Почему бы не сходить в оперу? Или Национальная галерея – они только собирались ее посетить, когда все их планы были нарушены, но теперь они возьмут свое. Все равно нет никакой надежды на получение каких-то новых сведений, так зачем же отказывать себе в удовольствии?

Все последующие дни Агнес радовалась, как ребенок. Музей мадам Тюссо! Хэмптон-Корт с его великолепными парками! Лондонский зоопарк! Хрустальный дворец – да, далековато ехать, но там, есть огромный морской аквариум с гигантским осьминогом! Она решила осмотреть там каждый уголок, и насладиться от души. А еще купить на Бонд-стрит пять новых шляпок, в чем муж горячо ее поддержал.

Но только они вместе решили безмятежно веселиться, как судьба, видимо, желая поиздеваться, подкинула неожиданный поворот.

***

Этот поворот начался с того, что поздно вечером раздался стук в дверь гостиной. Затем появилась горничная Мэри. Вид у нее был ужасно многозначительный, при этом слегка виноватый. Она кусала губы и мялась, не зная, как начать разговор.

– Ну что же вы, Мэри? Вы хотели что-то сообщить?

– Да, мэм. Но это, – она перешла на горячий шепот, – такое безобразие!

– Что случилось?!

– Только не подумайте, что я ябедничаю, – прошептала она самым что ни на есть ябедным тоном, – но эта новенькая, Мэгги…

– Что с ней?

– Даже сказать неприлично! Она с улицы привела какую-то старуху, и уложила на свою кровать. Говорит, что ей идти, мол, больше некуда… Я ей и говорю – а о хозяевах ты подумала? Что они скажут? Это же не гостиница! А она уперлась, и свое твердит, мол, никуда старуху не пущу. А старуха-то совсем плоха, не иначе помрет… и что тогда с покойницей делать?!

Агнес и Невилл переглянулись.

– Ну вот, начались неприятности, – констатировал Невилл, – брать на службу без рекомендаций всегда опасно…

– Я пойду, разберусь, – Агнес встала.

– Пойдемте вместе, – согласился Невилл.

В комнате для прислуги на кровати лежала ни кто иная, как кухарка Ларкинса. Судя по всему, ей было и впрямь нехорошо: она тяжело и часто дышала, цвет лица ее был изжелта-серым, а темно-коричневые круги вокруг глаз делали ее лицо еще более изможденным.

Мэгги, сидя рядом с ней, пыталась напоить ее с ложечки бульоном.

Увидев Агнес, старуха приподнялась и прохрипела:

– Простите, хозяйка… Я ведь к Мэгги только проститься зашла… не серчайте на нее – она, бедная, меня пожалела, сказала, не на пороге ж мне умирать! Я сейчас уйду, правда!… Только ее не прогоняйте!

Она попыталась встать. Затем еще раз. Но все ее усилия были напрасны.

– Миссис Парсон, – прошептала Мэгги, – сжальтесь! Куда ж ей идти – ее новые хозяева из дому выгнали!

– Новые хозяева? – изумилась Агнес. – Кто же вас из дому выгнал? Джеймс?

– Нет, – с трудом прохрипела кухарка, – Миссис Ларкинс…

Агнес от изумления тряхнула головой.

– Разве Джеймс Ларкинс уже женился на Софи? Это жена Джеймса вас выгнала?

– Старшая, – прошептала женщина с трудом.

– Какая старшая?

– Их там двое было, хозяек. Они третьего дня в наш дом пришли – наследство посмотреть. Ее мастер Джеймс называл миссис Виллоуби. Только я-то ее сразу узнала. Она была женой хозяина моего, Ларкинса. Она – мама Джеймса… Я у мастера Джеймса в няньках состояла…

– Но… Жена мистера Ларкинса погибла – утонула! что вы такое говорите!

– Видать не утонула, коли сама в наш дом пришла. Да я и раньше знала, что она живая… А она, как увидела меня, так аж в лице переменилась. Молодых отослала, а мне приказала, чтобы меня тут в пять минут не было – собрать велела свой узел и убираться… Я даже лекарство свое не успела взять…

– А что за лекарство? – спросил Невилл, уже смутно подозревая ответ.

– Лауданум… А она меня так гнала, что я и забыла про него…

– За что же она вас так?!

– Мне кажется, стоит позвать доктора, – заметил Невилл.

– Прикажете сбегать за аптекарем? – предложила услужливая Мэри. – Он тут недалеко живет…

– Сбегай, если это поможет, – пробормотала Агнес. – А за что же она вас выгнала-то?!

Старуха молчала, страдальчески зажмурив глаза. Потом веки ее медленно приподнялись, и она глазами показала на Мэгги.

– Я вам расскажу, леди, – прошептала она, – только…

И снова показала глазами – сперва на Мэгги, а потом на дверь.

– Мэгги, оставьте нас – я сама с ней поворю.

Когда Мэгги вышла за дверь, Агнес склонилась к женщине.

– Ну так как?

– Грех на мне, – шепнула она, – тяжкий. Мне бы священника, исповедоваться… Все равно умру…

– Да не умрете, сейчас придет аптекарь, что-нибудь пропишет.

Аптекарь появился через десять минут, заявил, что лауданум будет наилучшим средством привести женщину в чувство, влил в полубесчувственную Мэри несколько ложек, и, оставив бутылочку, отбыл с чувством выполненного долга.

– Помогите подняться, – прошептала она вдруг – лежа дышать не могу…

Когда Невиллу и Агнес удалось посадить старуху и подсунуть ей под спину подушку, она немного отдышалась и заговорила:

– Мне бы священника.. священника… умру я сейчас…

– Мистер Парсон, что делать? – воззвала к Невиллу испуганная Мэри.

– Ничего не делать – выйдите, – прошипел Невилл.

Старуха обвела мутными глазами комнату. Она казалась совершенно пьяной и невменяемой.

– Ох, не вижу ничего… В глазах туман, и ничего больше. Парсон? Вы тут? Хорошо, священника мне и надо, рассказать хочу… Все равно помирать. Всю жизнь с этим грехом жила. Не могу больше…

– Так что же вы натворили? – спросил Невилл, будучи в замешательстве оттого, что из-за его фамилии его приняли за священника.

Она вздохнула и заговорила, полузакрыв глаза и делая паузы, чтобы перевести дыхание.

