Эдуард Гурвич

Англия страна скептиков

© Гурвич Э., 2021

© Издательство «Человек», издание, оформление, 2022

* * *

Спасибо моей Оксане за всестороннюю помощь в подготовке книги к печати, а также редактору почти всех моих прежних книг Марине Смородинской за очень ценные советы.

Особую благодарность автор приносит Онкологическому центру Лондонского университета (University College Hospital Macmillan Cancer Centre) в лице команды консультанта Марка Линча (Mark Linch). Без важной поддержки членов этой команды, включая Janet Forgenie с её помощью в экстремальных ситуациях, автор не смог бы осуществить и этот свой проект.

Слово к читателю

«Англия страна скептиков» – название новой книги выплыло потому, что, прожив в этой стране более 30 лет, я наблюдал и впитывал в себя английский скептицизм. Из Москвы, откуда я эмигрировал в 50 лет, я приехал романтиком. Пускай не советским, но всё-таки романтиком, со своими мифами, грёзами, надеждами, которые на Западе рассыпались в прах. Как мой романтизм сменялся скептицизмом – это перерождение прослеживается в… моих лондонских репортажах в американском русскоязычном альманахе «Панорама», где я печатался в 90-е годы. База моей востребованности там, как мне казалось в те времена, когда интернет ещё не подмял газеты и журналы, заключалась в поисках отличий английского общества от американского – во взглядах, образе жизни, формировании общественного мнения, представлениях о мире. И тут я, видимо, преуспел: всё, о чём писал, сидя в Лондоне, подводило к доминирующей черте английского национального характера – скептицизму, всеобъемлющему и заразительному…

Впрочем, подхватив от англичан скептицизм, я и поныне увязываю его с пережитками романтизма: храню временный пропуск на «Русскую службу» Би-би-си, где сотрудничал как «фрилансер»; зачем-то держу в портмоне удостоверение лондонского корреспондента «Панорамы», закончившееся 31 декабря 2001 года; наконец, не нарадуюсь британскому паспорту, полученному два десятка лет назад. Листая подшивку с моими публикациями в «Панораме» 90-х годов, я, отставляя в сторону свой скепсис, сравниваю альманах тех лет, использовавший свои собственные, редакционные материалы и материалы своих зарубежных корреспондентов, с нынешними изданиями русского Зарубежья, которые всё тащат из… интернета. В этом смысле история моего сотрудничества в альманахе поучительна. Ведь, чтобы написать очерк в «Панораму», требовалось не только добыть факты, но и подать их под таким углом зрения, чтобы читатель получил полное представление о разнице между реальными событиями общественной жизни в Англии и США, различиями в их оценках той же прессой, ну, и отделять всё это от сплетен и слухов. Тут был востребован весь опыт моей прежней работы в журналистике, включая и то, что я вывез из Советского Союза – навыки живописать, хотя и с оглядкой, но думать свободно… Особо увлекала необходимость постоянно глядеть на себя со стороны. Тут было место творчеству.

Время поворачивает и проясняет то, что сегодня кажется диким или наоборот – светлым и оптимистичным. К примеру, интернет при нынешних масштабах выявляет, что самое трудное – говорить правду. Нет, не о людях, не о стране, не о мире, а о самом себе. Ведь врать самому себе можно всю жизнь. Этому теперь помогает именно интернет. Прошли времена, когда надо было бежать в редакцию, убеждать редактора напечатать заметку-отсебятину. Нынче так легко, не поднимая задницы, написать, что в голову пришло, и, не перечитав, не подумав, не убрав даже опечатки, выставить… Надо иметь волю, мозги, чтобы воздерживаться от такого. А как воздерживаться, когда рядом, под рукой не просто интернет-страничка, а уникальная площадка «Сноб», на которой я провёл десять лет. Тут ты можешь днём и ночью калякать под видом литературных или публицистических опытов всё, что душе угодно.

…«Сноб», конечно, был для меня школой с шансом расти в творчестве, узнавать что-то новое, обсудить выставленный текст, прочитать умную критику. На интернетной площадке собирались авторы высокого уровня – профессионального, культурного, образовательного. Но на ту же площадку попадали авторы, которые, сочиняя, выставляли свои пробы, а потом подсчитывали число положительных отзывов, чтобы утвердиться – я пишу хорошо. Интернетные сети с их неограниченными возможностями поддерживают иллюзии, а то и вранье самому себе. Именно с подачи сетей «рабкоры» осаждают издательства. Туда они тащат свою дребедень и доказательства-лайки – мол, меня читают тысячи, десятки, а то и сотни тысяч. Я уж не говорю о простом – о развлечении в интернете, чтобы убить время. Наверное, такое тоже кому-то надо… Но речь о другом – о том, что социальные сети могли бы поднимать, а не опускать личность. Ну, и не множить число самообманов: мол, я провожу время с пользой для себя.

Введение

Сразу скажу, настоящий скептицизм процветает только в свободной стране. В противном случае он вырождается в цинизм и приспособленчество. Когда я собирал материал для книги, мне попалось исследование, где критик, разбираясь с прозой И. Бабеля, приписал ему скептицизм. В случае с Бабелем началом его скептицизма были сомнения и недоумения, разбившие в пух и прах его революционный романтизм. Классовая действительность открывала ему глаза. Бабель пишет: «Пролетариат пролетел, как дырявая пролётка, поломав колёса! И остался без колёс». Скептицизм Исаака родился именно в отношении рабочего класса. Но как же всё обернулось приспособленчеством?

Отец Бабеля умер в 1924-м. В том же году Исаак с матерью и сестрой перебрались в Москву. Но вскоре мать и сестра с мужем уехали в Бельгию и не вернулись в Советскую Россию. Первая жена Исаака покинула мужа и осела в Париже. Бабель со своими недоумениями и скепсисом остался. Но в том, что он писал матери о коллективизации, о переходе на колхозы, следов скепсиса уже не найти. Да, сообщал он, были трения, но теперь «всё развивается с необыкновенным блеском. Колхозное движение сделало в этом году решающие успехи». При этом Бабель видел, что происходило на самом деле. Сомневался? Наверное. Хотел эмигрировать? Да, пробовал. Жил за границей с сентября 1927 по октябрь 1928, с сентября 1932 по август 1933. Спустя два года, в 1935, его выпустили на антифашистский конгресс писателей… Наезжал, навещал, но возвращался в СССР. В 1928 году, побывав в Париже, пишет маме: «Чувствую себя на родной почве хорошо… Гулять за границей я согласен, а работать надо здесь…»

Бабель приспособился к режиму, оставаясь выездным. Веря, что так будет и впредь, он ставил на дружбу со всесильными чекистами. Не пренебрёг и прямой лестью. В 1934-м году на Первом съезде советских писателей пропел осанну сидевшему на сцене в президиуме вождю: «Посмотрите, как Сталин куёт свою речь, какой полны мускулатуры его немногочисленные слова. Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо». Увы, Сталин уже составил мнение о Бабеле, заявив, что он «писал о вещах, которые не понимал». В 1937-м году Бабель выступил в «Литгазете» с обличительной статьёй против бывших руководителей партии, создавших подпольный параллельный троцкистский центр. Автор буквально «воспевал гений Ленина и Сталина». Процесс над троцкистами кончился их расстрелом. А 16 мая 1939 года, когда на рассвете чекисты арестовывали самого Бабеля на даче в Переделкино, он со скепсисом сокрушался: «Не дали доработать!» На Лубянке уже было не до скептицизма. Писатель не только признавался в шпионаже, но и сочинил пространный документ. Писал о заговоре, называл сообщников, подписывал под пытками всё, что требовали следователи. Потом отказывался от своих показаний. 27 января 1940 года «шпиона» расстреляли. Нет ни сведений о захоронении, ни того пространного документа, ни блокнотов с его записями, ни рукописей. Ничего нет.

Судьба Бабеля не исключение. Поражает, что мастера слова – Пастернак, Ахматова, Булгаков… в первые годы революции, становясь скептиками к режиму, к рабочему классу, к обществу, пытались приспособиться. Кончали же если не арестами, то покаянными письмами, речами, верноподданническими стихами, пьесами, обращёнными к Сталину. Гумилёв, Мандельштам, Мейерхольд… возвратились в Страну Советов и заплатили жизнями. Платонов в письме Сталину каялся в ошибках, сурово осуждал себя, обещал исправиться, сделаться полезным социалистическому строительству. О своём же скепсисе Платонов, как и другие писатели, говорил устами своих героев. Что сатрап, конечно же, видел и мотал на ус уловки «скрытников». На самом деле в Стране Советов никакой скептицизм не прощался. Там возможно было лишь приспособиться. Скептиками остаются только в свободной стране. И то не всегда…

Мой скепсис до эмиграции был ущербным, обращенным к самому себе. Я объективно оценивал свои способности. И не понимал, почему они так плохо сбалансированы с моими амбициями. Амбиции были выше. Оказавшись в Англии, со своими сомнениями советского скептика, мифами советского интеллигента, я избежал судьбы завистливого приспособленца, неудачника, циника, обратившись в веру английского скептицизма. Не думаю, что свободная страна автоматически гарантирует такое. Это лишь шанс, когда свободу ставишь выше карьеры и даже творческих соблазнов, когда не поддаёшься политическим самообманам.

Давая определение скептицизма[1], оставляю в стороне философские смыслы. Для меня самое важное в определении скептицизма – поиск истины в собственном литературном творчестве. В отличие от скептика, который ищет истину, создавая свою тщательно выверенную философию. Впрочем, пусть читатель разберётся сам.

Наверное, скептицизм может сделать человека счастливым. Если не дать себе скатиться к самомнению в своих сомнениях, к самодовольству. Античные философы-скептики утверждали, что познавательные способности человека несовершенны и ограниченны: ведь мы не можем доказать даже того, что мир существует, и уж тем более, что он обладает какими-то определенными характеристиками. Тем не менее метод радикального сомнения стал для скептиков способом достижения счастья. Ради счастья эпикурейцы предлагали уклониться от мира, стоики – войти в согласие с ним. Скептики же, сомневаясь во всём, отвергли и то, и другое. Основоположник школы скептицизма Пиррон советовал всем, кто стремится к счастью, обратить внимание на то, какова природа вещей, как следует к ним относиться; и на то, к чему это должно привести… Скептик, воздерживаясь от крайних суждений, достигает желанной невозмутимости. А для древних греков это и было главным условием счастья… Впрочем, оставлю высокую философию философам и обращусь к магии цифр. Цифры в отсчёте времени изначально обладают магическим смыслом, о чём много писал Велимир Хлебников. Но я о восприятии, связанном с магией цифр. Скажем, 20-е – годы НЭПа, 30-е – сталинского террора, 40-е – войны, 50-е – репрессий и смерти диктатора, 60-е – оттепели, 70-е – застоя, 80-е – перестройки. В две строки – вся история Той Страны, в которой я прожил полвека.

Вспоминаю свои 75. Сидя в Лондоне, под самое Рождество, с помощью сына, приехавшего ко мне в Англию на юбилей, я по Скайпу знакомился с моим кузеном Гарольдом, живущим в США, в штате Южная Каролина, и кузиной Розитой – обитавшей в Буэнос-Айресе. И Гарольд, и Розита уже вступили в клуб 80-летних. А потом, уже после знакомства, я вглядывался в лица моих родственников, вытащив из архива их фотографии более чем полувековой давности. И тут испытал едва ли не самый сильный приступ скептицизма. Эйфория встречи, подпитываемая фантазиями, воображением, наконец, прежними безуспешными попытками выйти на след родни в Буэнос-Айресе, вдруг всё исчезло. Теперь на этих фотографиях я видел обыденное – американский кузен, молодой человек, готовый к продвижению по служебной лестнице в крупной компании; аргентинская кузина – типично еврейская девушка на выданье…

80-й год моей жизни был отмечен пандемией (декабрь 2019 – декабрь 2020), потому я отнесся к этой дате со скепсисом. Этот скептицизм ещё более окреп именно в 2020-м, роковом году, когда люди, чтобы выжить, отказывались от общения и… вдруг ощутили панику: они впервые должны были остаться наедине с собой, познакомиться с собой, то есть сделать то, чего избегали всю свою жизнь, убегая от себя, не зная себя и не желая знать. Не имея прежде такой привычки (закалки, если угодно), люди терялись, впадали в депрессию и очень часто выявляли в себе то, что успешно скрывали прежде. И от себя, и от окружающих…

Моя подруга студенческих лет погибла, когда закрыли театр, где она всю жизнь служила. Без театра она не мыслила жизни. Ни дня, ни недели. А тут выяснилось, что театр откроют неизвестно когда. Жить сама с собой она не умела. И испытания не выдержала. Мой московский приятель на год старше меня. Угодил-таки с коронавирусом в больницу. С хорошим шансом не выбраться живым. Чуть оклемавшись, он первым делом всем, направо и налево, друзьям и недоброжелателям, сообщал по электронной почте, что лежит в больнице Администрации Президента. Он не принадлежал к номенклатуре. Попал туда по большому блату. Что совершенно его не смущало. Самомнение будоражило воображение, отметая скепсис. Про себя решил – по заслугам. Мне достался его рассказ, что он лежит в люксе стоимостью в тысячу долларов в сутки, что сутками смотрит телевизор, не видит – не слышит, о чём там толкуют, а просто выключается из реальности. Я напомнил, что он и до коронавируса так смотрел российские программы ТВ. Как и большинство наших сверстников в Той Стране…

После 80-летнего рубежа не так-то просто сохранять способность думать, абстрагируясь от недугов и панической мысли – жизнь подходит к концу. Наверное, я удачлив, потому что, живя в Лондоне, подмечал признаки немногословного английского скептицизма. Ведь это род того, что называется private life – частная жизнь, которую нарушить неожиданным вторжением со стороны является едва ли не самым большим грехом у англичан, а не просто пренебрежением какими-то правилами.

Чтобы было понятно, о чём речь, приведу два примера. Восьмой год моя жена арендует в Фарнборо квартиру в двухэтажном доме, где двери соседей выходят на улицу. Сосед справа все эти годы вежливо здоровается, мимоходом бросая одну-две фразы о погоде… И всё. Но накануне Рождества оставляет в нашем почтовом ящике поздравительную открытку. Сосед слева тоже бросает открытку с пожеланием счастливого Рождества. Никому из этих англичан в голову не приходит знакомиться.

Ещё пример. К моим друзьям, живущим в Твикенхэм, пригороде Лондона, повадился приходить соседский кот по имени Мистер Би. За неделю до Рождества Питер повёз его к ветеринару, обнаружив, что у кота экзема. Ветеринар увидел ошейник-чип и сказал, что это хозяйка должна приехать к нему с котом… На время лечения коту надели воротник и по предписанию ветеринара не выпускали гулять. Я, предполагая, что хозяйка кота недовольна таким участием, спросил моих друзей: вы знаете, как её зовут? Нет. Нам всё равно, нам важно, чтобы кот был здоров… А спустя месяц, Мистер Би, здоровый и весёлый, опять появился у моих друзей. Добавлю пару деталей. Кот когда-то потерял ногу, но ходит в гости, минуя десять домов на улице, где живёт. Слава богу, ему не надо переходить улицу, которая ведёт к стадиону регби с интенсивным автомобильным движением. Мистер Би, думаю, скептик. Если бы ему позволили, он оставался бы ночевать у моих друзей. А так на трёх лапах ежедневно приходит в гости. Трудно сказать, догадывается ли хозяйка, где пропадает её кот. Но, надо полагать, она тоже скептик и не спешит укорять Мистера Би…

Ну, и о коронованном скептике – муже королевы Елизаветы, принце Филиппе, которому в 2021 должно было исполниться 100 лет. Не так давно британцы вспоминали его остроты, наблюдая похоронную процессию в Виндзоре. Многие при жизни находили его шутки грубоватыми, неуместными, порой скандальными. Я же и сегодня вижу в них одно – скептицизм. Вот одна из шуток герцога Филиппа, которую помнят в Африке: в 2003 году во время официального визита в Нигерию принц встретился с президентом страны Олусегуном Обасанджо. Приняв его национальный костюм за пижаму, герцог заметил: «Похоже, я не вовремя? Вы уже приготовились ко сну». Очень может быть, принц Филипп (кстати, считавшийся иконой стиля) не должен был такое произнести во время визита. Но все знали его нелюбовь к официозу. Ведь он так трунил и над собой, защищаясь скептицизмом от старости, немощи, скуки, от тягот жизни при дворе. Почему бы, если не принять, то не простить такой взгляд на мир. Тем более осуждать нечто подобное – значит не совсем понимать Англию, где посмеиваются над всякими слишком сильными чувствами, включая любовь, патриотизм, истеричную верность монархии, этикету, религиозным табу…

И всё-таки, признаюсь, главным импульсом вернуться к публикациям в «Панораме» послужил не подхваченный мною в Англии скептицизм, а «Роман Графомана». Там не единожды упоминается альманах. Более того, главный герой романа, Марк Берковский, гордился близостью к редактору Александру Половцу. В Студии Графомана на полке после смерти хозяина осталась «аккуратно собранная стопка номеров с публикациями Марка. Очерки о Лондоне – под этим названием он хотел издать их вместе. Не успел». Цитата из романа есть прямое свидетельство, как мысли, планы, намерения, прозрения художественного персонажа вдруг обретают черты в реальности. Это случается, когда произведение начинает жить своей жизнью.

Возможно, следуя сюжету и непростой истории упомянутого персонажа «Романа Графомана», я продлил жизнь прототипа и, вытащив его из романа в реальность, принялся за составление этой книги под названием «Англия страна скептиков», в основе которой… собрание моих публикаций в «Панораме». Я, как настоящий автор «Романа Графомана», имел на такое право: ведь альманах был значительным эпизодом и в эмигрантской жизни главного героя Марка Берковского: «Панорама» собирала весь цвет писательской интеллигенции, начиная с 1980-го – года основания альманаха в Калифорнии; в Челси, в лондонском салоне Марка принимали исключительно благодаря американским публикациям в роли специального корреспондента; наконец, восторженные верещания Марка в «Романе Графомана» непосредственно про английский скептицизм…

Обдумывая новую книгу, я связался с Александром Половцем, главным редактором «Панорамы» тех лет, когда узнал, что он жив-здоров и недавно отметил в Лос-Анджелесе своё 85-летие. Половец поддержал мой проект. На вопрос, существует ли интернетная версия альманаха (мне не хотелось браться за перепечатку опубликованных очерков), Саша ответил: «Подшивки «Панорамы» моих лет я передал в Русскую службу Института Гувера (Стэнфорд), но хорошо бы освежить в памяти ваши лондонские очерки. Не откажите в любезности прислать приложением к письму один-два из них (что-нибудь нестареющее)». Вот это самое – что-нибудь нестареющее – толкало меня ещё и ещё раз перелистывать подшивку «Панорамы» 90-х – начала нулевых с моими публикациями. И тут я обнаружил, как мало устарело в моих очерках. Когда писал в «Панораму» о Лондоне, об истории, о традициях, об английском характере, о картах Англии, где и сегодня нет Ла-Манша, а есть Английский канал, я, наверное, со скепсисом относился ко всем новациям, больше упирая на традиции. Нутром чувствовал: кое-что поменяется в этой стране, но многое останется. А если чуть устареет, то не исчезнет. Так и случилось. Может быть, потому мне нравится жить в Англии. И больше нигде.

Теперь мне хотелось рассказать Саше о том, что случилось за четверть века, которые мы не связывались. И ещё больше мне хотелось узнать, что стало с авторской «Панорамой» и её основателем. От общих знакомых я слышал о музее Булата Окуджавы, который создал Половец в Москве, о его книгах. Уже списавшись с Сашей, я узнал, что про одного из его героев как раз в тот момент снимается сериал на Московском телевидении…

Я всегда испытывал к Саше личную симпатию, мне нравилась его терпимость. Хотя, не зная его намерений, меня в конце 90-х настораживали все, кто связывал свои планы и проекты с Россией. Саша оставался в моём представлении, прежде всего, умным и терпимым редактором «Панорамы», повёрнутым лицом к честной, независимой журналистике. Но жизнь брала своё. Половец видел, как начиная с середины 90-х набирал силу обратный процесс – газетное воровство и пиратство, когда зарубежные издания живут практически на российских «выжимках». В 1998-м Половец едет в Москву на Конгресс зарубежной русской периодики, наивно полагая, что прекратить пиратство – одна из целей Конгресса. Убедившись в обратном, он вскоре уходит с газетной работы.

Оглядываясь назад, спрашиваю себя, был ли у меня повод сравнивать ту «Панораму» с другим русскоязычным зарубежным изданием? Да, был. Я позвонил редактору парижского «Континента» Владимиру Максимову в Париж из лондонской «Русской службы» Би-би-си, прочитав в его журнале статью о Всеволоде Кочетове. Меня удивила эта статья Ю. Идашкина, где, по сути, обелялась одиозная фигура Кочетова, возглавлявшего не только журнал «Октябрь», но и всё, что за ним стояло. Речь не о литературном противостоянии «Новому миру» – тут не о чем говорить: всё талантливое печаталось у Твардовского, а графомания шла к Кочетову Меня интересовало отношение журнала «Континент» к Кочетову, как писателю и общественному деятелю. И я предложил редактору и хозяину свою статью с критикой позиции Идашкина, очевидно, близкой Максимову. Ну, и помню, поддел: ведь не напечатаете в «Континенте». А он – присылайте, напечатаю… И напечатал. Правда, в конце номера в разделе «Наша почта». Статья моя была в десять страниц. Ничего себе письмо! Да и с редакционным примечанием: «Мы готовы напечатать и любое иное мнение по поводу статьи Юрия Идашкина «Всеволод Кочетов, каким я его знал», опубликованной в № 63 нашего журнала». Победный для демократии в России 1991-й ещё не закончился, но уже ощущался откат в бескомпромиссной оценке советского прошлого. Удручало, что с годами откат усугублялся. Помню, в 1995-м Владимир Максимов незадолго до смерти дал интервью, где каялся: «Сегодня я вынужден пересмотреть и свою собственную диссидентскую деятельность, по-иному я смотрю и на издание журнала «Континент». Потому я очень обрадовался тогда приглашению в «Панораму».

В «Панораме» никаких признаков подобного покаяния я не чувствовал. Хотя, наверное, взгляд на диссидентское движение мог с годами меняться. Половец встречался со многими представителями этого движения, их он печатал, наблюдал вблизи. Приемлема ли с его стороны критика этого движения и в какой мере? Не знаю. Если бы он написал предисловие к этой моей книге, как в начале нашей переписки намеревался, – ответы на эти вопросы были бы. Но скажу здесь своё: по моим ощущениям главный редактор «Панорамы» был менее радикален, чем, скажем, политический обозреватель альманаха тех лет Сай Фрумкин, переживший заключение подростком в Дахау и посвятивший свою жизнь вызволению евреев-отказников из-под советской диктатуры. Как мне кажется, Саша никаких видов цензуры в «Панораме» не вводил. Десятки моих материалов, которые я присылал из Лондона, выходили в печать лишь со следами корректорской правки, не более.

Единственный раз, в 1995-м, «Панорама» отказалась публиковать мой очерк – о князе Никите Лобанове-Ростовском, какое-то время жившем и работавшем в Калифорнии, а потом перебравшемся в Лондон. Из двадцати с лишним страниц редакция сначала хотела напечатать лишь шесть, а затем и вовсе отложила в сторону… Об истинной подоплёке отказа в публикации в «Панораме» я всё-таки узнал: будто у князя в Калифорнии плохая репутация. В мае 2011 года, после долгого перерыва, мы случайно встретились с князем в Пушкинском Доме на лондонской выставке русских художников Парижской школы. И я напрямую спросил про репутацию. Никита Дмитриевич ничуть не смутился и сказал, что вокруг него по-прежнему множество сплетен: будто он антисемит, жидомасон, агент ЦРУ, кагэбэшник, а то и просто шпион…

Конечно, князь не был никаким шпионом. Просто он, когда принимал важные решения, седлал принцип: кто хочет преуспеть, должен не насиловать обстоятельства, а использовать их. Он был циником. Да иначе бы не выжил – столько испытаний выпало на его семью: побег из Советской России октября 1917-го, расстрел отца в Болгарии после прихода туда советской армии, арест матери и его, 12-летнего мальчика, из-за попытки нелегального перехода границы в Грецию… Но одновременно князь, перебравшись из США в Лондон, показался мне скептиком. Что и определило моё отношение к нему как литературному персонажу. Я его полюбил. Думаю, тот откровенный разговор с князем послужил импульсом – написать о нём и о себе, о жизни наших поколений, близких по времени, книгу под названием «Дерзкие параллели».

Ну, а если уж затронута тема – шпион, продолжу её. Мнение князя мне понятно: зачем заниматься шпионажем, если заранее известно – ты будешь пойман. Вот тут я бы ещё раз сделал ударение на теме скептицизма. Английский шпион – это разновидность суперскептика. Среди них Джордж Блейк. Джордж родился в 1922-м в Роттердаме (Нидерланды), в семье отставного британского военного. В 1942 году переехал в Англию и стал работать в британской разведке MI6. В 1948 году Блейка назначили резидентом MI6 в Сеуле, где он собирал информацию о советском Дальнем Востоке, Приморье, Сибири, Маньчжурии. После войны и разделения Кореи попал в лагерь, поверил в коммунизм, связался с советской разведкой и передал ценные данные об английских спецслужбах. Освободившись из заключения после подписания перемирия в Корее, в 1953 году Блейк вернулся в Лондон и, продолжая работу в штаб-квартире MI6, исправно передавал Москве сведения о военном министерстве Англии, информацию об уровне осведомленности англичан и американцев относительно военных секретов СССР. В частности, Блейк сообщил Советскому Союзу о строительстве США туннеля с прослушивающей аппаратурой из Западного Берлина в Восточный. В дальнейшем ЦРУ стало известно о деятельности Блейка. В 1961 году его арестовали и осудили на 42 года тюрьмы. Спустя четыре года разведчику помогли сбежать из заключения. В 1965 году он перебрался через Берлин в Москву. Дожил почти до 100 лет и помер в конце 2020-го. Что он делал в стране, на которую работал? Переводил произведения Ленина на голландский язык, готовил кадры разведки, писал книжки, снимался в документальных фильмах. И не метался. А вот с верой в коммунизм – об этом сведений нет. Возможно, в какой-то момент он осознал, что политика – самый низкий уровень духовного развития. Только скептик-англичанин мог быть счастлив в таких разворотах биографии. Ну, так я думаю. Не мог же Блейк не видеть, куда вывернулись его коммунистические убеждения, если они были.

Наверное, легче понять другого перебежчика, Сноудена, который получил бессрочное российское гражданство, но не спешит расставаться с американским, предав спецслужбы, в которых служил. Здесь ни доли английского скептицизма. Здесь цинизм, который в Англии чётко отделён от скептицизма. Скажем, очевиден скепсис судебных органов Англии к… концепции особых отношений Британии и США. Центральный уголовный суд Лондона отказал властям США в экстрадиции Джулиана Ассанжа. Основание? В случае экстрадиции в США Ассанж, вероятно, покончит с собой в печально известной тюрьме Supermax в Колорадо. Поэтому его выдача американской стороне выглядела бы циничной мерой и была запрещена.

Я часто слышу от русских – англичане холодные, от них сочувствия не жди. Это не так. Англичане, оставаясь в границах своего скептицизма, в любых ситуациях, даже крайних, не теряют контроль над своими чувствами. Именно это часто принимается нами за холодность. На самом деле скептицизм – один из главных жизненных принципов англичан. В тех случаях, когда представитель сентиментальной латинской расы или душевной славянской будет рыдать слезами восхищения или умиления, англичанин скажет «lovely» («мило»). Что будет равноценно по силе проявленных чувств.

А вот шумное и вызывающее поведение других может вывести из себя истинного англичанин. В Лондоне, до начала пандемии почти полностью отданном туристам и иммигрантам, нередко можно было увидеть в автобусе чинную английскую пару, с откровенным недоумением разглядывающую шумную и эмоциональную группу испанских или итальянских туристов. Впрочем, англичане позволяли себе только хмурить брови и молча переглядываться.

Пару слов о деловых качествах англичан. Хорошо ли при таком скептицизме иметь дело с английским бизнесменом? Вне всяких сомнений, если речь идёт о данном слове, обещании, сроках и прочем. Хотя в переговорах всё не так просто. Если англичанин на ваше предложение отвечает: «Я не уверен, что это хорошо», «посмотрим», «вернёмся к этому вопросу позже», такое понимается однозначно – нет. Выгода, деловая предприимчивость, сноровка, смекалка торговцев-англичан отступают, когда со стороны покупателя они видят излишний энтузиазм, возбуждение, неумеренность. В музейном магазине на родине Шекспира в Стратфорде я видел, как иностранные туристы весело скупали всё, что видели, и едва ли не выхватывали друг у друга сувениры. Это вызывало леденящую вежливость продавщиц. Тот факт, что туристы дают им средства к существованию, ничего не меняет. Отторжение у англичан вызывает пренебрежительное отношение к очередям. Сами они образуют очередь даже… из одного человека. В местах, где очереди предсказуемы, расставляются специальные барьеры, чтобы никто не волновался. Ну, а если кому-то все-таки удастся просочиться откуда-то сбоку, его проигнорируют и одарят холодным взглядом, включая того, к кому этот кто-то прорывался.

Кстати, скепсис англичан каким-то образом уживается с традициями, правилами, бытом в принятых рамках. Скажем, детей в 18 лет принято выпихивать из родного дома – идите работать, снимайте комнату, пробуйте жить самостоятельно. Родители избегают излишней опеки, не ждут ежедневных звонков, даже визитов детей на выходные. Но вот на Рождество повсеместно дети покорно являются в отчий дом. Без напоминаний.

Да, любой английский разговор действительно крутится вокруг погоды. Тут и показное удивление, и даже восхищение: мол, кто бы мог подумать! За этим лёгким трёпем – игра скептиков, и больше ничего. Зимой иногда выпадает снег, температура понижается до нуля градусов, а иногда и до минуса. Но Англия к зиме никогда не готова, жизнь парализуется, не ходят поезда, останавливаются автобусы, нарушается телефонная связь. Похожая картина наблюдается и летом, когда устанавливается удушающе-жаркая погода. Кондиционеры в офисах есть далеко не всегда. Погода не заставит англичанина с его скептицизмом прихватить зонт, скажем, как меня. Да, на улице холодно. Но если пришла календарная весна, все мамы надевают детям шортики, отправляясь с ними на прогулку. Говорят, эта традиция не меняется в Англии уже пять веков.

Раздел 1. Глазами русского эмигранта

Предисловие

Эмигрантская судьба Владимира Набокова привлекла меня не только тем, что он был величайшим скептиком. Скептицизм его, конечно, русский. Но отчётливо он проявился впервые именно в Англии начала 20-х годов прошлого столетия, точнее, в Кембридже. Потому Набоков виртуально сразу стал частью моей английской жизни, и в гораздо большей степени, чем если бы присутствовал физически. Отставив в сторону пережитки снобизма московского литературного салона, скажу, что Набоков со своей судьбой уникального писателя-эмигранта по-настоящему начал впервые открываться мне в 1989-м, когда я приехал в Лондон.

Неофит, заглянув нынче в интернет, сразу наткнётся на глупость: «Оказавшись в Англии, Набоков приобрёл пару правильных ботинок под названием «оксфорды-броги». На самом деле всё было куда прозаичнее. В 1919 году семья Набоковых выбралась из советской России в Англию и поселилась в большом доме в Кенсингтоне, респектабельном районе Лондона. Чтобы прожить и найти деньги для учёбы детей, пришлось продать драгоценности матери, которые она привезла. В октябре того же года Владимир стал студентом-пансионером «Тринити-колледж» в Кембридже. Да, ему пришлось купить чёрную академическую мантию и квадратный головной убор с кисточкой.

Осваивался Владимир быстро ещё и потому, что детские годы прошли в Петербурге, в семье отца-англомана. Читать по-английски научился раньше, чем по-русски. Поначалу сошёлся с русскими, которые учились в Кембридже. Но дружеских отношений ни с ними, ни с англичанами-сверстниками установить не удалось из-за того, что Набоков радикально относился к большевикам и революции в России. Скепсис Владимира к тем, кто не поддерживал идею интервенции в Советскую Россию, обернулся отходом и прекращением всяких политических дискуссий.

…Прерву рассказ о его жизни в Кембридже, чтобы прямо тут заметить: в 1936 году Набоков ещё откровеннее выразил свой скепсис: «Я не только не верю в правоту какого-либо большинства, но и вообще склонен пересмотреть вопрос, должно ли стремиться к тому, чтобы решительно все были полусыты и полуграмотны». А вот ещё: «Знакомый N., родителей которого три года назад расстреляли, сам он подвергся позорным гонениям, но, вернувшись с государственного праздника, где слышал и видел Его, заявляет: «А всё-таки, знаете, в этом человеке есть какая-то мощь!» – мне хочется заехать N. в морду». И ещё: «Между мечтой о переустройстве мира и мечтой самому это осуществить – разница глубокая, роковая…». А ведь в эти самые 30-е годы, когда Набоков публикует такое, Страну Советов посещали европейские леваки, среди которых Бернард Шоу, Ромен Роллан, Андрэ Жид, Леон Фейхтвангер… Их в Кремле принимал Сталин; их кормили-поили на убой, устраивали в их честь приёмы; они поднимали или поддерживали тосты «За Сталина!» и, возвращаясь на Запад, оправдывались, ловчили…

Кембридж помог Набокову обрести ощущение времени, определив его, как «свободные, привольные дали времени и простор веков», и в этом смысле дал ему много. «Мимо моего окна, – вспоминал 20-летний Владимир, – шел к службам пятисотлетний переулочек, вдоль которого серела глухая стена. Вызывал восторг снег, как в русском городке. Трудно представить себе, что за два с половиной столетия до него в колледже учился Ньютон, что столетием раньше здесь по улицам Кембриджа гулял лорд Байрон…» Набоков внимательно всматривался в окружавший его английский мир и уверенно в нём обживался. Выглядел жизнерадостным, романтичным, уделяя время своим прежним увлечениям – футболу и теннису, но уже тогда был немного снобом, а скептицизмом превосходил сверстников-англичан, относившихся к тому же футболу сверх меры серьёзно. Похоже, он был обречён оставаться в безнадёжном одиночестве. В записях о трёхгодичном пребывании в Кембридже Набоков называет своего компаньона Михаила Калашникова «черносотенцем и дураком». Возмущается кембриджскими радикалами, которые читали роман Герберта Уэллса «Россия во мгле» и говорили, что большевикам надо дать шанс. Тогда он прекратил и с ними всякие дискуссии.

Кембридж, конечно, толкнул Набокова к активной литературной деятельности. Но и тут в интонациях будущего писателя слышится скепсис: «У меня не было ни малейшего интереса к истории Кембриджа или Англии, и я был уверен, что Кембридж никак не действует на мою душу; однако именно Кембридж снабжал меня и мое русское раздумье не только рамой, но и ритмом». На рыночной площади в лавке букиниста он купил Толковый Словарь Даля в 4-х томах. «Я приобрел его за полкроны, – вспоминал Набоков, – и читал его, по несколько страниц, ежевечерне, отмечая прелестные слова и выраженья… Страх забыть или засорить единственное, что успел я выцарапать, довольно, впрочем, сильными когтями, из России, стал прямо болезнью. Окруженный не то романтическими развалинами, не то донкихотскими нагромождениями томов (тут был и Мельников-Печерский, и старые русские журналы в мраморных переплетах), я мастерил и лакировал мертвые русские стихи, которые вырастали и отвердевали, как блестящие опухоли, вокруг какого-нибудь словесного образа… Но Боже мой, как я работал над своими ямбами, как пестовал их пеоны – и как я радуюсь теперь, что так мало из своих кембриджских стихов напечатал».

В лондонском периоде эмиграции Набокова меня поразила и очаровала не столько его верность русскому языку, русской литературе, сколько способность перерабатывать страх одиночества в стремление к уединению, без которого творчество невозможно. Ранние рассказы Набокова крутятся вокруг безысходности русских эмигрантов – драмы мужа, которого оставила жена, трагедии жены, покинутой мужем… Героя едва ли не самого раннего рассказа «Бахман», гениального музыканта, фамилия которого сложилась из двух композиторских – Бах и Шуман, – отличает именно стремление к уединению, отгороженность от других людей. Одиночество провозглашается как интимнейшая связь с самим собой. Пытливым биографам, исследующим жизнь Набокова, совсем не трудно проследить эту склонность в характере самого писателя, наряду с его скепсисом…

Вспомнилась моя поездка из Лондона в Монтрё, случившаяся, кажется, в период моего одиночества, оборачивавшегося депрессией. Я часами ходил вокруг гостиницы, где жили Набоковы. Один, без приятеля, который позвал меня и с которым приехал сюда, я поднимался на шестой этаж, бродил по коридору, увешанному фотографиями русского писателя, стоял около двери под номером 65 – увы, туда мне проникнуть не удалось – там жил какой-то гость из русских нуворишей. Я пробовал представить себе шестнадцать лет писательской жизни тут; жену Веру, ангела-хранителя Набокова; с ней он играл в шахматы на балконе. Спустившись вниз, потоптался у входа в ресторан, где Набоковы ждали и не дождались Солженицыных. Потом, выйдя на променад, оттуда разглядывал балкон Набоковых с видом на Женевское озеро и альпийские склоны. А потом шёл в свою гостиницу рядом – в набоковском отеле поселиться мне не удалось, – и из своего номера любовался теми же видами…

Я уже два года жил в Лондоне, когда советская империя в течение нескольких дней развалилась на глазах изумлённого мира. С восторгом глядел в сторону России начала 90-х. Мне было очень непросто понять, вжиться в английское общество – без языка, без работы, в возрасте 50 лет, с опытом журналиста в СССР, который поначалу не был востребован даже в стенах «Русской службы» Би-би-си. Начав преподавать русский язык, я внушал своим студентам одну мысль – всё, что видел в СССР, достойно осуждения и отрицания. И часто не встречал понимания. Потому, наверное, я брал в поддержку себе опыт эмигранта Владимира Набокова. Ведь к моменту отбытия моего из Страны Советов там только-только его начали печатать. Первое произведение Набокова в 1986 году было опубликовано в «Шахматном журнале СССР». Скорее всего, по недосмотру. Нелепые литературные байки Салона того времени, впрочем, хорошо известны…

Теперь же я читал всего Набокова – его лекции по русской и зарубежной литературе, воспоминания, романы – в библиотеке Славянского факультета Лондонского университета, просиживая там всё свободное время. Добавлю лишь, что мой любимый роман «Дар» появился в московских книжных магазинах уже после моего отбытия из «Той Страны». Из Лондона я наблюдал, как в 90-е российская критика с трудом осмысляла это имя – Набоков. Да и прежде ему доставалось. Бабель, писавший об экзотическом – бандитах, красноармейцах, а другим себя серьёзно так и не заявивший, – объявляет, что Набоков «талантлив, но писать ему не о чём». Эренбург, поместивший сей отзыв в своих мемуарах, ему не возражает. Кстати, сам Эренбург, как справедливо замечает в статье Д. Быков, «уцелел именно потому, что… в законченном виде демонстрировал (а может быть, и являл…) тип еврея… с его вечным внутренним хаосом, скепсисом, неуверенностью…», и что в нём присутствовал «внутренний ад вечного чужака, который и в Европе всем чужой». Нет более изощрённых антисемитов, чем сами евреи и полукровки. Это по ходу дела о Быкове, который вываливает про чужака своё, неразрешённое в рамках России (об этом речь ниже). Эренбург же больше циник, чем скептик. Именно потому предпочёл жить в сталинской Стране Советов. Драма такого же порядка, как и драма Бабеля, только без смертельного исхода в застенках Лубянки…

Советские критики навешивали на Набокова ярлыки сноба, обвиняли в космополитизме. Твардовский обозвал Набокова эпигоном, правда, в защиту Ивана Бунина. В 90-е имя писателя-эмигранта, уже публиковавшегося, снова муссируется. Журнал «Звезда» пробует развенчать Набокова. Его прозу не понимают и не принимают, видя в ней пустую словесную эквилибристику. Об этом пишут в первых монографиях… Но тут ничего нового. Ведь и эмигрантская пресса встретила Набокова враждебно. И ещё раньше, в 1916 году, Зинаида Гиппиус сказала отцу писателя: «Пожалуйста, передайте вашему сыну, он никогда писателем не будет». Сказала на заседании Литературного фонда. А вот Иван Бунин сразу разглядел в Набокове Мастера: «Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня…».

Обдумывая это предисловие, вечерами я перечитывал прозу Набокова. Почему-то в памяти долго держались две его фразы: «Паровоз, шибко-шибко работая локтями, бежал сосновым лесом…» и «Это было чистое синее озеро с необыкновенным выражением воды». Только две. Мастер! Подозреваю, Набокова не пощадила тогдашняя заграничная русская критика, в первую очередь, из-за его радикального скепсиса по отношению к России, ну, и из-за ревности. О нём отзывались как о «талантливом пустоплясе», «человеке весьма одарённом, но внутренне бесплодном». Резкие отзывы прозвучали у А. Куприна, Б. Зайцева. Георгий Адамович заявил, что Набоков – «ремесленник», что из-под его пера вылезает «искусственная, холодная и опустошённая проза». Французский философ Жан-Поль Сартр присоединился к такой критике, назвав Набокова писателем-поскрёбышем – за то, что тот, якобы, пользуется приёмами Достоевского, но при этом осмеивает их, превращая в набор обветшалых и неминуемых штампов. Георгий Иванов выступил с разнузданной статьёй, где назвал его «способным хлёстким пошляком-журналистом»…

Набоков хотел вызвать его на дуэль. Но потом прислушался к советам – отвечать надо литературой. Тема дуэли давно притягивала его. И Набоков пишет великолепный рассказ под названием «Подлец». Анализируя сюжет, литературоведы утверждают, что он был знаком с рассказами Мопассана «Дуэль» и «Трус», хотя, главный импульс – повесть «Дуэль» Чехова… Исследователи находят тут множество реминисценций, включая историю несостоявшейся дуэли… отца писателя с извинившимся перед ним издателем А. Сувориным, редактором журнала «Новое время». Автор «Подлеца», конечно, имел в виду и работы отца, В. Д. Набокова, выдающегося правоведа и опытного криминолога, полагавшего, что «дуэль, конечно, не является восстановлением чести», что это вовсе не метод разрешения конфликта.

Повторюсь, Набоков был величайший скептик. Источник таких взглядов – его горький скептицизм отлучённости России (именно так – России, а не его самого), который проник в литературу. Проза Набокова пронизана нарочитой холодностью и отстранённостью. Этот его литературный стиль, в буквальном смысле, инфицирован скептицизмом. Тут и языковая игра с читателем, и отсутствие морализаторства (рассказ «Звонок»). Тут и скептическое отношение к российским классикам, к модному тогда Джойсу, к марксизму, к фрейдизму, к религии, ко всякой потусторонности. Критики отмечают скептицизм и по отношению к общепринятым нормам автора «Лолиты». Роман же Набокова «Другие берега» – пример сочетания того, что не может сочетаться – острый скептицизм и лирика – тепло и любовь к своим героям, звуки, запахи, точные наблюдения. Стиль такой прозы, как я думаю, толкает читателя воспринимать Набокова, со скепсисом глядящего на себя со стороны. Очевидный скептицизм по отношению к классическому роману не мешает Мастеру высмеивать приёмы, которыми сам же пользуется… Много чего я узнал, нырнув в отечественное и зарубежное набоковедение: и про метароман, и про нарциссистский роман, и про монологический роман, и про латание дыр в собственной жизни… Впрочем, всему этому литературному трёпу подводит итог Набоков своим романом «Дар», где ясно прочитывается: пошлость – это не просто дрянь, а псевдозначительная, псевдопрекрасная, псевдоумная дрянь.

Своему стилю Набоков верен до конца. Хотя самому писателю – веры никакой. К примеру, Набоков признавался: «У меня нет музыкального слуха, это недостаток, о котором я горько сожалею». Не только это, но и многие другие заявления писателя обманчивы. Так он укрывался от читательской публики, уводя её, многократно запутывая следы от прототипов… Чему, кстати, я по мере сил следовал, когда писал свой «Роман Графомана», смысл которого видел и в той самой набоковской бесконечности, созданной Словом, которая оказывается реальнее, подлиннее человеческой жизни.

…Вернусь к своей эмиграции. Получив британский паспорт, я задумался – а что надо ещё, чтобы стать англичанином с его терпимостью? Именно тогда я осознал: истинный англичанин – прежде всего скептик. Чтобы оценить и принять этот скептицизм, надо жить в Англии. А ещё лучше родиться там. Как моя дочь. Я не устаю восхищаться её позитивным взглядом на вещи. Что бы ни произошло, она спокойно, со скепсисом принимает случившееся. И если видит пути поправить, делает это. Если нет – принимает как должное и идёт дальше. Её совсем не смущает то, что смущает меня. Если я чего-то не знаю, я тушуюсь. Она же легко признаётся, что чего-то не прочитала, о чём-то общеизвестном (с моей точки зрения) не слышала. Только в 29 лет она захотела начать писать и читать по-русски. До того она только говорила по-русски со мной.

Мы стали заниматься по Скайпу когда из-за пандемии объявили общенациональный карантин. И, спустя год, к своему 30-летию, она писала и читала. Мою поздравительную открытку я написал ей по-русски и послал с новой книгой «Драма моего снобизма». Она без словаря поняла всё, что я написал в открытке. Хотя надежд, что дочь будет читать когда-либо мои книги, у меня мало. И вслед за ней я не чувствую себя удручённым. Дочь удивительно не тщеславна. Но когда в «Дейли Телеграф» опубликовали её цветные фотографии еврейских женщин, которые ясно показали, что она не только профессионал, но и Художник, и я написал ей об этом, она впервые вдруг ответила совсем не как скептик: «О, я так счастлива, папа, что ты гордишься мною».

На её 30-летие многочисленные подруги из-за карантина не могли приехать. И посылали ей на Инстаграм фотографии прежних дней рождения, где она делала весёлые рожи – высовывала язык, вытаращивала глаза, корчила немыслимо смешные гримасы… Всё это подруги вывалили на Инстаграм в поздравлениях. Было очень смешно. Как ответила на это моя дочь? Замечательным портретом с тортом и свечами, а поверх "Thank you for all the fucked up birthday wishes. Love you all x". Переводить не буду. По крайней мере она дала мне урок – не только к дням рождения, но и ко всяким круглым датам следует относиться скептически…

Скепсис помогает англичанам стоически пережить невзгоды. Пандемия унесла более 100 тысяч жизней в Англии. Но в том-то и штука, что англичане несли бремя испытаний достойно – вакцинацию проводили, прежде всего, среди людей старше 80, а в какой-то момент, во время эпидемии остановили повторную вакцинацию, чтобы охватить больше населения… Я на своём опыте убедился, как даже лёгкая скептическая шутка помогала не впадать в панику, когда вдруг отказывала компьютерная сеть, и как, несмотря на это, всё было организовано – нас, пожилых людей, прибывающих в центр вакцинации, встречали с улыбкой, немыслимой заботой, заверениями, что всё будет сделано как надо, но и со строгим соблюдением очереди (хотя ждать надо было не так уж долго).

Да, в Англии понимали риск посещения родных и близких перед Рождеством-2020. Все сочувствовали запертым в своих домах престарелым родителям, бабушкам и дедушкам. Власти не стали запрещать такие посещения. С моей точки зрения, это разрешение не стоило стольких жизней. Цифра жертв коронавируса выросла, и пришлось пойти на третий национальный карантин. Но в массе своей англичане не роптали, а приняли и эту плату за риск как должное…

Так что скептицизм англичан не исчезает и в самые драматические моменты. Никакой истерики. Третий национальный карантин из-за коронавируса 31 января 2021 года прикончил паб в Оксфорде с 450-летней историей. The Lamb and Flag впервые открылся в 1566 году, затем в 1613 году переехал на одну из центральных улиц Оксфорда. Reuters называл его любимым местом студентов, ученых и писателей, в том числе автора «Властелина колец» Джона Толкина и его друга Клайва Льюиса, написавшего «Хроники Нарнии». Владельцем The Lamb and Flag являлся Колледж Святого Иоанна, входящий в структуру Оксфордского университета, и с 1997 года использовал прибыль от заведения на стипендии для студентов. Закрытие паба не затронет студенческие субсидии, заверили в колледже. Опять же, давайте подумаем: этот паб пережил за свою историю бесчисленное количество войн, тех же эпидемий, кризисов и… не устоял в последнюю пандемию. Немыслимо! Но истерики по случившемуся у англичан всё равно нет. На её месте скептицизм – мол, всему когда-нибудь приходит конец.

1. Когда становишься британцем…

Осенью 1998-го я проходил процедуру получения британского гражданства. В присутствии юриста, держа руку на Библии, я присягнул на верность Её Величеству королеве Великобритании. А спустя месяц по королевской почте мне пришёл английский паспорт. Стать подданным королевы для меня, почти десять лет назад покинувшего Советский Союз, – большое событие. И это стало поводом для того, чтобы ещё раз поглядеть на английские привычки и обычаи и оценить, соответствую ли я им.

Мои английские друзья сказали мне, что теперь я могу подписываться Esq. – эсквайр, что теперь без всяких виз могу проехать под тоннелем через Ла-Манш… ну, и наконец, как истинный британец, я должен начать играть в гольф. Ничего из упомянутого у меня не вызвало настороженности, за исключением гольфа. Я остаюсь верен теннису, в который играю со дня приезда в Англию. Правда, к началу зимы англичане теннис забрасывают. И в последнюю очередь из-за погоды. Осень обычно не препятствие для игры… Всякий раз, когда я с приятелем шёл на открытый корт (а их в Лондоне сотни), дожди прекращались. Другое дело, на корте в это время года редко когда услышишь английскую речь. Тут можно встретить проживающих в Лондоне французов, немцев, испанцев, но не англичан. И дело не в том, что англичане опасаются ненастной погоды. Я бы не сказал, что они боятся простуды, что они изнежены…

Ничего подобного. Именно англичане, выходя из дома, не берут с собой, как правило, зонт. И одеваются гораздо легче, чем следовало бы по погоде – идут в одном пиджаке, без плаща, а то и в рубашке. Бегают и зимой в лёгких курточках нараспашку, даже если шмыгают носом. Теннис ближе к зиме у англичан-скептиков просто отступает по традиции на второй план. С приходом зимы меняется ритм жизни. Англичане в это время предпочитают встречи с друзьями в пабах, охоту, обеды в частных клубах, которых (по крайней мере в Лондоне) много. Домой приглашают редко. Принимать друзей у себя – хлопотное дело. Гораздо проще встречаться в местах, которые и созданы для того, чтобы не нарушать распорядок семейной жизни…

О чём же говорят во время этих встреч англичане? Принято считать, что уж никак не о политике. Но мой опыт подсказывает – это не совсем так. Говорят и о политике, только не горячатся, как мы. В дружеских беседах больше иронии, юмора, игры словами, понятиями. И меньше категоричности, резкости, столь характерной… для парламента. Хотя, конечно, обсуждаются все аспекты жизни. Скажем, в то время много говорили о чилийском диктаторе Пиночете – надо ли было впускать его в страну? Но ведь он прибыл для лечения в лондонском госпитале… Правительство лейбористов во главе с Тони Блэром заняло позицию, которая упирала на уважение к закону. Маргарет Тэтчер заявила, что Пиночет в период войны за Фолкленды был дружески расположен к англичанам, и уже одно это даёт основание не мешать ему вернуться в Чили. Тем не менее всё происходило строго в рамках закона. Пиночета перевели из госпиталя, где ему сделали операцию, в частную клинику. И там его задержали. Одно то, что бывший диктатор пригрозил покончить с собой, если его выдадут Испании, – хороший урок для будущих диктаторов. Возмездие приходит, когда его не ждут. А Пиночет действительно не ждал, что его, пожизненного сенатора с дипломатическим паспортом, посмеют задержать в добропорядочной Англии. Он, очевидно, свыкся с мыслью, что закон, и уж конечно, международное право, гарантирующее иммунитет дипломату, никто и никогда не нарушит. А вот юристы в Англии нашли «брешь» в законе: Пиночет въехал в Англию не как дипломат – с дипломатической миссией, – а как частное лицо. И в этом случае паспорт его не защищает. Значит, за преступления, если они будут доказаны, и на 83-м году жизни бывшему диктатору придётся-таки ответить…

Паспортная тема, кстати, почему-то осенью 1998 года высвечивалась с разных сторон – порой с самых неожиданных. Вот, пожалуйста, ещё пример. Тони Блэр во время визита в Израиль чуть было не попал в переделку. При перемещении премьера из одного сектора страны в другой его паспорт в машине помощника «отстал». И если бы не дружеская помощь на высоком уровне, его задержали бы на пункте паспортного контроля Израиля. Ну и ещё один эпизод. Владельцу роскошного магазина в Лондоне, знаменитого «Хэрродс», египтянину Мохаммеду Файяду в очередной раз отказали в британском гражданстве. Основание? Газеты сообщали, что его бизнес якобы нечестный, что он пытался подкупить кого-то из влиятельных лиц. Утверждают, что Файяд на это обиделся и решил покинуть Лондон навсегда. Хотя право жить в Великобритании у него есть. Но его оскорбляла необходимость проходить в аэропорту Хитроу паспортный контроль вместе со всеми другими иностранцами. А может, ему не доставало права принимать активное участие в политической жизни страны?

Что тоже можно понять. Даже я, лишённый всяческих политических амбиций, получив избирательные права, не собирался манкировать ими. Потому, не дожидаясь выборов, я сказал моим английским друзьям, что хотел бы посмотреть, как проходят партийные игры в Англии. И тут же получил приглашение посетить конференцию консерваторов в одном из центральных районов Лондона. Я сразу заявил, что жажду познакомиться с лидером тори, председателем теневого кабинета Вильямом Хейгом и его женой Фионой. Но он прислал приветствие конференции, а сам не приехал. Зато всё остальное мои ожидания не обмануло… Я был гостем и чувствовал к себе внимание. Моя приятельница, убеждённый консерватор, познакомила меня с двумя функционерами партии в этом районе. Назову одного – сэр Рональд Линсэй. Он расспрашивал меня о Москве, о русских. Потом стал знакомить со своими единомышленниками. Кстати, многие из них – пожилые люди. Мы стояли в фойе перед банкетным залом, где сновали официанты с бокалами шампанского на подносах. Не так часто на подобных конференциях бывают русские. Потому знакомились со мной охотно. Перекрывая шум, очень пожилая дама сказала: «Много лет назад во Франции русский подарил мне фразу, которую я запомнила, но забыла, что она означает». Она немного помедлила и потом произнесла: «Я тебя люблю». И попросила напомнить перевод. Когда же услышала её по-английски, заметно смутилась…

Вскоре всех пригласили в банкетный зал, где я нашёл табличку со своим именем за столом под номером 14. Моё место было рядом с сидевшей во главе стола членом районного Совета консерваторов Соней Хилтон. Она рассказала, что на этот вечер приглашено 300 человек, что это – люди, которые живут или работают в этом районе. Они поддерживают партию. На их деньги издан красочный буклет, где, наряду с рекламой, напечатаны приветствия в адрес конференции.

Встреча тори проходила без длинных речей и официальных церемоний. Всё было как на обычном вечере с танцами, с прекрасным оркестром… Впрочем, несколько деталей иного рода. Мужчины явились на конференцию в вечерних костюмах. На ужин подавали прекрасное вино – на выбор красное или белое, фантастически вкусный тыквенный суп, баранину на рёбрышках под розмариновым соусом, рататуй, приготовленный по-провански, картофель, запечённый с сыром и сметаной. Затем подали выпечку в форме чаши тюльпана, заполненной кусочками экзотических фруктов, политых дивным сладким соусом. Во время ужина я зачем-то пересказал Соне вычитанную в одной из лондонских газет остроту о лидере партии консерваторов: мол, ему сделали операцию на лобной пазухе. Он же, якобы, нуждается в операции по поводу «отсутствия мозгов». Соня резко запротестовала, сказав, что на самом деле Хэйг – очень умный парень, но ему недостаёт харизмы, какая была у Маргарет Тэтчер. А вообще уход Джона Мейджора – большая потеря для партии…

Разговор ещё с одним из активистов Консервативной партии закончился призывом понаблюдать, как обновляется партия после жестокого поражения на выборах. Треть зала действительно составляла молодёжь, чего раньше не было. Может, это происходило и потому, что в Англии с большой опаской смотрят на ту решительность, с которой лейбористы расправлялись с традициями старой Англии. Знак такого курса – дебаты в парламенте по поводу предложения правящей партии о сокращении Палаты лордов. Пугало не само сокращение более чем вдвое членов Палаты, а именно курс на обновление Англии. Пэры в Парламенте по-разному отнеслись к намерениям лейбористов: одни смирились и поддержали, другие пригрозили мерами, которые надолго отравят жизнь правительству. Побывав на конференции консерваторов и сравнив с тем, что намерены делать и уже делают лейбористы, становилось ясно, что альтернативы курсу на обновление старой доброй Англии нет у обеих крупнейших партий страны. Речь лишь о разном понимании обновления и его границах, которые не следует переходить.

2. Диалог американца и британца за кухонным столом

С американцем Саем Фрумкиным я познакомился в Лондоне, когда он в 1998-м впервые посетил столицу Великобритании. Я с удовольствием показывал ему город, в котором прожил трудные, но самые счастливые годы. Несколько дней мы ходили по маленьким улочкам Ковент-Гардена и Сохо, завтракали во французском кафе, обедали в китайском ресторане, вечерами заходили в английские пабы. Через год, осенью, Сай с женой Эллой опять навестили Лондон. И на этот раз остановились не в центре Лондона, а за городом, в поместье английского гольф-клуба. В последний день их пребывания в Англии я приехал к ним из Лондона, и мы пошли в достопримечательность клуба – парную с бассейном и джакузи. Моим американцам по-прежнему очень нравилась Англия, но вот джакузи они раскритиковали. «Приезжай к нам, – сказал Сай, – мы тебе покажем джакузи». «И Калифорнию с Лас-Вегасом», – добавила Элла.

А спустя ещё несколько месяцев я оказался в Лос-Анджелесе. Две недели я был гостем в доме Сая. Каждый день мы усаживались в кухне за огромным обеденным столом: завтрак, обед, ужин сопровождались разговорами о жизни в Старом и Новом Свете. День же заканчивался в джакузи с бассейном, которые не шли ни в какое сравнение в том гольф-клубе. Когда я вернулся в Лондон, наши беседы на кухне вдруг выстроились в диалог отсталого британца с цивилизованным американцем, который я рискнул предложить читателям «Панорамы». Замечу лишь, что отсталый британец – действительно человек «кухонной культуры», который вывез из Москвы все мифы и предрассудки, остающиеся с ним и в Лондоне, где он жил к тому времени уже десять лет, и в Америке, куда приезжал в третий раз. Так что под именем Британец скрывался провинциал, который тем не менее нашёл своё место в Старом Свете. Американцем же в этом диалоге я обозначил хорошо известного в Лос-Анджелесе Сая Фрумкина, более полувека жившего в США и много сделавшего для евреев Советского Союза, а, стало быть, не чуждого теме «русский провинциал». Итак, рандеву Американца и Британца на кухне, состоявшееся в канун 2000 года.

Британец. Честно говоря, Сай, посиделки за кухонным столом для меня остаются ритуалом знакомства, гораздо более естественным, чем в кафе или ресторане. Потому, если ты помнишь, в ваш первый приезд в Лондон я и потащил вас к себе есть борщ собственного приготовления, чем, кажется удивил?

Американец. Борщ был хорош. Но в Англии, кажется, люди предпочитают встречаться в пабах, а не у себя на кухне. Ты же пригласил нас на борщ. Потому что в Лондоне (В Лондоне 90-х. – Э.Г.) нет хорошего русского ресторана…

Б. Это правда. В Лондоне огромное количество прекраснейших ресторанов – итальянских, французских, китайских, мексиканских, но только не русских. Такого борща, каким, с твоей подачи, нас угостили пару дней назад в русском ресторане в Лос-Анджелесе, я не ел много лет. Но в Англии и русских-то не так много, как у вас в Калифорнии.

А. Мексиканцев, как я знаю, в Лондоне тоже немного, но мексиканская кухня очень хорошая.

Б. Верно. Я недавно, например, выяснил, каким образом итальянцы заставили лондонцев полюбить свою кухню. Это случилось четверть века назад. Молодой человек из провинции Тоскана по имени Альфио Паренти открыл ресторан в Лондоне. Он предложил посетителям «брускетта» – блюдо, которое готовила его мать в деревне. Потом стал приучать англичан к рыбе, приготовленной целиком. Вначале англичане пугались, когда Альфио приносил им запечённую с головой форель. На их глазах он разделывал её, и теперь англичане обожают есть рыбу в ресторанах Альфио и его партнёра Витторио. Так же, как пиццу и пасту. Президент Италии недавно прислал им в Лондон медаль за содействие в распространении итальянской национальной кухни. Вот когда в Лондоне появится русский, который захочет познакомить англичан с традиционными русскими блюдами, а не выкачивать из них деньги, вскармливая их дорогой икрой и спаивая водкой, вот тогда в моём городе можно будет попробовать настоящий русский или украинский борщ.

А. Нам показалось, что за исключением русского борща в Лондоне можно найти всё. И в этом мы убедились, когда попали на знаменитый рынок Портобелло, который ты нам порекомендовал. Идёшь вдоль развалов – и перед тобой проплывает чуть ли не вся история Британской империи, когда-то владевшей половиной мира.

Б. Это правда. В Лондоне можно найти всё. Но и в Америке тоже. Хотя стиль жизни в Старом Свете сильно отличается от вашего. Каково тебе было, к примеру, на наших дорогах, где двум встречным автомобилям просто не разъехаться. Американцы не представляют жизнь без машин. К тому же в Лос-Анджелесе, кажется, нет общественного транспорта. По крайней мере за две недели я не видел ни одного рейсового автобуса… Я не вожу автомобиль, у меня нет водительских прав и, даже купив билет в столицу Калифорнии, я без вас рисковал ничего не увидеть…

А. Ну, сеть лондонского метро такая густая, что станции буквально на каждой улочке. Много рейсовых автобусов, поезда привозят тебя из-за города прямо в центр. Так что ты можешь позволить себе не иметь автомобиль в Лондоне. Но как жить, не умея водить автомобиль, – этого я не понимаю.

Б. А я не понимаю, как при таких дорогах, к которым вы привыкли в Америке, и при левостороннем движении ты, имея права, мог ездить в Англии на наших узеньких шоссе и улицах?

А. И всё же – ездил. Взятый в аренду автомобиль очень выручал нас, когда мы из гостиницы гольф-клуба должны были добираться до железнодорожной станции. Но в Лондон я не решился ехать. В Америке вообще невозможно работать, общаться, путешествовать без автомобиля. В Старом Свете это возможно?

Б. По крайней мере в Лондоне, хотя я и испытываю некоторые неудобства, не умея водить машину. Но я много чего не могу. Я, к примеру, использую компьютер только как пишущую машинку. И завёл его лишь по одной причине – сломалась моя «Эрика».

А. Да, я понял, что ты впервые послал «имэйл» у меня дома.

Б. В этот приезд я многое увидел и сделал впервые: по Интернету купил книгу; «сходил» в библиотеку, то есть нашёл список нужной мне литературы – для чтения лекций в колледже; впервые я пошёл к офтальмологу, чтобы подобрать очки. И ты, кажется, нашёл для меня «Оптику» тоже по Интернету… В Лондоне многое из этого тоже было бы возможно, но виртуальная жизнь Америки ярче, многообразнее, шире. Или, к примеру, рождественская иллюминация: то, что ты мне показал в Кэнди-Кэн-Лэйн, я и представить не мог. А знаменитый парад роз, о котором я до этого только слышал…

А. Да, ты был удачлив и даже впервые увидел, как тушили реальный пожар в соседнем доме.

Б. Не впервые. В Советском Союзе я писал о пожарных. Например, о том, что они были одеты в куртки из синтетических материалов, поэтому, войдя в горящий дом, тут же превращались в горящий факел. Я внимательно рассматривал экипировку американских пожарных, когда они встали на защиту твоего дома, пока ты включал на заборе спринклеры. Пожалуй, они одеты даже лучше английских пожарных, а не только российских.

А. Да, пожарный в Калифорнии – профессия престижная: прекрасные зарплаты и пенсия, множество социальных льгот.

Б. В Англии отношение к ним иное… Нередко их можно видеть в многолюдных местах, у станций метро. Они собирают пожертвования на содержание команд, бастуют. Проблемы пожарных постоянно обсуждаются в прессе, и я по старой привычке стараюсь в деталях следить за их жизнью.

А. А скажи, как ты это делаешь, если утверждаешь, что английского не знаешь и читаешь с трудом? Об этом ты говорил и по нашему русскому радио…

Б. Это правда, я читаю по-английски плохо. Но когда я прихожу на сессии к моим студентам, мы обсуждаем газетные материалы в деталях, и у меня складывается достаточно полная картина о происходящем.

А. Хорошо, а как ты читаешь лекции английским студентам о русской литературе без знания языка? Или ты всё же его знаешь?

Б. Конечно, не знаю. Ты же слышал мой чудовищный английский на вашей вечеринке. К тому же, я не умею писать по-английски. Однако читать лекции могу. Потому что англичане в высшей степени терпимы к иностранцам. Им, знаю, интересно, что я рассказываю. Они приходят на мои лекции слушать не мой английский, а понять истоки мышления той «новой общности», которая называлась советский народ и которую я, вероятно, неплохо представляю. Английский же, как я думаю, у них превосходный. А для того чтобы преподавать русский, английский при моей методике мне просто мешал бы. Ведь я стараюсь на уроках, сессиях русского языка не произносить ни одного слова по-английски. И словарями запрещаю пользоваться и себе, и студентам. Знай я английский, я просто ленился бы добиваться, чтобы студенты меня понимали.

А. Но как ты общаешься с англичанами? Или в Лондоне всё же есть русская община?

Б. Нет, в Лондоне, конечно, не так, как в Калифорнии с её русскими магазинами, ресторанами и даже целыми районами… Но я жду, когда Лондон заговорит на русском, и всячески содействую этому. Мои слушатели, студенты-англичане, в отношении моих лингвистических способностей, думаю, ещё большие скептики, чем я. Потому, когда они становятся моими друзьями, у них нет выбора. Мы общаемся на русском языке. Никаких проблем.

А. Проблем нет и у тех, кто живёт в юртах. Я просто не представляю себе, как можно закрываться, прятаться от прогресса.

Б. Видимо, ты прав, но в Старом Свете для человека из той страны, откуда я эмигрировал, это возможно.

А. А как ты стал британским гражданином?

Б. У нас в Англии для того, чтобы стать британцем, не надо сдавать экзамен по языку. Надо сдать экзамен «на верность королеве». Что я охотно сделал.

А. Но был какой-то текст, который ты должен был произнести?

Б. Текст клятвы был, мне его перевели, а затем в присутствии юриста я повторил этот текст, держа руку на Библии.

А. На Библии? Ты крещёный еврей?

Б. Нет, просто плохой еврей. Я не хожу в синагогу, но я всегда чувствую, что я еврей. И вот тут ты прав – язык страны, где живёшь, лучше знать, чтобы не попадать впросак. А это со мной время от времени происходит. Как в случае с принятием гражданства. Процедура предусматривает альтернативный вариант клятвы – не на Библии… Но я не очень понимал, как это делается, боялся что-либо не так заполнить, что отодвинет срок получения британского паспорта, которого я ждал все десять лет, потому решил не искушать судьбу. В конце концов, это только ритуал, несколько отличный от американского: я видел, когда здесь принимают гражданство, руку прикладывают к сердцу…

А. Для меня, американца, это невозможно слышать. Я был очень взволнован, когда явился вместе с тобой на церемонию принятия гражданства моей женой…

Б. Извини, я закончу мысль. А вот то, что последовало за этим ритуалом, меня восхитило. Когда судья поздравлял новых граждан, он не стал произносить слова о великой стране. Он просто призвал честно работать, не лениться. «А если вы видите, что кто-то ленится, улыбнитесь и продолжайте работать». И вот тогда я подумал: Россия бьётся в попытках отыскать национальную идею, которая в очередной раз загонит её в гроб, а она тут – национальная идея: не воспитывай, не делай замечаний, а улыбнись и продолжай добросовестно работать…

А. Я, как ты мог убедиться, не стараюсь тебя перевоспитать, я хотел бы понять, как можно жить на Западе с такой ментальностью, какую вы, советские евреи, вывозите с собой. И не меняетесь, защищаете свои слабости. Но в твоём случае я вижу, что это возможно. По крайней мере в Англии. И я очень рад твоему успеху и, как ты видишь, всячески готов ему содействовать. Одновременно не перестаю удивляться проявлениям этой ментальносте… К примеру, я заметил, как ты в Лас-Вегасе постоянно ждал появления наркоманов, мафии, стрельбы или даже просто людей, излишне азартных, спускающих в казино состояние жены. Но я повёз тебя туда, чтобы показать мировой центр индустрии развлечений, который и возможен только в стране с развитыми компьютерными технологиями. А тебе как будто не хватало «грязных сцен»…

Б. Конечно, не хватало. Во-первых, в Англии у нас казино запрещены. В Монте-Карло я не был. Представления о злачных местах у меня сформировались за железным занавесом. Добавлю: знаешь, о чём я думал по дороге из Калифорнии в штат Неваду, когда ты был за рулем и вёз нас в Лас-Вегас? Об атомных полигонах в пустыне Невада, о которых я читал в «Правде» десятки лет назад каждый день, о радиации, об отсутствии воды, песчаных бурях, жаре, наконец, о верблюдах… А вместо этого – комфорт, прохлада, прекрасные дома. А ведь ты утверждаешь, что за четыре часа пути от Лос-Анджелеса до Лас-Вегаса мы пересекли не одну, а две пустыни, если считать Калифорнийскую. Но её-то я уж точно не заметил.

А. Ещё полвека назад этот путь был мучительным. Палящая жара доводила людей до истерики, когда они ехали на автомобиле по Неваде. Может быть, поэтому и придумали в автомобильных салонах кондиционеры, чтобы легко было добираться до Лас-Вегаса.

Б. А не проще играть в казино в Калифорнии? Почему обязательно надо ехать в Лас-Вегас?

А. В Калифорнии азартные игры запрещены законом. Хотя, я думаю, отгораживаться от человеческих пороков запретом нелепо. Есть алкоголики, но это не повод для запрета производства прекрасных калифорнийских вин. Есть маньяки, преступники и убийцы, но неверно запрещать остальным людям иметь оружие, которое позволяет в случае опасности защитить себя и семью. Есть очень азартные люди, но почему же надо запрещать этот вид развлечений – казино? Он ничуть не хуже других.

Б. Согласен. По крайней мере, даже если бы у меня было состояние, я бы не проиграл его в Лас-Вегасе, хотя порядком был возбуждён, когда впервые на твоих глазах в тот раз выиграл 120 долларов. С другой стороны, вспоминаю двух своих московских приятелей, проигрывавших в преферанс последние деньги. Так это они делали на московских кухнях, а не в казино.

Примечание.

Со времени той беседы прошло более 20 лет. К сожалению, Сая Фрумкина уже нет в живых, но я и сегодня помню его гостеприимным хозяином, ярким журналистом и находчивым собеседником. Как легко убедится и нынешний читатель, мне, британцу, родом из России, разговор на кухне помог осознать многие свои предрассудки. Может быть, это и было самым большим сюрпризом моего тогдашнего, третьего по счёту приезда в США.

3. Можно ли стать английским джентльменом?

Вопрос сам по себе не праздный, а очень серьёзный. Ответ – в конце. Вначале же попробуем порассуждать над тем, что занимало британцев в первый месяц 1993-го года. Как утверждали британские дипломаты, на этот раз в своём намерении покончить с режимом Хусейна в Ираке американцы не консультировались с Англией и Францией, что бывало раньше, а действовали гораздо самостоятельнее. Это обижает. Можно не сомневаться, утверждали в Лондоне, что, если бы такое случилось во времена Маргарет Тэтчер, она могла бы прямо сказать Америке: «Вам надо советоваться с нами!» Британские дипломаты в частных беседах здесь, в Лондоне, заявляли, что хотя Англия совсем не против американских планов сместить Хусейна, она относится много осторожнее к этому проекту. Во-первых, нет ясности, кто станет президентом Ирака после Хусейна. Во-вторых, миру нужно бы напомнить, что смещение диктатора – английская идея двухлетней давности. Сегодня же всё выглядит так, будто эта идея изначально американская… Дипломаты, как и авторы стратегических концепций, весьма чутки: первенство в таких делах – вопрос принципиальный. Но то дипломаты и стратеги. Газетчики же, наоборот, в поисках параллелей с удовольствием заимствуют идеи.

«Камиллагейт» – это словечко буквально подняло газетную бурю, шторм в лондонской жизни. Даже на фоне событий в Ираке, которые широко комментировала тогдашняя пресса. Подслушивание телефонного разговора между принцем Чарльзом и его подругой Камиллой с последующей публикацией его содержания шокировало читателей. Ведущие лондонские газеты сохраняли деликатность и не заходили слишком далеко, комментируя официальное сообщение двора о полуразрыве семейной пары – принца Чарльза и принцессы Дианы. В факте, что отныне принц и принцесса будут жить раздельно, формально оставаясь мужем и женой, солидную публику интересовал лишь один аспект – судьба короны. Если Чарльз станет королём, каковы будут роль и положение Дианы? Но то ведущие газеты. Бульварные же, наоборот, обсуждали причины раздора в семье. Публикация содержания беседы, записанной на кассеты, с голосами принца и его подруги как бы объясняла многое. Официальное лицо, правда, заявило, что кассетная запись, на которую ссылаются газеты, не может интересовать людей, которые ищут правды. То есть, намёк на подлог. Тем не менее некоторые министры в своих рассуждениях по этому поводу исходили из того, что если это не подлог, а действительное подслушивание, то стоит озаботиться, потому что с технической точки зрения оно выполнено исключительно профессионально. Такую операцию с решением сложных технических проблем никак нельзя было выполнить без участия… секретных служб.

И тут министры публично задаются вопросом, кто, когда и на каком основании подслушивает британцев, включая членов королевской семьи? Пока ответа на вопрос нет. Бульварные газеты, публикуя обидные карикатуры, резвятся, восхищаясь глубиной чувств Чарльза, проворковавшего Камилле, что хочет быть так близок к её ногам, как её юбка. Кстати, это не самое сильное место в записанном разговоре. Публикуя содержание кассеты, редакторы уверяют, что она имеет важное международное значение. Ведь речь идёт о государственном деятеле – принце Уэльском! Поэтому редакторы настаивают: у народа есть право знать правду!

Европейская пресса не отстаёт от британской. Итальянская «Независимая газета» отвела этой теме целую страницу под заголовком «Сексуальный принц». Не был обижен и читатель ведущих газет в Германии, Швеции, Голландии, Испании… Правда, французское издание «Пари-матч» сообщило, что у них в редакции эта кассета была… за пару недель до того, как её содержание попало в английские газеты. Но редакторы решили: публиковать такое – дурной вкус.

Увы, шторм на страницах прессы – желанное дело! Редакторы изданий, успевшие первыми с публикацией кассеты, хвастают сегодня, что продали по два, а то и по три тиража своих газет и журналов. Этот шторм, впрочем, исключая королевское семейство, был куда безобиднее, чем настоящий.

В январские дни той зимы он вовсю бушевал у берегов Англии и опрокинул-таки танкер, посадив его на мель. Беда обернулась настоящей экологической катастрофой. Нефть из судна вылилась в море. К тому же, шторм мешал подойти к танкеру, оставив специалистам надежду, что нефть осядет на морское дно… Огромное нефтяное пятно на глазах британцев тем временем расползалось по поверхности воды и двигалось к береговой линии с пляжами и растительностью… Тем временем магазины, торгующие морской экипировкой, почувствовали оживление: запасы одежды быстро раскупались теми, кто готовился после шторма к борьбе с последствиями экологической катастрофы…

Ну, а поскольку речь зашла об одежде, то завершим репортаж вопросом: что понимают континентальные европейцы и собственно британцы, когда говорят об английском стиле одежды? Вроде ответ известный – строгий костюм из тонкой английской шерсти, элегантное пальто, шляпа, чёрные туфли, чёрный зонт-трость… Тут не надо ждать никаких откровений: всякий, кто в глубине души ощущает себя джентльменом, полагает, что хорошо знает основные черты английского стиля – сдержанность в тонах, корректность в линиях, строгость в манерах. Английский стиль в одежде является частью воспитания, образа жизни. Этот стиль, бытующий в деловом мире под названием «Истинно английский джентльмен», и экспортируют сегодня английские торговые фирмы…

Но Джереми Хэкетт, хозяин нового магазина в центре Лондона на Слоун стрит, 137, утверждает, что этот стиль не имеет никакого отношения к английскому классическому стилю, к тому, во что предпочитают одеваться истинные английские джентльмены. Вместо этого классического стиля, в угоду потребителю, оказывается, по миру гуляет лишь его международный вариант, который просто пользуется спросом, присвоив себе миф истинно английской моды.