– Началось-то как обычно. Все джентльмены в Лондоне так: ни одной служанки не пропустят! Даже если жена красивая, все равно: это у них развлечение такое… с каждой… ну, вот и я: Ларкинс сразу мне сказал: либо я буду ему послушной, или на улицу выгонит. Места лишаться, кто ж захочет, тем более, что идти мне было некуда.

– Вы были его любовницей? – спросил Невилл, – двадцать лет назад?

– Ну да. Ох, сударь: если вам жена дорога, никогда так не делайте: тут ведь получиться может такое, чего вы никак не ждали. Я ребеночка от него ждала, и все боялась: вот узнает миссис Ларкинс, и выгонит меня – и куда ж я пойду? Беременная, без рекомендаций? На улицу? Ночевать в ночлежках на веревках?

– На каких веревках? – не поняла Агнес.

– Я тоже не понял, на каких веревках? – удивился Невилл.

– Там кроватей нет, – объяснила женщина. – На полу-то спать холодно, да и грязно. А они поперек комнаты веревки натягивают, люди на них опираются, да так стоя и спят…

– Какой ужас, – чуть слышно шепнула Агнес.

– А чем на жизнь заработать? – продолжала монотонно бубнить женщина. – С животом без рекомендаций – никто прислугой не возьмет. На улицу идти, мужчин ублажать? В бордель-то еще попасть надо, это не всякую возьмут. Да и не хотела я, тошно было на такое решиться! Сна лишилась, только об этом и думала. А тут и случилось это крушение на пароходе. Тела миссис Ларкинс не нашли, ну да ведь многих не нашли.

– Но вы знали, что она осталась жива? Откуда?

– Записку… мальчишка записку принес через три недели после крушения. От нее. Там было написано, что она спаслась – ее подобрали добрые люди, она долго болела, в горячке лежала, потому что простыла сильно – а потом оправилась немного и написала записку мужу, мол, забери меня к себе…

– И что потом?

Она снова замолчала. Облизнула губы, как бы собираясь с духом.

– Ларкинс ведь не горевал по ней. Надоела она ему сильно. Она его крепко держала – ни пить ему не давала, ни в карты проигрывать. А я, страшно сказать, поначалу обрадовалась – думала, может, оставит меня с дитем у себя. Он меня тогда баловать начал – в платья своей жены наряжал, даже гулять со мной ходил – и как-то фотографию сделал, где мы с ним вместе, и я в ее платье…

А тут записка. Я ее развернула – у меня сердце оборвалось. Вот и все кончилось, думаю. Она жива и вернуться хочет. Вот я и беременная на улице, вот и смерть моя в сточной канаве… Смотрю на эту записку, как на смерть свою… и вдруг слышу, словно не я, а мой голос сам по себе говорит мальчишке – мол, никакого мистера Ларкинса тут не живет, ступай прочь. Еще через два дня девушка какая-то принесла такую же записку – я снова ее перехватила, и снова сказала, что Ларкинса тут нет, и я про него ничего не слышала…

– Но ведь миссис Ларкинс потом могла прийти – и сама бы подтвердила, что она жива, – удивился Невилл.

– Да, я понимала это. Время тянула. Только вот миссис Ларкинс тогда почему-то не пришла.

– Вот как?

– Она исчезла. Больше ни записок не было, ничего… А я и радовалась. Только Бог меня скоро наказал.

– И как же он вас наказал?

– Обманул он меня, Ларкинс. Он ведь, пока со мной развлекался, на самом деле другую жену себе искал – с приданым, понятно, ну и чтобы еще была леди. И вроде как нашел одну молодую леди – вот тогда он и сказал мне, что меня он оставит няней при Джемсе, но только если девочку мою из дома убрать, а то перед женой молодой неудобно.

– И вы согласились? – голос Агнес дрогнул. – Отдать своего ребеночка?

Старуха пожевала губами. И прошептала с горечью:

– Он мне наврал, что есть у него бездетная пара знакомых. Мол, ребенка он им отдаст, и будет моя девочка в золотой колыбели, в кружевах. А ты, мол – что можешь дать ребенку? И вправду, думаю, что я дать-то могу – может, так лучше. Я фотографию попросила у него – положить к ребенку, чтобы знала хоть, как ее мать выглядела. Он согласился, только отрезал тот кусок, где он сам, сказал, что это его ском… ско…

– Скомпрометирует?

– Ну да, – женщина прислонилась головой к стене. Потом откинулась на спину. И зашептала, быстро-быстро, словно торопилась высказать все, пока есть силы:

– Как я плакала по девочке своей, как убивалась. Как жалела, что отдала. А с другой стороны, выгнал бы он меня – куда бы я пошла? И ребенок мой умер бы на улице, уже осень была, скоро зима, и куда с ребенком? Я у Ларкинса осталась. Так и жила при нем. Потом Джеймса забрали – он его легко отдал, не нужен он ему был. А меня при себе оставил – отправил на кухню стряпать, потому что другая кухарка сбежала: он к ней тоже начал подъезжать, вот я ей и говорю: беги, ищи себе место, чтобы не оказаться так же, как я… Ну, вот она нашла себе место… а я и осталась вместо нее.

– Вы тоже могли поискать себе место, не так ли?

– Могла бы. Только я боялась, что все повторится. Я еще не старая была, еще хороша собой. Опять новый хозяин – и опять через то же самое еще раз пройти? нет уж. А Ларкинс меня с тех пор не трогал – потерял ко мне интерес.

– А его новая жена? Я не слышал, чтобы он женился.

– Так не женился он. Отказали ему, – она хмыкнула. – Я как дочку свою отдала – ненавидеть его начала так, что в глазах чернело, как его увижу. Я ведь писать умею, ну и написала записочку этой невесте – все про Ларкинса рассказала, как есть. Он-то думал, что если он над прислугой измывается, то мы и ответить не можем? Она и отказала ему. А дальше – он все больше под откос катился. Спился совсем. А недавно, совсем недавно, по пьяни и проболтался: что отдал мою девочку – никаким не богачам знакомым, а в приют для нищих, на соседней улице… И еще хохотал надо мной: дескать, ну и глупа ты, что поверила! Небось, мечтала, что твоя девчонка будет знатной леди?