Континентальные европейцы, японцы, латиноамериканцы, приезжающие в Лондон одеться, даже не подозревают, что под видом английского стиля им всучивают то, что они, собственно, хотят: гладкий хлопок, тонкая шерсть, кожаные туфли наивысочайшего качества… На самом деле вкусы настоящего английского джентльмена издавна диктуются не столько консерватизмом, сколько практичностью и здравым смыслом. Скажем, настоящий английский джентльмен, как утверждает мистер Хэкетт, никогда не выглядит таким холёным и лощёным, как итальянец или испанец, одевающиеся в английском духе. Потому что истинный английский джентльмен тонкошерстному костюму всегда предпочтёт грубошерстный твидовый пиджак и брюки. Континентальный европеец часто покупает два или даже три одинаковых костюма. Островной джентльмен этого никогда не сделает хотя бы потому, что может носить один и тот же костюм всю неделю. Самые дорогие изысканные английские туфли – предмет восхищения французов и особенно итальянцев. Они оценят всё – и качество замши, и замысловатые строчки. Англичанин же предпочтёт всему этому пару удобных надёжных туфель, которые, он, возможно, будет носить четверть века, до полного износа. В облике настоящего джентльмена трудно представить яркое пятно. Между тем кричащий галстук, неожиданная расцветка жилета, халата… вполне соответствует представлениям о строгой одежде английского джентльмена.

Как видим, традиционная одежда английского джентльмена не совсем то, что представляет мир и что думают на этот счёт даже ближайшие соседи островитян – континентальные европейцы. Более того, если лощёные испанцы, элегантные итальянцы, корректные французы и безупречно чистые японцы – так характеризует своих покупателей мистер Хэкетт – узнают, что он в ближайшем будущем будет шить пальто из 30-унцевой ткани, в то время как нормой считается 20 унций, кроить брюки, как прежде, с трёхдюймовым поясом, то они перестанут подделываться под английского джентльмена, которому в глубине души они хотят подражать. Стать английским джентльменом всё равно невозможно. Им надо родиться.

4. Англия – родина Страны Советов

В Лондоне, да и в целом в Англии, нет альтернативы, как в Америке – оставаться эмигрантом с русским языком и жить среди русских. Здесь и сегодня слишком мало людей из России, чтобы можно было позволить себе оставаться в замкнутом русскоязычном кругу, подобно, скажем, обширным для бывших советских граждан нью-йоркским районам Брайтон-Бич или Квинс. Вы должны либо натурализоваться, либо исчезнуть, сгинуть. Потому, живя в Лондоне, вы изо всех сил пробуете понять лондонцев: принять то, что они принимают, отвергнуть то, что они отвергают, ходить, куда они ходят, и избегать того, чего избегают они. Вы должны обсуждать, что они обсуждают. И не касаться тем, которых они не касаются…

Начну с отношения к родине. Любят ли англичане свою родину? Несомненно. Но истинный патриот тут никогда не станет превозносить столицу на берегу Темзы, да и вообще восхищаться Англией. Может, это происходит от самодостаточности, уверенности, что Лондон, Великобритания и без того прекрасны. А может, по другим причинам. Но уверен, коренной лондонец всячески будет убеждать вас, что жить в этом городе ужасно, что работать – ещё хуже, что тут постоянные заторы, загазованный воздух, грязь на улицах… Притом не надо думать, будто лондонец не знает, что воздух в столице Англии благодаря многочисленным паркам и садам гораздо чище, чем во многих других европейских столицах, что Лондон очень красив, что его дома по высоте приспособлены именно для жизни человека и позволяют чувствовать себя не как в каменных джунглях, а словно на природе, ибо небо открыто, а архитектура великолепна своим разнообразием. Бурчание и недовольство лондонца можете отнести к английскому национальному характеру. Англичанин будет проявлять если не скепсис, то уж точно сдержанность в выражении чувств к своей стране, правительству, парламенту и даже – королеве.

Иначе англичане ведут себя за границей. Тут они могут быть лишь чуть меньшими патриотами, чем самые буйные россияне у себя в стране. В Англии же, слушая антипатриотические рассуждения, можете отнести их если не к скепсису, то к роду лукавства. В чём я убеждался, когда собственными глазами видел, как дежурили лондонцы в дни траура у Кенсингтонского дворца, где жила принцесса Диана. Тут становилось ясно, что англичане могут быть иными. Даже просто цифры – 10 тысяч тонн цветов, миллион букетов, стоимость которых определяется в 25 миллионов фунтов, письма, портреты, подарки – да и сами масштабы паломничества позволяют раз и навсегда закрыть тему о какой-то холодности и сдержанности англичан. Тут уместнее говорить о патриотизме лондонцев, их умении сопереживать и не стесняться публично проявлять чувства. Это касалось и тогдашних политических лидеров Англии. Импровизированное выступление по телевидению энергичного и эмоционального премьер-министра Тони Блэра в день гибели Дианы отличалось именно глубоким и искренним чувством.

И всё-таки, о чём угодно, только не о политике – вот кредо едва ли не всякого англичанина, с которым вы захотите провести вечер, выпить пинту пива, выехать за город на шашлыки. Впрочем, разговор может состояться лишь как акт доверия и дружелюбия. Ну, и ещё, может быть, уступая настойчивой просьбе собеседника. Используя и то, и другое, и третье, я затевал время от времени со своими знакомыми и друзьями в Лондоне диспуты о судьбе Великобритании. И кое-что прояснил для себя.

Тут мало кто гордится тем, что Англия – страна старейшего парламентаризма. Но и мало кто вспоминает, что Англия, по сути, родина Советов. Именно отсюда вождь всемирного пролетариата Ленин вывез идею Советов. Произошло это так. Владимир Ильич, будучи в Лондоне в начале прошлого века, работал в Британской библиотеке над своими трудами, которые предстояло изучать целым поколениям советского народа. Здесь будущий вождь и услышал о Советах (councils), которые тогда уже имели достаточно власти, распоряжались бюджетом и были настоящими органами самоуправления на местах. Полагают, что Ленин находился в толпе зрителей, когда открывали памятник королеве Виктории, умершей в 1901 году. Церемония была весьма пышной. И особенно заметна в ней была роль представителей местных Советов. Они внесли огромную лепту в строительство этого памятника и определили его архитектуру. Тут, похоже, Ленин заметил и символику союза крестьянства и рабочего класса – серп и молот… Так что есть все основания полагать, что именно у памятника в Лондоне зародилась в ленинской голове гениальная мысль, позже оформившаяся в лозунг: вся власть Советам, когда они стали большевистскими…

Советы, или councils, здравствуют в Англии и сегодня. Они распоряжаются местным бюджетом. Я жил в то время в Челси. И каждый день проходил мимо районного Совета Кенсингтон, занимавшего едва ли не самое прекрасное и современное здание в Челси. Там работали сотни чиновников, готовых помочь нуждающимся в жилье, в поисках работы, в переквалификации, оформляющие пособия, бенефиты, пенсии, заботящиеся об окружающей среде, чистоте на улицах, благоустройстве микрорайона, строительстве, парках отдыха, площадках, озеленении и так далее. Этот Совет обладал большой властью и немалыми возможностями.

И всё же не стану утверждать, что лондонцы относятся к этим учреждениям с особым энтузиазмом. Что же касается маленьких Советов в микрорайонах или небольших пригородных деревнях, тут легко было заметить просто-напросто «постсоветский» скепсис ко всякого рода комитетам, заседаниям, мероприятиям. Запомнился мой разговор с жителем маленькой пригородной деревни неподалёку от Лондона. Человек он уже пожилой, ездил каждый день на поезде в Лондонский Сити. Работал в крупном банке и на очень заметной должности. Свой автомобиль он всегда оставлял на стоянке при станции. В его деревне – примерно полторы тысячи домов. Проживает около трёх с половиной тысяч человек. Голосуют из них примерно 40 процентов. В деревне – 16 депутатов: восемь лейбористов и восемь консерваторов. Но чем занимается местный орган самоуправления? «Чепухой, – без всяких колебаний заявил мой собеседник. Что они могут сделать со своим бюджетом в 40 тысяч фунтов в год? Дискутируют, где посадить дерево. Куда перенести автобусную остановку, где поставить забор… Чушь! Говорильня! И не ищите большого смысла в этих Советах, комитетах, – заключил мой собеседник. – Его нет. И никто из лондонцев к этим Советам серьёзно не относится», – заверил он.

Что ж, может быть. И я совсем не настаиваю на своём мнении. Хотя полагаю, что есть в Лондоне люди, которым органы местного самоуправления в чём-то помогли, но всё же – пособие невелико, квартиры дороги, бесплатного жилья не дают, пенсии мизерные, и чтобы их добиться, надо принести много справок и документов. Всюду бюрократия! И этот скепсис лондонцев, наверное, понятен нам, жившим в Стране Советов. Но я и не искал в разговорах с лондонцами какой-то иной реакции. Здесь был скепсис, спокойное равнодушие к бюрократическим учреждениям. Лондонцам, англичанам до недавнего времени вообще было не свойственно что-либо страстно ненавидеть или страстно любить. Для них главное – самостоятельность, верность привычкам, умение быть довольными теми вещами, которые их окружают повседневно, и стилем жизни, не меняющимся много лет.

Один исследователь характера типичного лондонца насчитал примерно сотню вещей, делающих вас настоящим лондонцем. В их числе, к примеру, знание, где поужинать глубокой ночью. Ведь все рестораны и пабы в Лондоне закрываются в 11 часов вечера. Так вот, настоящий лондонец знает, что в пять часов утра можно пойти в паб около оптового рынка Смитсфилд, заказать там пинту пива и традиционный бифштекс. Настоящий лондонец хоть раз в жизни проедется несколько раз без остановок по кольцевой линии метро. Разумеется, заснув там после нескольких пинт пива в пабе. Настоящий лондонец хотя бы раз непременно проникнет в шортах в «Хэрродс» мимо швейцара, который строго следит, как одеты покупатели. А ведь это самый роскошный магазин в Лондоне, где делает покупки сама королева.

Если вы настоящий лондонец, то непременно будете сидеть на задней скамейке кинотеатра «Челси» и целоваться с подружкой. Настоящий лондонец покупает bagels – большие бублики на улице Брик-Лайн. Истинный лондонец непременно попробует в новогоднюю ночь на Трафальгарской площади станцевать вальс с полицейским. Если вы настоящий лондонец, то хотя бы раз заберётесь на 28-й этаж гостиницы «Хилтон» в очень дорогой ресторан, закажете молочный коктейль и будете любоваться видом на Гайд-парк…

Словом, делать глупости, быть скептиком, ничему не удивляться – это и входит в понятие настоящий лондонец. Остаётся сказать, как одевается лондонец. По-разному. В Сити – в костюме и белой рубашке. За городом он носит традиционный английский твидовый пиджак, видавшие виды брюки, коричневые башмаки. Но это генетическое отношение к моде – пристрастие к небрежности и, вместе с тем, консервативность, добротность – всё более уступает место современной моде. Англия даёт миру время от времени пример такой моды, которая не оставляет равнодушными самых привередливых денди. Так было в 60-е годы, когда на подиумах появилась Твигги. Так, по уверениям знатоков, происходило и в 90-е годы, когда Англия вновь вырвалась в законодатели моды, заставляя следовать за собой даже Париж. Да, это всё и есть настоящая Англия, где живут и здравствуют традиции и современность.

5. Про национальную гордость и… мелкие неприятности

В одной из лондонских газет я прочитал: «Теперь мы, англичане, можем гордиться нашим парламентом!» Собственно, эта фраза мало кого удивила бы, скажем, лет тридцать назад. Тогда считалось, что если у немцев предмет национальной гордости – «экономическое чудо», у итальянцев – культура и пейзаж, то у англичан – их парламент, как символ демократической политической системы.

Изменилось ли что-нибудь за минувшие десятилетия? Вероятно, да. Ибо на вопрос, что думают англичане о своём парламенте, ответ, честно говоря, настораживающий: 77 процентов опрошенных убеждены, что парламентарии больше уделяют внимания собственным интересам, чем думают о нуждах простых людей. Ещё 64 процента верят, что большинство членов парламента зарабатывают деньги незаконно, используя своё положение. Это мнение особенно укрепилось, когда возник скандал, связанный с лоббированием.

Некоторые депутаты, как оказалось, брали взятки только за то, чтобы задать определённый вопрос в ходе парламентских дебатов. Вообще, вопросы, задаваемые в ходе таких дискуссий, – это весьма существенный «капитал». И им в стенах парламента не пренебрегают. Даже когда и не берут взяток, а просто строят политическую карьеру. Вот пример. Член парламента Патрик Николс, провинциальный юрист из Девона, считался человеком неуравновешенным, вздорным и недружелюбным, как утверждает один политической наблюдатель. Но это не мешало ему какое-то время занимать пост министра в правительстве консерваторов. Однажды Патрик, выйдя из ресторана, крупно поспорил с таксистом и демонстративно отказался от его услуг. Он сел в свой автомобиль и поехал домой. Таксист в отместку сообщил полиции номер машины, за рулём которой ехал выпивший Патрик. По пути в Девон его остановили полицейские. Проверка показала, что содержание алкоголя в организме Патрика явно превышало всякие нормы… Ирония ситуации состояла ещё и в том, что Патрик в то время возглавлял в парламенте антиалкогольную кампанию. Не дожидаясь разбора происшествия, министр подал в отставку. С тех пор он, приезжая на заседания парламента, серьёзно трудился над тем, чтобы восстановить свою репутацию и попробовать получить новый пост в правительстве. Патрик, как отмечает наблюдатель, специализировался как раз на лёгких вопросах министрам в ходе острых дебатов, на которые им было приятно отвечать. И бывшие коллеги вскоре поменяли свой взгляд на Патрика. Они отмечали его терпимость, были весьма довольны им. В результате Патрик получил-таки новое назначение. Он стал заместителем председателя правительственной канцелярии. Но тут опять Патрика подвёл характер. В самый разгар дебатов о месте Англии в Европейском Союзе он написал лидеру партии тори письмо, которое получило неприятную огласку. В письме Патрик высказался по поводу европейских партнёров Великобритании в том смысле, что, к примеру, Германия «внесла уникальный вклад в развитие Европы, начав две мировые войны», что Франция – «страна коллаборационистов» и так далее. Словом, Патрик повёл столь резкую атаку на европейских партнёров, что очень быстро ему дали понять: он должен опять подать в отставку, желательно раньше, чем его об этом попросят…

Это лишь один пример из того, что случилось с парламентаризмом, которым некогда гордились англичане. Правда, скандалы с членами парламента не замалчивались, особенно связанные с денежными доходами парламентариев. Более того, специальная парламентская комиссия, возглавляемая лордом Ноланом, подготовила документ, обязывающий членов парламента открыто публиковать источники своих доходов…

Документ вызвал споры. И тогда лейбористы предложили голосовать. Лидеры ведущих партий Джон Мейджор и Тони Блэр в момент голосования были на похоронах Ицхака Рабина в Израиле. Трудно сказать, мог ли влиять на ход событий Мейджор, который высказывал сомнения в целесообразности предложений комиссии. Но результаты голосования озадачили его по другой причине. Дело в том, что часть консерваторов голосовала вместе с лейбористами. И это определило результат: 322 голоса были за предложение комиссии, а против – 271. Таким образом, парламент высказался за то, чтобы все депутаты открыли источники своих доходов. Это было шокирующее поражение тори, с одной стороны, а с другой – обнадёживающий факт для новой оценки политической системы. Во всяком случае, народ поверил, что можно добиться справедливости – можно контролировать тех, кто имеет власть. Словом, англичане воспряли духом: один из важнейших объектов национальной гордости – парламент – был на сей раз на высоте.

Чем ещё гордились англичане? Крепкой семьёй, домом, который является крепостью, куда и сегодня пускают не всякого иностранца. Но время не щадит и эту английскую крепость – она ветшает на глазах вопреки усилиям консервативной партии, внушающей своим избирателям, что тори отдают приоритет семейным отношениям. Потому, когда главный законодатель в Палате лордов Маккай предложил приравнять права официально зарегистрированной супружеской пары к правам партнёров, которые живут вместе, но по разным причинам не регистрируют свой брак, тори немедленно завалили проект в парламенте. Более того, консерваторы предприняли шаги, чтобы продлить срок раздельного проживания супружеской пары, намеревающейся разойтись. А также обязать мужа и жену разрешать все свои проблемы в период, предшествующий официальному разводу: проводить имущественный раздел, соблюдая интересы детей, определять размеры алиментов и т. п. И даже напустить на них психологов, которые должны рисовать им столь мрачные перспективы развода, что супружеская пара ещё раз задумается… Словом, попытка затруднить развод, сдержать число разваливающихся семей таким образом – это рождественский подарок парламента семейной паре, давшей клятву верности.

Кстати, Рождество для англичан – прежде всего семейный праздник, и если дитя выпускают из английского дома в самостоятельную жизнь с лёгкостью, полагая, что чем сложнее ситуация, в которую попадёт отпрыск, тем скорее он встанет на ноги, и пока этого не произойдёт, ему помогать не следует, то в Рождество родители ждут дитя дома. Англичане длительное время даже сопротивлялись коммерциализации рождественских праздников, торговому буму, который их сопровождал. Но и здесь «время» наступает. Второй год на центральных торговых улицах Лондона вполне на американский манер проходил рождественский парад. В нём приняли участие десятки тысяч человек. Парад начинался в десять тридцать утра. Шествие во главе со знаменитыми клоунами, фокусниками, магами и актёрами развлекательного жанра двигалось вдоль Риджент-стрит и Оксфорд-стрит. Спонсорами парада были самые известные торговые фирмы и дома… Но улицы, магазины – это лишь часть праздника. Главное всё-таки будет происходить дома, как символ крепкой семьи.

Ну, а если всё же, несмотря на усилия законодателей и психологов, несмотря на рождественские традиции, развод неизбежен, то, как мне ещё недавно казалось, он происходил в рамках той знаменитой джентльменской терпимости, когда скандал, тем более публичный, просто исключается. Однако эти представления поколебало интервью, которое дала принцесса Диана английскому телевидению о предстоящем разводе с принцем. Его смотрели 21 миллион англичан – на шесть миллионов больше смотревших прежнее интервью с принцем Чарльзом. Диана тогда, помнится, «разделила» Англию на два лагеря. Одни были склонны считать её женщиной, которая любит жаловаться. Предположение, кстати, вполне отвечает духу английского скепсиса. Другие полагали, что во время интервью она была обаятельна, умна, держалась прекрасно. Одним казалось, что Диана, рассказав о холодности, с которой она столкнулась, нанесла удар по королевским традициям, самой королевской семье. Другим – что она оказалась одна и ей просто необходимо было постоять за себя. Одни полагали, что Диана любила прессу, скандал, публичное внимание. Другие уверяли, что Диана, наоборот, страдала от того, что шагу не могла ступить без фотокорреспондентов и журналистов.

– Скандал в чисто американском духе, что, конечно же, не может нам нравиться в Англии, – так комментировал интервью Дианы один мой английский знакомый.

В этом смысле, вероятно, более отвечает английскому духу… в рамках терпимости праздник развода в церкви, который впервые состоялся в Шеффилде. Прихожанка Кристина Старк решила отметить свой развод с мужем именно в церкви, где они венчались 20 лет назад. Кристина вдруг поняла, что боль расставания уменьшится, если она соберёт всех друзей семьи. Была заказана служба. Во время молебна не было и тени печали. Всё было организовано так, чтобы люди сосредоточились на самых хороших сторонах их брака. В церкви пели гимны, веселились. У всех было хорошее настроение. Как оказалось, церковь давно предлагала отмечать окончание брака именно таким образом, о чём сообщил журналистам секретарь Английской церкви по связи с прессой.

Не надо думать, что церковные новшества принимаются всеми в английском обществе с восторгом. Есть и противники такой приспособляемости церкви. И достаточно активные. И не только, когда речь идёт о церковных традициях. Всякие изменения в стандартах английской жизни принимаются весьма болезненно. А иногда и не принимаются, несмотря на официальные решения. Так происходит с решением перейти на европейскую метрическую систему. Увы, мили на дорогах и «пинты» (пойнты) в пабах не уступают километрам, граммам и литрам…

В штыки было принято предложение изменить и стандарты традиционных английских сыров «Стилтон» и «Чеддер», то есть количество жиров и процент влажности. Производители сыров заявили – это невозможно. Перемены изменят вкусовые качества сыров. Потому стандарты надо защищать. И проблема здоровья тут ни при чём. Тот, кто не хочет есть «Стилтон», пусть не ест. Но кто предпочитает «Стилтон», должен чувствовать вкус «Стилтона», а не чего-то такого, что соответствует стандартам. В конце концов, это часть британской культуры и истории. Вот такой аргумент.

Ну, а под конец разговор о стандартах английской жизни, которые являются предметом национальной гордости, то есть несколько слов о вещах несочетаемых – британской респектабельности и вшивости. Можно было уверенно сказать, что вполне благополучное в целом английское общество покончило с этим спутником бедности и бескультурья. Но скандал с шампунем, предназначенным для борьбы с гнидами и вшами, напомнил людям, что вши и благополучие – вещи вполне совместимые. Шампунь этот был изъят из продажи вовсе не из политических соображений. Избавляя от вшей, он вызывал раковые заболевания. Строго говоря, вшивость не является отличительной чертой англичан. Но эта информация вовсе не лишняя для россиян. Она полезна им именно из политических соображений. В эпоху свободы печати промелькнуло сообщение, что в Москве в 1995 году вшивость поразила более пяти тысяч человек. И вот в российской прессе появились рассуждения, что вшивость – результат реформ, смены общественной формации, классового расслоения общества и так далее. На примере Англии, где было куда спокойнее, чем в России, можно утверждать, что вшивость – это, в первую очередь, желание или нежелание мыться и содержать себя в чистоте. Хотя, конечно, бедность, разорение вполне способствуют ей. Но хорошо бы вспомнить вшивость, поражавшую советских людей при тоталитарном режиме – во время раскулачивания, репрессий, войн, сопровождавших правление Сталина. Так что нет разницы между пореформенной вошью и тоталитарной. Идеология тут не самое главное. Коммунисты же, широким фронтом двинувшиеся тогда на завоевание мест в Думе, полагали иначе.

6. Англия: сопротивление прогрессу

Нередко можно слышать, что Англия – это страна, которая сопротивляется прогрессу. Признаки такого сопротивления в самом деле, трудно не заметить. И прежде всего в структурах власти. Готовы ли британцы, скажем, отказаться от монархии? Даже намёка на единство нации в этом вопросе нет. О королеве и дворе писали и пишут едва ли не в каждом номере здешних газет. Пишут, потому что читают и потому что поклонников двора среди англичан гораздо больше, чем можно предположить. Немыслимая очередь, выстроившаяся у входа в лондонскую резиденцию королевы, состояла в основном из британцев. Они приходили с рюкзаками, оставались тут, на площади, когда впервые Букингемский дворец открыл свои ворота для всех, кто готов был заплатить за билет до восьми фунтов. Сумма немалая. Но желающих посетить дворец более чем достаточно. Ежедневно дворец посещает пять-шесть тысяч человек. Все собранные средства от этой монаршей затеи идут на финансирование работ по реставрации Виндзорского замка, пострадавшего при пожаре в ноябре 1992 года.

Британцы оплачивают и содержание двора. И хотя налогоплательщики ворчат – ничего не меняется. Возможно, нация понимает, что подрывать устои, рушить традиции – а монархия – это, конечно, традиция – обойдётся дороже. Правда, королева заявила о намерении платить налоги. Однако и тут единодушного одобрения нет. Куда годится, возражают убеждённые монархисты – вставать Её Величеству на одну доску с подданными.

Королевский двор – лишь один из анахронизмов государственного устройства. В Англии сохраняется самый консервативный в мире парламент. Заведённый порядок и… беспорядок тут не меняется столетиями. Едва ли не то же самое можно сказать о судебных органах. Судопроизводство ведётся по выработанным правилам, которые берут начало в XIX веке. В результате попадающие на скамью подсудимых, например, сохраняют за собой право отводить нежелательных им присяжных заседателей столько раз, сколько они захотят. В Англии отказ давать показания исключает принятие судебного решения. Этими и другими правами подобного рода пользуется преступный мир. Судебные процессы затягиваются до бесконечности и обходятся весьма дорого тем же налогоплательщикам. Недавно назначенная специальная комиссия внесла предложение по изменению прав подсудимых. Но пока что предложения опубликованы в прессе и вынесены на обсуждение публики…

Дипломатическая служба остаётся одной из старейших в мире. Бесспорно, английская дипломатия имеет огромный опыт. Но и причудливых правил тут достаточно. Одежда английских губернаторов, например, расшитый золотом китель, украшенная перьями шляпа – никак не анахронизм, а просто необходимый, положенный атрибут. Так посчитал недавно губернатор Бермуд, лорд Ваддингтон, принявший на себя в таком одеянии почётную роль председателя жюри тамошнего конкурса красоты. Лондонская пресса, правда, кинулась после этого случая убеждать публику, что пребывание 1200 британских дипломатов в 180 странах мира, которое обходится в 700 миллионов фунтов стерлингов, – непозволительная роскошь при нынешнем состоянии экономики… Но это мнение прессы. Что же касается мнения публики, и, прежде всего, читающей, то оно может быть иным. И влиять на него, а тем более существенно изменить это мнение – задача весьма сложная и проблематичная. Означает ли это, что сама публика устойчиво консервативная? Трудно сказать. Скорее всего, она разная. Но что совершенно очевидно, в массе своей эта публика не лишена интереса к сенсациям. Вот этим обстоятельством и пользуется газетный бизнес. 90 процентов взрослого населения Британских островов обязательно читают местные газеты, 60 процентов – общенациональные газеты. Тиражутренних изданий составляет 17 миллионов экземпляров, а воскресных – 20. Вечерние газеты выходят тиражом в 48 миллионов экземпляров. Остаётся упомянуть, что речь идёт о стране с населением в 60 миллионов человек. (Эти цифры с появлением Интернета стали анахронизмом, но остаются ключевыми для понимания истории страны – Э.Г.). А может быть, дело тут вовсе и не в сенсациях. А в традиции истинных англичан – начинать день с чашки чая и просмотра газеты, заканчивать день чтением прессы после ужина и, наконец, судить об уровне читателей, о принадлежности к тому или иному классу, кругу, группе их по названию изданий, которые предпочитают британцы. Газетчикам же следует заботиться об одном – бережно поддерживать эту традицию, не давать ей увянуть. И тут есть лишь один путь – подавать материалы с учётом вкуса читателей – порой изысканно, порой грубо, но ни в коем случае не банально. Примеры такой подачи материалов можно видеть ежедневно. Сама по себе сенсация – дело второстепенное. Важно найти соответствующий тон разговора с читателем…

Вспоминаю летний сезон-1995, как всегда, «мёртвый», когда лондонская пресса получила свой «гейт» – «бастард-гейт», заставивший покупать газеты. Читатели были оповещены, что премьер-министр, добиваясь поддержки Маастрихтского договора, в частной беседе с журналистом назвал некоторых из своих упрямых коллег «бастардами». «Ублюдки» – якобы, произнесённое Мейджором, с одной стороны, должно было вызвать возмущение не только коллег, но и публики, считающей сдержанность абсолютно необходимым качеством джентльмена. С другой стороны, это позволило политическим аналитикам порассуждать на страницах прессы соответствующего направления о новых чертах в характере премьера, обвиняемого ранее в чрезмерном дружелюбии, бесхарактерности, беззубости. Эта история должна была убедить британцев, что Мейджор может быть иным, то есть напористым, сильным, способным даже пригрозить увольнением несогласных членов кабинета. Говорят, кстати, что эта угроза решила дело: линия премьера одержала верх, и противники дрогнули, проголосовав с Мейджором, а не против него.

Ну что ж, может быть, облик сильного могущественного премьера как раз и соответствует чувствам британцев. Ведь они живут воспоминаниями о былом величии Британской империи. А если это так, то можно предположить, что Англия успешно сопротивляется прогрессу благодаря консервативной публике. Частная жизнь англичан, кажется, это подтверждает. Взять хотя бы такой её атрибут, как традиционный английский мужской клуб. Этот институт жив по сегодняшний день и не меняется решительно ни в чём…

Клуб, в который меня пригласил мой приятель, находится в самом центре Лондона. Мы сидим в «морнинг рум», комнате, где, начиная с 1826 года, не было ни одной женщины. Здесь почтенные джентльмены так же, как и полтора столетия назад, в костюмах и галстуках – иначе в клуб не войти – сидят за чашкой чая или кофе и просматривают свежие газеты. Тут же, в баре, можно взять и что-нибудь покрепче. Столь же почтенный бармен, правда, выходит к стойке лишь после того, как вы нажмёте кнопку звонка. В углу комнаты стоит потёртый кожаный диван. Самое главное, ничего не менять: ведь на этом диване, без сомнения, сидели весьма и весьма знатные люди. Мой приятель, скажем, один из сорока лауреатов Нобелевской премии, которые имеют честь быть полноправными членами этого клуба, не страдает излишней скромностью. Но, как он разъяснил мне, выставлять кому-либо тут свою персону рискованно… Дело в том, что стены этого сугубо мужского заведения были свидетелями поистине уникальных событий и видели всемирно известных людей. Вон в том углу, как я прочитал, стоит кресло, в котором сидел сам Фарадей. А вот лестница, которая ведёт на второй этаж. Здесь, на ступеньках её, состоялось примирение после двенадцатилетней ссоры Теккерея и Диккенса.

Поднявшись по этой лестнице, мы с моим приятелем попали в библиотеку, насчитывающую 80 тысяч томов, многие из которых представляют собой раритет. Да и само здание, построенное специально под этот клуб, – уникальнейшая достопримечательность Лондона, в котором, однако, не бывает туристов и о котором мало кто знает. Между тем здесь впервые в Лондоне появилось электричество…

Чтобы стать членом этого клуба, мало быть состоятельным человеком, готовым заплатить солидный годовой взнос. Нужны рекомендации и длительный кандидатский стаж. В списке членов этого клуба, в основном, члены академий, видные учёные, известные медики, юристы, артисты, высшие духовные лица. Кстати, очень мало политиков и ещё меньше бизнесменов. Почему все эти люди, будучи весьма занятыми, приходят сюда? Ну, во-первых, это удобное место для деловых встреч и интеллектуальных бесед. Здесь множество небольших, уютных комнат, куда можно пригласить коллег, друзей как для делового разговора, так и для дружеской встречи. В библиотеке прекрасные рабочие столы, абсолютная тишина и бесценный книжный фонд. Здесь можно отгородиться от этого самого прогресса без всяких усилий – всё здесь дышит историей…

Что же касается деликатного вопроса – членства женщин, то он вообще не стоит на повестке. И никогда не стоял. Дело это решённое раз и навсегда. Женщины могут посещать клуб, если они жёны или дочери, носящие фамилию члена клуба. Для них есть специальные помещения. Женщину можно пригласить в ресторан. Но и только.

Под конец ещё об одной крепости сопротивления прогрессу в Англии – о традиции собираться раз в году в Большом Виндзорском парке, чтобы посмотреть игру в поло на лошадях. Эта древняя игра, попавшая в Англию из Индии, – одно из самых дорогих развлечений, доступных лишь «upper-классу». Даже смотреть эти международные соревнования в присутствии королевы в Виндзоре – удовольствие не для самых бедных.

…В то воскресное утро я в машине весьма респектабельной англичанки отправился в Виндзор. Это был выезд «света» в лучших традициях старой доброй Англии. На лужайках парка можно было видеть рафинированные пикники. Всё в этом старинном парке воскресным утром было как из прошлого. Перед началом игры изысканно одетая публика расположилась со снедью в корзинах прямо на траве. Лишь звуки хлопающих багажников модных нынче «рейнджеров», перекликаясь со звоном хрустальных стаканов, напоминали о нынешнем времени. Но вот публика подкрепилась. К назначенному часу «свет» оставляет поляны и чинно двигается к стадиону, расположенному в самом центре парка. У входа контролёры делают вид, что проверяют билеты. И дело тут не столько в обычной английской доверчивости, сколько в малой вероятности поймать «зайца». Ну, такой род скептицизма: есть вещи поважнее, чем поймать безбилетника.

А если серьёзно, случайная публика тут исключена. В большинстве своём сюда собираются те, кто хорошо знает друг друга. Публика здесь не меняется с давних пор. Только стареет. Круг семейных знакомств остаётся прежним. Как и этот самый стадион с его деревянными трибунами, деревянными воротами, деревянными щитами, на которых выставляются деревянные, в человеческий рост, цифры… Электронные же табло, показывающие счёт, даже простые механические приспособления были бы здесь нелепыми. Цифры при изменении счёта переставляют служители, стоящие у щитов. За трибунами – ряды лошадей, готовых к схватке. Их тут у каждой команды десятки. И лошадей всадники меняют каждые пятнадцать минут.

Во время матча резвые лошади так перерывают копытами поле, покрытое ровно подстриженной травой, что деревянный мяч, который гоняют клюшками всадники, начинает застревать в лунках. И тогда, как много лет назад, в объявленный перерыв эта самая респектабельная публика сходит с трибун и мгновенно затаптывает рытвины. Поле приводится в порядок очень быстро и самым эффективным способом. Это обычный ритуал игры в поло – такой же, как награждение команды-победительницы самой королевой Елизаветой…

7. Такая ли уж она умеренная, Англия?

«Зимой 1995 года я впервые побывал в Нью-Йорке. Возвращаясь в Лондон, по дороге в аэропорт Кеннеди, я спросил таксиста – он был русскоязычным, – что ему известно об Англии. «Я думаю, – ответил таксист, – у вас там, по сравнению с Америкой, тихо и спокойно». И стал рассказывать про друга, весьма богатого, который под старость ушёл из активной деловой жизни, купил дом в Англии и перебрался туда коротать свой век. «И не он один, – помолчав, добавил таксист, – хотя у вас там, наверное, скучно. Туманы, дожди»…

Этот разговор заставил меня тогда, в 1995-м, по возвращении ещё раз присмотреться к жизни в Лондоне. Так ли уж она размеренна и скучна? Но это ведь под каким углом посмотреть. Скажем, англичанин, стоящий в очереди на автобусной остановке, действительно может показаться умеренным. Его, настоящего стопроцентного англичанина, дисциплинирует закон столетней давности, предусматривающий штраф для тех, кто не соблюдает очереди. Опять же, если знать о пристрастии англичанина к собственному саду за домом, то можно считать, что его ничего так в жизни не интересует, как вовремя подстриженный газон. Но если знать, что Британия с давних времён отличается искуснейшими дипломатами, военным профессионализмом самого высокого класса, очень развитой сетью средств массовой информации, то как можно считать англичан умеренными и скучными? Свидетельствую: если вы читаете английские газеты, смотрите телевизор, слушаете радио, если вы ходите в театры, которых в Лондоне… почти три сотни, то спрятаться от неумеренности лондонской жизни, лондонских политиков, актёров, бизнесменов вам вряд ли удастся.

Взять, к примеру, политическую жизнь тех лет. Консерваторы и лейбористы спорили по всякому поводу. Да и внутри этих партий немало противоречий. «Новые» лейбористы полагали, что пришла пора дать большую автономию Шотландии, позволить этой части Британии иметь свой парламент. Консерваторы против. Лидер лейбористов Блэр выступил тогда за изменение одного из принципиальных пунктов старой лейбористской партии, который требовал национализировать всё. Более того, сторонники Блэра заявили, что если консерваторы всё-таки решат приватизировать британские железные дороги, то, придя к власти, лейбористы сначала изучат последствия такой приватизации и не станут немедленно национализировать собственность вновь. Блэр активно добивался поддержки своей линии и готов был даже отказаться от лидерства в партии, если большинство его не поддержит. Все эти шаги лейбористов сделали их опасными конкурентами консерваторов. И консерваторы под нажимом лейбористов предприняли тогда кое-какие ответные шаги, весьма похожие на уступки. Так, министр юстиции в правительстве тори заявил, что у него есть план помощи людям, которым не по карману обратиться в суд по тому или иному поводу. Государство, мол, сможет оплатить часть очень дорогих судебных издержек, чтобы уравнять в правах неимущих…

Взаимные уступки, однако, не мешали остро выступать против любых действий как той, так и другой партии. Лейбористы обрушивались на консерваторов за то, что они согласились на продажу всех лондонских автобусов частным компаниям всего за 100 миллионов фунтов, то есть практически за бесценок. Эту операцию лейбористы назвали просто нечестной.

Ещё пример. В 1986 году, при Маргарет Тэтчер, в столице Англии была упразднена городская власть. И вот уже который год Большой Лондон (Не путать с Сити Лондон, деловой частью Лондона. – Э.Г.) живёт и развивается, как утверждают лейбористы, не имея скоординированного плана. Отсюда столько неувязок в таких тесно соприкасающихся между собой структурах, как транспорт, туризм, гостиничное хозяйство. Городской программы нет. Чтобы она появилась, утверждают лейбористы, необходимо создать городской муниципалитет не более чем в 30 человек. Этот план, конечно же, имеет целью показать, как неконструктивны в своё время были тори, решившие сэкономить таким образом государственные средства. Вопрос, были ли они на самом деле озабочены проблемами экономии, оказывается весьма своевременным: в лондонские газеты попали цифры – из 243 членов парламента тори 200 получают деньги как директора или как консультанты крупных компаний и фирм.

Конечно, подобные факты как бы подтверждают, что протекционизм среди парламентариев процветает. Но надо ли его приписывать только тори? В конце концов, это свойственно едва ли не любой партии, находящейся у власти, любой государственной структуре. И не скрывается ли за этой перепалкой тайная цель – набрать побольше очков перед выборами, не важно, за счёт расхождения противников в вопросе о вступлении Англии в Европейский союз или в проблеме протекционизма…

Кстати, как выяснилось, с давних пор грешит последним и королевский двор. С 1949 по 1977 год королевским архивом руководил лорд Чартерис. Понятно, что он, работая ныне в Итоне, владел многими секретами двора. И когда корреспондент одного ведущего журнала поинтересовался, как Чартерис попал на должность архивариуса, он не нашёл нужным скрывать, что по протекции. Оказалось, его жена была хорошо знакома с личным секретарём короля Британии. Чартерне принадлежал к аристократической семье, и потому взошедшая на престол королева оставила архивариуса на месте… В том интервью он заявил, что никогда не подписывал документа, обязывающего хранить тайны королевского двора. Эта фраза взбудоражила лондонских обывателей. А не означает ли это, что Чартерис готов поделиться тайнами с журналистами на известных условиях?

Так что спокойствием политическая жизнь столицы Англии не отличается. Все остальные сферы жизни и подавно. Вот, пожалуйста, шокирующая новость: трое опасных преступников сбежали из тюрьмы, совершив подкоп. У них оказался второй ключ и даже план тюрьмы. На эти предметы натолкнулись полицейские в поисках беглецов. Пока детективы не добились успеха. Беглецы надёжно укрылись…

Ещё одна сфера городской жизни – общественный транспорт. Он играет более важную роль в жизни лондонцев, чем для жителей Америки. И всякий сбой может заметно повлиять на настроение, на планы людей, которые летают на самолётах, ездят на поездах, в метро, автобусах. Мелкий повод: змея, сидевшая в кармане американки, летевшей в Марсель через Хитроу переполошила пассажиров лондонского аэропорта. Как выяснилось, разрешения на провоз змеи таможня не давала. Уже на трапе самолёта американка обнаружила, что змея исчезла из её кармана. Поиски не дали результата. И сколько ни уверяла пассажирка служащих, что змея не ядовитая, рейс отложили, владелицу змеи оставили в аэропорту. Змею искали повсюду: в зале ожидания, в самых укромных местах здания – но безуспешно.

Пару лет назад в лондонском метро на центральной линии сменили вагоны. Новые поезда стали гораздо комфортабельнее старых. Повысилась и скорость движения. Но со временем выяснилось, что все 60 поездов, каждый из которых стоил три миллиона фунтов, имели дефекты в тормозной системе. Из-за этого скорость пришлось ограничить, специалисты попросили две недели на устранение неисправностей. А пока суть да дело, поезда начали неожиданно останавливаться в туннелях, двигаться со скоростью не выше 30 миль в час, пассажиры со вполне обоснованным беспокойством входили в новые вагоны.

Впрочем, и без этого неожиданно обнаружившегося дефекта лондонцам, которые пользуются старейшим в мире метро, было о чём говорить, когда в начале января температура опустилась до двух градусов мороза, в результате чего замёрзла сигнализация. Опять внезапные остановки! Интересно, что бы сказали пассажиры в Лондоне, если бы знали, что в Москве в те дни мороз достигал тридцати градусов, но метро работало бесперебойно. Ну что ж, хоть что-то в Той Стране можно похвалить.

В Гринвиче на приколе стоит знаменитый корабль «Катя Сарк». Ежедневно его артиллерийская пушка залпом извещала о времени ланча. Много лет никому и в голову не приходило, что в середине дня этот залп может кого-то серьёзно побеспокоить. Между тем живущие рядом вдруг возроптали и обратились с жалобой. Представитель власти обещал изучить вопрос, коли выстрел мешает спокойствию лондонцев. Словом, поводов для жалоб можно отыскать предостаточно в английской столице, как, впрочем, и в любом другом месте. И эти поводы могу быть как серьёзными, так и не очень.

Шофёры, а значит, и пассажиры знаменитых лондонских кэбов-такси весьма недовольны заторами, в которые они попадают на улицах Лондона. Шофёры нервничают, спешат, теряют время и «вылетают в трубу», то есть терпят убытки. Вероятно, вылетел в трубу и студент Джон Гиларт из Западного Йоркшира, который не на такси, а на собственном «Фольксвагене» в 430 утра врезался в… ворота Букингемского дворца. Студент остался невредим, хотя одна половина ворот весом в две с половиной тонны свалилась прямо на автомобиль, а другая оказалась сильно повреждённой. Скотленд Ярд увидел в происшествии угрозу безопасности королевской семьи. Студента подвергли обследованию. Он не был пьян, оказался психически здоровым. Никаких отклонений в его личности не выявили. Стоимость нанесённого ущерба – около 20 тысяч фунтов.

Ворота эти, простоявшие с 1911 года, украшены очень красивым орнаментом, выполненным из сварочного железа компанией «Бронзгроувилд». Компании уже много лет не существует. Как оказалось, начиная с 1990 года в эти ворота уже дважды врезались автомобили. Но ни один из предыдущих инцидентов не был столь сокрушительным для ворот. Неизвестно, кто их будет реставрировать, но средства выделят из государственного бюджета, который имеет статью «расходы на содержание королевской семьи». Часть расходов, очевидно, покроет страховка студента-водителя. Служба же безопасности королевского двора серьёзно задумалась над тем, как укрепить эту часть дворцового комплекса. Возможно, будут предприняты столь же решительные меры по их ограждению, как это было сделано на подъезде к Даунинг-стрит, 10, где находится резиденция английского премьер-министра.

Во всём остальном жизнь типичного лондонца может со стороны выглядеть очень спокойной. Он любит читать везде – в транспорте, в кафе и, конечно, дома, особенно в выходные дни. Воскресные номера газет «Таймс», «Индепендент», «Обзервер» весьма объёмны. Он почитывает детективы – Джона Ле Карре, Лэна Дейтона, любит политические биографии. Ну, и наиболее культурная часть жителей английской столицы часто ходит на концерты, в театры, кино…

Серьёзная публика предпочитает серьёзную музыку. Так, в один из воскресных дней мой приятель пригласил меня на благотворительный концерт, где исполнялась музыка Шуберта и Бетховена. Инициатором концерта была Елизавета Рацио (жена румынского оппозиционного лидера Иона Рацио), которая в 1992 году основала в Лондоне, где жила много лет, специальный Фонд помощи румынским детям, заболевшим лейкемией. Эта болезнь стала прогрессировать особенно после чернобыльского взрыва. Фонд пользуется поддержкой и получает средства из многих стран, в том числе из Америки. Публика на концерте была солидной. Пожертвования собирались прямо в зале. Цена билетов была вполне умеренной – двадцать фунтов, чего никак не скажешь о Королевском оперном театре, где в тот вечер пел итальянский певец Паваротти. Здесь стоимость билета достигла абсолютного рекорда – 267 фунтов, что на семь фунтов больше, чем на стадион «Уимбли» в 1994 году, когда там выступала американка Барбра Стрейзанд…

В заключение придётся признать: слухи об умеренности английской жизни сильно преувеличены. Или умеренность эта была весьма относительна в сравнении, скажем, с американской жизнью. Точнее, в Англии можно найти всё. Хотя тот, кто принимает решение поменять Америку на Англию, вероятно, имеет свои причины, расчёты, надежды. Опровергать их или поддерживать – дело рискованное.

8. Что случается за лондонскими чаепитиями

По статистике один англичанин в день выпивает в среднем девять чашек чая. Чаепитие – это начало всякого разговора – политического, делового, светского. Порой создаётся впечатление, что, скажем, в Лондонском Сити только и делают, что целыми днями распивают чаи. Пьют в Лондоне исключительно заварку, не разбавляя кипятком, но с молоком. Заваривают, правда, чай в мешочках, чтобы чаинки не попадали в желудок – при таком количестве чая это может быть вредно. Разумеется, пьют в Лондоне не только чай, но и кое-что покрепче. Пинта-другая пива из бочки – это обычай, которому уступают любые разговоры о вреде чего бы то ни было. К тому же пример Уинстона Черчилля, который пил не только чай и курил не только сигареты, и дожил до 90 лет. Хотя, как выяснилось недавно, его лечащий врач строго следил, чтобы Уинстон ежедневно принимал аспирин…

Но перейдём к событиям политической, деловой и культурной жизни Лондона, разумеется, не бросая главную тему. В мае 1995 года Англия отдала последние почести выдающемуся лейбористу Гарольду Вильсону, который умер в 79 лет в одной из столичных больниц. О необычном его восхождении из низов, о его прекрасном юморе писали и говорили не только комментаторы и обозреватели. Политическая культура позволяла ему дистанцироваться от жёсткой партийной борьбы между тори и лейбористами сегодня. И бывший лидер тори Маргарет Тэтчер, и остававшийся тогда руководителем партии Джон Мейджор произнесли весьма тёплые слова о Вильсоне. Чуть позже, правда, Джону Мейджору пришлось сказать не только тёплые слова в адрес умершего партийного противника, но и весьма жёсткие – в адрес своих партийных коллег. Он заявил, что ему надоело слушать незаслуженные обвинения и критику, разговоры о том, что он устал, болен и так далее. А потому снимает с себя обязанности лидера консервативной партии и объявляет досрочные партийные выборы. Его последние слова, произнесённые на зелёной лужайке Даунинг-стрит, 10 (где находится резиденция премьер-министра), прозвучали в переводе примерно так: «Беритесь, коллеги, за руководство партией или заткнитесь!» Не очень вежливо, конечно, но зато весьма решительно, чего от Мейджора никак не ожидали. Никто из верных партийных коллег идею отставки Мейджора не подхватил. Процедура же выборов такова, что Джон Мейджор вновь выставляет свою кандидатуру.

Борьба происходила в рамках тори-парламентариев, так что многие обозреватели эту отставку Джона рассматривают как сильный политический ход. На фоне обвинений, что Мейджор не умеет говорить «нет», что он занимает весьма неопределённую позицию по бюджетным вопросам, по проблеме участия Великобритании в европейской монетарной системе, этот ход выглядел по крайней мере неожиданным…

И буквально на следующий день корреспонденты засняли Мейджора в момент вполне безмятежного чаепития. Фотографию поместили лондонские газеты на первых страницах.

Способен ли на такое безмятежное чаепитие австралийский магнат средств массовой информации Британии Руперт Мердок – сказать затруднительно: он до крайности был возмущён предложением правительства Мейджора о снятии ограничений на взаимные инвестиции между электронными и печатными средствами массовой информации на британском рынке. Ещё бы, ведь это решение лишает Мердока весьма существенных преимуществ.

Чаепития, как традиция, возможно, роднят Англию и Россию больше, чем что бы то ни было, и способствуют культурным, деловым и политическим контактам двух стран. А контакты эти принимают порой самые неожиданные формы. Например, визит Мейджора в Москву по случаю празднования 50-летия Победы над фашистской Германией ознаменовался решением британского правительства выделить в счёт кредита 75 миллионов долларов для развития телефонной сети в Москве. Ну что ж, если эти деньги будут использованы по назначению, то москвичи, особенно из микрорайонов Бутово, Митино, Жулебино, вскоре будут иметь возможность, попивая чаёк, говорить по телефону из своих квартир, в том числе и с Лондоном… Впрочем, у многих русских, особенно из мира искусства, в середине 90-х вошло в привычку общаться с англичанами не только по телефону, но и самим ездить на чаепития в столицу Англии, что здесь находило отклик.

Фестиваль «Женщины России в искусстве» организовала англичанка Марина Хаммонд, имеющая, правда, российские корни. Она вытащила на «чаепития» ансамбль «Академия» под управлением скрипачки Татьяны Гринденко, писателей Людмилу Петрушевскую, Беллу Улановскую и Людмилу Улицкую, художников Ольгу Флоренскую, Катю Михайловскую, Алёну Романову… Вся эта женская публика из России, не имевшая, кстати, никаких специальных феминистских задач, попивая чай, поигрывала на скрипках, клавесине, пианино, рассказывала о своих литературных достижениях, помахивала кистями, нанося краски на многометровые бумажные рулоны прямо на сцене Конвей-холла, одного из престижных концертных залов в центре Лондона, и представляла «поп-декоративизм», новый эпистолярный сентиментализм, образы древней ритуальной письменности, «митьковский бывалый примитивизм»…

На этот фестиваль попал и настоящий «митёк», художник Александр Флоренский, сопровождая супругу. Он известен ещё и тем, что вместе со своими друзьями прошёл курс стажировки в Мэриленде, в обществе анонимных алкоголиков. Работой отделений этого общества (их в Лондоне около 300) он интересовался больше, чем фестивалем, потому что «митьки» в Петербурге организовали уже несколько таких групп, перешедших исключительно на чай…

Замечательная встреча за чаем в начале лета состоялась у меня в Лондоне с руководителем петербургского ансамбля «Аквариум», автором и исполнителем собственных песен Борисом Гребенщиковым. Лондон для него – место исключительно комфортное. Здесь, между прочим, он прожил весь 1990-й год, но потом снова уехал в Россию, где, как полагает, только и может петь и сочинять песни истинно российский исполнитель. В одной из лондонских студий он записывал новую пластинку, потому что, увы, только здесь, как полагает Борис, он может добиться нормального звучания голоса и гитары…

За 20 лет Борис Гребенщиков написал около 400 песен. Ежегодно в России «Аквариум» даёт больше 140 концертов в 80 городах страны. Самый дорогой билет на родине 50.000 рублей… Борис, давний поклонник «битлов», приезжает в Лондон не только с русскими, но и с английскими песнями и чаёвничает с лондонской публикой очень по-свойски… Говорили же мы с Борисом в лондонском доме его друга, где русские гости – не редкость. Хозяева старательно изучают русский язык и слушают русские песни.

Ну, и чтобы быть последовательным, завершу рассказ о Лондоне тем, с чего начал – чаепитием, но на этот раз не таким уж безобидным. Его устроили на самом длинном пирсе Англии, в Саузенде. Пили, пили себе чай на этом деревянном пирсе, да однажды и подожгли его. А пирс знаменит тем, что здесь одно время жила в специально возведённом строении жена английского короля Георга IV. Она перебралась сюда из Королевского дворца, чтобы дышать морской прохладой. В добрые старые времена пирс был любимым местом туристов. По крайней мере до Второй мировой войны их тут бывало до пяти миллионов в год. Во времена же войны к пирсу прибывали корабли, на борту которых находились раненые. Их отправляли отсюда, из Саузенда, по железной дороге в лондонские больницы. Эта дорога так и называлась – дорогой жизни.

Местные власти поначалу заявили, что денег на восстановление пирса нет и его лучше снести. Но, к счастью, деньги нашлись, пирс реконструирован, и теперь тут чаёвничают, как и прежде. Кстати, в Англии за всю историю было построено около ста пирсов. Сегодня осталась едва ли не половина. Пирсов давно не строили. Но вот информация – в другом месте, в Эвоне, приступили-таки к строительству первого в Англии за последние 80 лет пирса…

Англичане чаёвничают везде, куда их заносит судьба. В одной из газет я увидел фотографию, как английский солдат из числа миротворческих соединений в Боснии сидит на дороге и пьёт чай на свой английский манер. А вот ещё одно любопытное свидетельство чаепития вовсе не у себя дома. Англичанка Алисон Хоргривс, 33-летняя мать двоих детей, недавно покорила Эверест, причём в одиночку – без всякой помощи и без маски. Восхождение, конечно же, сопровождалось чаепитием, что без всяких сомнений, по её уверениям, придавало ей силы.

Крепкий чай, однако, не только придаёт силы. Всюду в мире принято считать, что он портит цвет лица. Другой вопрос – так ли это уж заботит англичанок? С полной уверенностью можно сказать – не заботит. Англичанки не боятся потерять цвет лица, их не волнуют даже морщины. Они свободны от такого рода предрассудков и больше заботятся о том, чтобы сохранить достоинство и индивидуальность. Это кажется им более важным, чем тратить время, деньги и здоровье на то, чтобы скрыть на лице следы времени. Не потому ли, как считают многие иностранцы, англичанки выглядят естественными?

9. Кому в Лондоне принадлежали 90-е годы

В начале весны лондонцы сменили плащи на пальто. Было холодно. И было ощущение, что в Лондоне все ёжились. Ёжились потребители газа и электроэнергии – правительственный бюджет обещал ввести налоги на этот вид услуг. Ёжились консерваторы – их лидеру во время визита в Вашингтон дали понять, что «не помнят» услуг, оказанных противнику Билла Клинтона в его предвыборной борьбе за пост президента США. Ёжились, наконец, и лейбористы, а вместе с ними все, кто считал, что находящееся у власти правительство Мейджора не имеет идей и направлений – когда было заявлено наконец, что в 90-е годы британцам следует сделать упор на промышленном производстве, а не на развитии коммерческих структур, к чему призывала ранее Маргарет Тэтчер…

Весьма неуютно чувствовали себя той же весной биржевики – крупно оскандалился президент Лондонской биржи Питер Ролинз: компьютерная система биржи, закупленная им три года назад, стоимостью в 250 тысяч миллионов фунтов, развалилась в один миг, вызвав неимоверное число насмешек над специалистом по компьютерам Питером. Ему пришлось срочно подать в отставку. А полиция поймала юного компьютерного хулигана, с необыкновенной лёгкостью врывавшегося в секреты сложнейших компьютерных программ.

Военное ведомство Британии ёжилось от безденежья. Оно объявило, что готово подарить «Вулкан» – гигантский атомный бомбардировщик, построенный сорок лет назад, кому угодно, лишь бы в апреле эта махина обрела другую крышу. Музею Королевских военно-воздушных сил не по карману содержать этот экспонат – ведь чтобы сохранить его в лётном состоянии, музей ежегодно тратит 2,5 миллиона фунтов. Ещё около 300 тысяч нужно для текущего ремонта. Таких денег больше нет. Того, кто рискнёт принять подарок, военное министерство предупреждает: помимо названных сумм, за реликтовый воздушный лайнер придётся платить ещё и страховку.

Не добавляла хорошего настроения и весенняя информация министра внутренних дел Британии Клерка: он объявил, что большинство украденных и угнанных автомобилей – дело рук подростков от 12 до 15 лет. Детская преступность, заявил министр, требует ужесточения режима в школах. Школьники и их родители боятся, что, если выполнить требования министра, школьный режим будет похож на тюремный. Правда, министр вскоре спохватился и подсластил «пилюлю» – он выступил за то, чтобы разрешить детям до 16 лет посещать пабы… с родителями.

Ещё одно весеннее событие – Национальный день некурящих – не добавило комфорта курящим, хотя решимости победить дурную привычку англичанам не занимать. В Брайтоне, например, эта акция с утра была подхвачена двумя миллионами курящих. А уже к концу дня не курили из них лишь 700 тысяч.

Но не так всё плохо на Британских островах. Весна в Лондоне – время национальных и международных выставок кондитерского искусства, пива, автомобилей… кошек. Англичане – нация сластён. По потреблению шоколада они далеко впереди других. Каждый англичанин съедает в год до 20 килограмм шоколада. Англичане очень любят кошек. Тысячи кошачьих клубов рассеяны по стране.

Английские дизайнеры успешно конкурируют с законодателями мод – французами. Во время недели Лондонской моды и чуть позже, в Париже, французские дизайнеры одежды признались, что они «черпали вдохновение» в работах лондонских коллег. И не только в одежде, но и в стрижке. Выставки парикмахерского искусства – это тоже ежегодная традиционная достопримечательность Лондона. На эти выставки съезжаются косметологи и парфюмеры всего мира – живые модели демонстрируют здесь причёски, а всемирно известные мастера предлагают свои услуги посетителям выставки. Здесь я познакомился с победителем многих международных конкурсов парикмахером из Кардиффа Тино Константино. У него в Англии шесть салонов. Мастеру чуть больше 30 лет, у него восемь учеников. Стричься у Тино – дорогое удовольствие. Но для счастливчиков, которые попадали к нему здесь, на выставке – это удовольствие бесплатно.

Тино пригласил меня в кресло и демонстрировал своё искусство под тихую мелодию. Он стриг меня, человека консервативного и немолодого, а музыка в его салонах подбиралась под стиль стрижки, возраст и вкус клиента. О роли музыки мне рассказывал на этой выставке музыкальный директор ещё одной парикмахерской фирмы Патрик Камерун. Сам Патрик носил причёску в стиле «прерафаэлита». Эта причёска – собственность фирмы. Патрик не имел права её менять. Фирма обеспечивала «прерафаэлиту» уход за волосами и рекламировала с его помощью свою продукцию, в частности, в журнале парикмахерского искусства, который выходит в Лондоне с XIX века. Патрик познакомил меня с композиторами, пишущими специальную музыку для парикмахерских салонов, которые предпочитали лондонские «хиппи», «панки» и прочие.

Посещение выставок, конечно же, занимает серьёзное место в досуге лондонцев. Но это вовсе не значит, что они не любят сидеть дома. Исследования показывают, что со времён начала депрессии англичане больше смотрят телевизор, чаще слушают радио, значительно больше читают. Кстати, это подтверждает и выручка книжных магазинов – она неуклонно растёт вот уже пятый год.

Наконец, ещё об одной страсти англичан. Кажется, вся Англия с начала 90-х взялась ремонтировать собственные дома и благоустраивать свои садики. Посадить цветы, подстричь свой маленький газончик, вообще покопаться в земле под лучами весеннего солнца – это старая английская традиция: здесь сады украшают едва ли не каждый дом Лондона, даже в самом центре…

Той же весной, о которой шла речь в начале очерка, я впервые побывал во всемирно известном среди ботаников медицинском саду в Челси, одном из престижнейших районов Лондона. Этот дворик – всего 125 шагов в длину и столько же в ширину я нарочно промерил его шагами. И на мой взгляд непрофессионала он никак не выглядел достопримечательностью. Садом его можно назвать лишь при очень богатом воображении. Никаких цветов, клумб, деревьев – всюду засеянные травой аккуратные газоны вокруг памятника сэру Хэнсу Слоуну основателю этого заведения. Остановившись у одного из газонов, я вспомнил анекдот про туриста, выпытывавшего у лондонца секрет всегда ровного зелёного газона. Никакого секрета тут нет, утверждал лондонец, всё очень просто: каждый день в течение трёхсот лет садовник стрижёт здесь траву…

Анекдот в Челсинском саду звучал буквально, без всяких преувеличений: дворик насчитывает даже более чем три столетия, стало быть, газоны тут примерно того же возраста… История же сада удивительна. Ещё в 70-е годы XVII столетия Общество Аптекарей, владевшее этой землёй в Челси, ныне едва ли не самом респектабельном уголке Лондона, занялось выращиванием медицинских трав. Сад тогда спускался прямо к берегу Темзы, где была пристань. Сюда подходили аптечные баржи. Место для травяных плантаций целебных трав, избранное сэром Слоуном, действительно оказалось на редкость подходящим. И почвы, и климат, и местоположение способствовали процветанию нового дела… Но время шло, роскошные дома богатых лондонцев (им хотелось строиться поближе к саду) стали поджимать плантации, а затем и вовсе их поглотили. По всем законам жестокой урбанизации сад в Челси должен был умереть. И лишь исследовательские и научные работы, которые ведутся здесь, богатейшая коллекция трав, прекрасная библиотека ботанических книг (год издания старейшей из них – 1491) не дали саду окончательно погибнуть. Так сохранился этот дворик…

Конечно, пристани нет, она давно исчезла, о ней напоминает лишь табличка. Дворик отсечён и от Темзы широкой набережной, по которой несутся автомобили. Но коллекция трав осталась. К тому же, как оказалось, дома, обступившие со всех сторон дворик, создали, по мнению специалистов, ещё более благоприятный микроклимат для произрастания редких трав. Место надёжно защищено от ветров. В условиях мирового экологического кризиса дворик в Челси притягивает учёных из разных стран. Здесь можно вести наблюдения и исследования, в частности, разрабатывать способы защиты растений от сорняков. Уникальная коллекция размещается в нескольких оранжереях на территории дворика, где используется буквально каждый сантиметр площади. Здесь в оранжереях – тысячи маленьких глиняных горшочков, похожих на те, что стоят на подоконниках городских квартир. Здесь на миниплантациях получают семена редчайших трав, отсюда их отправляют более чем в 300 ботанических садов мира. Сад существует на средства Общества друзей сада, в рядах которого насчитывается 12 тысяч человек. Ежегодные взносы, благотворительные пожертвования, плата за вход для посетителей, некоторые поступления за услуги, которые оказывает сад тем, кто ведёт научные исследования, – все эти небольшие средства позволяют саду выживать, считай, пятое столетие.

10. С английским юмором и скепсисом

Известно, что англичане готовы шутить даже тогда, когда, собственно, им не до шуток. Может быть, это и есть одно из привлекательных свойств английского характера. Шутят в английском обществе на всех уровнях, при всяком удобном случае, по всякому поводу. Если же повода нет – его находят.

На Британских островах вдруг вспомнили, что прошёл ровно год, как на выборах большинство проголосовало за консерваторов во главе с Джоном Мейджором. Ноябрь месяц 1991 года послужил поводом спустить всех собак на премьер-министра. В первую годовщину власти ему припомнили всё – «чёрную пятницу», когда рухнул фунт, программу закрытия шахт, оставляющую без работы целый регион на севере Англии, Маастрихтскую неразбериху… И только ради одной цели: чтобы фельетонами, пародиями, юморесками развлечь публику. Это время стало «золотым» для карикатуристов. Портрет премьера с иконостасом «наград» на груди мстил ему за возню вокруг наград, выдававшихся за безупречную службу в британской индустрии: из семи медалей была составлена цифра 3.000.000. Ровно столько было безработных в Англии в начале весны 1991 года. Не важно, являлся ли Мейджор действительной причиной рецессии в экономике Великобритании, – всё равно лучшего объекта для юмора не найти. Даже очень далёкий от большой политики скандал вокруг фальстарта лошадей на Национальных скачках послужил поводом для… карикатуры на премьер-министра. Его фигура в позе бегущей лошади с седлом на спине, но без всадника украшала страницу газеты, весьма и весьма нейтрально относящейся к консерваторам. Фигура эта гнала по кругу, не слыша довольно обидных реплик зрителей: «Не туда!», «Остановись!», «Вернись!» и так далее.

Лондонские газеты утверждали, что такого глубокого падения престижа, какое выпало на долю Мейджора, не знал ни один премьер Великобритании начиная с 1945 года. Журналисты упрекали его даже в дружелюбии, настаивая на том, что человек, взваливший на свои плечи обязанности главы правительства, должен обладать ещё кое-какими качествами, например, компетентностью…

Высказывать такие упрёки, однако, человеку со стороны, то есть не британцу, недопустимо. Дело в том, что англичане терпят только собственные шутки над своим премьером. Это ещё одна особенность английского юмора. Что же касается самого объекта критики, то ему можно сочувствовать и желать одного: чтобы он не читал газет и не смотрел телевизор. Или… обижаться на прессу как это делали герои гласности и перестройки в бывшем Советском Союзе. Правда, последнее не конструктивно – хотя бы потому, что лондонская пресса обходится таким образом не только с премьер-министром, а и со всяким более или менее значительным политиком. Если же по каждому поводу обращаться в суд и добиваться наказания за оскорбление чести и достоинства главы правительства или политика рангом пониже, то судебные процессы рискуют захлестнуть Британию на долгие годы вперёд. Стало быть, остаётся одно: сохранять чувство юмора и утешать себя тем, что, во-первых, в Британии появились признаки выхода экономики из рецессии и, во-вторых, что со всяким премьер-министром рано или поздно происходит подобное – престиж падает…

Кстати, тема падения сама по себе весьма широко используется в английском юморе, и очень часто она становится ведущей: например, любимые юмористические программы по телевидению для английских зрителей посвящены внезапным падениям и провалам – в воду, в яму, с забора, с дерева. Падают актёры во время ответственных съёмок, а вместе с ними декорации, тяжёлые предметы. Особенно смешно, когда падают на ровном месте. Не так давно англичане потешались над своей самой известной манекенщицей Наоми Кемпбелл. Представляя английский дизайн одежды на празднике мод в Париже, Наоми сделала лишь несколько шагов в туфлях на невероятно высокой платформе и свалилась прямо посреди подиума. Дело спасла очаровательная улыбка. Растянувшаяся манекенщица получила блестящий шанс для рекламы. Оскандалившуюся на главном подиуме мира модель на следующий день показывали по телевидению, а портрет Наоми был опубликован на первых страницах лондонских газет. Туфли же Наоми по возвращении в Англию были взяты для демонстрации в крупнейший музей Лондона – Музей Виктории и Альберта.

Куда более крутой, впрочем, была амплитуда падения другого британского подданного, который свалился с 22-го этажа одного из жилых зданий. Он пробил крышу автомобиля и приземлился в кресло. Спустя минуту он выбрался из автомобиля и ушёл. Очевидцы позвонили в полицию. Когда полицейский допрашивал первого из свидетелей, на вопрос, был ли потерпевший в шоке, очевидец возмутился: «Потерпевший? Почему он? Это я был в шоке, когда увидел его идущим по улице так, будто с ним ничего не произошло».

Юмор не изменяет англичанам и в трагических ситуациях, когда речь идёт о смерти. Когда англичане вспоминают человека, который ушёл из жизни, и в некрологе, и на панихиде непременно припоминают удачные шутки, остроты, которые изрёк, живя на грешной земле, усопший. Одна из солидных газет поместила на целой странице некролог в связи с кончиной видного британского учёного, научного советника при правительстве Великобритании ещё со времён Вильсона, лорда Цукермана, и в нём не обошлось без юмора. Государственный муж лорд Цукерман был европейским человеком и не очень интересовался «еврейским вопросом». Когда же как-то его спросили, что он сделал для Израиля, Салли Цукерман ответил: «По крайней мере я не изменил своей фамилии».

Чувство юмора в глазах англичан по значимости может сравниться с заслугами перед государством. И блистать юмором в Англии – настоятельная необходимость для всякого, кто желает добиться успеха, тем более в политике. Что же говорить о литературе?

В пригороде Лондона покинул бренный мир автор знаменитой книги, нашумевшей в шестидесятые годы под названием «Закон Паркинсона». Профессор Паркинсон разработал метод отбора кандидатов, так называемый «британский метод», заключавшийся, по мнению профессора, главным образом, в поисках знаменитостей в родословной претендента, а не в его деловых качествах. Метод пришёлся по душе не только на Западе, но и правителям Советского Союза, где «кадры решали всё!» По крайней мере эту книгу они не запретили, и даже наоборот – разрешили, перевели и издали. Это тем более замечательно, что у себя на родине Паркинсон не встретил такого понимания. Его исследование было издано впервые в Англии в 1958 году и лишь с третьей попытки. Нет-нет, издатели вовсе не выступали против концепции автора – они тоже хорошо знали, какую роль играют в Англии знакомства при отборе кандидатов на ту или иную должность. Речь шла о вкусах издателей, полагавших, что молодой автор должен поработать над текстом ещё и ещё. Слава богу, автору хватило не только чувства юмора, но и терпения – он переделывал текст до тех пор, пока книга не легла на стол читателя, показав миру все достоинства английского юмора. Позже профессор «юморил» не только в книгах, но и на лекциях в Малайзии, а затем и в американских университетах – Гарварде, Иллинойсе, Калифорнии. На свои лекции по истории он собирал до пяти тысяч студентов. И не в последнюю очередь такая популярность объяснялась чувством юмора.

О чём более всего сожалел профессор Паркинсон, изучая историю собственной жизни? О том, что всю войну ему пришлось служить в тылу, – в действующую британскую армию он так и не попал. Что он не только не сделал ни одного выстрела, но даже не вошёл в более или менее значительный конфликт хотя бы с одним немцем. Единственной близкой ему жертвой Второй мировой войны, по уверениям профессора, была его первая жена, на которой он женился в 1943 году, но вскоре после окончания войны развёлся, чтобы жениться на второй и чтобы гораздо позже, после смерти второй, умереть на руках третьей, в тени Кентерберийского Собора, где автор «Закона Паркинсона» работал над своей последней книгой «Закон во мне»…

О Найджеле Шорте, претенденте на звание чемпиона мира по шахматам, сегодня пишут много. Найджел ждёт к себе в Англию чемпиона мира Гарри Каспарова, имея не очень хороший результат в прошлых встречах с чемпионом. Как выяснилось, английский гроссмейстер отнюдь не купается в золоте. Более того, банки, куда по сегодняшний день Шорт обращается за кредитом, советуют ему не валять дурака, а поскорее найти постоянное место работы – только в этом случае они готовы субсидировать его в соответствии с рангом второго шахматиста мира и как достаточно платёжеспособного клиента. Дело в том, что временные заработки, пусть и очень большие – недостаточная гарантия для желаемых претендентом займов…

Популярен ли Найджел у себя на родине? Скорее нет, чем да. Особенно, если сравнить с… Исландией. Там по итогам проводившегося опроса среди знаменитостей Найджел оказался популярнее даже самой Мадонны. Иначе обстоит дело в Англии. Как утверждает Найджел, шахматы у него на родине не очень популярны, потому что англичане не любят… умников. Англичане думают, что игра в шахматы только для умников. Скептики! На самом деле, уверяет Шорт – это практика и умение концентрироваться.

Вот такой претендент. В случае победы мир обретёт чемпиона, не только хорошо играющего в шахматы, но и обладающего английским юмором.

11. Мелочи жизни

Осенний Лондон 1993 года запомнился мне не только проливными дождями, которые накрывают время от времени всю Англию. Осень – это острая борьба, в частности, борьба партий, где публика подмечает, прежде всего, мелочи. Какого рода мелочи? Ну, скажем, фраза министра финансов Кеннета Кларка: «Всякий враг Джона Мейджора – мой враг, всякий враг Джона Мейджора – враг консервативной партии». Она произнесена на осенней конференции тори в Блэкпуле и вполне отвечает духу, в котором воспитывались мы, советские люди. Потому в наших глазах это не мелочь. Для тутошней же публики, настроенной скептически, такого рода нарочито прямолинейное высказывание, похоже, выпаливается исключительно, чтобы поддразнить её, позабавить, и воспринимается большинством скептически, как нечто несерьёзное своей несуразностью.

А вот другая мелочь. Премьер-министр и его предшественница, Маргарет Тэтчер, на сцене той же блэкпульской конференции лишь пожали друг другу руки, но не поцеловались, как это было прежде. Эта мелочь вновь дала повод говорить об ослаблении позиций премьера, но уже непосредственно в его партии. И всё же современное течение политической жизни Англии пока ещё связывается с термином «мейджоризм». Потому составители краткого Оксфордского словаря английского языка решили ввести этот термин в число четырёх тысяч новых слов. Когда же потребовалось научное определение «мейджоризма», возникла заминка. Крупнейшая лондонская газета «Индепендент» призвала читателей помочь оксфордским тугодумам и объявила конкурс. Условие – дать правильное определение и уложиться в двадцать строк. Победителя ждала бесплатная двухнедельная экскурсия в Маастрихт, где руководители стран Европейского сообщества подписали отнюдь не мелочь, а договор, из-за которого Мейджор имел много проблем. Редакция получила множество ответов. В их числе был и пустой лист с площадью, где должны были уместиться эти двадцать строк, ну, и всякие определения, начинающиеся синонимами типа дубовость, неграмотность, грубость, агрессивность, беззубость, бесхарактерность… Победа досталась скромному пастору из Эссекса Лоури Блейни. В своём определении он связал «мейджоризм» как форму коллективной ответственности, при которой лишь отдельные чиновники теряют свои посты, с «минеризмом» и «майнеризмом», когда в конце концов в результате сокращения рабочих мест теряют работу все. В этом определении было особенно много смысла для английских шахтёров, которые попали в катастрофическое положение в связи с решением правительства Мейджора закрыть десятки шахт…

Не надо думать, что «мелочи» интересуют публику лишь в политике. В шахматах тоже. Осень 1993 года можно было назвать шахматной. Финальный матч на первенство мира между Гарри Каспаровым и англичанином Найджелом Шортом проходил на сцене театра роскошного лондонского гостиничного комплекса «Савой». Он привлёк внимание лондонцев прежде всего словесной дуэлью. Она предшествовала шахматной борьбе и достигла своего апогея, как только Каспаров прибыл в английскую столицу. Противники обменивались «любезностями» самого разного уровня. Шорт, например, заявил, что Каспаров – старый коммуняка, на что Гарри ответил, что никогда не скрывал этого факта в своей биографии – да, таковы были правила игры в шахматы высшего класса в стране развитого социализма. Поэтому ему пришлось вступить в партию коммунистов. Тогда Шорт объявил, что Каспаров – абсолютно «шерстяной», то есть первобытный, и публике это не мешало бы знать. Оказывается, Найджел увидел во время купания в бассейне, что волосяной покров чемпиона мира превышает все мыслимые пределы, и потому, мол, он является предметом здорового интереса лондонских девиц. Гарри же заявил, что девицы в бассейне даже не смотрели в сторону бедного Найджела, вот он и придумал эту версию – «шерстяной»…

Мелочи играли решающую роль и в освещении самого матча. Когда Найджел уже безбожно проигрывал, в Королевской ложе театра «Савой» во время матча появилась принцесса Диана. В момент выхода Найджела она неистово аплодировала. Но Шорт, как писали газеты, проиграл эту партию именно из-за Дианы. Он так разволновался, что не мог сосредоточиться до конца партии, хотя Диана покинула зал спустя двадцать минут. Каспаров же, напротив, даже не обратил внимания на присутствие принцессы, в чём, правда, винился, ссылаясь на сосредоточенность. Нельзя сказать, что шахматные наблюдатели подобрели к Шорту после единственной выигранной им шестнадцатой партии. Они заметили, что у Найджела в этот день был насморк. И объяснили его победу именно этим обстоятельством. На следующий день комментаторы партии желали Найджелу… новых насморков. Но не случилось.

Почему репортёры с такой охотой писали «о насморках»? Почему я, подъезжая в одну из суббот к гостинице «Савой», прежде всего обратил внимание на правостороннее движение в этом маленьком переулке, в отличие от левостороннего во всей остальной Англии? Почему моя память зацепилась не за прекрасный дизайн сцены, где играли шахматисты, а за нарушение его (Найджел не хотел сидеть на одном из чёрных кресел, специально изготовленных к матчу – для долгого сидения, и ему притащили из дома его привычное старое кресло, обитое красной кожей)? Почему я подмечал из зала, что шахматисты одеты не в строгие чёрные костюмы, как вначале, а в пиджаки различных расцветок, что, сидя за шахматным столиком, они обхватывали голову, зажимали уши, вполне по-домашнему почёсывали затылки, двигались по сцене вразвалочку, руки в брюки?.. Почему, рассказывая об этом единственном посещении – билеты на матч были, конечно, очень дорогие, – мне так хочется написать о фойе, где во время партии разбирали каждый ход у демонстрационной доски в баре, где продавали сувениры – шахматные доски, шахматные фигуры, шахматные компьютеры? Почему, наконец, я запомнил не лица гроссмейстеров, подписавших мир в этой партии, а физиономию моего английского приятеля, который сыграл тут, в фойе, блиц с «Фрицем», обвинив этот компьютер, что он закрылся от его сильного хода табличкой «время просрочено!»?..