Агнес тихо ахнула и зажала рот рукой.

– О Боже, – вздохнул Невилл, – что же дальше? Вы нашли свою девочку?

– Да, я нашла – это же она, Мэгги. Взяла ее к себе. Заплатила начальнице приюта, она мне на нее и показала… Старое фото помогло ее найти, да и похожа она очень на меня тогдашнюю… Я-то теперь на семьдесят выгляжу, а мне всего-то сорок два…

– Так, а за что вас выгнала миссис Ларкинс?

– Так она все знала – про те записки… Не знаю, откуда. Только она знала – что это я посыльным наврала, будто бы тут Ларкинс не живет. Догадалась она как-то. Виновата я пред нею. Она, правда, сейчас богатая дама, да и Джеймсу повезло – он теперь наследник у богатой тетки; а осталась бы с Ларкинсом – были бы оба, она и сын ее – нищие! Только мне грех душу давит: я-то понять могу, каково для женщины разлучиться с ребеночком своим маленьким, и самых сладких его лет не видеть… Грех мой, отпустите мне его…

– Я вам отпускаю ваши грехи, – отвечал Невилл. – Вам надо отдохнуть.

И действительно, язык у женщины заплетался, она говорила едва слышно. Глаза ее сами закрылись, и она затихла.

ЧАСТЬ 12. Спасение Мэгги

– А что, если она и впрямь умрет?! – испуганно шепнула Агнес, когда они вошли в гостиную и устроились у камина.

– Мы приютили ее и позаботились о ней – что мы могли сделать еще? – вздохнул Невилл. – Не надо брать на себя ответственность за чужие грехи. Ларкинс вот недавно преставился – пусть с него Господь взыщет за все, что он причинил этой несчастной… Что с тобой, Агнес?

– Ларкинс умер только несколько дней назад, – медленно проговорила Агнес таким тоном, словно сообщала важную новость.

– Спасибо, я в курсе, – согласился ее супруг.

– Но если миссис Виллоуби была за ним замужем, то она стала его вдовой только несколько дней назад – а как же мистер Виллоуби? Она что же – была замужем за двумя сразу? Разве за такое не наказывают?

– За такое полагается семь лет каторги, – медленно произнес Невилл, – а кроме того, мисс Софи, выходит, незаконнорожденная, и впридачу – сводная сестра Джеймса… Вполне себе повод для того, чтобы убить человека, который может ее изобличить…

– Но тогда – тогда ей следовало и эту несчастную кухарку убить – она же все знала, не так ли? Зачем она ее выгнала?

– Нищая служанка едва ли что-то может доказать, – Невилл говорил медленно и раздумчиво. – У нее на руках ни обличающих документов, ни фотографий, ни свидетелей. Допустим, она пришла в полицию и обвинила миссис Виллоуби в том, что та, якобы, миссис Ларкинс. И что?

– Миссис Виллоуби заявляет, что никогда не была замужем за Ларкинсом.

– Именно! Сходство? Ну, мало ли похожих людей на свете… Тем более, с типичной английской внешностью. Такие дамы не стареют, а просто становятся некрасивыми: грубеют черты лица, становится тяжелым подбородок, делаются тонкими, как щель, губы…

– Да, точно! Я же видела фото миссис Ларкинс в молодости. Она мне показалась слегка похожей на миссис Виллоуби – но именно, что слегка – я бы, даже держа в руках фото и сравнивая его с живой миссис Виллоуби, не поклялась бы, что это точно одна и та же женщина…

– Вот именно. Итак, на роль отравителя мы имеем сейчас как минимум троих кандидатов…

– Кого же?

– Для начала, кухарку. Кому, как не ей проще всего подсыпать опиум в пищу… в чашку кофе?

– Не может быть! – замотала головой Агнес.

– Почему?

– Ну как же! Вспомните, эта несчастная женщина в полубреду приняла вас за священника и каялась в обмане – почему же она тогда ни словом не обмолвилась о том, что отравила Ларкинса? Убийство – грех куда более тяжкий…

– Как вариант – потому что не считала преступлением защитить своего ребенка. Она считала себя виновной перед его женой – оттого, что обидела невинную, никакого зла не сделавшую ей женщину. Но Ларкинс, который причинил ей столько страданий, был в ее глазах чем-то вроде мерзкой крысы, которую отравить —милое дело. Никто же не мучается угрызениями совести, если поставил капкан на крысу и он сработал?

– Может, вы и правы, – задумчиво отвечала Агнес, – а кто еще?

– Мэгги, – спокойно отвечал Невилл.

– Но почему?

– А вы помните исцарапанное лицо Ларкинса? Если у него была привычка не пропускать ни одной горничной, то почему не предположить, что он и ее не пропустил?

– Она же его дочь! Хотя, да…

– Именно: он же этого не знал. Он пытался, она его исцарапала… И вот, чтобы уничтожить мерзкого склизкого старикашку… Что ей стоит подсыпать опиум в еду – это же ее обязанность накрывать на стол!

– Верно. А третья – миссис Виллоуби? Думаете, это она стояла на крыльце, когда ее увидел мальчишка? Ротонда, шляпа – все похоже. Но – нет, – Агнес покачала головой, – не сходится, одна вещь не сходится.

– Да?

– Допустим, она пришла к нему. Он – шантажист, она – жертва. Разговор между шантажистом и жертвой – это, наверное, ссора? Или демонстрация взаимного презрения, неприязни… И как в пылу ссоры она ему подсунула яд?

– Но она же его бывшая жена. Что ей стоило, например, сказать: «Ах, все, как в былые времена! Помните, как я разливала чай во время наших чаепитий? Давайте вспомним былое, и я по старой памяти буду разливать чай».

– На месте Ларкинса я бы насторожилась, – подняла брови Агнес, – уж не хочет ли она мне чего подсыпать…

– Я бы тоже, – согласился Невилл, – но я бы заподозрил скорее, что она хочет меня разжалобить, и сыграть на сентиментальных нотках. И с удовольствием показал ей, что на меня это не действует. Но про яд бы не подумал…

– А вдруг полицейский прав? Вдруг Ларкинс сам принял яд? Чем плох вариант с долговой тюрьмой? Если бы он туда попал, то его бы никто оттуда не вытащил.

– Но у него ведь проявилась надежда! Раньше положение было безвыходным. А тут – возможность шантажировать и получить огромный куш!

– Ладно. Кто еще?

– Джеймс, – безмятежно отвечал Невилл.

– Но Невилл! Зачем ему?…

– А представь, что он в настолько доверительных отношениях с семейкой Виллоуби, что ему рассказали…

– Ну, это уж никак невозможно – они же не могут рассказать всей правды.

– Всей правды – не могут. Но могут рассказать только часть ее. Сказать, что его папаша шантажирует чем-то… хотя нет. Сам факт шантажа предполагает наличие постыдной тайны. А наш маленький Джеймс не таков, чтобы простить женщине слабость, ошибку, опрометчивый поступок… Не смешно ли, дорогая? Он требует от женщины быть безупречно слабой – но ведь именно такие, слабые женщины и легко поддаются искушению. Она должна быть неосведомленной о жизни – но именно неосведомленного человека легче всего ввести в соблазн. Нельзя есть яблоко и иметь его целым, но он именно этого и хочет…

– И что же теперь?

Словно отвечая на вопрос Агнес, напольные часы в гостиной тихо зашипели, а затем мелодично прозвонили двенадцать раз.

– Полночь, дорогая. Пойдемте спать!

***

…Серый туман, и почему-то душно. Как картинки в калейдоскопе, сменяются виды… вот ночлежка с веревками, на которых повисли измученные обрванные люди – и она, Агнес, входит туда с ребенком на руках… вот Ларкинс, он отнимает у нее ребенка и уносит, а она бежит за ним по темным лабиринтам узких лондонских переулков, все бежит, а Ларкинса уже нет… или это он мелькнул там, в конце улицы? Она бежит снова… и с каждым мгновением понимает, что потеряла ребенка безвозвратно. Она хочет крикнуть: «Я передумала! Верните мне мою девочку!» – но вместо голоса своего она слышит какой-то ватный задушенный шепот, и с каждым мгновением ей все более непонятно – куда бежать? Она заблудилась в этих лабиринтах. Надо вернуться, она все равно ничего не найдет. А повернувшись назад, сразу видит кухню – видит серое, нищее помещение, и только топорик для рубки мяса сверкает на стене…

И надо готовить, готовить. Крошить овощи, резать лук, помешивать на сковородке, и вдруг – крик: «Помогите!»

Каким-то шестым чувством Агнес понимает, что ее на помощь зовет ее дочь: она хватает со стены топорик для мяса, тяжелый, острый как бритва… Она полна решимости уничтожить того, кто сломал жизнь им обеим! Сжимая тяжелый топорик в руках, она бежит к выходу из кухни… и просыпается.

Еще несколько минут она пытается осознать, где она и что с ней. Надо бежать куда-то: Мэгги, ее дорогая доченька, Мэгги зовет на помощь, а она тут валяется… в этой мягкой красивой постели под балдахином. Но Мэгги там, в доме Ларкинсов. Значит, надо одеться, и нанять кэб, чтобы ехать туда, в дом Ларкинсов, чтобы спасти Мэгги. Но она ведь не успеет! Однако и не ехать нельзя, вот только где ее вещи? Такая тьма! Агнес зажигает свечу на столике и оглядывается по сторонам.

Теперь до нее начинает постепенно доходить реальность. Она не старая кухарка, она – Агнес Парсон, урожденная Мэйси. Она – жена Невилла, она у себя дома, а Ларкинса уже убили, и, видимо, Мэгги спасли, ведь она же точно помнит, что вчера ее видела – хорошенькую, в форме горничной…

– Агнес? Что случилось? – Невилл спрашивает сонным голосом, повернувшись на подушке.

– Мне сон приснился, что надо бежать спасать Мэгги… что надо ехать туда, в тот дом… я только сейчас поняла, что ее уже спасли, – отвечает Агнес.

– Кто спас, от чего?

– Ну как – кухарка ее спасла от Ларкинса, – Агнес задувает свечу и укрывается одеялом, – она его топориком для мяса… такой большой, блестящий, висел в одном ряду со сковородками…

Голос ее становится сонным, она с наслаждением укладывается на бочок, вытягивается и засыпает. Но с Невилла сон слетел совершенно. Как же он сразу этого не понял… Ведь это так очевидно. Порой, воистину, надо спрашивать себя не «что могло случиться», а «чего не могло не случиться», и все встает на свои места!

***

Утром после завтрака он спускается в комнату для прислуги. Старуха не померла, и даже вроде повеселела слегка, это хорошо.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он вежливо, но вид у него плотоядный, как у кота.

– Ох, сэр, получше, благодарю вас.

– Вы мне вчера много интересного наговорили, – замечает он и видит, как лицо у женщины вытягивается от беспокойства, – кстати, как вас зовут?

– Рози Марвелл, сэр.

– Вы мне вчера сказали, – говорит он медленно и лукаво, – что это Мэгги ударила топориком для мяса старого Ларкинса, оттого, что он к ней приставал…

На лице у Рози написал подлинный ужас.

– Не могла я сказать такого – она этого не делала!

– Ну как же – вы сказали, что он к ней приставал, ведь он-то не знал, что он ее отец, а она знала…

– Нет! Не знала она, и сейчас не знает, истинный бог.

– Рози, вот в чем загвоздка: я, конечно, не хочу передавать ее в руки полиции – я понимаю, она защищалась, но все же держать на должности горничной убийцу… мало ли что ей в голову взбредет, вдруг она и на нас накинется, если ей что-то покажется обидным. Увы, придется ее уволить…

– Нет, – хрипло говорит старуха, и цепляется за руку Невилла, – я всю правду скажу. Это я Ларкинса убила, как вы сказали, взаправду – топориком для мяса. А Мэгги тут вовсе ни при чем, не выгоняйте ее… Я все расскажу…

– Ну, рассказывайте.

– А вы оставите Мэгги? Не выгоните ее?

– Если она невиновна, то конечно оставлю.

– Господь вас благослови! Слушайте: он и правду к ней приставал. Я ведь, когда ее к себе взяла, я так думала: он уже совсем старенький, куда ему! Ан нет – привычки у него поганые никуда не делись. Я-то хотела ее подкормить, она же всю жизнь голодала в этом приюте; приласкать – она же ласки не видела, бедная девочка, – Рози зажмурилась и отвернулась, чтобы смахнуть слезу.