Да всё по той же причине: мы с этим приятелем, хотя и отгадали один из ходов Гарри, представляли широкую публику, которой всё же в большей степени интересны не шахматы, а шахматное событие мирового значения во всех его мелочах. Эти мелочи дают эффект присутствия. На этих «мелочах» и играем мы все в публике, которой кажется существенной всякая деталь, включая «волосяной покров чемпиона». Это свойство публики хорошо известно не только шахматным репортёрам.

Вот, пожалуйста, ещё факт. Лондонцы прочитали о 26-летней путешественнице англичанке Фионе Камбелл, которая взялась пройти пешком все шесть континентов Земли. Прежде она уже одолела Америку и Австралию. И вот теперь покорена Африка. Камеры показывали Фиону, вышагивающую последний километр из шестнадцати тысяч. Путь этот начался с южной оконечности африканского континента, Кейптауна, и заканчивался на берегу Средиземного моря. Щека Фионы заклеена пластырем, скрывающим травму. Незадолго до финиша она подверглась нападению не вполне нормального аборигена. Но вот она входит в воду со счастливым криком и высоко поднятыми руками…

Как вы думаете, что, прежде всего, заметили фотокорреспонденты и кинооператоры, снимавшие это событие на берегу моря? В вечерней лондонской газете читаю ремарку пытливого репортёра: мол, не надо думать, что путешествие по африканскому континенту было таким уж трудным и без всякого комфорта, если на этом сложном пешем пути Фиона находила время подбривать волосы под мышками. Можно не сомневаться, что этого репортёра захватит вопрос: будет ли Фиона подбриваться во время своего следующего путешествия – на европейском континенте, к которому она уже готовилась. Маршрут её начнётся у берегов Гибралтара и протянется к самой северной точке Европы под названием John о'Groats в Шотландии. И Фиона тоже должна была знать, что журналисты будут заглядывать не только в карту, показывающую маршрут её продвижения… Ничего не поделаешь! Такова профессия репортёра – желать видеть в экстраординарном событии обыденное, в обыденном – экстраординарное. Вопрос тут только в одном – что считать экстраординарным, а что обыденным?

В одном из крупнейших спортивных центров Лондона «Кристал Палас» более тысячи человек одновременно встали на голову. Здесь проводил показательные занятия выдающийся эксперт по йоге 75-летний индийский преподаватель Янгар. Он стоял посередине зала, разумеется, тоже на голове. Тот, кто наблюдал это стояние, могли решить, что это в высшей степени необычно. Для эксперта мирового класса и его последователей – это норма, когда на головах стоят сотни людей.

Жулики стащили более 1200 бутылок старого портвейна и другого вина на сумму около 15 тысяч фунтов. Сама по себе эта кража в наше время не так уж значительна. Но многие англичане, которые хорошо знают колледж Итон как в высшей степени пуританское заведение – именно в подвалах Итона была совершена эта кража, – оказались шокированы. Они не могли представить себе, как попало вино в подвалы более чем святого Итона, кто его пил, когда? Ведь воспитанников на своём примере преподаватели приучали к простой пище и сырой воде.

А вот уж совсем обыденный факт – отыскался старый заброшенный пирс, о котором, между тем, всякий добропорядочный англичанин если не скажет, то подумает: чёрт побери, приятная мелочь! На юго-востоке Англии, неподалёку от Лондона, в Саузенде не так давно промерили этот пирс. Оказалось, что длина его составляет 2 километра 158 метров. Навели справки и выяснили, что этот пирс – самый длинный в мире. Что же представляет собой это сооружение сегодня? А ничего особенного. Пешком по нему мне пришлось идти 20 минут. Собственно, эта осенняя прогулка была в никуда. Пирс пустой. Его заложили ещё в 1899 году. В своё время здесь было оживлённо. На пирсе были кафе, игротеки, даже театр. Но вот пирс потерял своё судоходное значение, и всё исчезло. Помог и пожар. Ныне ржавеющие балки, на которых держится пирс, старательно огибают лишь местные рыбаки. Они-то и рассказывают историю пирса. Ещё мелочь. В одном из сараев внизу, у самой воды, даёт советы местная гадалка исключительно по частным, конфиденциальным вопросам. Но разве этот пирс – не деталь былого величия морской державы, в руках у которой было полмира?

Завершить мелочный разговор, может быть, уместно на кладбище домашних животных. Кладбище это стало местом скорби и печали хозяев животных. На склоне горы нередко можно увидеть людей, одетых в траурно-чёрные одежды. Один из них – бухгалтер Джон Милнер. Он уже не первый год скорбит по безвременной кончине 22 5-килограммовой свиньи по имени Тина. Я знал её со времён, когда она была маленьким поросёнком, рассказывает, рыдая, бухгалтер. Первый раз, как оказалось, он спас её от смерти в 1987 году. С тех пор Тина жила в специальном коллекторе для животных. Каждую субботу Джон приходил к свинье и проводил с ней много времени… Возможно, это были лучшие часы его жизни. Во всяком случае, теперь бухгалтер рассчитывает быть похороненным здесь, рядом со своим другом, Тиной. Соответствующие распоряжения он уже дал хозяевам этого кладбища. Так можно ли считать мелочью вопросы жизни и смерти хозяев, решивших воссоединиться со своими любимцами в этом гробовом царстве, а стало быть, и загробном? Вопрос, между прочим, и для скептиков.

12. В Англии, стране «сексуальных пигмеев»

Как-то в одном из номеров «Санди таймс» я прочитал: «Хорошенько поглядите на Мао и Клинтона и будьте благодарны, что вы живёте в стране «сексуальных пигмеев». Автор статьи призвал британцев благодарить Бога за то, что в лице Джона Мейджора они имеют премьера, свободного от… тестостерона. Повышенный уровень этого вещества плюс необузданная жажда возбуждения, как утверждают учёные, наблюдаются лишь у политиков и преступников. Кстати, если признак, по которому «Санди таймс» записала Англию в страну «сексуальных пигмеев», верный, то в лице лидера партии, получившей 25 процентов голосов на последних выборах, Россия имеет наконец в предводителях сексуального супермена. Об этом рассказала западным журналистам проститутка Надя, которая служит в одном из ночных клубов Вены. Она имела честь принимать этого политического деятеля во время его визита в Австрию. Жестокость, изощрённая гиперсексуальность партнёра якобы поразили Надю, с одной стороны, а с другой – выдвинули-таки Россию в число ведущих сексуальных держав мира…

Между тем называть Англию страной «сексуальных пигмеев», имея в виду лишь её лидеров, опрометчиво. По крайней мере члены правительства Мейджора и люди, стоящие к нему близко, такого повода не давали. Судите сами. Один из ближайших помощников премьера Тим Ёу был вынужден уйти в отставку после того, как пресса сообщила, что помимо жены и двоих взрослых детей он имеет пятимесячную дочь, которую произвела на свет его тайная подруга. Возможно, прессе не следовало бы так беспардонно влезать в частную жизнь не только министров, но и кого бы то ни было. Но дело в том, что правительство консерваторов и сам Ёу незадолго до скандала провозгласили курс на «возврат к основам», прежде всего семейным ценностям, и объявили о намерении изменить законодательство страны с тем, чтобы матерей-одиночек было поменьше. Дети нуждаются в полноценных семьях, убеждали консерваторы.

И всё же бичевать министра за аморальность, быть может, не следует. Не исключено, что его проблема – в излишке тестостерона. Думать так заставляли события, в которых были замешаны и другие члены кабинета консерваторов. Одного министра журналисты «застукали» в гостинице, где он спал в одной постели со своим другом. Этот министр, подавший в отставку, объявил, что ночевать с другом ему пришлось в целях экономии: гостиница оказалась слишком дорогой. Газетчики же пронюхали, что незадолго до отставки он был инициатором обсуждения в правительстве весьма актуальной ныне проблемы о мерах по защите прав сексуальных меньшинств.

Другой очень влиятельный член парламента, человек, которого прочили в премьер-министры в следующем кабинете консерваторов, дал повод лондонской прессе весьма широко обсуждать опасный для жизни способ достижения наивысших сексуальных наслаждений. Стивен Миллигэн был найден мёртвым на кухонном столе. Трагическая смерть 45-летнего политика наступила в результате удушья. Когда появилась полиция, он лежал голый в женском поясе с резинками, в женских чулках. На руке тоже был чулок. На голову был надет полиэтиленовый мешок, затянутый на шее электрическим шнуром. Во рту погибшего были остатки апельсина и наркотического вещества, которое используют гомосексуалисты. Тем не менее данных о принадлежности погибшего к последним нет. Полицейское расследование не подтвердило и факта убийства. Как решили психологи и сексологи, погибший оказался жертвой рискованного способа любой ценой получить максимум сексуального удовольствия, приведшего к трагической смерти.

Надо ли говорить, что шум вокруг этого случая пресса подняла необыкновенный. Но и самой прессе досталось: её обвинили в смаковании подробностей, агрессивности по отношению к консервативным лидерам страны. В результате даже начали обсуждать законодательные меры, ограничивающие права прессы. И это в Англии, стране-патриархе газетного дела! Но тут едва не разразился следующий скандал. Член парламента, сидящий на первых скамейках и готовящийся также войти в правительство консерваторов, отец троих детей, попал в поле зрения журналистов из-за его прошлых отношений с 22-летней секретаршей, заявившей, что раньше, работая натурщицей в студиях художников, она получала за позирование (а иногда и за секс) пять фунтов в час; теперь, став секретарём, – шесть фунтов. Правда, новая должность не обязывала её иметь секс, но зато поцелуи и объятия входили в круг её служебных обязанностей. Мейджор по этому поводу заявил, что интересы страны и партии он ставит выше личных интересов близких ему людей. Член парламента немедленно заявил, что уходит в отставку, дабы не разжигать страсти…

Впрочем, Англия незадолго до описываемых выше событий была шокирована выстрелом в человека, который не имел ничего общего как с консерваторами, так и с лейбористами, да и с другими партиями, но у которого тоже, вероятно, достаточно высокий уровень тестостерона. Речь о принце Чарльзе. Во время официального визита в Австралию принц оказался под огнём. И вовсе не прессы. В него в буквальном смысле стрелял почти в упор камбоджийский студент. Незадолго до прибытия в Австралию этот юноша обратился к Чарльзу с просьбой помочь вызволить из лагерей своих соотечественников, переплывших океан на лодках и незаконно прибывших в Австралию. По этой причине они находились под арестом уже не первый год. Принц ответил на письмо вежливо, но формально. Мол, Австралия хотя и в составе Королевства, но у неё есть своё правительство, куда и следует обращаться. В ответ студент пальнул – правда, холостыми патронами. Принц остался невредим. В отличие от некоторых, Чарльз вёл себя в момент инцидента исключительно хладнокровно. Что англичанам-скептикам, конечно, понравилось. А вот что не понравилось: как и во время визита в Австралию самой королевы, когда австралийские власти не отдали положенные Её Величеству почести, например, глубокие поклоны, что этот самый студент не поклонился Чарльзу… перед выстрелом. Так шутили англичане на следующий день, когда узнали, что всё кончилось благополучно.

Вообще-то жизнь королевского семейства постоянно находится в центре внимания английской публики. Газеты сообщают о жизни двора скрупулёзно. Широкий резонанс получил прыжок на парашюте американца Джеймса Миллера… в королевскую резиденцию. Ранним утром он решил пробежаться голым по аллеям Букингемского дворца, за что был оштрафован властями на 250 фунтов и выдворен из страны…

И ещё о тестостероне и его влиянии на поведение английских мужчин. Опрос показал, что в стране «сексуальных пигмеев» только 37 процентов мужчин не стали бы ни при каких обстоятельствах заниматься рукоприкладством по отношению к женщине. Домашнее насилие в Англии, согласно статистике, практикуется гораздо чаще, чем многие думали.

В чём же причина конфликтов, которые заканчиваются столь печально? Неверность женщины – на первом месте. Далее идут придирки мужчин (невымытая посуда, холодный обед, поздний, по мнению мужа, приход домой, плохая мать – то есть всё то, что хорошо известно любому русскому домостроевцу). Какого же рода насилие предпочитают англичане? Вот, пожалуйста: 30 процентов мужчин трясут своих жён за плечи и затем отпускают, 25 процентов дают пощёчины, столько же мужчин в подобных обстоятельствах насилуют, лишь 7 процентов «ограничиваются» ломанием рук, 27 процентов ставят своим подругам и жёнам синяки, 37 процентов практикуют дома моральное насилие, все остальные довольствуются строгим «нет». Так что представление, будто англичане – сплошь джентльмены, обманчиво.

Поговаривали, вернее, пописывали, что даже сам премьер-министр в этом смысле не пример. Мнение бывшего премьер-министра Маргарет Тэтчер для него значит больше, чем желание жены. «Чьи бриллианты на чьей шее?» – этот вопрос взбудоражил общественность, когда жена премьер-министра Норма появилась в ожерелье и с браслетом невиданной красоты. Как оказалось, эти и другие драгоценности, в соответствии с законом Англии, были оставлены на Даунинг-стрит Маргарет Тэтчер после отставки среди прочих подарков, полученных ею за 14 лет правления во время 77 визитов в разные страны. И вот, увидев на Норме бриллианты, Маргарет позвонила Джону, как писали газеты, и высказала недовольство. Норма не должна надевать бриллианты, якобы сказала бывший премьер, на что Джон, будто бы сказал-таки Норме, что будет лучше, если она не станет впредь надевать то, что было преподнесено Маргарет неким султаном…

13. Можно ли задавать вопросы в Англии

«Отучись спрашивать до того, как успел осознать всю ситуацию разговора. Ибо твой вопрос есть пример реакции непонимания, а не попытки понимания» – эта сентенция из философской книги лондонца А. Пятигорского, похоже, пришлась по душе премьер-министру Джону Мейджору на прошедших парламентских дебатах. По крайней мере реакция премьера на вопросы лидера лейбористов Тони Блэра, касавшиеся единой европейской валюты, – тому свидетельство.

Блэр спросил, надо ли, по мнению правительства, вступать Британии в соглашение о единой валюте. Лидер тори начал добросовестно перечислять условия, при которых можно было бы пойти на такой шаг. Тони, не удовлетворившись ответом, спросил, какова была бы позиция правительства, если бы общая для европейских стран валюта была введена незамедлительно. Мейджор вновь начал перечислять условия. «Хорошо, – сказал Тони, – условия выставлены. Что потом?» И тут нервы Джона не выдержали: «Мадам спикер! – вскричал он. – Подобные вопросы может задавать только тупица. Я не намерен рисковать в делах, столь важных для экономического будущего страны».

На следующий день все лондонские газеты сообщили о том, что премьер-министр назвал лейбористов тупицами. Понятно, для газетчиков главное – сенсация. Любое происшествие – серьёзное и не очень – повод задавать вопросы, прежде всего премьер-министру. Одним из таких поводов послужила финансовая катастрофа старейшего английского банка «Бэринг». Что предпримет правительство Мейджора? На этот раз Джон был весьма решителен. Он сразу дал понять, что его правительство не намерено тратить деньги налогоплательщиков на спасение «Бэринг» и его вкладчиков, хотя среди последних и числится королева Елизавета. Между тем речь идёт действительно о самом старом банке Англии. Его более чем двухвековая история знает такие периоды могущества, когда «Бэринг» называли одной из шести крупнейших держав Европы – Британия, Австрия, Франция, Пруссия, Россия… и «Бэринг». По крайней мере в активе банка субсидии, которые он давал на войну Британии с Наполеоном. Разве только этого уже недостаточно британскому правительству, чтобы вспомнить о своём долге и помочь банку? Нет, интересы налогоплательщиков важнее, решили тори. Кстати, «Беринг», как выяснилось, в своё время осуществлял финансовые операции и от имени российской царской династии. Но теперь в России этот банк плохо знают. Хотя российские газеты комментировали происшедшее как финансовый скандал, потрясший мир. Так ли это на самом деле?

Конечно, происшедшее – признак отсутствия должного контроля со стороны руководства старейшего банка над брокерами и торговцами, представителями филиалов банка в различных частях света, в частности, в Сингапуре. Руководство «Бэринг» верило в свою неуязвимость и не считало нужным опускаться до «мелочного контроля». Это и породило беспрецедентную самостоятельность Ника Лисона. Брокер проводил в Сингапуре весьма рискованные сделки, связанные с Токийской фондовой биржей, делая ставку на то, что акции на бирже будут расти в цене. И принесут немалую выгоду банку, а ему самому – около пяти миллионов фунтов и славу финансового гения в придачу. Но на этот раз расчёты Лисона опрокинуло землетрясение, случившееся в Японии. Его он не мог предвидеть. Цены на акции в Токио стали падать, и банк в Лондоне в считанные дни потерял 700 миллионов. И продолжал терять… Конечно, правление банка не хотело признать, что случившееся – результат отсутствия контроля. В газеты была пущена версия о заговоре против банка, о мошенничестве, нечестной игре. Правда, владелец банка Питер Бэринг, отвечая на вопросы прессы, держался мужественно и с достоинством. «Ну что ж, мы все уязвимы!» – сказал он.

Крупный бизнес – это всегда риск, который нельзя не учитывать. Но даже такое серьёзное происшествие отнюдь не потрясло финансовую систему мира, как писали об этом российские газеты. Лондонскому Сити понадобилось чуть больше суток, чтобы амортизировать падение «Бэринг». Что касается судьбы вкладов королевы Елизаветы, говорят, они не пострадали, так как были хорошо застрахованы.

Личные трагедии людей, происходившие десятки лет назад, могут быть увидены в ином свете, если правильно ответит на вопрос… сегодня. Один из них: кто виноват в том, что британцы, женившиеся на русских женщинах, не могли вывезти своих жён к себе на родину? Конечно, ответ напрашивается сам собой – сталинский режим. Но вот документ, обнаруженный в архивных материалах Министерства иностранных дел, помеченный грифом «конфиденциально» и датированный январём сорок второго года. Этот циркуляр, который рассылался по военным, гражданским и дипломатическим представительствам Британии в России, предписывал: женился на русской – автоматически и немедленно должен покинуть Россию.

В российской и британской прессе была обнародована целая серия материалов о трагедиях советских женщин, отправленных в лагеря, и о британских мужьях, пытавшихся их вызволить. Дипломат Альфред Холл, которому сейчас 75 лет, отправленный в те годы домой после женитьбы на Кларе Струниной, пытался нанять самолёт, чтобы через советско-финскую границу вывезти Клару контрабандно. Но ему это не удалось. А вот британец Брайен Гровер рискнул. Он купил старенький самолёт за 170 фунтов и пересёк границу СССР. Но в воздухе, уже на территории Советского Союза, мотор самолёта заглох, и, не дотянув до Москвы, где жила Лена, Брайен опустился на колхозное поле. Колхозники его, разумеется, арестовали. И уже как английский шпион он был доставлен в Москву. Понятно, Брайена тут же забрали на Лубянку. Открылась история его любви в период, когда он работал в Советском Союзе как специалист-нефтяник. Но Брайену повезло. Его вызвал к себе Берия. И сказал, что помнит о его героизме при тушении пожара в Грозном, что ему, Лаврентию, Брайен кажется приличным человеком. И Лена тоже. И что он даёт Брайену три дня, чтобы они с женой покинули Советский Союз. Эта счастливая история закончилась в Англии, где Брайен и Лена поженились… Сам факт, что Брайен отделался тогда так легко (советский суд, правда, заставил его заплатить штраф 60 фунтов, конфисковал самолёт и запретил возвращаться в Советский Союз в течение пяти лет), кажется невероятным. На счету жесткого сталинского режима не так много таких случаев. И, узнавая теперь о них, начинаешь понимать, что английские власти, издавая подобные предписания, в первую очередь пытались защитить своих граждан. Ведь были пылкие иностранцы, которые из любви к русской девушке оставались в России и через некоторое время, обвинённые в шпионаже, попадали вместе с женой в сталинские лагеря, где проводили не медовый месяц, а десятки лет… Да, лондонцы любят задавать вопросы и порой самые неожиданные. Но ещё более неожиданными могут быть ответы на них. Почему, скажем, в Англию слетаются птицы, в том числе редкие, давно исчезнувшие с Британских островов. Оказывается, потому что в Европе перепроизводство зерна, и Европейский Союз выплачивает британским фермерам солидные суммы, чтобы они не засевали свои поля под зерновые культуры. Перепроизводство зерна невыгодно, так как ведёт к снижению цен на мировом рынке. В итоге 12,5 процентов полей на британских островах покрыты сегодня густой травой и служат прекрасным местом для размножения птиц – вот они и слетаются сюда со всего континента.

А почему всеми забыт памятник, установленный в Ливерпуле в связи с гибелью «Титаника», на борту которого находилось 1600 пассажиров? На сей раз любознательность проявили лондонские журналисты. Оказывается, все эти годы о памятнике забывали намеренно. Дело в том, что основная часть европейцев, эмигрировавших в Америку в годы, предшествовавшие катастрофе, отплывали из ливерпульского порта. А «Титаник» принадлежал ливерпульской компании. Как полагали владельцы компании, излишние напоминания о трагедии способны только отпугнуть потенциальных пассажиров, рискнувших отправиться к берегам Америки морем.

А почему в Англии с каждым годом всё меньше мясоедов? Стивен Конор, руководитель Вегетарианского общества Британии, отвечая на этот вопрос, утверждает, что люди предпочитают становиться вегетарианцами, потому что для здоровья лучше есть овощи и фрукты. Мясо содержит множество вредных веществ, трудно перерабатывается и блокирует нормальную работу кровеносных сосудов. Сегодня в Англии насчитывается более трёх миллионов вегетарианцев. Пятьдесят лет назад их было всего 100 тысяч.

Еженедельно на Британских островах становятся вегетарианцами около двух тысяч человек. Правда, многие отказываются от мяса не ради собственного здоровья, считает руководитель общества. Основная причина в их отношении к животным. Сегодня вегетарианцы считают, что забивать животных для употребления в пищу и производства одежды жестоко и негуманно. Другая причина экологическая: разведение животных связано с загрязнением местности, окружающей среды. В самом деле, земля, где стоят фермы по разведению животных, водные источники сильно загрязнены. И лишь на третьем месте причина отказа от мяса из соображений собственного здоровья. Исследования, проведённые учёными, и в самом деле весьма убедительны. В Англии в течение длительного времени подвергались обследованию 6115 вегетарианцев и 5015 мясоедов. Выводы в пользу овощей и фруктов подтверждены цифрами. Вегетарианцы умирают преждевременной смертью на 20 процентов реже, чем мясоеды. Среди вегетарианцев на 30 процентов меньше сердечных заболеваний и на 40 процентов – раковых.

Заканчивая предложенную мною тему вопросов и ответов для жителей Англии, уместно будет рассказать о Большой Британской Энциклопедии, которой очень гордятся англичане. И гордятся по праву.

Британская Энциклопедия – это квинтэссенция глубокого английского ума. При гигантских объёмах – она содержит около 100.000 статей в 32 томах и устроена таким образом, что найти в ней что-либо по интересующему вас вопросу, пусть даже частному, весьма просто и приятно. Рационально размещённый материал позволяет в зависимости от вашего желания получить ответ: очень подробный, лаконичный или просто справку. Энциклопедия разделена на четыре части. Первую часть составляют два тома «Индекса». В алфавитном порядке здесь собраны и названы все темы и объекты, сведения о которых вошли в Энциклопедию. Краткая ссылка в «Индексе» (а всего таких 700.000) указывает том, страницу, столбец, где вы сможете найти нужные сведения. Вторая часть Британской Энциклопедии состоит из двенадцати томов, которые называются «Микропедией». Здесь собрано 86.000 кратких статей, предоставляющих только основную информацию по интересующему вас вопросу. Размер статьи – не более трёхсот слов, и написана она в очень доступной форме. Если же вам нужны академические подробные сведения, то для этого существует третья часть – «Макропедия», куда входит семнадцать томов. Здесь статьи написаны экспертами мирового класса, но представлены так, что с интересом читаются и специалистами, и дилетантами. В конце каждой статьи дана аннотированная международная библиография по данному вопросу. Тут каждая статья занимает несколько десятков страниц. И, наконец, если есть необходимость изучить вопрос, то вы должны обратиться к четвёртой части Энциклопедии, названной «Пропедией». «Пропедия» состоит лишь из одного тома. В нём собраны учебные планы, методики изучения разных вопросов с помощью других томов Энциклопедии.

Остаётся добавить, что каждый год Британская Энциклопедия выпускает «Ежегодник», собравший новые статьи и самые последние достижения науки и культурной жизни, включая статистику по 146 странам мира.

Первый том «Британики» был выпущен в 1768 году. До этого пользовались энциклопедией Дидро и Даламбера (Франция). Но Уильям Смелли, ставший первым редактором «Британики», создал вместе с коллегами свою оригинальную систему размещения материалов по алфавитному принципу. И изданием стало легко пользоваться. Сегодня «Британика» – уникальное во всём мире издание. Любой из нас может найти за одну минуту ответ на самый невероятный вопрос. Для этого нужно немного: знать в совершенстве английский и иметь доступ к этому весьма дорогому изданию.

14. Лондонский марафон

Весна-95 в Лондоне, во всяком случае, её календарная середина, была примечательна необыкновенно жаркой погодой, что, в первую очередь, почувствовали 25 тысяч участников традиционного лондонского марафона. По крайней мере за 15 лет проведения таких марафонов в столице Великобритании впервые была зарегистрирована температура в 20 градусов. Это спортивное мероприятие проходит обычно с большой помпой. Спонсоры не жалеют денег на рекламу. Организатор марафона известный в прошлом спортсмен Крис Брейшер. Он участвовал в забеге 50-х годов, когда англичане впервые в мире пробежали одну милю меньше, чем за минуту. Но тут не миля. Тут 42 километра и 195 метров – ровно столько бежал эллинский воин в Афины из местечка Марафон, чтобы сообщить о победе над персами ещё в 490 году до нашей эры. Отсюда и пошло название самой длинной дистанции в современной лёгкой атлетике…

Я беседую с человеком, который бежал в первом лондонском марафоне. Его зовут Рой Брэчер. Теперь он не бегает, но старается сохранять спортивную форму, а значит, и здоровье, которое ему, отцу троих детей, одному из директоров крупной инвестиционной компании в Лондонском Сити, крайне необходимо. «Я бегал, – рассказывает Рой, – четыре года, четыре марафона подряд. И всякий раз начинал тренироваться за шесть месяцев до старта по пять дней в неделю. Марафон – серьёзное испытание для организма, к нему надо подходить ответственно. И если кто-то пренебрегает тренировками и всё же выходит на старт, он очень рискует. Такой забег может кончиться трагически. Это случается ежегодно».

Не был исключением и марафон-95, что дало основание вечерней лондонской газете поместить отчёт об этом спортивном празднике под заголовком «Агония в экстазе под солнечными лучами». Действительно, 49-летний участник лондонского марафона прервал бег на 19-й миле и тут же скончался… Первым же пришёл к финишу мексиканский спортсмен Доницио Церон, затратив на дистанцию около двух с половиной часов. Он и получил приз – 176 тысяч фунтов. Примечательным был финиш и самой последней, самой пожилой участницы марафона – американки из Калифорнии Мафис Лингрен. На преодоление дистанции по центральным улицам Лондона она затратила девять часов, но финиш её был действительно триумфальным – в этот день ей исполнилось 88 лет. Вот такое спортивное долголетие, такой марафон по жизни…

Спорт, разумеется, продлевает жизнь. Но всё же никакой марафон не заменит хорошо организованной системы здравоохранения. Этим Британия похвастаться не может. Более того, тут много такого, что длительное время было скрыто от глаз широкой общественности. Но вот лондонцы узнают, что министр здравоохранения В. Ботомли намерена осуществить план реорганизации медицинской помощи в столице Британии и что суть плана в… закрытии ряда крупных госпиталей, которых и так не хватает. Во всяком случае, попасть в больницу пожилым людям не так просто. О плане реорганизации стало известно из частного письма министра, то есть в обход принятому порядку решения таких вопросов. Разразился скандал, который длился не первый месяц.

Отсутствие эффективных реформ в здравоохранении должно было смягчить последовательное снижение цен на лекарственные препараты, что привело к резкому росту потребления британцами таблеток. Хорошо ли это для здоровья людей? И не означает ли это снижение цен – сделать таблетки доступными для бесконтрольного их применения? Все эти вопросы, а главное – план закрытия госпиталей стали предметом обсуждения в парламенте. Но услышать что-то вразумительное на этот счёт никому не пришлось. Как сообщил весьма язвительный комментатор Макс Дэвидсон, в книге стенографических отчётов о заседаниях парламента под названием «Хэнсард» (книга ведётся с незапамятных времён) на этот раз будет записано слово, которое чаще всего использовала в ответ на запросы парламентариев Вирджиния: «Э-э-э-э-э-э-э-э…» Она осталась без поддержки, а фамилии членов парламента, на которые она ссылалась и которые якобы поддержали её план, были сравнимы с фиговым листочком, которым прикрывалась Ева. Впрочем, один член парламента, сообщает комментатор с этого заседания, решился-таки открыто поддержать план Вирджинии. Он представлял район Лондона под названием Элтэм. Фамилия его Ботомли. Питер Ботомли, муж Вирджинии. «Я благодарю моего почтенного друга за поддержку», – сказала Вирджиния с радостной улыбкой. На следующий день Питер заявил, что его семье не привыкать к войне, в том числе и затяжной. Ещё его дяди воевали в Первую мировую войну. И не в правилах семьи уклоняться от борьбы. Вот такой конец этого своеобразного марафона в системе здравоохранения, которому дала старт Вирджиния Ботомли.

Весьма печальным для детей города Дурбина, куда прибыла английская королева, было её поистине марафонское путешествие в Южно-Африканскую Республику. Власти города на берегу океана предприняли всё, чтобы праздник посещения его королевой не омрачили… бездомные дети. Всех их на время визита поместили в тюрьму. Королевский марафон уже завершился, королева вернулась в Букингемский дворец, а дети всё ещё оставались под стражей. Впрочем, несколько детей всё же оказались на лестнице гостиницы, где остановилась королева. И сопровождавшие Её Величество лица не могли их не заметить. Запрос по этому поводу выявил цифру 50.000. Именно столько детей в Южно-Африканской Республике считались бездомными и беспризорными. Много это или мало? Сравним с Москвой, где, как выяснилось в том же 1995 году, 30 тысяч детей потеряли крышу над головой в результате махинаций с приватизированной площадью, на которой они были прописаны.

Ещё об одном «марафоне» – судебном. Он стартовал в июне 1994 года и, как утверждают эксперты спустя год, вряд ли скоро закончится. Речь идёт о компании «Макдоналдс», которая предъявила иск двум защитникам окружающей среды в Лондоне. Уже прошло 100 дней судебных заседаний. Затраты исчисляются в полмиллиона фунтов стерлингов. Однако показания успели дать лишь 40 из 180 вызванных в суд свидетелей. Эти судебные слушания могут действительно оказаться марафонскими, то есть самыми длинными в истории дел по обвинению в оскорблении. Оскорблена компания «Макдоналдс». Добровольная общественная организация под названием «Лондон-Гринпис» утверждает, что «Макдоналдс», этот производитель и распространитель гамбургеров, жестоко обращается с животными, из которых готовит «бигмаки», наносит ущерб окружающей среде и не создает надлежащих условий труда для персонала сети ресторанов компании в Лондоне. Добавлю, что война эта началась десять лет назад, в 1985 году…

Ну, и наконец о туристическом марафоне, вернее буме, который характерен для всего мира. Великобритания посещается туристами часто. Только за прошлый 1994 год было зарегистрировано 20,6 миллионов туристов. Но как выяснилось, не все они остались довольны. Да и доходы от них в материковой Европе выше, чем в Великобритании. Исследования показывают, что каждый пятый турист на Британских островах, прибывший из-за границы, был разочарован гостиничными условиями. Среди тех, кто останавливался в Лондоне, число недовольных ещё выше, оно составило 30 процентов. Между тем число занятых мест не превышает и половины того, чем располагают гостиницы Лондона. Есть данные, что правительство недостаточно поддерживает туристическую индустрию. В частности, о Великобритании за границей ходят дурные слухи. Туристы не хотят ехать в Англию якобы из-за грязных улиц, хулиганов-болельщиков и преступности. Специалисты полагают, что дело может поправить дотация региональным советам по туризму и Британскому управлению по туризму. Кроме того, добавляют они, правительство Англии должно раскошелиться и выделить достаточно средств на рекламирование Великобритании за рубежом. Ведь в прогнозах экономистов туристический бизнес, туристическая индустрия займут лидирующее положение в мире.

15. И ещё раз о нравах в Англии

Невероятно жаркая и душная середина лета 1995 года в Лондоне (а такое случается едва ли не каждый год) давала повод взглянуть на англичан с такой стороны, с которой они видны не сразу. Ну, прежде всего, немного статистики. Метеорологические записи в Англии ведутся с 1657 года. Так вот, в XX веке в третий раз лондонцы пережили необычайно жаркий июль. Весь месяц температура практически держалась на 30 градусах. Но июль 1976 и 1983 годов был ещё жарче. 3 августа 1990 года в центре Англии был зафиксирован абсолютный рекорд -37 градусов…

Жара в Лондоне переносится тяжело из-за высокой влажности. Но всё равно жизнь в столице Англии не замирает. Лондонцы развлекаются, шутят, язвят, может быть, даже чаще, чем в холодную погоду. Газетчики знают, что летний сезон в целом для важных политических событий – время мёртвое. И тут уж дело профессиональное – поддержать интерес читателей к своему изданию. Используются все средства. Например, каждая газета в отдельности завлекает читателей своими лотереями, то есть возможностью разом до десяти тысяч фунтов – надо только покупать газету ежедневно. Могу сказать на собственном опыте – это действует. Я покупаю ежедневно две газеты. А вдруг!..

Но основную ставку пишущая братия делает на необычную подачу информации, на публикацию забавных фотографий. Ведь лондонский читатель весьма искушён. И чтобы его, скептика, удивить, привлечь, требуется немало выдумки, фантазии. Скажем, официальный визит высокопоставленного лица. Что тут можно сделать? Ну, к примеру, «организовать» фотографию, заставить позировать. Вот, пожалуйста, лондонская газета публикует фотографию, где президент Франции Жак Ширак целует руку супруге Джона Мейджора, а премьер-министр Англии чмокает супругу Ширака в щеку, вот вам повод пуститься в рассуждения о том, что английский лидер, мол, тут был не на высоте. Но Джон Мейджор всё равно не выглядел бы, как Ширак, если бы он тоже поцеловал даме руку. Жест Ширака потрясающе элегантен. С присущим французам шармом он как бы говорит – это игра, но её правила определяю здесь я. Да, рассуждает публика, наш английский язык куда влиятельнее в мире, чем французский. Одна крупная французская газета недавно объявила, что Лондон теперь – столица Европы. И тому немало подтверждений. Например, многие банки Европы предпочитают сегодня перебираться в Лондонский Сити. Но что поделаешь, французы в известных ситуациях умеют вести себя с непостижимым шармом, англичанам тут за ними просто не угнаться. И всё же англичане хотят, чтобы их лидер выглядел в любых ситуациях более достойным и сдержанным. Вот и всё.

Впрочем, нет, не всё! Англичане вообще любят сохранять дистанцию. Это чувствуется и в очереди, и в поездах в час пик, и в автобусах – тут изо всех сил стараются не касаться вас, не вторгаться в ваше «биополе». В Англии не принято не только целовать руку, но даже лишний раз обмениваться рукопожатием. К примеру, один мой знакомый в Лондонском Сити сообщил мне, что его босс, типичный англичанин, весьма вежливо здоровается с сотрудниками по утрам, но никому не подаёт руки. Не принято. Более того, есть шутка – босс в Лондонском Сити подаёт подчинённому руку дважды – первый раз, когда принимает его на работу, и второй – когда увольняет или провожает на пенсию. В английской семье отношения между, скажем, отцом и сыном тоже очень сдержанны. Никаких поцелуев и объятий.

Сдержанность англичан почувствовал и француз Жак Атали. «Лондон прекрасен, если вы хотите одиночества», – заявил он после 18 месяцев пребывания здесь в роли президента Европейского банка реконструкции и развития. Вернувшись на родину, Жак рассказал, что в Лондоне он обзавёлся множеством друзей. Всех потом принимал в Париже, в том числе и у себя дома, в семейном кругу. Но никогда, с недоумением пожаловался Жак, ни один из английских друзей в период его работы в столице Британии не пригласил его на обед к себе домой.

И дело совсем не в том, что англичанам приходилось платить налоги для того, чтобы живший тут на широкую ногу Жак Атали мог при строительстве здания банка только на мрамор истратить 750 тысяч фунтов и чуть поменьше 739 тысяч – на частные полёты. Дело в другом: в традициях. Так что Атали, возможно, обижался совсем напрасно.

Впрочем, то, о чём рассказывал Жак Атали, приехавший на короткое время иностранец даже не почувствует. Лондонцы на улице весьма приветливы и отзывчивы. Они покажут вам дорогу, объяснят, на какой поезд надо садиться, даже если их собственный поезд вот-вот отходит, доведут до угла, если вы не поняли, и просто не уйдут, пока не убедятся, что у вас всё в полном порядке. Но это на улице. В частной же жизни, в семье, в отношениях с соседями, в ситуации, складывающейся непосредственно на улице, где они живут, англичане, лондонцы, обычно консервативны, если хотите избежать более точного определения – скептики.

В выставочном центре «Уимбли» готовилась первая в Британии эротическая выставка. Организаторы выставки продали 20 тысяч билетов молодым людям, начиная с 18 лет. Билет стоил немало – 15 фунтов. Всё было готово. Но вдруг Центр отказался от этой идеи. Запротестовали лондонцы, живущие неподалёку от «Уимбли». Их протест был столь значим, что организаторы остановили все приготовления, потеряли 50 тысяч фунтов и объявили, что выставка отменяется.

Лето – время отпусков. Многие англичане предпочитают проводить их на берегу жарких европейских морей. Как ведут они себя там? В одной очень солидной лондонской газете на первой странице я прочитал заголовок: «Пожалуйста, больше секса, мы британцы!» В нём напрямую обыгрывается название нашумевшей в своё время пьесы «Без секса, пожалуйста, мы англичане!» Поводом для статьи послужила информация о том, что англичанки за границей якобы ведут себя слишком сдержанно. Так, две британские туристки обратились в суд в связи с тем, что в одной из стран во время их путешествия официанты в ресторане приставали к ним. Судились они не с официантами, а с агентством, которое организовало путешествие. И представьте, они выиграли, получив компенсацию за нанесённый моральный ущерб – по 3000 фунтов стерлингов. Есть случаи, когда британцы из глубинок, мало путешествовавшие в своей жизни, ведут себя странно. Так, в одном из отелей группа что-то не так вычитала из объявлений и поняла, что каждое утро они должны освобождать номер, а потом к вечеру въезжать снова. И каждое утро туристы из Британии аккуратно складывали всё в свои чемоданы, несли их в камеру хранения и, возвращаясь к вечеру, забирали… Нет, это не осторожность и не сдержанность, комментировал мой приятель-англичанин, а глупость.