– Вы думали, он безопасен, а он…

– Да! Но в тот день я ошиблась. Он ее позвал и говорит: сходи за сигарами. Она ему – мол, табачник в долг не дает. А он: а ты ему глазки сострой, улыбнись, или мне женщину учить, как это делать? Или ты еще не женщина, ну так давай я поучу тебя кое-чему…

Она ему лицо ободрала и вырвалась, прибежала ко мне вся в слезах. Я говорю: ладно, иди за табаком. А сама думаю – что ж делать-то? И такая черная тоска меня душила! Сколько же я от него вытерпела! Сколько Мэгги моя натерпелась в этом приюте из-за него, проклятого! А теперь он на нее, на свою дочь… И ведь не скажешь, что мол, дочь она твоя, пожалей ее – выгонит же. А не уступит ему Мэгги – тоже выгонит. Ну никакого выхода нет!

А Мэгги вернулась и пошла табак относить – я слышу, она кричит: «Помогите!». Тут я и вскинулась. Все, что накипело, за все эти годы! У меня в руках был топорик для рубки мяса – так с ним и выбежала, смотрю: а он Мэгги обхватил… только я одного не поняла. Я думала, он к ней пристает. А на самом деле ему плохо было, он встал и падать начал. А тут Мэгги: он опереться хотел, чтобы не упасть, хоть бы обо что – ну и повис на ней, обхватил всю. А она сама на ногах удержаться не может, еле стоит, зовет на помощь…

– А вы истолковали это по-своему, – заметил Невилл.

– А что мне еще-то было подумать?!

– Да, репутация в конце концов работает на вас или против вас, – согласился он.

Они помолчали, потом Рози спросила робко:

– Вы меня в полицию сдадите?

– Нет, Рози. Его кто-то отравил, понимаете? Ему не просто так стало плохо: пока Мэгги ходила за сигарами, в дом вошел посетитель, и ухитрился влить в Ларкинса отравы – опия, да столько, что он бы точно не выжил… и он был уже, по сути, мертвый, когда вы его ударили топором. Если кто и убийца – то это отравитель. Но кто это – я не знаю. Скажите, а у вас нет никаких догадок?

Рози смотрела на него задумчиво, потом поманила пальцем и прошептала:

– По правде сказать, сэр, одна догадка у меня есть…

ЧАСТЬ 13. В которой, как и полагается в тринадцатой части, все идет не так!

А еще через пару дней план выведения коварной отравительницы на чистую воду был совершенно и полностью готов.

– Вы же не сомневаетесь, дорогая, что это именно миссис Виллоуби отравила Ларкинса?

– Разумеется, нет, – воскликнула Агнес, – Все ее поведение… И то, как она встрепенулась, увидев первый раз Мэгги – когда она словно узнала ее и только потом поняла, что это не может быть та девушка… И ее взгляд на фотографию. И показания мальчишки-газетчика, который видел, как она стояла на крыльце у Ларкинса. И, наконец, у нее единственной был настоящий мотив. Ларкинс мог разоблачить ее полностью – она была в его руках – поэтому он мог шантажировать ее до полного разорения. А то, что он ее шантажировал – это без сомнений; ее деньги были залогом спасения от долговой тюрьмы. Я думаю о другом…

– Да?

– А стоит ли нам вмешиваться? Не разобьем ли мы сердце Джеймсу? И, в конце концов, подумай о этой бедной девочке, Софи. Она совсем невинное дитя. Каким ударом все это будет для нее – узнать все!

– А разве не будет для нее большим ударом – обнаружить себя замужем за собственным братом?! Эта ужасная женщина, ее мать, ради желания пристроить дочь, готова на все… А то, что наша семья доверчиво примет убийцу в свой круг?

– Даже не знаю, что и сказать, – растерянным тоном пробормотала Агнес.

– Ничего не надо говорить, моя дорогая. Я сам займусь этим.

***

– Мне хотелось бы поговорить с вами тет-а-тет, – так начал Невилл, после обмена приветствиями и любезностями.

Любезностей было много: миссис Виллоуби была так признательна за все, что ее дорогие друзья, супруги Парсоны сделали для жениха ее дочери, чтобы восстановить его доброе имя…

Невилл осмотрелся по сторонам. Просторная гостиная была наполнена утренним светом, проникавшим в комнату сквозь огромные окна, украшенные замысловатыми занавесками индийского ситца – с кистями, рюшами и фестончатыми ламбрекенами. Солнечные блики играли и на маленьком кабинетном рояле, и на большом стеклянном колпаке, прикрывавшем вазу с роскошным букетом восковых цветов, украшающую инкрустированный столик… Так тихо, так безмятежно! Утренний покой был просто разлит в воздухе этой чудесной комнаты, и как же не хотелось его нарушать…

Невилл вздохнул, напомнил себе о чувстве долга, и произнес фразу про тет-а-тет.

Миссис Виллоуби повернула голову к дочери и пробормотала:

– Софи, оставь нас ненадолго…

– Хорошо, мамочка, – кротко пролепетала белокурая голубка, и выпорхнула из комнаты.

После чего миссис Виллоуби мило улыбнулась и, изящно наматывая на пальцы длинную нитку жемчуга, промолвила:

– Итак, я вас слушаю..

– Мне очень трудно начинать этот разговор, поверьте, – со вздохом начал Невилл, – и я даже не знаю, с чего его начать. Как мне лучше обращаться к вам – миссис Виллоуби или миссис Ларкинс?

Дама тихо глотнула воздух.

Невилл заговорил более жестким тоном:

– Поймите, я не пригласил на эту беседу ни тетю Пэнси, ни Джеймса, ни тем более полицейского инспектора, хотя мог бы. Но мне известно, что вы были замужем за Ларкинсом, и что вы – мать Джемса Олриджа. Я могу закрыть глаза на многое… Но как я могу допустить, чтобы мой кузен женился на собственной сестре?

– Если это все, что вас волнует, то могу вам сообщить, что Софи – моя приемная дочь…

– Вот как?!

– Да, хотя по документам она числится не приемной, а моей собственной дочерью. Но это длинная история. Я люблю ее, как своего ребенка, хотя именно из-за нее вся моря жизнь оказалась сломана надвое…

– Признаться, я не ожидал этого, – заметил весьма озадаченный Невилл, – а какие у вас доказательства?

– Не знаю, какие вам доказательства нужны… Я могу только рассказать вам историю моей злосчастной жизни.

– Я слушаю вас.

– Все началось с того ужасного дня, когда я вместе с маленьким сыном и няней села на прогулочный пароходик. Но няне стало дурно от морской болезни, и я решила сойти на ближайшей остановке. Я пошла за вещами в каюту, а няню с сыном оставила на палубе, и в этот момент случилось крушение… Я ничего не поняла, только оказалась в ледяной воде, и если выплыла, то только потому, что у меня на руку был намотан ремешок, от детского деревянного сундучка— он был как поплавок, и я, цепляясь за него, держалась на воде. Кое-как я добралась до берега, точнее, меня просто вынесло течением. На берегу я легла на землю и решила что немного отдохну и встану, но… я не знаю, что было дальше. Должно быть, я просто потеряла сознание. Потом я очнулась в теплой постели, в скромной комнатке, у местного священника. Я была сильно простужена…

Священник был благочестив, но глуп как пробка. Он счел меня самоубийцей, которая чудом выплыла. Он все время спрашивал, что побудило меня погубить свою бессмертную душу. В мои слова о кораблекрушении он не верил, так как не читал газет. Однако я попросила его отнести записку моему мужу; он сказал, что пошлет сына своей кухарки. Я ждала, что в тот же вечер мой муж придет за мной – но мальчик вернулся один и сообщил, что ему открыла какая-то дама, нарядно одетая, и сказала, что мистер Ларкинс по данному адресу не проживает, а если и проживал когда, то ей это неизвестно…

– Понятно, – хмыкнул Невилл.

– Что вам понятно? Ах, да, – миссис Виллоуби горько усмехнулась, – А мне вот ничего не было понятно, пока я не увидела ту фотографию у вас в гостиной – там, где мой муж стоит рядом с этой дрянью, Рози Марвел! Она, эта распутница – в моем лучшем платье, в моем любимом ожерелье… Пока я лежала в лихорадке, мой муж развлекался с прислугой – и она возомнила себя уже не знаю кем… возомнила, что может вышвырнуть меня, законную жену, из жизни моего мужа! Какая низость…

Миссис Виллоуби уронила голову на ладонь, закрыла рукой глаза, словно желая спрятаться от ужасного мира. Немного отдышавшись, она продолжала:

– Я попросила послать кого-то другого, настаивая, что мальчишка, возможно, перепутал адрес. Но и молодая служанка соседей, сходив по адресу с запиской, вернулась с тем же ответом. И тогда священник окончательно уверился, видимо, в том, что я – самоубийца, и, в придачу, сумасшедшая…

У пастора в то время гостил его племянник – он был врач, именно он лечил меня от простуды. Однажды он сказал, что меня надо поместить в больницу, он настаивал на этом. Я не могла возражать – у меня ведь не было никаких прав оставаться в доме, где меня приютили…

– А просто отправиться к себе домой?

– Но как? У меня не было даже денег нанять кэб, и я была так слаба… Идти пешком через весь город? Я бы не дошла… Но если бы мне даже хватило сил – а что потом? Если мой муж уже не живет в нашем доме, если там живут чужие люди, рассуждала я, то я окажусь на улице…

– Итак, вы согласились на больницу.

– Да, согласилась. И только когда они меня туда привезли, я поняла, что это ловушка – меня привезли в больницу для умалишенных. Боже, как там было ужасно… страшнее не придумаешь… Я хотела покончить с собой… но тут этот самый врач вызвал меня к себе, и сказал, что убедился: я вполне здорова, и следовательно, меня можно выпустить. Но это можно сделать только особым путем…

– И каким же? – озадачился Невилл.

– Он сказал, что поскольку по бумагам я – сумасшедшая, то доказывать обратное – на это уйдут годы. Придется созывать врачебные комиссии, и нет почти никакой надежды, что они меня признают нормальной… А если я хочу вырваться из этого ада сейчас, то по документам я должна умереть – а на свет должна явиться совсем другая женщина. И он предложил мне побег; он сказал, что напишет в документах, будто я умерла. А если я стану его женой, то никто не заподозрит во мне пациентку сумасшедшего дома, ведь немыслимо же, чтобы врач женился на пациентке! На такое ни один врач не пойдет. Итак, я должна полностью сменить имя, стать его женой, и это мой путь к спасению.

– Но ведь вас могли увидеть ваши знакомые, и опознать вас как миссис Ларкинс, – возразил Невилл.

– Он сказал, что предусмотрел и это: мы уедем в Вест-Индию сразу после женитьбы. Я не знаю, как он все уладил, но он отвез меня в Гретна-Грин, и мы поженились.

– Сбежать от него вы не пробовали?

– Он все время был начеку. Он словно догадывался, что это у меня на уме, и был рядом все время. А потом мы сели на пароход и отплыли… и тут…

– И тут обнаружилось что-то интересное?

Бедняжка вытащила платочек и зарылась в него носом.

– На корабле оказалась еще одна девушка. Он мне представил ее как сестру…

– А она оказалась его любовницей?

– Нет, она и вправду была его сестра, но…

– Да?

– Она была беременна – бог знает, от кого, но теперь-то я поняла всю подоплеку его странного поведения – зачем он меня сначала обманом поместил в психиатрическую больницу, а затем предложил такой оригинальный путь к спасению. Когда с сестрой стряслась эта беда, она кинулась к брату – больше у нее на свете не было ни единого друга, от родителей она не ждала ни малейшей помощи, только суровой расправы… Узнав от сестры про ее позор, он решил действовать. Ему как раз предложили место врача в колонии, и он поначалу вовсе не хотел ехать. Но беременность сестры все перевернула для него. Надо было скрыть позор и от родителей, и от соседей. И мистер Олридж придумал: он внушил родителям, что у сестры начинается чахотка, что проклятый британский климат ее погубит, и что единственное спасение – увезти ее в теплые края, где она сможет поправиться.

– И вы должны были стать ширмой для них обоих, – медленно проговорил Невилл.