Что же касается всякого рода исков в суд, то причина их, может быть, как раз в противоположном – англичанки слишком сдержанны и им в самом деле на пользу призыв в заголовке упомянутой статьи «Больше секса!» Тогда будет меньше судебных исков. Что ж, возможно, так, а возможно, и нет.

Нынешним жарким летом Лондону пришлось вновь вспомнить о стрикерах. И в этом тоже Англия с её скепсисом. Слово «стрикер» (стриппер – раздевающийся, striker – протестующий) – человек, раздевающийся перед толпой, – появилось в середине 70-х годов, когда молодой человек на спор пробежался голым перед трибуной на стадионе. За это он получил свой приз и привод в полицию. Теперь вопрос. Часто ли раздеваются англичане перед толпой? И только ли мужчины? Судите сами. Одна из газет, поместив подробный отчёт о стрикерах, выставила фотографию продавщицы книжного магазина Эрики Роу. Она, тоже на матче регби, пробежалась, показав публике свою необыкновенно большую и красивую грудь. Никакой полицейский даже не пытался прикрыть Эрику – шлемы были бы слишком малы. Да, Эрика потеряла работу в книжном магазине, но не жалеет об этом. Зато она была приглашена на обед в клуб любимой команды регби после такой пробежки.

Надо ли явление «стрикеры» объяснять только падением нравов? Есть мнение, что причиной тому жаркая погода. О том же как будто говорит и статистика. В августе на матче в крикет на поле выбежали сразу семь стрикеров. Такого ещё не бывало. Не избежали подобного шоу и любители гольфа. Марк Робертс, хорошо знакомый с правилами игры в гольф, знал, что на поле только 18 лунок, куда надо загнать мяч. Он выбежал голым со стрелкой на спине, которая показывала 19-ю «лунку»: так он выражал свой восторг любимому спортсмену Джону Дэли…

После таких обвальных пробежек англичане наконец оставили свой скепсис и решили, что пора подумать о законе, который заставлял бы стрикеров отвечать за свои поступки. Впрочем, член парламента сэр Джон Хамман придерживался другого мнения. «Когда так жарко, – аргументировал он свою точку зрения, – и люди смотрят матчи по восемь часов на солнцепёке, они, естественно, захотят снять одежду. И я не вижу причин, – заключил он, – почему надо принимать какой-то новый закон против того, что в общем-то достаточно смешно».

Наверное, в этом что-то есть, и к рассуждениям Хаммана стоило бы прислушаться. Но дело в том, что стрикеры частенько раздеваются и в холодную погоду. Словом, жара, как полагают некоторые на британских островах, должна смягчать нравы, что и происходит по тому или иному поводу.

Но случается и прямо противоположное. Англичане, известные своей любовью к животным и выражавшие протесты даже против того, чтобы животных, предназначенных на бифштексы и шашлыки в континентальной Европе, перевозили через Ла Манш в «скотских условиях», ополчились вдруг против североамериканской жабы, неожиданно появившейся этим летом в английских водоёмах. Заявив, что её размеры (до 25 см), прожорливость (она поедает маленьких обычных британских жаб, рыбу, растения) и способность размножаться с необычайной быстротой угрожают Великобритании, общественность призвала выявлять и уничтожать североамериканских пришельцев, неизвестно как попавших сюда. Так что это тоже повод для жарких дискуссий в жаркие дни.

Ну, а если серьёзно, то в Лондоне в жаркие дни действительно нелегко. Загрязнённый воздух, духота дают себя знать. Основная неприятность, как полагают специалисты, это 2 миллиона 430 тысяч автомобилей, которые ежедневно приезжают в Лондон. Но ещё больше беды от автомобилей, которые «живут» в Лондоне, – их холодные моторы, разогреваясь, выделяют огромное количество выхлопных газов. Здесь, в Лондоне, больше старых машин, в том числе с дизельным двигателем, что тоже очень вредно для окружающей среды. Жара увеличивает число людей, нуждающихся в скорой помощи. Так, в прохладный летний день в Лондоне было зарегистрировано 1400 вызовов скорой помощи, а в жаркий – 1850.

Вот такая она, Англия, была в необычно жаркое лето-95. Но не надо думать, что зима здесь холоднее. Помню, шесть лет назад, когда я приехал впервые в Англию, в Хитроу в декабре было 14 градусов тепла. Всюду зеленела трава, стояла солнечная погода, что явилось для меня абсолютной неожиданностью. Из Москвы старая добропорядочная Англия выглядела суровее. Когда я ехал в метро от аэропорта Хитроу в центр, на мне были английский твидовый костюм-тройка, пальто и фетровая шляпа. Я был убеждён, что англичане одеваются именно так и что джентльмен всегда готов целовать руку даме. И я впервые поцеловал руку даме, чем немало удивил англичанку и её мужа. Тогда же я в первый и последний раз был в тройке и шляпе. Таковы были мои представления об Англии, родившиеся за железным занавесом в Стране Советов, где я прожил слишком долго, не выезжая никуда. Что осталось от тех моих представлений, судите хотя бы по тому, что я слышал и видел тем жарким летом в Лондоне.

16. Про Рождество в Англии…

В канун Рождества 1996 года я оказался в Ротланде – это примерно в 100 милях к северу от Лондона. Мы с друзьями заглянули в две соседние усадьбы. Об одной расскажу. Глава семьи – довольно успешный бизнесмен. Трое его сыновей, как и он сам, получили образование в Харроу, где учился Уинстон Черчилль. В огромном доме, кроме хозяина, его жены, сыновей и одной из невесток, живут шесть собак и один кот. И когда в прихожей нас встретил хозяин, возникло ощущение, что мы пришли на псарню. Собаки тут всюду, им можно всё, они вхожи в любую комнату. Лишь на двери в туалет висит табличка для нервного гостя: «Собак за дверью нет. Будьте спокойны!» Во дворе стоят две лошади: хозяин еженедельно в сопровождении собачьей стаи отправляется на охоту, взяв с собой одного из сыновей или гостя. Охотится в лесу и на полях огромного земельного участка, который принадлежит ему. Накануне Рождества хозяин ещё купил свинью. Он утверждает, что это самое смышлёное животное из всех и достойно жить в доме… Когда мы сидели в гостиной, я увидел с десяток иллюстрированных книг о слонах. Это дало мне повод вслух предположить, что к следующему Рождеству в доме появится слон. Владелец усадьбы, раскуривая трубку, пробурчал почти всерьёз что-то вроде «Не исключено».

…Из гостиной мы переместились в столовую. Здесь нас ждал типичный английский ужин, закончившийся появлением на столе огромного блюда с сырами, которое передавалось по кругу. Около одиннадцати вечера все перешли в другую гостиную. Здесь стояло старинное и не очень хорошо настроенное пианино, рядом лежала гитара. Откуда-то из недр дома появился друг сыновей хозяина, симпатичный парень чуть старше двадцати лет, в расстёгнутых рубашке, пиджаке, пальто – он так и сел за пианино и, возмущаясь, что оно абсолютно расстроено, начал джазовые импровизации. Потом к нему подсел сын хозяина, и они уже импровизировали в четыре руки. К ним присоединилась гитара… Концерт закончился далеко за полночь… Это был прекрасный вечер в прекрасном доме, без всякого намёка на какой-то раз и навсегда заведённый порядок, какие-то правила и условности.

Вообще же поездка в Ротланд даёт представление об Англии, сильно отличающейся от Лондона. Англичане утверждают, что Лондон – это вообще никакая не Англия. И, похоже, они правы. В деревне, где я гостил у друзей несколько дней, всего полтора десятка домов. Самый большой, в центре деревни, принадлежит хозяину фермы. Дом же моих друзей – в стороне. Владелица его, Су Вэйк, живёт в Лондоне, этот дом она купила давно и называет его дачей, потому что приезжает сюда лишь на выходные и праздники. Дому 250 лет. Канун Рождества. Мы сидим, конечно же, на кухне, хотя есть ещё и столовая, и кабинет, и огромная гостиная с камином. Но это для торжественных случаев. А тут – традиционный деревенский пирог со свининой. Едим его с горчицей – французской и английской. Потом Адам, сын хозяйки, и я получаем от Су список того, что надо ещё подкупить к главному рождественскому вечеру, и отправляемся в Стамфорд, небольшой городок в пяти милях от деревни… Мы быстро покупаем необходимое в супермаркете и отправляемся на ёлочный базар. Несколько минут спустя Адам, нажав кнопку, открывает крышу автомобиля и «сажает» на заднее сиденье пушистую ёлку высотой в два метра. К нашему возвращению хозяйка дома уже вытащила коробку с елочными украшениями. Вытягивая гирлянду с лампочками, она заметила: «Ну по старой английской традиции, это, конечно, не должно работать…» Нет, повезло. Всё работало, и очень скоро ёлка стояла, украшенная игрушками. А под ней – подарки…

Ну, а утром выяснилось, что автомобильная шина спустилась, запасного колеса тоже не оказалось. Пришлось Су позвонить соседям через дорогу. Пожилая английская пара, Юна и Фред, отправлялись в церковь и охотно взяли нас на утреннюю рождественскую службу. Церковь – в нескольких милях от деревни. Она стоит здесь уже девять столетий. Служба длилась около часа. Назад ехали тоже с соседями. Они пригласили нас на чашку чая. Хозяин вытащил пироги, предложил выпить кое-что покрепче. Словом, всё было вполне по-русски. И мифы, будто англичане приглашают в гости за несколько недель, что они не любят экспромты, что дом – это «крепость» и так далее, развеялись в один миг… Ну, а когда мы вернулись к себе, в доме уже пахло фаршированной индейкой, которой положено томиться в духовке пять-шесть часов, потому что быстро готовить её просто не рекомендуется.

Соответствовала ли эта деревенская идиллия тому, что происходило вокруг? И да, и нет. «Санди таймс» сразу после Рождества опубликовала данные опросов, что думают британцы о Рождестве, что делают в эти дни, что и сколько покупают. Оказалось, что только 23 процента англичан ходили в церковь и только 16 процентов из них не пожалели об этом, полагая, что провели время там очень хорошо. 45 процентов британцев чувствовали себя счастливыми в эти дни из-за подарков, 50 процентов объявили, что особое удовольствие получили от еды. В среднем британская семья истратила на подарки и еду в эти дни 450 фунтов стерлингов; 17 процентов утверждают, что они потратили от 500 до 1000 фунтов, и 7 процентов – больше тысячи. Увеличьте эти цифры примерно в полтора раза, и вы получите представление о рождественских тратах в долларах…

Ни о какой деревенской идиллии нечего было и думать в одном из южных районов Лондона, в Бригстоне. Там незадолго до Рождества вспыхнули беспорядки. Полиция арестовала человека, который, будучи в полицейском участке, умер от инфаркта. Но пошли слухи, что на самом деле он умер от побоев. Версию поддержал активист местного чернокожего населения, заявив, что полицейские – расисты. На призыв убивать полицейских толпа ринулась громить витрины магазинов, поджигать автомобили. (Кстати, мой репортаж опубликован в январе 1996 г. – так что ничего нового в этом мире, если речь об Америке-2020 – Э.Г.). Дело кончилось арестом нескольких десятков человек. Юристы полагают, что лидер негритянского движения в Бригстоне, спровоцировавший беспорядки, должен отвечать по закону. Власти же не хотят вызывать новую волну насилия и медлят с его арестом и привлечением к суду… Вопрос остаётся открытым.

В последний воскресный день перед Рождеством я получил приглашение на день открытых дверей студии художников «Кэтрин Гроуз студио». Пригласил меня Олег Прокофьев, живший тогда в Лондоне больше двадцати лет. Олег – художник, скульптор, поэт. Его поиски и эксперименты близки к концепции абстракционизма. Олег – ещё и пытливый исследователь, и знаток музыки. Что вполне понятно: он сын композитора Сергея Прокофьева.

Всякий раз, когда я посещал его мастерскую, я чувствовал себя как в каком-то ирреальном мире. Но Олег полагал, что это мир вполне конкретный. Нужны только необычный, нетривиальный угол зрения и чувство света. Его скульптуры представляют собой цепи, вырезанные из дерева и причудливо соединившиеся между собой в различные объёмы. Они выкрашены в разные цвета и являются как бы связующими звеньями между всеми видами искусства, близкими художнику: живописью, поэзией, музыкой. Так он видел мир…

Ну, а рождественский день открытых дверей – это традиция. Художники в Лондоне обычно объединялись в цеха: так легче снимать студии. Это дешевле и к тому же объединяет близких по профессии людей, хотя и творящих исключительно по-разному. Много лет Олег состоял в «Спейс-студии», где была своя администрация, занимавшаяся благоустройством студий, уборкой, светом. Платить, как признавался Олег, приходилось немало -300 фунтов в месяц. Но затем Олег стал членом другого объединения. 25 художников и скульпторов сняли здание школы, уцелевшее с викторианских времён. Оно было заброшено. Требовало ремонта. Художники сами расчистили помещение, провели электричество и оборудовали 25 студий. Олег платил в три раза меньше.

Повод порассуждать о судьбах искусства в Англии дало ещё одно событие – в Лондоне открылся первый русский театр под названием «Чайка». Собственно, едва ли не каждый эмигрант из России мечтает организовать свой оркестр, открыть свою галерею, обзавестись своим театром. Мало кому это удаётся. Анне Баркан, выпускнице Щукинского театрального училища в Москве и Гилфордской школы музыки и драмы в Лондоне, похоже, это удалось. Она нашла спонсоров и открыла-таки театр. Любопытно, что Анна поступала в Щукинское восемь лет, а в Гилфордскую школу – весьма престижную – её взяли сразу. Английская театральная школа, как мне казалось, должна была восхитить Анну. Ничего подобного. Она рассказала, что в Щукинском со студентами работают один-два режиссёра, здесь – один на группу. В Москве ставят спектакль в течение двух месяцев и одну роль поручают одному актёру, так что есть возможность поработать над развитием характера. В Гилфорде спектакль ставят в течение двух недель и одну роль разбивают на кусочки между несколькими актёрами-студентами. Ну, и так далее. Словом, превосходство английской театральной школы Анна не чувствует. Более того, она полагает, что, хотя английские актёры превосходны, ставить пьесы здешние режиссёры, за редким исключением, не умеют, не хотят или не имеют возможности. Особенно это касается русской классики, включая любимого англичанами Чехова. Вот почему, организовав театр и решив ставить «Тьму» Леонида Андреева, Анна пригласила московского режиссёра Галину Дубровскую. Галина написала сценарий, а Анна со своим мужем, английским актёром Стартом Бансом, перевели сценарий на английский. Из актёрского состава Анна была единственной русской.

17. Базар в Лондоне

Кричать, шуметь, браниться – по словарю Даля значит базарить. Способны ли англичане-скептики базарить? Или предпочитают вести себя сдержанно, по-джентльменски? Лучше всего начать выяснять это непосредственно на базаре.

В субботние летние дни тысячи лондонцев отправляются на рынки. Их в различных районах столицы Британии великое множество. Давайте пройдём на один из базаров. Чёрч-стрит – обычная лондонская улица со множеством магазинчиков и лавок, расположенных вдоль тротуара по обе стороны, буквально впритык. Но в субботу здесь всё преображается. На проезжей части разбиваются десятки палаток, овощных развалов, прилавков. Сюда свозится немыслимое количество стеллажей и вешалок на колёсах. Небольшие фургончики с товарами с трудом пробиваются в сплошном людском потоке между развалами и прилавками. Язык базара на Чёрч-стрит мало чем отличается от языка базаров всего мира. Вот кричит зазывала с платформы грузовичка: «Сюда, сюда, счастливый покупатель! Эта коробка стоит всего один фунт! Просто даром! Это мой вам подарок! Раз уж вы здесь, вам никак нельзя пройти мимо!» Что он продаёт? Моющие средства. Он уверяет, что таких дешёвых коробок стирального порошка не отыскать нигде. Рядом торгуют обувью, разноцветными юбками, блузками. И здесь вы услышите о самой низкой цене, какая только может быть. Продавцы говорят на каком-то наречии, но их понимают. Это язык «кокни». Всё здесь и в самом деле дешевле, чем в магазинах. По разным причинам. Потому что торгуют оптом, потому что открытые фургоны и лавки не требуют помещений, а значит, платы за электричество, за аренду и так далее. Порой торгуют просто по бросовым ценам, потому что краденое и надо побыстрее сбыть…

Из разговора с полицейскими (а они здесь чинно прохаживаются и на первый взгляд ни во что не вмешиваются) я выяснил, что базар посещают и туристы, так как он расположен недалеко от центра. Промышляют тут и карманные воры – полицейские время от времени напоминают людям, чтобы не зевали, чтобы следили за своими кошельками и сумками. Есть тут и переодетые детективы. Они предпочитают ловить воров с поличным, а потом препровождают их в полицейский участок неподалёку от Паддингтона – большого железнодорожного вокзала. Но в целом обстановка весёлая, есть место шуткам. «Эй, приятель, – кричит мне один из зазывал, – ты что там в блокнот записываешь? У тебя есть разрешение? А-а, ты, наверное, беспокоишься о налогах? Я их всё равно не плачу! Мне на них наплевать». Люди кругом хохочут на это признание, а скептик-зазывала уже отвернулся от меня и кричит, что все фрукты, которые он сегодня привёз, – прямо с дерева, а овощи – с грядок…

Ну, а во всём остальном базар как базар. Здесь действительно всё можно купить очень дёшево, особенно если поторговаться. Товар не всегда хорошего качества, что обнаруживается уже после первой стирки или после того, как вы приготовили еду, но возвращаться, чтобы вернуть покупку – дело безнадёжное. В общем, смотри, что покупаешь, вот и всё. Правда, я был свидетелем, когда люди, забыв о джентльменстве, весьма громко базарили по поводу какой-то покупки, собрав вокруг себя толпу, к которой уже пробивался полицейский…

Но в Лондоне бранятся не только на базарах. Случаются «базары» и политические. Порой они даже планируются. Например, дебаты в Парламенте по четвергам, где лидеры оппозиционных партий обрушиваются на партию правящих тори, где всякий может задать вопрос премьер-министру, поспорить с ним, что называется, «подставить ему ножку»…

Но всё это происходит в рамках раз и навсегда определённого регламента парламентских диспутов. Так сказать, регламентированный «базар», который вечером показывают по телевидению многократно. И чем больше тут эмоций, крика, гула, тем интереснее. Поводов же «побазарить» в стенах Парламента великое множество. На одном из заседаний министр финансов подвёл итоги «базара», который строил Ник Лиссон в своём банке «Бэринг»: решение водворить Ника в германскую тюрьму – с одной стороны, и банкротство банка – с другой. Только что закончившееся следствие показало, что директора-менеджеры банка имели, по крайней мере, девять сигналов о том, что дела идут из рук вон плохо и что надо серьёзно проанализировать деятельность представителя банка в Сингапуре. Но этого сделано не было. Лейбористы в парламенте тут же подали голос, мол, надо менять систему регуляции в банке. Клерк же говорил только о необходимости серьёзного контроля за менеджментом банков. Жена арестованного Ника Лиссона, Лиза, опротестовала результаты расследования, заявив, что в случившемся виноват не только Ник и что его хотят сделать «козлом отпущения». «Базарят» же сейчас в Лондоне по одному существенному поводу: Ник хочет, чтобы его судили в Англии, чтобы он сидел в английской тюрьме. Сингапур требует выдачи Ника. Он намерен судить его по своим, сингапурским законам и засадить в свою сингапурскую тюрьму, которая много страшнее английской. Похоже, однако, что Ник Лиссон всё же не будет отбывать наказание в Англии.

Этот «базар» всё ещё продолжался, когда «базар», случившийся в консервативной партии, лидер тори Джон Мейджор сумел остановить. Подав сначала в отставку, он добился перевыборов в рамках парламентариев и, возможно, сумел перед схваткой с лейбористами укрепить партию, создав правительство единомышленников. Наступило временное затишье. Но очень скоро стало ясно, в стане тори лишь ненадолго удалось прекратить междоусобный базар…

Собственно, можно с уверенностью утверждать, что в жизни британцев нет такой области, где бы время от времени не случались «базары». Даже в церкви. Вот, пожалуйста. Неподалёку от Лондона, в Линкольнской церкви работала Вероти Фристон, которая вдруг обвинила настоятеля церкви Брандона Джексона, примерного семьянина, в сексуальных домогательствах. Газеты подхватили эту новость, которая на протяжении 3–4 дней конкурировала с новостями из Боснии. Что же произошло? Как утверждает Вероти, Брадон… дышал ей в шею и шептал, что у неё такой взгляд, что она глазами прямо-таки зазывает мужчин в постель. Брадон весьма уважаем в церкви, и такое обвинение было полной неожиданностью как для него, так и для верующих прихожан. Поднялся «базар»: в «мёртвый» летний сезон такие события – находка для газет. Фотографии участников скандала не сходили со страниц лондонских изданий. Высшее церковное начальство призвало Брандона немедленно подать в отставку. Но точку поставил церковный суд. Он вынес решение: настоятель не виновен.

Ещё один «базар» случился в связи с аварией самолёта, на котором летел принц Чарльз. Комиссия, долго и скрупулезно проводившая разбирательство аварии, пришла к заключению, что виноват пилот, совершивший неудачную посадку. Пилотом же был… сам Чарльз. Правда, командир корабля и штурман заявили, что всё дело в навигационных данных, которые они якобы неправильно дали пилоту, а следовательно, виноваты они. Этот «базар» явно вёлся по-джентльменски. Но стоимость инцидента в Шотландии составила миллион фунтов. Кроме того, принц Чарльз сказал, что на этом его карьера пилота заканчивается и что он никогда больше не сядет за руль самолёта.

С наступлением лета, как и в прошлом, вновь базарят между собой владельцы железных дорог Британии и кто работает на них. Забастовка началась с того, что на требование работников повысить зарплату хозяева ответили: только на три процента. Это процент так возмутил профсоюзы, что они тут же решили показать, кто хозяин на британских железных дорогах, и объявили серию забастовок – по одной в неделю, вплоть до середины сентября. Мало того, к ним присоединились в знак солидарности работники лондонского метро. Между тем только первая забастовка обошлась британскому бюджету в 55 миллионов фунтов. Совместные же забастовки работников метро и железной дороги, по некоторым оценкам, обходятся стране в 115 миллионов фунтов. Пока никто не хочет уступать. В результате такого «базара» – а базарят здесь не на шутку – возникают серьёзные проблемы: с одной стороны, люди не могут добраться до места работы, а с другой – невозможно остановить производственный процесс или бизнес, по крайней мере в Лондонском Сити. Как выходят из положения крупные фирмы? Они предлагают своим сотрудникам в день совместной забастовки работников метро и железной дороги оставаться на рабочих местах, то есть ночевать там или поблизости. Для этого администрация закупает достаточное количество постельных принадлежностей, арендует номера в отелях, а в столовых, которые принадлежат фирмам, в эти дни круглосуточно будут кормить сотрудников бесплатно.

P.S. Этот «базар» закончился тем, что хозяева и работники через профсоюз договорились.

18. Что помнит публика…

Конец года настраивает на воспоминания о прожитом. При этом выясняется, что память у нас в большинстве случаев избирательная. Мы с удовольствием сосредоточиваемся на приятных событиях и спешим поскорее забыть всё неприятное. Лондонцы не исключение. Скажем, скандал в декабре 1994-го, когда один из членов правительства предложил приватизировать почтовые отделения. Собственно, в крупных городах это уже сделано. Речь шла о мелких почтовых отделениях, которых в Англии более 2000. Дело в том, что в почтовом отделении оказываются не только почтовые услуги. Есть окошечки, к которым еженедельно подходят за пособиями, пенсиями и другими выплатами пожилые люди, безработные, инвалиды.

Социальная служба осуществляет свои денежные операции именно через государственные почтовые отделения. Что же теперь будет с этой, наиболее уязвимой категорией населения? – спрашивали англичане. В случае приватизации почтовых отделений все они попадут в зависимость от частных владельцев. Что взбредёт в голову такому владельцу – считает ли он выгодным для себя или необходимым по обязанности заниматься раздачей пособий и выплатой денег или предпочтёт под каким-либо предлогом отмежеваться от этого – никто предугадать не может.

В парламенте предложение не прошло. Но общественное мнение бурлило долго, и авторам предложения пришлось нелегко. К счастью, всё улеглось, о предложении забыли и в правительстве, и в парламенте. Мало кто вспоминал о нём и в новогодние дни. Люди с удовольствием переключились на другие события. Например, на необычный для Лондона рождественский парад вполне в американском стиле на Оксфорд-стрит. Как подчеркивали репортёры в газетах, лондонцы, в отличие от американцев, полагают, что Рождество – семейный праздник и он не нуждается в балаганах и пёстрых шествиях, в первую очередь по религиозным соображениями…

Ажиотаж вокруг традиционной индейки (традиционной, но не самой дешёвой из рождественских обязательных блюд) тоже имел в Лондоне свои границы. Те, кто стеснён в средствах, вполне мог ограничиться более дешёвым гусем. Спрос на эту птицу хорошо использовала Джуди Гудман, одна из владельцев фирмы по выращиванию гусей. Накануне Нового года она рассказала мне, что имела заказ на месяц вперёд на 2.500 гусей, которые были забиты и в срок доставлены к столу лондонцам. Джуди сетовала только, что не смогла удовлетворить ещё столько же заказов, поступивших позже.

Конец года был отмечен в Лондоне весьма пышной церемонией вступления в должность 667-го лорд-мэра Лондонского Сити (центральной части большого Лондона, где сосредоточена вся деловая жизнь). Им стал Кристофер Волфорд – первый за последние сорок лет юрист, удостоившийся такой чести. Волфорд работал неподалёку от своей новой резиденции в очень крупной юридической фирме «Алэн энд Овери» и, как партнёр фирмы, сделал всё, чтобы его коллеги были причастны к торжеству. Церемония вступления в должность сопровождалась парадом. В нём была задействована добрая сотня грузовых автомобилей с открытыми платформами, на одной из которых коллеги Кристофера разыгрывали сцену из знаменитой сказки «Алиса в стране чудес». Лошади тянули на себе старые лондонские автобусы, такси и 20 артиллерийских орудий. Сам мэр ехал в карете, запряженной тремя парами лошадей. На протяжении всего года он будет иметь гораздо больше влияния и власти в делах Лондонского Сити, чем само центральное правительство Британии.

Лондонцы с удовольствием вспоминают и о 80-километровом пробеге «древних автомобилей». Пробег начался в Лондоне. 410 автомобилей старых марок двинулись в сторону Брайтона. К финишу пришли лишь 360 из них. В том числе – самый старый в этой колонне, американский автомобиль 1902 года выпуска.

Кстати, об автомобилях, но не допотопных, музейных, а суперсовременных, на которых лондонцы ездят ежедневно. Ещё совсем недавно они оставляли свои «Мерседесы», «Волво», «БМВ», даже не запирая дверцы. И вдруг автомобили начали исчезать. Более того, по свидетельству полиции, Лондон превратился в перевалочную базу для угонщиков автомобилей из Англии в Европу. Европейские угонщики доставляют краденые автомобили в Англию, «отстаивают» их здесь некоторое время, то есть перекрашивают, меняют номера, и спустя 2–3 месяца, отправляют в Россию. Почему именно в Россию? Не только потому, что там наилучший рынок, но и потому, что, пожалуй, нигде нельзя так легко подкупить, дать взятку чиновнику на таможне или при регистрации, как в России. Средством от местных краж стали надёжные замки, которыми спешно обзаводятся лондонцы.

Угонщики – не единственная напасть для лондонских водителей. Движение транспорта в черте города удручает пробками. И дело не только в том, что в час пик автомобили ползут по улицам Лондона со скоростью 8 миль в час. Более серьёзный вывод сделали аналитики: в деловой части Лондона транспортные заторы создают угрозу международному бизнесу. Транспортное ведомство уже ликвидировало 90 процентов своих стоянок. И теперь сам министр с портфелем в руках ездит на работу на общественном транспорте. Это быстрее, утверждает он. На фоне автомобильных неурядиц вполне реальной выглядит перспектива пересесть на велосипед, тем более что недавно было принято решение о строительстве специальной трассы для велосипедистов протяжённостью 5000 миль, которая пересечёт Англию с севера на юг. Стоимость проекта 250 миллионов фунтов стерлингов. Уже готова 300-мильная часть трассы от Лондона до Глостершира. По заключению экологической службы, это самая чистая трасса в мире.

Несмотря на транспортные перипетии, страсть к передвижениям остаётся доминирующей чертой англичан. Правда, это в одинаковой мере относится и к туристам из других стран, рвущимся побывать на Британских островах. С южного берега Англии готовился к рождественскому путешествию большой корабль под названием «Королева Елизавета II». Строители, проводившие реконструкцию судна, обещали своевременно завершить работы, но подвели. Между тем было продано 1000 билетов. Разразился скандал. Хозяин Дэвид Стин взялся утихомирить страсти. Он объявил, что из тысячи двустам пассажирам придётся сдать свои билеты и получить деньги обратно, но с гарантией, что в следующем году они получат право на такую же поездку бесплатно.

У многих англичан вызывает раздражение встречный поток туристов на Британские острова. Чтобы как-то оградить себя от наплыва туристов, они перебираются летом в континентальную Европу. На примере Стратфорда можно видеть, как относятся жители к этой проблеме. Постоянное население города составляет 23 тысячи человек. Ежегодно же сюда приезжает два с половиной миллиона туристов. Половина из них – из Северной Америки. Опрос показал, 57 процентов населения Стратфорда относится к туристам положительно. 40 процентов считает, что их слишком много. И 3 процента хотели бы, чтобы туристов было ещё больше. В основе разногласий относительно туристов лежит прибыль – с одной стороны, и растущие из-за туристов цены – с другой. Между тем 28 процентов стратфордцев именно благодаря туристам имеют работу. Вот только работа эта временная и далеко не всегда хорошо оплачиваемая. Поэтому стратфордцы полагают, что ориентация городских властей на туризм не во всём себя оправдывает. Людям нужны постоянные рабочие места.

Канун Нового года – это время, когда каждый британец задумывается над тем, что можно изменить в своей жизни. Это толкает его, например, внимательно проанализировать, что он ест и сколько. Одна лондонская газета опубликовала крупным шрифтом два меню: что употребляет ежедневно лондонец и что он должен употреблять, чтобы быть здоровым. Ну, и рекомендации: одним – как похудеть, другим – что и сколько пить, третьим – как много и на чём двигаться – пешком, бегом, на велосипеде, на автомобиле или прочих видах транспорта… Меню сведено к движению, которое сгоняет вес.

И тут надо признать, что англичане традиционно легки на подъём. Прожив в Лондоне безвылазно пять лет, следуя московской традиции рассиживаться на кухне, в одиночку или с друзьями, и думать, что мир как раз здесь, рядом со мной, за этим столом, я вдруг решил изменить привычное и, очертя голову, ринулся в Италию. И тут я обнаружил свою полную беспомощность: оказывается, я не знаю, как правильно выбрать маршрут, где дешевле купить билет, как отыскать недорогой, но хороший отель, как организовать свой отдых. Потребность в путешествиях у меня была начисто атрофирована ещё в России. Но по совету друзей я решился всё же отправиться на пляжи Виареджио. А оттуда, быть может, съездить и во Флоренцию. А почему бы и нет? Надо же и мне, наконец, почувствовать себя типичным лондонцем, одержимым страстью к туризму? В Лондон, помню, я вернулся удручённый и с сознанием того, что искусству путешествовать надо учиться у англичан-скептиков. Может быть, тот эксперимент и был главным событием в моей жизни в тот период.

19. В Лондоне опасны лишь… зонтики

Невозмутимость и хладнокровие скептиков – характерная черта уроженцев Туманного Альбиона. В середине 90-х я частенько и с завистью подмечал эту черту английского национального характера. Скажем, с началом осени мало кто из лондонцев вспоминал невыносимую летнюю жару которая закончилась ливнем, затопившим более 20 станций метро. Да и что значило это одноразовое событие по сравнению с хронической уже забастовкой на железной дороге, линии которой проходят через Лондон? Целых три месяца 3700 стрелочников еженедельно на один-два дня блокировали движение. И лондонцы вроде уже притерпелись. Правда, руководители Британской железной дороги стали энергично внедрять автоматику. В результате уже 40 процентов поездов шли вопреки желанию бастующих. Работу стрелочников выполняли автоматы. И все понимали тогда: спор будет разрешён в ближайшие недели.

А как относятся политики к обстоятельствам, которые нарушают летние отпуска? Уверяю вас, куда легче, чем мы, россияне. Тут нельзя не вспомнить о политическом кризисе, когда Мейджор и его коллеги должны были думать не об отдыхе, а о том, чем ответить на вызов, брошенный лейбористами. «Смутьяном» стал Тони Блэр, 40-летний лидер, возглавивший лейбористскую партию после смерти Джона Смита. Он вдруг заявил, что лейбористам пора «отбросить социалистическую догму», постараться вернуть голоса среднего класса и тогда они будут вновь править Англией. Консерваторам пришлось всерьёз задуматься над программой своей партии, подправить её. В результате в течение месяца пять министров правительства подали в отставку. Члены кабинета время от времени всенародно конфликтуют друг с другом: ищут способы сдержать рост расходов.

Впрочем, тори по-прежнему полагали, что государство не должно платить за всё. Эта политика имеет для них и негативные последствия. Например, со времён Тэтчер расходы государства на больницы и образование ещё более понизились, что позволяет лейбористам наносить болезненные уколы своим оппонентам. Но попытки правительства экономить на всём не остаются без внимания тоже. Тут даже поступаются престижем страны. Например, поиски путей удешевить содержание дипломатического корпуса за границей закончились тем, что лишь девять британских послов будут продолжать ездить на «роллс-ройсах», символизирующих величие Великобритании. Остальные пересядут на более скромные автомобили.

Невозмутимость англичан, впрочем, имеет свои пределы. И это знали консерваторы, которые предпочитали не затрагивать вопрос о судьбе британской короны, стоящей налогоплательщикам огромных денег. Либеральная же партия, наоборот, вдруг решила поставить эту проблему открыто. И ничего страшного не случилось, когда стали обсуждать различные планы. Например, предложение сделать Букингемский дворец и другие апартаменты королевской семьи музеями. А для их обитателей, точнее хозяев, построить дворец в современном стиле, который и будет впредь символом монархии. Где взять средства для этого? Обсуждалась, например, такая идея: сделать новые музеи чем-то вроде акционерных предприятий и акции продать. Плюс то, что заплатят посетители. Так что есть шанс сделать простых англичан «совладельцами» Букингемского дворца, ну и Виндзора… Архитекторы же и строители получат работу.

Покушение на свободу – тоже область, где британцы весьма чувствительны. Даже специальные пластиковые карточки, которые должны служить водительскими правами, вызвали бурную полемику. Спор разгорелся из-за того, что на них должны быть фотографии. Но в Британии традиционно нет внутренних удостоверений личности. Это достижение демократии англичане очень ценят. Возникли опасения, что водительские права станут чем-то вроде внутренних паспортов. Времени для протестов достаточно – карточки власти собирались ввести не сразу.

Демократия демократией, но кое в чём и британцам приходится уступать. Длительное время полицейским в Лондоне не разрешалось носить огнестрельное оружие. Теперь на Даунинг-стрит, 10, где находится резиденция премьер-министра, полицейский стоит с пистолетом на боку. Такие же вооружённые «бобби» охраняют и другие правительственные и дипломатические здания. Сдержит ли это преступность, сказать трудно. Тем более что, по мнению некоторых, люди всё более теряют веру в Бога.

Микроб неверия, по мнению епископа Чичестерского, заразил даже одного из священников – Энтони Фримэна. Энтони говорил, что принимает Бога не персонифицированно, а метафорически, концептуально. Это, как посчитали князья церкви, противоречит ортодоксальному пониманию Бога. Да и книга отца Энтони под названием «Прощание с Богом» разожгла страсти. Неверующего клирика попытались изгнать из церкви. Но он упорствовал и утверждал, что был лишь честен. На самом деле тут скрывались ещё чисто житейские проблемы. Дело в том, что по закону, принятому ранее, священники в Англии не должны иметь собственность. Они живут при церквях. И если их лишают работы, то есть изгоняют из церкви, им попросту негде и не на что жить. В конце концов, иронизируют англичане, не так важно, верует или не верует священник. Ведь и новый лидер лейборист мало верит в то, что сам говорит, и в то, что делает его партия. Но он – вожак и, как генерал, который посылает свою армию в бой, должен верить. Вот и всё.

А порадовало лондонцев сообщение, что в городских садах появились редкие виды бабочек, переселившихся из деревень, где при обработке полей применяют химикаты. Бабочки, как выяснилось после обследования ста частных садов в Лондоне, действительно переселились сюда не случайно. Экологическая ситуация для них тут более благоприятная.

Зато в ста милях от Лондона случилось нечто иное. Брат и сестра возились в своём саду и обнаружили лягушку-альбиноса. Абсолютно белую особь они тут же отнесли в местный зоологический музей, полагая, что животное представляет опасность. Учёные успокоили детей, но всерьёз принялись изучать находку. Вопрос, связана ли эта лягушка-альбинос с изменениями окружающей среды на Британских островах, увы, пока без ответа…

Лондон-94 оставался привлекательным местом для туристов. И не в последнюю очередь потому, что туристы тут весьма желанны. Для них наряду с гостиницами, достопримечательностями, хорошим обслуживанием немало значит спокойствие. А тут спокойно. Даже в казино. К этому виду развлечений проявляют особый интерес. Дело в том, что в 60-е годы казино в Англии стало средоточием мафии и гангстеров. Таких заведений насчитывалось тогда более 2000. Правительство приняло решение прикрыть лавочку. По всей Англии оставили лишь 120 казино, и только в больших городах. Но зато теперь здесь тихо…

Так что приезжать в британскую столицу можно без всяких опасений. Едва ли не самую большую опасность представляют здесь… зонтики, когда дождливо. Пассажиров в автобусах, в поездах просят держать их так, чтобы не поранить друг друга в случае экстренного торможения.