– Да! Но у него было мало времени – беременность могла вот-вот стать заметной! Он буквально метался в поисках девушки, которая могла бы сыграть роль его жены – но где взять такую, которая срочно, немедленно, согласилась бы выйти за него и уехать с ним в колонии? Он же не мог жениться на девице из простых – ему нужна была женщина из приличного общества – с хорошими манерами, с грамотной речью… Он был в отчаянии. И тут ему, как подарок судьбы, подвернулась я – в моем беспомощном положении, которое он решил сделать еще более беспомощным, поместив меня в сумасшедший дом. А когда ловушка захлопнулась – сам же и поманил спасением – и оказался прав, я согласилась на всё, куда мне было деваться?

– Хорош, однако, мистер Олридж, – покачал головой Невилл.

– Он был нежным братом, – тихо пробормотала миссис Олридж, – но сестру он любил, а другие люди для него были для него только средством… Когда мы приехали к его новому месту службы, мой новый муж спрятал сестру в доме, она могла гулять только по саду, а всем знакомым говорил, что она очень больна, и почти не выходит. Меня же он заставлял одевать…

– Подушку на живот?

– Да, такую накладку, боже, как это было унизительно…

– Но неужели врач, который принимал роды… Он же должен был увидеть роженицу и понять, что это не его жена!

– Так он же сам и принимал у сестры роды, он же сам был врач! Ну, а потом его сестра, начала выходить из дома понемногу, изображая, что еще больна, но уже выздоравливает, и окрепла настолько, что способна пройти по улице или выйти к гостям. И вскоре, представь, в нее влюбился какой-то местный чиновник, сделал ей предложение!

– И она?

– Вышла за него замуж, родила ребенка… и до сих пор жива-здорова, живет в Бомбее… Они потом уехали туда – к новому месту его службы… А я, после гибели мужа, вернулась в Лондон вместе с Софи… я хотела отыскать Джеймса! Я думала: пусть мне нельзя сказать ему, кто я – но хоть поглядеть на него… помочь в случае нужды. Я ведь теперь имела средства…

– Кстати, а откуда ваш муж, врач, приобрел такое состояние?

Миссис Виллоуби потупилась, и прошептала:

– Я не знаю подробностей. Но мы жили в Бенгалии, в провинции Бихар, в Патне, и там процветала торговля опиумом. Опиум шел оттуда – куда только не шел! Мой муж сумел как-то вложить в это деньги, и вскоре это его просто озолотило…

– Понимаю. Итак, вы вернулись в Лондон. И когда вы нашли Джеймса, вы решили, что женить его на Софи…

– Нет, все было совсем не так! Разве Софи согласилась бы просто выйти замуж по моему выбору? Тут произошло настоящее чудо, хотите верьте, хотите нет. Софи сама встретила юношу, который называл себя Джеймс Олридж, и я сначала даже не знала, что он… только потом, когда Ларкинс появился на помолвке… это судьба! Само Провидение свело моего сына и Софи…

Невилл глядел на даму с большим сомнением, затем промолвил:

– Ну, допустим, я поверил в эту историю… Но как быть с отравлением Ларкинса? Все совпадает… Вас видели там – видели на ступеньках его дома, когда вы стучали в дверь. Как вы сумели его отравить?

– Это неправда! – мотая головой, не то шептала, не то кричала шепотом миссис Виллоуби, – я не входила в его дом, клянусь… Я пришла к нему, чтобы откупиться от него, хоть временно… Я просила у Софи денег, но она мне их не дала; мой муж ведь оставил все свое состояние ей… я собрала все свои золотые украшения, чтобы отдать ему; я пришла – но мне никто не открыл дверь. Я постояла и ушла, вот и все. Клянусь!

И тогда Невилл выставил на стол маленькую серебряную фляжку для коньяка – ту самую.

(Если дорогой читатель хочет узнать, где он ее взял, то все просто: сразу после того, как кухарка мистера Ларкинса огрела своего хозяина кухонным топориком, она обнаружила на полу эту самую фляжку. Видимо, еще раньше она выпала из его ослабевших пальцев.

И, обнаружив предмет из серебра, Рози хладнокровно переложила дорогую вещицу в карман передника. Потому что убийство убийством, а серебряная вещь стоит денег, и пригодится в хозяйстве.

В тот же день фляжка была отнесена в ломбард, и с тех пор лежала там, ожидая покупателя. И дождалась: им оказался Невилл, которого старая Рози привела в этот ломбард и ткнула буквально пальцем в означенную фляжку…)

И вот теперь эта фляжка была поставлена на стол, а Невилл внимательно следил за реакцией миссис Виллоуби, ожидая, что она покраснеет, побледнеет, или как-то еще выдаст себя.

Словно не слыша последних слов дамы, он спросил грозно:

– Ларкинс шантажировал вас; вы единственная, у кого был реальный мотив для убийства: вы не хотели сесть в тюрьму на семь лет, за двоемужество, не так ли?

Звонкий металлический щелчок прервал речь мистера Парсона, и это был щелчок затвора армейской винтовки.

***

Невилл изумленно обернулся.

Посреди комнаты, прижав приклад винтовки к плечу, и целясь прямо в него, стояла нежная крошка, мисс Софи.

Ничего ангельского на ее личике не было и в помине. Плотно сжатые губы, холодно прищуренные глаза, уверенные движения.

– Что это значит? – изумленно пробормотал Невилл.

– Это значит, что она не единственная, у кого был мотив, – жестким, резким голосом отчеканила Софи, – у меня мотив был тоже. Прекратите терзать мою мать – она никакого отношения не имеет к этому убийству. И убирайтесь отсюда к чертям, а не то…

Миссис Виллоуби тихо ахнула.

– Софи, но ведь ты не… ты ведь не хочешь сказать, что это ты?!

– Лучше положите оружие, – пробормотал Невилл, – вы же не умеете с ним обращаться…

– Система Ремингтона с откидным затвором, очень простая конструкция, – невозмутимо отвечала Софи, – и моих умений вполне хватит, чтобы вас пристрелить.

– Софи, не надо, – взмолилась шепотом миссис Виллоуби, но нежная крошка Софи даже не покосилась в ее сторону.