20. «Как сохранить осанку…»

Стали бы вы покупать на 10 миллионов фунтов стерлингов кофе у человека, который одет в шорты? До лета-94 в консервативном Сити думали – никогда!.. Но теперь и здесь появились люди в шортах. Это лишь одна уступка невероятно жаркому лету. Во всём остальном оно, кажется, оставило лондонцев невозмутимыми. Они спокойны, когда толпятся на летних распродажах, не жалуются на духоту в поездах, метро, в автобусах. Их не выводят из себя забастовки железнодорожников. Мало ли других проблем?

Недавно британцы принялись подсчитывать, во что обходится им правительство. Оно оказалось самым дорогим и самым многочисленным за всю историю страны. Число министров дошло до 107 и никогда ещё не было выше. Количество автомобилей, обслуживающих их, – 193. Машины, правда, возят не только сегодняшних, но и вчерашних министров. Бывшим, кроме этой льготы, нынешний премьер Мейджор разрешил оплачивать представительские расходы, исходя из «их особого положения в обществе».

Находящихся же у власти опекали на каждом шагу. Им выделяли за счёт казны прекрасные квартиры, причём вблизи от правительственных учреждений, чтобы они могли незамедлительно пешком прибывать на заседания, а также в свои кабинеты. Так для чего им столько автомобилей?

Парламент также оказался под огнём критики. Выяснилось, что 640 парламентариев имеют по 30 тысяч фунтов в год каждый и ещё по 40 тысяч – на содержание штата помощников, секретарей и т. п. Подтвердилось, что в парламенте берут взятки. Два журналиста из «Санди таймс» сумели вручить по тысяче фунтов стерлингов двум депутатам, согласившимся задать премьер-министру на парламентских дебатах пару щекотливых вопросов. На следующий день после дебатов газета предала дело огласке. Что примечательно: оба попавшихся оказались консерваторами.

Однако утверждать, будто это обстоятельство сильно подпортило репутацию правящей партии, было бы преувеличением. Консерваторы умеют «сохранять лицо» или, как говорят здесь, «сохранять осанку». Проиграли выборы в Европарламент? Да, проиграли, признал лидер тори Норман Фаулер, получили на 14 мест меньше, чем пять лет назад. Но считать этот результат позорным, по его мнению, смешно. Наоборот. Партия продемонстрировала единство. Сам он ушёл в отставку, но объявил о ней задолго до результатов выборов, что дало ему возможность остаться в политике. К тому же тори вообще имеют привычку уходить с постов, пробыв на них лишь полсрока.

Мейджор тоже умел «сохранять осанку». Сколько раз его называли «серым премьером», даже прямо сказали в парламенте, что он должен уйти. А он сделал сенсационный шаг на встрече западноевропейских лидеров на острове Корфу – наложил вето на избрание премьер-министра Бельгии Жан-Люка Деана президентом Европейской комиссии. Тут же авторитет его в глазах англичан вырос, как никогда. Ведь он напомнил континенту – в первую очередь Германии, – что Великобритания вполне независима в рамках Евросоюза и с ней по-прежнему придётся считаться… Этим ходом Мейджор переиграл не только европейцев, но и собственно лейбористов, которые после смерти прежнего лидера и выборов набирали очки. Так что стоит подумать, так ли уж сер Мейджор?

Несколько раньше англичан всколыхнуло было выступление наиболее незаурядного члена кабинета тори Уильяма Волдгрейва, который открыто заявил, что министры могут время от времени не говорить правды в стенах парламента. Важно лишь, чтобы они осознавали, что это позволительно только при особых обстоятельствах… Публика буквально вцепилась в Уильяма. Газеты сообщили, что в Вестминстере появилась тень Маккиавелли времён Ренессанса, когда ложь и политика были одно и то же. Суть полемики касалась секретности. Скандал был недолгим: сошлись на том, что общество должно чётко определить, почему существует секретность, и установить её рамки. Признали также, что всякий политик должен иметь возможность и право поддерживать свой статус и защищать репутацию. Иначе говоря, это нормально, если его утверждения меняются в зависимости от того, что диктуют обстоятельства и ситуация. Опять же, скептики!

Да, вероятно, это так. Когда политик лишает себя такого маневра с публикой, он обречён. Вспомним, что случилось с Гайдаром в России? Он не врал, не обещал. И, с одной стороны, двинул реформы, а с другой – восстановил всех против себя. А всё потому, что, видимо, с детства учился глупой привычке – не врать…

В политике, как полагают в Англии, когда говорить правду нельзя, решающую роль играет искусство не говорить неправды, а именно, найти приемлемую форму, позволяющую сохранить хорошую мину при любых обстоятельствах. Англичане чрезвычайно высоко ценят подобное искусство, о чём свидетельствуют опросы. И не только, когда речь идёт о местных политиках. Скажем, здесь одобрили действия Ельцина, пригласившего британскую королеву в Россию с первым официальным визитом. Да, в Англии знали, что именно Ельцин, будучи первым секретарём обкома партии в Свердловске, не смог противодействовать сносу дома, где была расстреляна родственная британской короне царская семья. Ельцин уверил, что это не являлось его решением. Это было требование Москвы, которое он должен был тогда выполнить. Приглашение же тут рассматривалось как знак раскаяния…

Всякий раз, когда руководитель бывшей советской республики оказывается за рубежом, он должен думать, как сохранить лицо, то есть добиться помощи, не прося её. Лучше всего это удалось в Лондоне казахстанскому президенту. Во время его официального визита открывали Торговый дом Казахстана. Презентацию устроили в самом дорогом и престижном отеле «Дорчестер», где номер стоит тысячу фунтов в сутки. Гостиница эта – место крупных сделок и важных встреч очень богатых бизнесменов. Актёров. И на фоне роскошного интерьера президент Казахстана гордо произнёс: «Мы не просим ни у кого помощи; мы приглашаем к сотрудничеству того, кто хочет заработать». В Англии это поняли, потому что это она занимала третье место по объёму торговли с Казахстаном среди всех стран западного мира. Англичане оценили такой ход. Здесь, в стенах «Дорчестера», британская сторона с ходу заявила, что весьма недовольна третьим место и готова занять первое…

Кстати, о «Дорчестере». Вообще-то стены этого отеля чаще закрыты для глаз широкой публики. Тут происходят встречи, при которых не нужны свидетели, но и тайные свидания, когда пуще всего боятся прессы. Но время от времени именно надёжный «Дорчестер» становился местом скандалов. Не так давно тайная пассия высшего чина британской армии – начальника генштаба, маршала авиации – продала их любовную историю журналистам. Продала сама, безо всякого давления прессы. Когда лондонские ведущие газеты вышли с фотографией сэра Питера и Бенвениды (так назвалась девица), целующихся после обеда в одном из ресторанов «Дорчестера», маршал на следующий день подал в отставку. В его письме были слова: «В сложившихся обстоятельствах я не считаю возможным продолжать службу». Обстоятельства в самом деле оказались катастрофическими для него, отца четырёх детей и одного из учредителей «Морального кодекса британской армии», где особо говорится о прелюбодеянии как унижающем честь британского воина… Опрос же общественного мнения показал: репутация маршала ничуть не пострадала, ибо публика полагала, что маршал пал жертвой коварной женщины. И в результате его рейтинг… подскочил вверх аж на 20 пунктов. В то же время десятиминутное интервью телепрограммы «Доброе утро» с Бенвенидой, наоборот, до предела понизило её рейтинг. Но ведь с публикой можно и поспорить. Скажем, сэра Питера, нарушившего кодекс военнослужащего, публично не терзали. Бенвенида же принуждена была отвечать на такие вопросы, которые и задавать неудобно: например, почему она спала сразу с двумя мужчинами, почему продала историю с маршалом газетчикам и т. п. Она отвечала, что это был чрезвычайно запутанный период жизни всех троих: что бывший её супруг – алкоголик и грозил поломать ей жизнь, так как к нему попали письма сэра Питера ей, и он грозил передать их журналистам. Тут Бенвенида резонно решила: если этому суждено случиться, так лучше сделать это самой и заработать 200 тысяч фунтов (что и произошло). Может быть, ответы её были убедительны. Но публика отвернулась от Бенвениды, сказавшей правду.

21. Что означают мосты в Англии

При всякой избитости темы весьма соблазнительно начать разговор о мостах в Лондоне с политики, особенно если речь заходит об отношениях Лондона и Вашингтона. Мост, наведённый между этими двумя столицами, казался весьма прочным. Но первую трещину он дал, когда правительство консерваторов во главе с Джоном Мейджором в ходе президентских выборов в США в 1992-м поддержало не Клинтона, а Буша. В последнее же время, казалось, трещина расширилась из-за приезда в США лидера ирландских экстремистов Джерри Адамса, которому был разрешён сбор средств, хотя оружие они не сложили. Мейджор в ответ отказался выходить на связь с Клинтоном. Тот в течение недели не мог поговорить с британским премьером. Когда же наконец разговор состоялся, Клинтон объявил, что в Лондон на празднование Дня Победы не поедет… Но дальше эта трещина уже не разрасталась. Англосаксы всё же говорят на общем языке. Во время недавнего визита в Вашингтон английского премьер-министра были обсуждены все разногласия и, как полагают политические наблюдатели, трещину в отношениях залатали. Так ли это, покажет время.

Несколько хуже обстояло дело не в переносном, а в прямом смысле – на Вестминстерском мосту, который находится в самом центре Лондона, напротив Биг Бэна. По очень старому мосту ежедневно проезжало 42 тысячи автомобилей. Но ремонт его непозволительно затянулся. За последние девять месяцев была сделана лишь половина запланированных работ, и стоила она налогоплательщикам 9,5 миллиона фунтов. Общественность возмутилась. Строительная фирма «Мурфи» поначалу взялась выполнить работы за 104 недели. В соглашении, заключённом между «Мурфи» и Вестминстерским муниципальным советом, было обговорено, что за каждую просроченную неделю фирма уплатит штраф 12 тысяч фунтов. Руководитель группы ремонтников сообщил, однако, что из-за обнаруженных на мосту скрытых дефектов работы продлятся до конца 1996 года. Старый мост через реку Темзу оказался в худшем состоянии, чем фирма ожидала. И поскольку это не её вина, то никаких неустоек «Мурфи» платить не собирается…

Мосты через Темзу связывают разные районы Лондона. Транспортные заторы на них не могут не вызывать раздражения лондонцев, хотя в центре города мосты расположены недалеко друг от друга и их много, но жизнь мостов порой не сообразуется с нуждами автомобилистов. Например, чтобы пропустить корабль, мост у Тауэрского замка могут развести посреди дня (а не как, скажем, в Петербурге – ночью). Автомобилистов эти операции, естественно, восхищают в значительно меньше степени, чем туристов.

Немало туристов можно видеть на другом мосту – Ватерлоо. Он, конечно, тоже очень красив, но то, что творилось под ним, – скрыть было невозможно. Здесь много лет обитают бездомные. Коробки, в которых спят люди, кучи барахла, темень не радовали глаз, заставляли задумываться о тех, кто не смог приспособиться к современной жизни, кто был выброшен из неё. Бездомных можно было часто видеть вокруг моста, когда туристы сходили с него, на прилегающей улице Стрэнд. Они вежливо просили мелочь: «Change, please». Но вы никогда не встретите тех бездомных, например, в роскошном здании «Ройял фестиваль холл», где ежедневно устраиваются бесплатные концерты, выставки, есть бары, кафе, рестораны. Сюда мог войти любой без всяких билетов с утра до позднего вечера. У дверей нет даже швейцара.

А вот что по-настоящему привлекало туристов, так это пристройка, находящаяся рядом с мостом Ватерлоо, на которую приходят поезда из Парижа и Брюсселя, проскочившие через тоннель под Ла-Маншем. Пристройка, сделанная к старому зданию станции, по всеобщему мнению – одна из достопримечательностей лондонских градостроителей. Огромный стеклянный колпак над перронами – лёгкое, выполненное на высоком техническом уровне сооружение, – прекрасно вписывается в сложившиеся очертания окружающих зданий. И несмотря на все опасения англичан, среди которых было и много противников тоннеля, связывающего Англию с материком, пассажиры на перроне выглядят очень довольными. Возможность съездить на денёк в Париж явно привлекает их. Ведь весь путь занимает теперь три часа с небольшим. Сама идея создания такого тоннеля родилась сто с лишним лет назад. Но тогда, в 1858 году, лорд Палмерстон отказался даже просить денег в парламенте под такой проект, настолько неосуществимым он казался. Во всяком случае, если вы в середине дня придёте на станцию в её международную часть, то увидите, что все – и водители такси, и продавцы цветов, и железнодорожники, не говоря уж о пассажирах, в восхищении от этого сооружения. Кстати, оно напоминает не только здание для спортивных мероприятий «Кристалл палас» в лондонском пригороде, но и здание натуралистического музея в самом Лондоне, рядом со станцией «Сауз Кэнсингтон», ну, и, наконец, музей университета в Оксфорде… Все они выполнены из стекла, очень просторны и не только не мешают, но, напротив, гармонируют со сложившейся частью города. Видимо, это обстоятельство и дало повод для шуток: англичане наконец-таки капитулировали под Ватерлоо (где на самом деле они одержали победу над французами)… Сегодня образ жизни материковой Европы успешно противостоит островной психологии англичан…

Но вернёмся к теме «мосты». На сей раз – к мосту «Магдалина» в Оксфорде. По традиции, начиная с 1505 года здесь проходит День весенних балов. 1 мая на мосту через небольшую речку собираются студенты. Они веселятся, пьют и время от времени на радостях прыгают в одежде с моста в воду. Но река под мостом неглубокая, порой воды там по колено. Мост же достаточно высокий, так что праздник весны тут иной раз сопровождается серьёзными травмами. Несмотря на предупреждения полиции о том, что прыжки с моста опасны, в 1994 году многие прыгали: 22 человека получили травмы, а одного студента парализовало. В нынешнем году у моста дежурило 30 полицейских, но это не помогло – всё равно нашлись прыгуны, тем более что воды было достаточно. С моста прыгали без всяких опасений. Никто не пострадал. Погода стояла прекрасная. Газеты, телевидение давали цветные картины грандиозного праздника в Оксфорде на мосту «Магдалина», где побывало более 20 тысяч студентов.

Завершу рассказ о мостах тем, с чего начал – политикой, но вперемежку с бизнесом. И не в Англии, а в России. Хотя Лондон тут оказался очень даже «при чём». Дело в том, что после серии неприятностей у себя на родине, в столице Англии, похоже, обосновался президент очень крупного объединения банков под названием «Мост». Весьма осведомленный и серьёзный лондонский журнал «Экономист» поместил статью, где рассказывал о злоключениях президента банка Владимира Гусинского. Собственно, «Мост» объединял не только банки, но и 42 крупные дочерние компании, занимавшиеся недвижимостью, строительством и пр. Кроме того, Гусинского здесь называли «российским Мердоком». «Мост» владел радиостанцией «Эхо Москвы», ежедневной крупной газетой «Сегодня», а также телевизионной станцией. Как полагал журнал «Экономист», причина неприятностей Гусинского заключалась в том, что его пресса позволяла себе критику войны в Чечне. Журнал приводил факты, когда «охрана» Гусинского отразила нападение со стороны людей из подразделения личной охраны президента России, которым командовал Александр Коржаков. Коржаков якобы заявил, что его любимый вид охоты – «охота на гусей» и что он открывает охотничий сезон. «Экономист» рассматривал это заявление как скрытую угрозу Гусинскому и его «Мосту». Так или иначе, Гусинский вынужден был пока не появляться в Москве, коротая время в поездках между Лондоном, Берном и так далее.

Вот что означают «мосты» в Лондоне. По крайней мере это слово скрывает самые различные стороны жизни столицы Великобритании, впрочем, как, вероятно, и любой другой столицы любой другой страны.

P.S. Статья была написана в мае 1995, когда под мостом Ватерлоо жили бездомные (сейчас их там нет), когда поезда из Парижа приходили на станцию Ватерлоо (сейчас поезда прибывают на Сент-Панкрас). Но сокращать или менять что-либо в статье я посчитал сегодня излишним.

22. В поисках новой концепции семьи

Англию принято считать консервативной. Может быть, правда заключается в том, что существует две Англии. Одна – открытая, любящая сэндвичи, пивные бары, приключения, и другая в самом деле консервативная, верная традициям «мой дом – моя крепость», подозрительная, со скепсисом принимающая всё новое, прогрессивное. Под этим углом зрения англичане сегодня пробуют заново осмыслить идею новой семьи.

Дело в том, что отгородиться от происходящего в мире островной психологией в полной мере не удалось. В семейных отношениях и здесь, на Британских островах, произошли изменения, которые не замечать теперь уже нельзя. С одной стороны, как будто бы верно, что дети в Англии тем скорее становятся самостоятельными, чем раньше родители их выталкивают из дома и лишают родительской опеки. Потому принято считать, что отношения между родителями и детьми гораздо прохладнее, по крайней мере внешне, чем в иных странах. Но так ли это на самом деле? Не всегда. Воскресное журнальное приложение газеты «Дейли мэйл» поместило статью о взаимоотношениях Маргарет Тэтчер с сыном Марком. Отношения эти, как полагала газета, следует признать близкими несмотря на то, что Марк уже давно не ребёнок. Мать, в бытность свою премьер-министром, весьма активно помогала сыну в его бизнесе. Газета поместила фотографию Маргарет, сидящей за столом. Чем же привлекла эта фотография лондонскую общественность? Надписью, сделанной собственноручно премьер-министром Англии тех лет и адресованной президенту государства Объеденные Арабские Эмираты шейху Заяду: «Я просила своего сына передать мой тёплый привет и наилучшие пожелания». Спустя некоторое время, как утверждала газета, Марк получил заказ на строительство университета стоимостью в 300 миллионов фунтов. Газета утверждала, что Марк за посредничество получил комиссионные в размере трёх миллионов фунтов. Заказу способствовал и официальный визит в Арабские Эмираты М. Тэтчер, во время которого она взяла с собой сына и после официальной части имела конфиденциальную беседу с шейхом, где и были обговорены условия этого заказа.

Хорошо известно, что семейные связи в арабском мире очень крепки и порой тесно переплетаются с государственными, деловыми отношениями. Никто там не станет говорить о коррупции или злоупотреблении служебным положением. Иные традиции на Западе, о которых не могли не знать мать и сын, утверждают комментаторы. И потому есть основания считать, что Маргарет, подписывая такие фотографии для Марка, действовала так, как будто она живёт в арабском мире…

Использование служебного положения, в том числе скандалы, связанные с личной жизнью, не имеющие никакого отношения к политике, внебрачные связи. Незаконные дети, разводы и т. д. были причиной ухода со своих постов 17 членов правительственной команды консерваторов только за время, когда кабинет возглавлял Джон Мейджор. Может быть, это тоже результат весьма специфического взгляда на британскую семью?

Что же происходит? Отчёт показывает, что доля семей с одним родителем стремительно росла из года в год. Если 25 лет назад такие семьи составляли в Англии лишь 8 процентов, то теперь их уже 22 процентов. За это же время на 14 процентов выросло число одиночек, то есть живущих вообще вне семьи и брака. Стало быть, фиксируют учёные, пришло время посмотреть правде в глаза и увидеть структурные изменения в понятии «семья».

Что означала семья в прошлом? Скажем, в средние века? Слово это включало, наряду с родителями и детьми, людей, которые работали на семью, иначе говоря, прислугу. Жена, как правило, не работала, поэтому в начале прошлого века семья в Англии состояла из 3–4 детей и более. В Восточной Европе ещё в 1910 году 40 процентов семей имели пять и более детей. После Первой мировой войны доля семей, имеющих прислугу, стала снижаться. Соответственно, стало меньше детей и в английской семье. На сегодняшний день в представлении людей многодетная семья возможна лишь в том случае, если в доме есть помимо неработающей матери ещё и няня, садовник… одним словом, прислуга. Стало быть, позволить себе иметь детей может лишь весьма обеспеченная семья?

Центр изучения семейных проблем Англии утверждал, что молодые женщины от 20 до 30 лет, которые родились в 60–70-80-х, не будут иметь детей. А это означает, что социальные проблемы ещё более обострятся. Причины, по которым женщина отказывается иметь ребёнка, следующие: отсутствие средств, невозможность найти партнёра, угроза развода, так как более позднее материнство, то есть после 30 лет, увеличивает возможность ухода мужа и развала семьи. Налоговая система и вся социальная система защиты семьи не поощряет материнства. Более того, это результат возникшей в 80-е годы тенденции, когда правые утверждали, что дети – роскошь, которую могут позволить себе только обеспеченные, а отнюдь не бедные семьи. Парадокс заключается в том, что страна, где всё меньше становится детей, имеет всё большее число молодых беременных женщин, делающих аборты. Центр предупреждает: если мы не будем вкладывать средства в наших детей, если не найдем возможности защитить их от бедности, то общество погибнет. С каждым годом всё больше становится беспризорных детей, жертв неправильного воспитания со стороны учителей и родителей. Если бы Англия, заключают специалисты Центра, вкладывала больше средств в семьи, у нас было бы больше детей. Подобные предупреждения Центра весьма серьёзны…

Разговариваю с владелицей крупной фирмы: «Мы взяли, – рассказывает она, – на работу сотрудницу, которая во время собеседования сообщила, что у неё есть маленький ребёнок, но муж не работает. К тому же есть няня, и у неё не будет проблем. Спустя несколько месяцев она обратилась с просьбой разрешить ей день работать дома и смягчить режим работы, чтобы она могла раньше уходить к ребёнку. Оказалось, что муж не хочет сидеть с дочерью. Но дело не в том, что она нарушила условия, при которых мы взяли её на работу. Дело в другом. У нас работает женщина, которая в своё время отказалась иметь детей, полагая, что это будет мешать ей делать карьеру. И не она одна. Вопрос: справедливо ли создавать благоприятный режим для матери за счёт тех, кто отказался от материнства? Должны ли женщины без детей работать больше и исполнять обязанности сотрудниц, которые имеют детей и уходят раньше с работы?»

И всё-таки, нельзя не видеть, что Англия пробует разрешить проблему новой семьи. Повлиять на точку зрения девушек, которые, по прогнозам, будут отказываться от семьи, берутся учителя в школах. Тут и широкие дискуссии о том, как правильно строить уроки, где изучаются проблемы секса, взаимоотношения полов и делаются попытки сориентировать на семью девочек ещё в школьном возрасте. Не значит ли это, что Англия возвращается к временам, когда девочек учили только печатанию на машинке, с расчётом, что очень скоро они выйдут замуж и займут своё место на кухне? Может быть. Но пока что до этого далеко. Уже 85 процентов женщин Англии имеют те же профессии, что и мужчины. Но заработок их в среднем на 100 фунтов в неделю меньше, чем у мужчин. В Англии подхвачено движение, которое зародилось в Америке: «Возьмите на день свою дочь на работу». Это движение нашло своих почитателей и охватило сразу 700 тысяч девушек. Как результат, дети становятся ближе к родителям. Вот пример: школьница Эми провела целый день со своей матерью Дженифер Браун. Они вместе сделали три тысячи снимков для журнала. Теперь Эми уверена, что после окончания школы будет работать вместе с матерью.

Местные власти начали кое-что делать для семей, которые не имеют достаточно средств. В помощь бедным семьям выделялись участки земли, где они могли самостоятельно выращивать овощи. Это хорошая форма совместного отдыха родителей и детей и одновременно – подспорье для семьи. Например, в Уэльсе, в Свиндоне местные власти выделили 200 участков земли. Ими может воспользоваться каждая из четырёх семей, имеющая низкие доходы. Примечательно, что эти земельные участки по существу являются товариществами, к ним прикреплён агроном-консультант. Помогают там и семенами, и саженцами. Может быть, Англия в самом деле решила пойти по пути поисков средств, которые поддержали бы распадающиеся семьи?

Кстати, ту же цель преследует и проект закона о разводах. Быстрых разводов не предвидится, больше внимания на судебных процессах будет уделяться не разбору адюльтеров, из-за которых распадаются браки, а финансовым проблемам и интересам детей. Судебный процесс не начнётся, пока с парой, подающей на развод, не поработает комиссия экспертов и консультантов, одна из задач которых – развод предотвратить.

23. О полицейских и тюрьмах Лондона

Отправляясь в Англию, турист из любой страны везёт с собой мифы, которые либо разрушаются, либо остаются с ним навсегда. Миф, скажем, о лондонских полицейских – предупредительных, всегда готовых прийти на помощь – быть может, наиболее устойчив. Даже французы утверждают, что полицейский в Лондоне вежливее и мягче французского. Один мой знакомый парижанин рассказывал: если мы идём по улице и видим вдали полицейских, значит что-то уже случилось и лучше в ту сторону не ходить; здесь, Лондоне, полицейские прогуливаются именно чтобы ничего не случилось; и они, как мне кажется, наоборот, в представлении людей символизируют порядок и безопасность. Вот такой французский взгляд на полицейских Лондона. Что же говорить о нас, бывших граждан Советского Союза…

Да, полицейские в Лондоне всегда остановятся и объяснят, как пройти или проехать. То же и на дорогах, хотя автомобилисты видят полицейских инспекторов гораздо реже, чем, скажем, в России. Помню, прогуливаясь по центру Лондона с моим десятилетним сыном, приехавшим из Москвы, мы увидели полицейского в каске. Сын шепнул мне, что хотел бы сфотографироваться рядом с ним. Я попросил полицейского задержаться на секунду. Он снял каску, нахлобучил её на голову сыну и встал рядом с ним.

Ну, что ещё сказать в поддержку высокой репутации столичной полиции? Если полицейские рядом с пьяным, бездомным или любым, потерявшим контроль над собой, то только для того, чтобы оказать помощь человеку, вызвать скорую, полицейский патруль или просто попробовать привести его в чувство и убедиться, что он осознаёт себя. Всё. Полицейские вполне могут оставить человека, пришедшего в себя, сидеть там, где он сидел или даже лежал. Так понимается здесь свобода личности.

Но многое меняется в таком однобоком взгляде на полицейских, если вы будете смотреть телевидение. Полицейские силы разгоняют разбушевавшихся демонстрантов, обуздывают не только толпу футбольных хулиганов, но и всех тех, кто нарушает общественный порядок. Полицейские действуют решительно и порой жёстко, за что им попадает от прессы. Но во всех случаях они действуют профессионально.

Летом 1996-го можно было сравнить, как ведут себя боевики или террористы, скажем, в Москве и Лондоне и как против них действуют силы порядка. Москва впервые столкнулась с открытыми актами террора. Взрывы в троллейбусах были непосредственным поводом, чтобы ввести в столицу тысячи солдат, арестовать за два дня несколько тысяч человек. Террористов же в это время так и не обнаружили. В Лондоне полицейские нашли 86 взрывных устройств на явках в Южном Лондоне. Они обнаружили там три квартиры боевиков и арестовали семь человек. Взрывы не прогремели. Это, конечно, была удача.

Тем не менее время от времени взрывы гремели и в Лондоне. Но и тогда полицейские действовали весьма профессионально. Так получилось, что однажды я наблюдал, как работали полицейские, когда прибыли на место взрыва в самом фешенебельном районе Лондона – The Boltons, где проживают дипломаты, высшие церковные чины, актёры и, конечно, очень богатые люди. Чтобы арендовать здесь дом, нужно еженедельно платить до 10 тысяч фунтов стерлингов. Я снимал комнату в этом районе за уроки русского языка, которые брала у меня состоятельная семья. Террористы в тот вечер заложили бомбу в доме, стоявшем на ремонте. Он был пуст, но боевики предупредили за несколько минут по телефону, что произойдёт взрыв…

Было около десяти часов вечера. Я лежал у себя в комнате и читал, когда услышал вой полицейских сирен под окнами. Прошло ещё несколько минут, прежде чем я понял, что случилось нечто достаточно серьёзное. Я включил телевизор в надежде понять, что именно. И тут услышал взрыв, от которого зазвенели стёкла. Спустя секунду завыли сирены, сработала охранная сигнализация домов, автомобилей.

Район взрыва был мгновенно оцеплен. Специальные службы с помощью приборов искали вторую бомбу, о которой они узнали из того же телефонного звонка, предупредившего о взрыве. И, разумеется, следы, улики, чтобы попробовать найти преступников. Через оцепление пройти было невозможно. Но кое-кто решался на диалог с полицейской службой. Как-никак район миллионеров, людей, которые должны себя чувствовать уверенно! И по нашим российским представлениям, служба должна быть осмотрительна. Ничего подобного я не заметил. Более того, из дома рядом вышла женщина и сказала, что ей надо пройти за сигаретами и что она сейчас возвратится. Выпустить выпустили, но назад не впустили. Может быть, в то мгновение сменился пост в оцеплении. Но женщина возмутилась и стала скандалить. Запаха спиртного от неё оказалось достаточно, чтобы она провела ночь… в полицейском участке и вернулась домой лишь на следующий день. Более того, когда соседка попробовала выручить её, полицейский весьма свирепо предупредил: если она сейчас же не вернётся домой, то последует в той же машине в тот же полицейский участок…

Но это – экстремальные ситуации. Теперь расскажу о том, что происходит в английских тюрьмах. Поводом для такого рассказа стал неожиданный звонок: друзья попросили меня помочь выручить из английской тюрьмы российского парня, который был задержан в Хитроу так как не хотел возвращаться на родину. В России его должны были забрать в армию и отправить в Чечню, где продолжались боевые действия. Родители купили ему туристическую путёвку в Англию, дали денег и попросили его некоторое время задержаться здесь. Молодой человек не владел английским. Как оказалось, у него не была забронирована даже гостиница – туристическая фирма, оформлявшая поездку, попросту надула его в России. По прибытии на паспортном контроле, вызвав переводчика, ему предложили уехать назад, но он объяснил ситуацию и попросил оставить его, как беженца. Его отвезли на полицейской машине в графство Кент, в Рочестерскую тюрьму, в Центр задержанных иммигрантской службой. Там он провёл 50 дней. Для того чтобы парня отпустили, два человека должны были внести залог за него в размере 5000 фунтов – как гарантия того, что он не скроется, что будет отмечаться трижды в неделю в полиции и что спустя два месяца явится в суд сам, где будет рассматриваться его дело. В случае, если он скроется, залог поступает в казну. Деньги эти были взяты в долг, и я впервые в жизни предстал перед судьёй. Он спросил, почему я, не зная парня, решил за него поручиться. Я сказал, что не хочу, чтобы этот парень погиб в Чечне. Но если он убежит, объяснил мне судья, то мне придётся внести 2500 фунтов или сесть в тюрьму. Готов ли я на это? Я ответил: да. Второй поручитель был также решителен, и спустя полчаса мы все вместе возвращались в машине в Лондон…

Первое, что удивило молодого человека, для которого 50 дней в Англии прошли за стенами тюрьмы, было левостороннее движение. Я, конечно, расспросил его об английской тюрьме. Он сидел в камере-одиночке с собственным туалетом. Там было сухо и тепло. Кормили трижды в день и очень хорошо. Он получал овощи и мясные блюда и мог выбирать гарнир – картофель или рис. В тюрьме есть юридический центр беженцев, где можно получить консультацию, и множество всяких вспомогательных организаций, готовых на общественных началах оказать помощь. В их числе – самаритяне, оказывающие моральную поддержку конфиденциально в любое время.

Сотрудник тюрьмы обязан помочь заключённому связаться с самаритянами и предоставить возможность говорить там, где их никто не услышит. В первый же день пребывания тюрьме парню вручили тюремные правила и распорядок дня на 50 страницах на русском языке. Из правил он узнал, что есть библиотека, где он может брать книги… на русском языке – до шести книг ежедневно. Есть спортивный зал, где можно заниматься любыми видами спорта, причём за каждую тренировку заключённый или задержанный получает 30 пенсов. Если он тренируется несколько раз в день, то может получить фунт. А это немало. Парень занимался силовой гимнастикой, играл в футбол.

В спортивном зале были душ и прочие удобства. При тюрьме работает образовательный центр, где заключённые могут изучать английский язык, компьютеры, информатику, музыку, различные ремёсла, кулинарию, получать медицинские знания. Всякий раз, когда задержанный шёл на занятия, как поощрение получал 30 пенсов. Если он сам убирал свою комнату, он тоже получал вознаграждение 30 пенсов. При центре был магазин, где он мог тратить полученные деньги. Всё это, конечно, выглядит необычно, парень чувствовал себя превосходно, и, определённо, ему при выходе из тюрьмы предстояло столкнуться с куда более суровыми условиями жизни, что и произошло…

Когда я стал рассказывать моим английским друзьям о впечатлениях российского парня, они посоветовали мне держать язык за зубами, ибо в Парламенте поднимут вопрос: что это за тюрьма такая, где люди живут в санаторных условиях…

Конечно, история эта может показаться невероятной даже по английским меркам. Да, на моей памяти – бунты в Бутырской тюрьме, в Москве, в ленинградских Крестах, о которых рассказывали и показывали по английскому телевидению. Да, я помню ночи напролёт со стуком ложек об оконные решётки, криками из Бутырки, доносившимися до моих окон в московской квартире в 1960–1980 годы. Теперь об этом пишут в российской прессе. Следственные изоляторы переполнены. Заключённые содержатся там в нечеловеческих условиях…

Но и в английской тюрьмах, как оказалось, немало проблем. И здесь происходят бунты. И здесь тюрьмы ждут из бюджета денег для модернизации, на что нужно, как подсчитали недавно, 105 миллионов фунтов стерлингов. Но английское общество не закрывает глаза на свои проблемы, оно ищет выход. Один из них – «электронный ярлык», с которым выпускают из тюрем хорошо зарекомендовавших себя заключённых. Электронный сигнализатор показывает, где находится данный человек – дома, где он обязан быть после работы в рамках предписанного ему режима, или нарушает его. Все, кто выходит из тюрьмы, находятся как бы под контролем и считаются условно освобождёнными: малейшее нарушение – и осуждённый водворяется обратно в тюрьму.

Вот так выглядят сегодня институты, которые призваны охранять общественный порядок в Англии. Соответствует ли это мифам, о которых я говорил выше, сказать, наверное, никто из англичан-скептиков не возьмётся.

24. Лондон: лето-97

Лето-97 запомнилось англичанам прежде всего трагической гибелью принцессы Дианы. Все газеты, журналы, программы радио и телевидения были переполнены репортажами о трагедии. Лондон оказался в центре мирового внимания. Но я спросил себя тогда, какие ещё события в британской столице случились за последние месяцы? Смогут ли они соперничать в нашей памяти с похоронами принцессы.

В начале лета произошла смена правительства. Консерваторы, находившиеся у власти 18 лет, уступили свои кабинеты лейбористам. Выборы были тотальным поражением тори. И теперь команда самого молодого за последние 200 лет премьер-министра Тони Блэра поведёт Англию во второе тысячелетие…

Мне, как человеку, прожившему 50 лет в Советском Союзе и лишь последние восемь лет в стране, где безраздельно властвовали консерваторы, приход к власти лейбористов показался чем-то угрожающим для традиций этой страны. Если говорить о внешней стороне дела, я как будто прав. Во время предвыборной кампании никто не видел Тони в дождь и в прохладную погоду ни в плаще, ни в пальто. Он был в пиджаке, а то и в одной рубашке. Беседуя, Тони мог закинуть ноги на журнальный столик. Переселившись на Даунинг-стрит – в традиционную резиденцию английских премьер-министров, – он с женой и тремя детьми стал жить не в квартире 10, а рядом – под номером 11, где более просторно. В квартире же под номером 10 расположился министр финансов, холостяк Гордон Браун. Нововведения на этом не кончились. Блэр настоял, чтобы коллеги звали его просто Тони, на американский лад, что никогда не было свойственно англичанам. Когда же я увидел по телевизору, как заместитель премьер-министра, поев, утёр ладонями рот, обтёр жирные пальцы о широкие борта пиджака, застегнул его на все пуговицы и пошёл вперёд, выпятив большой живот, я вспомнил нашего советского лидера. Когда новый министр финансов сменил знаменитый потёртый красный портфель, из которого в течение 137 лет извлекали тексты своих докладов о бюджете в Вестминстере, на новый кожаный жёлтый чемоданчик, стало очевидно, что эти люди – под стать премьеру. Они хотят быстро сменить всё. Гордон Браун подтвердил это ещё раз на традиционной встрече в Сити с бизнесменами вполне демонстративно. В отличие от присутствующих в зале, одетых в смокинги с бабочками, он был в костюме с галстуком.

Консервативно настроенные англичане, разумеется, не оставили эти мелочи без внимания. Они поняли, что в лейбористское правительство пришли люди, которые подчёркнуто пренебрежительно относятся к английскому этикету, вырабатывавшемуся в стране веками. Лично мне, по незнанию, показалось, что грядут социалистические реформы. Но такова лишь внешняя сторона дела. Опытные люди в Сити, хотя и несколько насторожены, однако полагают, что надо выждать, станет ли Блэр в угоду левому крылу партии проводить какие-либо реформы. Кроме того, в Сити уверены – в их стране не так-то легко в корне всё изменить, даже если этого захотят радикальные социалисты. Просто, как говорят в Лондоне сегодня, пришло время кое-что подновить. Вот и всё.

Наверное, теми же соображениями руководствовались и тори, когда, проиграв выборы, решили поставить у руля нового лидера – тоже самого молодого за последние 200 лет главу партии консерваторов – Уильяма Хэйга. Правда, выбор этот, как теперь полагают, не очень удачен и, более того, большой подарок Блэру. Во всяком случае, таксисты, которые традиционно голосуют за консерваторов, весьма скептично высказывались о Хэйге. В середине лета Хэйг побывал в Ньюкасле. И там попробовал понять, разговаривая с таксистами во время своих многочисленных поездок, что они думают о перспективах тори. Один из таксистов съязвил, что он этим летом в лице Хэйга вёз лучшего пассажира, а в лице Блэра – лучшего премьер-министра. Другой таксист назвал Хэйга сопляком и хлюпиком. Третий сказал, что Хэйг ни на что не годится и только занимает место председателя партии. По его мнению, лидера тори нельзя использовать даже для того, чтобы наклеивать марки на конверты, так как он – абсолютный нуль. Хэйгу в Ньюкасле поставили в вину даже то, что у него нет ничего плохого в биографии. А такой человек никогда не станет лидером страны. Он бесцветен, его никто не знает, хотя Хэйг пытается говорить с апломбом, свойственным 60-летнему опытному политику. Он, как школьная учительница, назидает и этим тоже отталкивает людей от себя…

Словом, шансов победить лейбористов с таким лидером, как Хэйг, у консерваторов нет. Так думали таксисты. Ну, а газеты, теле- и фотокорреспонденты всё лето следили за каждым шагом не только нового лидера страны и его жены, адвоката Чэрри, но и лидера теневого кабинета Хэйга и его невесты Фионы, бывшей секретарши. Две первые леди страны отличались молодостью, широко улыбались публике и изо всех сил хотели соответствовать новой роли, которую они должны будут играть в политической жизни страны благодаря своим суженым.

Лето-97 было знаменательно ещё одним событием общенационального значения – потерей в Азии «жемчужины британской короны», как называли с давних пор английскую колонию Гонконг. На церемонию спуска британского флага туда прибыли премьер-министр и министр иностранных дел. Принц Чарльз приплыл на королевской яхте «Британия», которая пришвартовалась у берегов Гонконга и все дни церемонии была британской официальной резиденцией. Англичане по телевизору могли наблюдать, как убирали из кабинетов фотографии королевы Елизаветы, как печалился последний губернатор Крис Пэттен и как со своими тремя дочерями (все в слезах) перебирался на королевскую яхту, чтобы навсегда уплыть на родину…

Однако в Лондоне никакой ностальгии по былой имперской мощи я не заметил. Да, разговаривая в Сити с англичанами, можно было почувствовать, что они горды тем, как оставляют Гонконг… Но в Лондоне настроения не имели ничего общего с былыми, колониальными. Один англичанин сказал мне просто: мы обещали уйти, и мы должны уйти. Другой сказал ещё более откровенно: Гонконг был колонией, а колониализм – это анахронизм, и с ним должно быть покончено. Довелось мне поговорить в те дни и с бывшим служащим одного из банков в Гонконге. Он убеждён, что в колонии не было никакой дискриминации местного населения: британцы и китайцы работали вместе в одном банке, дружили домами, у них не было трудностей во взаимоотношениях… И всё же, когда мы в Лондоне увидели, с какой поспешностью коммунистический Китай ввёл военные корабли в территориальные воды Гонконга, откуда только-только отчалила яхта «Британия», наверное, всякий задумался о судьбе свободных ещё вчера китайцев, проживавших в… этой колонии. Вот такой «анахронизм».

Во всяком случае, никакой истерики по поводу продолжающегося крушения империи не было и в помине. Наоборот, скептики-англичане проявляли завидное достоинство и терпимость. А терпимость тут действительно стала национальной чертой. В Лондоне это проявляется на каждом шагу хотя бы потому, что здесь проживает 60 процентов выходцев из разных стран. И в столице очень терпимы ко всем. И не только к постоянным жителям, но и к туристам. А они заполняют, особенно в летние месяцы, буквально весь центр, все магазины, музеи, улицы. Терпимы в Лондоне и к тем, кто решается бастовать или выйти на демонстрацию, на митинг. Хотя такие происшествия существенно отражаются на ритме жизни города. К примеру, летом проходила ежегодная демонстрация гомосексуалистов и лесбиянок. И никто из толпы на демонстрантов не набрасывался, никто не кидался в них помидорами.

Ещё один пример терпимости проявила столица, когда со всей страны в Гайд-парк прибыли пешим маршем, на автобусах, на автомобилях из Шотландии и Уэльса более ста тысяч противников закона о запрете охоты на лис, который решили провести через парламент лейбористские власти. В течение дня люди говорили, что намерение лейбористов запретить охоту – это удар по английским традициям, это потеря 50 тысяч рабочих мест. И все разговоры о том, что охота нарушает экологический баланс, – лишь попытка скрыть политическую атаку на консерваторов. Когда я подошёл на угол Гайд-парка для ораторов, то увидел спокойных людей, которые ели сэндвичи, мороженое и пили кока-колу. Ни одного злобного лица. С трибуны говорили, кто хотел. Ораторов иногда поддерживали. В толпе я увидел девочку, сидящую на плечах у мамы. В руках у неё был плакатик: «Лиса убила моего кролика!» Это было подтверждение того, что как раз в целях экологического баланса надо отстреливать лис, которых развелось слишком много, ибо они наносят ущерб животному миру… И это при том, что демонстрация имела политическую направленность. Смысл её разъяснил мне один мой слушатель: если лейбористы действительно заботятся о лисах и полагают, что жестоко их убивать, то почему бы не запретить рыбную ловлю. Рыб уничтожать тоже не гуманно, а в стране процветает спортивное рыболовство… Всё дело в том, что лейбористы знают – рыболовы поддерживают их, а охотники, в своем большинстве, респектабельная публика, выезжающая на охоту с собаками, на лошадях, а значит они – традиционный электорат консерваторов…

Вот ещё несколько штрихов в калейдоскопе лета-97 в Лондоне. О том, что в российском посольстве сменился посол, лондонская публика узнала из воскресной «Санди таймс». Газета поместила фото посла, который заявил, что он в восторге от Лондона, прежде всего, потому, что здесь прекрасные общественные туалеты. Строго говоря, туалеты хороши. Особенно по сравнению с московскими, которых в ту пору было недостаточно в центре города, и они грязны. В лондонском центре с туалетами нет проблем. Это правда. Но как-то нелепо, как мне показалось, выносить туалетную проблему устами посла на первый план, когда он делится впечатлениями об Англии. А может быть, это норма, и во мне проснулся скрытый пуританизм гражданина бывшей советской империи.

Как обычно, со всего мира в лондонский Уимблдон съехались лучшие теннисисты мира. Турнир омрачили проливные дожди, чуть было не сорвавшие заключительные матчи. Но всё обошлось. Попасть на турнир, несмотря на непогоду, всё равно было довольно трудно. Билеты дорогие, их можно было купить только по спекулятивной цене, и весьма высокой. Потому матчи я наблюдал по телевизору. Единственно, о чём сожалел, что не мог отведать традиционное уимблдонское блюдо – клубнику со сливками.

Первого августа знаменитый английский писатель Колин Туброн, которого газета «Дейли телеграф» считает одним из самых выдающихся современных путешественников, отправился, как всегда, в одиночку, без какой-либо особой экипировки в многомесячное путешествие по Сибири и Дальнему Востоку. Он намерен не только посетить места бывших сталинских лагерей, встретиться с теми, кто ещё уцелел, проплыть по Енисею в районы Крайнего Севера, куда свозили заключённых на баржах, но и найти останки древних захоронений времён татаро-монгольского нашествия. Путешествие его, быть может, будет сильно отличаться от недавней поездки на поезде Солженицына, возвращающегося из Вермонта. Но и задача у Колина иная. И комфорта никакого, и степень риска высокая. Единственный вид подготовки, которым Колин не пренебрёг, это изучение русского языка и наши с ним беседы о России в течение трёх месяцев, предшествовавших его отъезду. Похоже, конец лета и осень у Колина ожидаются бурными. В Лондон он вернётся, уже когда в Сибири выпадет первый снег…

Под занавес ещё об одном путешествии – 33-летней англичанки из Ноттингема Трейси Уэллин, матери трёх детей. Она, собственно, сбежала из Англии от семьи и мужа, разносчика молока, в Америку с 14-летним английским школьником Шином Кинселла. Шин был приятелем сына и влюбился в его маму. Мама тоже влюбилась. Начался бурный роман. Целый год школьник Шин и Трейси были любовниками. Весь этот период они, видимо, готовились к путешествию. И наконец летом они оказались вдвоём во Флориде. Поначалу всё было хорошо. Беглецы-путешественники сгорали от страсти. Но Трейси ввела-таки своим темпераментом малолетнего Шина в глубокое депрессивное состояние. Шин позвонил домой в Англию. Тут-то разыскивавшая его полиция и вычислила, где он находится… Теперь участники каникулярного романа-путешествия разлучены. Шин ещё в Америке – в специальном детском центре, и говорит, что больше никогда не хочет видеть Трейси. Он, конечно, вернётся в родительский дом. А вот Трейси грозит 20 лет тюрьмы за растление малолетних, как говорят у нас.

25. Билл-«белоручка»

С Биллом я познакомился в Лондоне. Речь зашла о колхозах в Советском Союзе, о крестьянских фермах, только-только появлявшихся в новой России. И тут он предложил мне пожить с недельку на его молочной ферме в Девоне, фермерском крае к югу от Лондона.

Четыре часа езды до Тивертона по скоростной трассе на междугородном автобусе со стюардессой, чаем и кофе. И вот уже на остановке мы с Биллом пожимаем друг другу руки. Он встретил меня на грузовом «Форде». Ещё в Лондоне при знакомстве я обратил внимание, что рука его, хоть и сильная в рукопожатии, совсем не похожа на руку человека, работающего (по моим давним представлениям) в сельском хозяйстве, – ни мозолей трудовых, ни сбитых ногтей. Мне подумалось тогда: ну, какой ты, Билл Кнеллер, фермер с этакой холёной ладошкой. Хозяин с кучей наёмных работников, а сам, поди, только бухгалтерией занимаешься, вилами да лопатой не вкалываешь… Но сели в автомобиль, и отлегло: запахло в самом деле фермой, на коврике под ногами солома, да и одет хозяин был по-рабочему. В те полчаса, что ехали от автостанции Тивертон, Билл рассказывал не о фермерской жизни, а о земле. Дорога вилась с холма на холм в сплошном зелёном коридоре из стриженого кустарника, такого густого, что лишь в разрывах мелькали знаменитые девонские пастбища, круглый год укрытые зелёной травой. Там паслись овцы, коровы, лошади. А когда свернули с основного шоссе, Билл притормозил и стал показывать: «Вот, видишь впереди это поле? – Моё. Второе справа – тоже моё» Проехали чуть дальше, и опять слышу «Моё поле. И это моё…»

Когда Билл и его семья купили здесь в Девоне старую заброшенную ферму, к ней вела коротенькая дорога среди чужих полей. Вся девонская земля изрезана межами с кустарником и огорожена проволокой со столбами. И не только от чужих животных. Это – граница собственности, на которую никто не смеет посягнуть. Билл начинал с 48 акров и каждый год прикупал землю. Теперь ему принадлежат два десятка таких полей -125 акров земли. И поля, и дороги к ним (до самого дальнего поля 2,5 км) Билл старается держать в порядке. Дорогу от шоссе к ферме он заасфальтировал. Молоковозы, почтовый автомобиль, другая техника, объяснил он мне, должны проезжать на ферму в любую погоду. Дожди хороши для полей, но не для дорог. Поля никогда не затопляются, потому что дренированы. Разумеется, дренаж – дорогое удовольствие. Но ведь Билл косит траву три раза в году. Кормов хватает. Он хранит их на дворе фермы в двух огромных ангарах. Азотными удобрениями Билл особо не увлекается. В Девоне строжайший контроль за качеством молока. Чистое молоко больше ценится. Потому есть поля, где Билл вообще не применяет удобрений.

Я спросил у Билла, сколько его ферма может дать молока. «Да сколько позволит рынок, – смеётся он, – столько и может». Оказывается, главное в фермерском деле – молочная квота. Квота, конечно, сдерживает производство, но зато сохраняет стабильные цены на молоко. Если молока на рынке будет слишком много, цены на него упадут и фермер быстро разорится. «Конечно, – признаётся Билл по дороге на ферму после осмотра полей, – квота мне не нравится, но я понимаю, что всякая разумная квота лучше угрозы банкротства».

Вот за этими разговорами мы и въехали наконец на территорию фермы. Я был поражён, узнав, что вчетвером – Билл, его жена Барбара и два сына Кит и Майк, надаивают полторы тысячи литров молока в день, что одни управляются со стадом. Мне казалось, тут работы невпроворот. Но как выяснилось, для третьего сына – Криса – работы уже не оставалось. Лишнюю рабочую силу, даже если это член семьи, держать накладно. И Крис съехал с фермы. Он – хороший механик, заказами обеспечен, починить-отремонтировать любую технику может. И вот завёл свою мастерскую на колёсах и ездит по вызовам на другие фермы. Я видел его автомобиль, похожий на «УАЗИК», с кучей всяких инструментов и приспособлений. Живёт Крис в семи милях от отцовской фермы и, если что-то случается с техникой, приезжает без промедления. Ну, а техники на дворе фермы Билла Кнеллера предостаточно. Четыре мощных трактора с набором различных приспособлений, сеноукладыватель, прицепы… Всё исправно работает и не только благодаря Крису. Билл держит хорошо оснащённую металлоремонтную мастерскую.

Понятно, у меня в голове сохранились аналогии с российской деревенской жизнью, и я обрушил на Билла град вопросов. Да, Билл – хозяин своим деньгам, но как он определяет, что в первую очередь надо купить, а что во вторую, какие работы на данном этапе важнее. Кто ему указания даёт, кто постановлениями вдохновляет, а кто «прижимает»?

Да никто меня не прижимает, смеётся Билл. У меня один руководитель – здравый смысл, которым, правда, управляет банк, потому что банк даёт мне кредиты и проценты определяет. Проценты скачут. Вот и думай, что выгоднее сегодня – тратить деньги или хранить, покупать новую технику, строить новый дом или латать старьё. Всё тут ясно – на ремонт денег у банка попросишь – заплатишь 100 процентов за кредит. В новое будешь вкладывать – ничего!

А в остальном все вопросы решают Билл и его семья, руководствуясь логикой ведения хозяйства. Задумал, к примеру, Билл ещё один дом построить: два сына на ферме – два дома. Однако, посоветовавшись всей семьёй, решили: сначала отстойник, потом дом. Никому в голову не пришло два фундамента сразу закладывать. Билл – гибкий хозяин и основательный. Он умеет быстро перестраиваться, приспосабливаться к рынку, к спросу, к конъюнктуре. Он знает цену труду и деньгам. Но я бы не сказал, что живут они скромно. Взять, к примеру, их двухэтажный дом на четверых. Комфорта больше, чем в лондонской квартире. На кухне огромная газовая плита, посудомоечная и стиральная машины, дубовый стол в восемь квадратных метров. Ступенькой ниже обеденная комната с камином, телевизором, музыкальным агрегатом. На противоположной стороне каминный зал с креслами и диваном, с хорошим баром. О спиртном в будние дни и не помышляют. И, наконец, гордость фермерской семьи – длиннющий обеденный стол для гостей. Билл привёз его из Лондона. И пока я жил на ферме, мы, включая другую семью, гостившую тут, по вечерам за этим столом ужинали все вместе. Меню? Типично английское. Ростбиф с картофелем, пирог с яблоками, мороженое, чай, кофе. Затем пересаживались поближе к бару. И так все семь дней. Впрочем, допоздна оставались отвечать на мои вопросы лишь Билл и Барбара. Сыновья уходили сразу после ужина. Они ложились спать рано, так как вставали с рассветом. А мы втроём, да, прикладывались к рюмкам.

Тут мне пришлось привыкать к английской традиции – сначала ужин, потом выпивка. За рюмкой-другой обсуждали фермерскую жизнь. Я пытался понять, как семья Билла решилась бросить размеренную лондонскую жизнь и перебраться сюда, в Девон, добровольно, обрекая себя на тяжёлый фермерский труд. Кстати, мозолей на руках я так и не увидел ни у Билла, ни у его жены, ни у сыновей. Работают в перчатках – вот и вся разгадка.

Мне очень хотелось понять, почему городская семья занялась фермерским хозяйством. Ведь молочное животноводство в Англии – дело исключительно рискованное. И закупочные цены на продукцию (молоко, в частности) гарантированными и стабильными назвать нельзя. В минувшую осень, например, молоко пришлось сбивать на сливки. Самим есть и другим дарить. Ну, про кризисы перепроизводства я достаточно был наслышан в советские времена. А вот про то, как кризисы преодолеваются, про молочные квоты и игры с процентными ставками – про всё это я ничего не знал и постигал на примере английской фермерской семьи.

– Билл тридцать с лишним лет проработал в одном из лондонских госпиталей, – рассказывает Барбара. – Руководил лабораторией медицинского оборудования. Имел в Лондоне свой дом, автомобиль. Получил хорошую пенсию и… свободное время в придачу. Тогда мы и решили присмотреть в Девоне недорогую старую постройку с участком земли, чтобы можно было поставить «караван» на колёсах. Приехали сюда к другу-фермеру всей семьёй погостить. Младшему сыну тогда было 16, среднему- 17, а старшему – 18. В Лондоне всегда в доме держали кошек, собак – одним словом, животных любили. Билл у нас мастер на все руки. Понравилось нам здесь, в Девоне и вместе с другом-фермером прикинули и решили: можно попробовать вложить деньги в молочное животноводство.

Двое из сыновей в Лондон уже не вернулись, остались в Девоне, нанявшись работниками на ферму. С полгода проработали, пошли экзамены сдавать. Чтобы хозяин зарплату прибавил, надо было ему свидетельство о квалификации показать. Сыновья осваивали основы разведения и формирования стада, практику доения коров, выращивания бычков на продажу. Они изучили на практике устройство доильных аппаратов, научились их ремонтировать, чистить. Затем сдали экзамены на вождение тракторов с полным набором техники к ним, включая прицепную. Вернувшиеся в Лондон члены семьи тоже даром времени не теряли. Младший сын закончил учёбу и стал специалистом по ремонту агротехники. Билл ходил на лекции по молочному животноводству, а Барбара осваивала бухгалтерию. А когда подвернулась эта ферма с полуразрушенным домом – семья окончательно перебралась в Девон. Дом в Лондоне продали. Завели стадо, вначале небольшое, два десятка кур. Работали день и ночь. Оборудовали металлоремонтную мастерскую. Дом, по существу, построили заново, добавили второй этаж…

Я насчитал семь комнат с двумя ванными и туалетами. Окно комнаты, в которой я поселился, выходило на хозяйственный двор. Я мог бы выбрать себе другую комнату на противоположной стороне дома, где открывается вид на газон с деревьями, небольшой пруд и дальше на зеленеющие поля. Но целью моей поездки было желание разобраться в особенностях фермерской жизни. И моя комната в этом смысле была прекрасным наблюдательным пунктом. Я просыпался с первыми петухами. К рассвету с ближних полей стадо в 80 голов следовало через двор на утреннюю дойку. За коровами следовал и пригонял их один из братьев. С доением всех 80 коров справлялся один человек. Барбара в это время уже кормила кур, а затем спешила к телятнику – ухаживать за новорожденными телятами её обязанность. В телятнике светло, сухо, тепло, пахнет душистым сеном. А молоко уже автоматически перегоняется через фильтр в цистерну. Ровно в 8 часов во двор въезжает молоковоз с надписью «Свежее молоко с британских ферм». Шофёр выпрыгивает из кабины, натягивает перчатки… Всё стерильно. Операция отработана до автоматизма. Полторы тонны молока вмиг перекачиваются в молоковоз. Водитель оставляет квитанцию, на которой уже автоматически отпечаталась дата и количество принятого молока. Ровно через пять минут молоковоз покидает фермерский двор. И так все семь дней, в одно и то же время. Ни минутой позже, ни минутой раньше. По этому молоковозу я сверял часы.

Тем временем Билл возится на кухне – готовит традиционный английский завтрак. В 8.30 семья и гости за столом – тем, что рядом с кухней. Перед каждым на горячей тарелке кусок постного бекона, поджаренный хлебец, а на нём яичница. Чай, кофе, джем, масло. Барбара приходит чуть позже, она – вегетарианка. Её завтрак состоит из банана и чего-нибудь из овощей.

После завтрака братья отправляются на стройку. А Билл садится к телефону. В то утро он выяснял, у какой компании бензин дешевле. Пусть хоть на пенс за литр. Но если Билл заказывал 1000 литров – это десять фунтов экономии. Зачем же переплачивать? Заказав бензин, Билл тоже спешит на стройку. Я последовал за ним. И увидел наконец как работает этот «белоручка». В перчатках, наравне с сыновьями он поднимал блоки весом в 20 кг. Кладкой руководил Майк. Кит подавал раствор. Я же лишь клал раствор мастерком, который мне выдали, и замазывал щели. На большее не сгодился. Рядом бетономешалка, блоки к месту кладки подаются краном. Но без применения физического труда, естественно, не обойтись. На стройке идеальный порядок. Цемент в бумажных мешках. Блоки лежат штабелями. Ничего просто так не валяется. Кончился песок, Билл позвонил, и едва ли не мгновенно машина песка была доставлена прямо на стройку. Мужчины работают с перерывом на обед дотемна…

Всем на ферме руководит Билл. К сыновьям относится с уважением. Всякая просьба начинается с «пожалуйста». В этой семье вообще трудно представить себе ссоры, крики, недовольство. Работу закончили – мастерки, лопаты почистили – и в воду. Рабочий инструмент берегут… На стройке вдруг вышла из строя бетономешалка. В семь утра приехал со своей мастерской на колёсах Крис. Исправил не только бетономешалку, но и поменял рессору на тележке. За обедом я спросил Криса: «А ничего, что на работу к себе опоздал?» «Ничего страшного, – с улыбкой отвечает, – я предупредил, что задержусь на отцовской ферме». А братья добавили: когда отец зовёт на помощь, все прочие дела автоматически откладываются.

Периодически Билл находит пару часов, чтобы поездить по окрестным девонским городкам. Поначалу я думал – ради меня. Оказалось, не только. У Билла везде находилось дело. В пути я как-то спросил Билла, смогут ли сыновья обходиться без него. «Вполне, – ответил Билл. – Мы с Барбарой как-то уезжали на месяц. Кое-чего ребята не успевали, но надои не уменьшились. Ну, а если захотят отделиться, я препятствовать не буду. Но они и сами понимают, что к тому, чего мы вместе добились за десять лет, соседи шли все 25. Ферма растёт. Стоимость её уже увеличилась раз в десять. Вот и второй дом задумали строить, чтобы вместе жила семья, когда я отойду от дел. Возраст как-никак – мне уже за 60…»

Мы заезжали на ярмарки, на аукционы, на распродажи. Тут вся информация о ценах, о рыночных курсах на живность. Тут Билл приглядывается, куда и когда лучше везти на продажу своих бычков, чтобы продать повыгодней и наверняка. Он знает, как идут дела у соседей, ну и соседи к нему приглядываются. В один из дней в такую поездку с нами отправилась и Барбара. Покупки она делала в высшей степени рациональные. Билл пояснил мне: всё, что удаётся заработать на ферме, всё в неё же и вкладывается. Живут на пенсию Билла. Сыновья первое время даже зарплату не брали.

Финансовые вопросы решаются всей семьёй. Любой документ, счёт, раньше чем отправить в банк, вместе с сыновьями проверяют, пересчитывают. А раз в девять месяцев приглашают на ферму консультанта. Долги? Они, конечно, есть. Но погасить их фермер Билл может в любое время. Страхуют и землю, и постройки, и собственные жизни.

И всё же в последний день, когда я уезжал, у меня мелькнула мысль: а может, и жалеют эти городские жители, что покинули столицу? Нет, не похоже, чтобы они чувствовали себя заброшенными. Каждое утро к ним на ферму заезжает почтовый автомобиль – доставляет газеты, журналы, письма, забирает почту. Ребята имеют свободные вечера и считают, что нашли своё дело. Им явно нравится эта деревенская жизнь. Назвать её жизнь в провинции – язык не поворачивается.

Раздел 2. Россия глазами скептика-британца

Предисловие

Признаюсь, сказки почти не коснулись моего детства, пришедшегося на середину 40-х послевоенных годов прошлого столетия. Жизнь мне казалась страшнее, и сказки читать я решительно отказывался. Так что могу сказать, метафорически про «Колобок», который от дедушки и бабушки ушёл, я впервые услышал, сидя в Лондоне, когда народный избранник президент Путин рассказывал по прямой линии-2021 о том, как формировались его литературные и музыкальные вкусы. Путин предъявил согражданам список повлиявших на него произведений: «Война и мир» Толстого, первый концерт Чайковского для фортепиано, да ещё с оркестром, а в конце упомянул любимую сказку «Колобок…» По замыслу, он отдал дань народному жанру искусства. Но тут советники, похоже, не подсказали российскому президенту, что едва ли не «Колобок» породил противоречивое, парадоксальное в русском сознании: «И дома съедят, и в пути пропадёшь». Иначе бы он не стал такой безысходностью поражать воображение миллионов телезрителей. Но этот просчёт, думаю, мало кто заметил. Со времён СССР граждан развлекают байками про то, что Ленин плакал при звуках «Аппассионаты» Бетховена, Сталин перед смертью слушал запись фортепианного концерта номер 23 Моцарта… А теперь вот президент Путин – любит не только Чайковского, а и сказку «Колобок», чем он ещё ближе к народу…

Но то о вождях. А что пишут о людях искусства и что думают о России на Западе? Один из авторов «Сноба» Игорь Попов утверждал, что «нет ничего прекрасней и приятнее писать о настоящих больших и умнейших представителях своего времени, литераторах. И главное, истинных патриотах, всегда придерживавшихся умеренных взглядов». Возразить тут нечего. Возражение вызывает другое его суждение, будто «западный мир издревле как бы обязан нас ненавидеть. Само начало русской цивилизации внушает Европе отвращение, не менее: ни феодализма, ни папской иерархии, ни религиозных войн, ни инквизиции, ни крестовых походов, ни даже рыцарства!.. что в сотый раз, при необходимости, Россия встаёт, идёт и заботится о национальной реставрации, национальном возрождении ближайших соседей. Одномоментно уважая Запад со всеми его «крайними последствиями», увлечениями, силой и слабостями. Прося взамен лишь одного: научиться уважать нас в нашем пространстве и многовековом единении. Пусть непростом, конфликтном, «в знойной крови»».

Сомневаюсь, что, скажем, Англия испытывает такие сильные чувства к какой-либо стране вообще. Навряд ли она так ненавидит и не уважает Россию. И уж точно, не видит в России заботливого соседа, опекающего западные ценности. Всё проще. Великобритания сожалеет о происходящем в России и сочувствует русским. Ну об этом ещё скажу. А сейчас о том, что мы, русские, думаем о Западе. В частности, об Англии. Не упуская из виду главное из моих впечатлений и выводов: гротеск, абсурд в повседневной жизни, привычках, традициях самих англичан – всё оборачивается у них в скепсис.

К примеру, в сравнении с Россией, где разрыв между провинцией и столицей всегда был и остаётся чудовищным, в Англии иначе – жизнь англичан там и там отличается мало. Скажем, твидовый пиджак висит в прихожей годами: в столичном доме для выхода в сад, в загородном, провинциальном – для прогулок, охоты, рыбалки, верховой езды. Твид тем лучше, чем он старее. Следы скепсиса англичан легко отыскать в повседневной одежде, моде, но особенно в еде. Меню на завтрак – овсяные хлопья, мюсли, молоко, пара жареных сосисок, опять же жареный бекон с хрустящей корочкой, яйца всмятку, два-три помидора; разговоры за кружкой пива в пабах с чипсами или солёными орешками, без особых эмоций, чаще о погоде – одни и те же как в городах, так и в провинции. Клубы же – это столичная затея. Клуб в Лондоне – прежде всего, следствие скепсиса англичан, если речь о мужских клубах. Не сексизма, а именно скептического отношения к женщине и её месте в общественной жизни. Но вот недавно прочитал у саксофониста Алексея Козлова: «В Англии в 17 веке в лондонской таверне «Дьявол» небольшая группа поэтов и писателей основала литературный кружок, которому было суждено стать первым английским клубом. В последующие века джентльменские клубы стали такой же узнаваемой чертой английского образа жизни, как крикет и охота на лис, и сделались объектом подражания во многих странах. Глубоко индивидуалистическая идея западного клуба была, естественно, чужда советской идеологии. Поэтому всяческое употребление самого слова «клуб» с малейшим намеком на любой вид элитарности или обособленности вызывало в советской стране отрицательную реакцию…»

Всё так, но с одной существенной поправкой – и в этом случае многое пронизано скептицизмом. Быть членом известного клуба в Англии может оцениваться и как плохой тон. Всё зависит от обстоятельств и собственных усилий, чтобы стать членом престижного клуба. Если тебя приглашают – тут уместен скептицизм. Если по уставу закрытого клуба ты не проходишь туда – англичане тоже надевают маску скепсиса, с креном осуждения пошлой элитарности.

В жизни политической элиты тоже не всё так просто. Если не упускать из виду скепсис англичан, можно увидеть, как у них делится и сочетается политика с семейным долгом. Скажем, Маргарет Тэтчер ушла с политической сцены на шесть лет, пока двое детей были крохами. Вернулась и снова поднялась до лидера. Глава партии тори и премьер – но в шесть вечера непременно говорила с детьми по телефону. Придя домой к полуночи, шла в детскую, чтобы приласкать их, сонных. Вставала в пять – сварить овсянку, приготовить тосты и сделать мужу свежевыжатый апельсиновый сок. Потом уже прическа, макияж, все такое, и к восьми на работу.

В Англии революции невозможны именно потому, что нет большой разницы между городом и деревней, да и буржуа недостаточно отличаются от небуржуа. А если отличия всё-таки в чём-то обнаруживаются, то они покрыты плёнкой скепсиса. Кстати, в России без всяких плёнок разрыв провинции и центра во всех аспектах жизни удручающий. Потому социальная напряжённость в обществе сохраняется веками. У того же Чехова об этом лучше всего говорит доктор Астров в пьесе «Дядя Ваня»: «…нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую, терпеть не могу и презираю её всеми силами моей души».

Ну, и о любви англичан к… слабым. В Англии с колониальных времён принято вставать на сторону побеждённого, сторону жертвы. Потому зимой 1940 года, когда СССР напал на маленькую Финляндию, симпатии левых-правых к Советскому Союзу испарились вмиг… Опять же, в России другая психология – слабых бьют, слабых презирают, слабых унижают. Тем не менее россиянину, оказавшемуся в Англии, с такими крайностями во взгляде на тех, кто нуждается в сочувствии и помощи, да и любому иностранцу, лучше не обольщаться. Если вы в Лондоне на ломаном английском языке спросите, как попасть в нужное место, вам подробно все расскажут, отведут туда, куда надо, и еще на прощанье, в соответствии с языковой традицией обращения, ласково обзовут dear или love. Только упаси боже принять всё это за страсти и чувства. Это форма общения с иностранцами, которая сочетается со скрытым скепсисом, а может быть, и предубеждением. В контексте отношение россиян к иностранцам подобстрастное. И, конечно, это чувствуют иностранные туристы.

О воспитании детей: где лучше всего их готовить к жизни. В России всё понятно – в Москве или за границей. А вот идеальная формула воспитания английских детей: сначала воспитывайте их среди честных провинциальных жителей для чистоты, затем пошлите их в Италию за утонченностью, а потом, и только потом, позвольте им приехать в Лондон. Про высшее образование в России у Запада есть своё мнение – там не учат спорить. Все университеты расположены в городах, а не в пригородах. Про жизнь знаменитейших университетов, кстати, расположенных вовсе не в столице Англии, можно написать целую книгу. Ограничусь пространной цитатой: «Ни в одном университете мира нет такого количества условностей и исторических традиций, как в английском. Выдача мантий для церемоний проводится в строго определенных комнатах – отдельно для профессоров, отдельно для докторов, отдельно для сотрудников без степени, никакого демократизма здесь представить невозможно. Торжественный ужин по любому важному поводу немыслим без фрака и бабочки, даже если многим приходится брать их напрокат. Прекрасные зеленые лужайки в Кембриджском университете могут топтать только те, кто принадлежит к профессорско-преподавательскому составу, о чем предупредительно сообщают расставленные повсюду таблички, остальные должны ограничиваться дорожками. Во время ежедневных совместных обедов, проходящих в старинных высоких залах, при свечах, со столами, уставленными музейной утварью, каждый, от студента до ректора, занимает определенное место согласно его положению в коллективе. При этом все они остаются современными людьми, ироничными по отношению к собственному миру, но в то же время преданными ему и тайно им гордящимися…»

Про правый руль и левостороннее движение знают все. Тут Россия, впрочем, ближе к цивилизованному миру, чем англичане. Про смесители для горячей и холодной воды в раковине и в ванной – тоже: Россия на передовых позициях. Но если кто-то начнёт вас убеждать, что это только в английской провинции умываются под двумя раздельными кранами с горячей и холодной водой, что традиционная английская ванная, выставляя два раздельных крана, не имеет душа, – не верьте. Такое вы встретите и в гостиницах Лондона, и в домах. Ну, а что для мытья посуды в раковину набирается вода, дык это повсеместно. Иной способ мытья посуды под проточной водой вызывает недоумение хозяина: «Какая неразумная трата воды!» В России с таким никогда не согласятся и ринутся на вас с аргументом – негигиенично. Все эти традиции много значат в российском сознании. В Англии же про сложившееся в быту с вами и спорить никто не станет. Как никому в голову не придёт гордиться страной, университетом, кичиться положением в обществе, знаниями… Не выставляться – в этом смысл английского скептицизма.

Со скепсисом англичане относятся, впрочем, и к нашей российской провинциальности. Раиса Горбачёва во время официального визита в Америку отправилась с женой Рейгана в Метрополитен-музей. Понятное дело, это был 10-минутный протокол. Но когда Раиса увидала в залах то, с чем была знакома прежде только по репродукциям, она у каждой картины останавливалась и рассказывала, что видит и чует… Нэнси Рейган была в шоке и с трудом увела гостью… Ну, поди объясни жене нашего советского лидера, что совсем не обязательно вываливать всё, что знаешь. Речь не об этикете, о знании его, а об умении управлять своими эмоциями, то есть, как раз о скепсисе или, что почти то же самое, об английской сдержанности…

Именно самоирония, насмешка, здоровый скептицизм по отношению к самим себе – это то, что россиянам не хватает при попытках смотреть на англичан свысока, чувствовать за границей себя равными. Я не устаю восхищаться примерами английской иронии, сарказма, специфического юмора. Смеяться над собой и над другими – совершенно естественно для англичанина. Это свойство культивировалось веками, считаясь важнейшим достоинством человека. Английские старинные книги хороших манер утверждают, что «чувство юмора можно и нужно культивировать», а «идеальный мужчина должен непременно иметь чувство юмора, иначе он будет далек от совершенства».

Убойная серьёзность россиян мешала им понять Запад издавна. Оттого они впадали в крайности. Скажем, Ленин в Европе сразу восхитился якобинцами во французской революции. Ничего иного не увидел. А мог. В начале прошлого века часто приезжал в Англию. Год прожил в Лондоне. Можно сказать, протёр штаны на скамейке в Британской библиотеке, где сидел Карл Маркс за своим «Капиталом». Но не прижился на острове. Перебрался опять на континент. Осуществив в России в октябре 1917-го захват власти, прежде всего воплотил в жизнь это якобинство, изничтожив всю российскую элиту. А ведь мог по примеру англичан отвергнуть этот путь. Буржуазная революция там вывела их к свободам и демократии. Идеи эгалитаризма при том в английском обществе ведь никуда не делись. Хотя элита культивировала уважение к личности, поощряла индивидуализм, склонялась к эволюции. Ничего такого Ильичу не привилось.

Я уже ставил вопрос в прежней своей книге «Драма моего снобизма» – почему англичане, и особенно либералы, склонны скорее жалеть русский народ, сочувствовать ему, чем осуждать? Не потому ли, что это род скептицизма? Как к такому относиться. В моей биографии студента МГУ 60-х годов было одно знаковое событие: к нам в МГУ на Моховую сразу после освобождения приехал поэт Иосиф Бродский. Вспоминаю, как я ёжился, как оглядывался, когда Бродский читал «Мой народ»: мне казалось, что это о евреях. Но нет же, на самом деле, это о русских: «Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!/Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым. / Ты заглушишь меня, если песня моя не честна. /Но услышишь её, если искренней будет она. /… /И такого на свете нигде не найти языка, /Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока… /Припадаю к народу. Припадаю к великой реке. /Пью великую речь, растворяюсь в её языке. /Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз/Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас». В стихотворении сегодня видны слабости (потому привожу его в сокращённом виде с многоточиями), но сделаем скидку на литературную молодость Бродского. Патриотический романтизм за границей он растерял и от него отмежёвывался. Хотя народ русский жалел до конца дней своих. Вот одна из причин никогда не ехать на Родину: «Я не могу быть туристом там, где народ, говорящий на моём языке, бедствует. Вот западный человек может быть там только туристом. А я лучше буду туристом где-нибудь в Латинской Америке…»

Сомневаюсь, что поэт в эмиграции вообще хранил в себе это чувство – патриотизм? «Родина, родина, судьбы родины – это слово резало ухо, когда в конце 70-х я оказывался в Европе, и, конечно, в Англии, и слушал русское радио», – сетовал Бродский. Что понятно: такого на Западе нет. Кстати, второй раз я видел и слушал Бродского в Лондоне, в Институте современного искусства под самый конец его жизни. Бродский выглядел смертельно уставшим… Но никакой ностальгией от его выступления не веяло. Он вспоминал: «Анна Ахматова однажды заметила, что Достоевский не знал всей правды, полагая, что русский человек зарубит топором старуху-процентщицу и будет мучиться угрызениями совести, потом признается и пойдёт в Сибирь. А мы знаем, заметила Анна Андреевна, что можно утром расстрелять 10–15 человек, а вечером вернуться домой и выбранить жену за некрасивую причёску…»

А вот как страх пожирает патриотизм, я увидел в интервью российского режиссёра Александра Сокурова, которое он дал в июне 2021 года «Новой газете»: «Я со страхом отношусь к государству, которое издевается надомной столько времени, и в то же время понимаю, что без России я не могу. У меня один паспорт, я русский человек, без России мне не жить. Я много имел возможностей и гражданство сменить, и жить и работать за пределами России… Но, но… но…» И что же вылезает из этого бесполезного и бессильного отчаяния российского интеллектуала, который буквально раздавлен своим патриотизмом? Ведь ни одно его «но» не выдерживает критики.

В Англии с сочувствием, но и со скепсисом думают: Россия стояла и стоит там, где она должна стоять. От этой страны никаких прорывов на Западе не ждали и не ждут. Но нам хорошо бы начать разбираться, что происходит с Россией сегодня. Не скрою свой изначальный скептицизм по отношению к бунтовщику Алексею Навальному, решившему после отравления «Новичком» вернуться в Россию. Я посмотрел фильм Навального о «Дворце Путина» в Геленджике. И подумал: если это правда, Путин должен подать в отставку, если это неправда, Путин должен подать в суд о клевете. Оба юристы, слава богу. Да, лететь после отравления и лечения из Германии, чтобы ответить на арест показом такого фильма, – ход понятный. Навальный прилетел и сразу получил 30 суток. Его отправили в «Матросскую тишину». А потом получил ещё три года… Стоило ли ради этого фильма, забрав с собой жену – героическую Юлию, – так подставляться, рассчитывая, что его поступок всколыхнёт Россию? Сомнительно.

Но как тут не вспомнить об опыте бунтовщиков-литераторов. Осип Мандельштам, Борис Хазанов, тот же Иосиф Бродский… То, что они писали в 60-х, могло появиться лишь в Самиздате и Тамиздате. За теми, кто там