– Да полно, – Невилл рассмеялся, но в его голосе звучало беспокойство, – вы не сможете выстрелить в живого человека…

– Во время восстания в колонии я стреляла в бунтовщиков, стоя рядом с моим отцом, – ноздри Софи хищно раздувались, – Не знаю точно, скольких я убила, но десятка три-четыре точно. Одним больше, одним меньше. Не советую проверять, способна я выстрелить в вас или нет… А то ваша милая женушка останется вдовой… Встать, живо! И руки вверх!

– Хорошо, я уйду, – отвечал Невилл, пятясь к выходу, – но один вопрос на прощанье могу я вам задать?

– Хотите спросить, как я отравила Ларкинса? – Софи мило улыбнулась. – Да проще простого. Я сразу, с первого взгляда, поняла, что он – пьяница, причем нищий, а такому покажи выпивку, и он забудет про любую осторожность… Вот эту фляжку, – она мотнула головой в сторону стола, – которой вы хотели маму напугать, я ее купила в магазине, где продается серебро. Намешала в бренди опий – я привезла его из колонии, у отца его было навалом… А дальше – пришла к Ларкинсу и сказала, что он должен оставить в покое мою маму… Догадываетесь, что он сделал дальше?

– И что же?

– То, что сделал бы любой мужлан, перед которым – беззащитная девушка. Он принялся глумиться надо мной, рассказывая всякие ужасы – что он сделает со мной, с моей мамой… и как мы все у него в руках… Я с самого начала была уверена, что он будет себя вести именно так! И я подыграла ему. Я стонала «Не может быть!», а потом вытащила эту фляжку, и сказала, что мне надо подкрепиться, а то я упаду в обморок… Я несколько раз притворилась, что пью из фляжки… не разжимая губ.

– Однако вы актриса…

– А он все больше веселился, все больше угрожал. А я притворялась, что его слова для меня полная неожиданность… что каждое слово меня ранит, как удар кинжалом – хотя отлично все знала, мне мама давно рассказала всю эту историю… И тогда я крикнула, что не могу больше этого слушать. Бросилась бежать прочь. А фляжку забыла на столе…

– О Боже мой, – простонала миссис Виллоуби.

– Остроумно, – хмыкнул Невилл.

– Именно так! И вы даже не можете меня обвинить в его смерти – да, мама, да, мистер Парсон! Разве я предлагала ему выпить то, что было во фляжке? Я только оставила на столе свою, заметьте, свою личную вещь, которая принадлежала мне вместе с содержимым. Будь он джентльменом, он бы вернул ее мне, и остался жив – но он был пьяницей, ничтожеством и мелким воришкой… и он сам выбрал свою судьбу. А теперь – вон отсюда!

– Я ухожу, – кивнул Невилл, – могу только поздравить Джеймса, у него будет решительная жена… Надеюсь, что вы никогда не повернете эту винтовку против него…

– Я в этом уверена, – холодно отвечала Софи, – Джеймс – он весь в свою мать, – она кивнула на миссис Виллоуби, – такой же нежный тихоня, и он никогда не будет вытворять то, что прочие мужчины вытворяют, считая это доблестью – именно поэтому я его и выбрала. Считайте, что это любовь – он действительно лучше всех прочих…

– Прощайте, – вздохнул Невилл, спиной выбираясь из комнаты.

– Не забудьте прийти на нашу свадьбу, – очаровательно улыбнувшись, проворковала ему вслед Софи, по-прежнему держа его на мушке, – а то начнут спрашивать, какого черта вас не было!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

«Дорогой Джеймс,

Мне очень жаль, что мы с женой не можем быть на вашей свадьбе. Внезапная болезнь любимой тетушки моей жены вынудила нас срочно покинуть Лондон и вернуться в Грин-Медоуз. От всей души желаю тебе и твоей невесте счастья и безмятежной супружеской жизни.

Искренне твой – Невилл Парсон»

Невилл запечатал конверт, отдал его горничной, затем оглядел нарядную гостиную с сожалением и вздохнул.

– Прощай, Лондон! – возвестил он торжественно. – Мы спасаемся бегством от тебя – такого великолепного, такого мистического, такого… О чем вы задумались, дорогая?

Агнес, глядя в огонь камина, отвечала раздумчиво:

– О том, что все возвращается – что ты сделал, то тебе сторицей и вернется. Смотри: можно не считать прислугу за человека, но она все-таки живой человек и может так еще отомстить… Скажи: много ли людей в Британии сделали состояние на опиуме?

– Да вся страна, можно сказать, поднялась именно на нем. Китай мы уже разорили. Теперь Индия…

– А теперь весь Лондон тонет в опиуме, и дети умирают… благородные дамы сходят с ума, как тетя Пэнси…

Они помолчали.

– Боюсь, после свадьбы бедного Джеймса ждет много неожиданностей, – со смешком, уже более оживленным тоном, заметила Агнес, – он-то ведь уверен, что Софи – беспомощный цветочек!

– Ему понравится, – уверенно возразил Невилл. – Такому, как он, нужен кто-то, кто твердой рукой вел бы его по жизни. Так что браки воистину совершаются на небесах.

– Жаль, что мы пропустим эту свадьбу, – опечалилась Агнес, – свадьба, это так мило. Я бы хотела посмотреть, как Джеймса обвенчают с Софи…

– Я бы тоже не прочь побывать там, – согласился ее супруг, – но опасаюсь лошадиной дозы опиума… в куске свадебного торта!

Content

Рецепт тумана со специями
Вера Анатольевна Прокопчук

ЧАСТЬ 1. Молитва Рози Марвелл

ЧАСТЬ 2. Двадцать лет спустя

ЧАСТЬ 3. В которой Самонадеянная Наивность сталкивается с Прожженым Коварством

ЧАСТЬ 4. Появление нежданного, но очень мокрого гостя

ЧАСТЬ 5. Портрет дамы, найденный в старой кухне

ЧАСТЬ 6. В которой светская леди ведет себя странно

ЧАСТЬ 7. Фирменное шерри тетушки Пэнси

ЧАСТЬ 8. В которой у Агнес хорошее настроение.

ЧАСТЬ 9. В которой Джеймса спасают все подряд

ЧАСТЬ 10. В которой тайна старой фотографии становится еще таинственнее

ЧАСТЬ 11. Мистический двойник тети Пэнси. Исповедь старой служанки.

ЧАСТЬ 12. Спасение Мэгги

ЧАСТЬ 13. В которой, как и полагается в тринадцатой части, все идет не так!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА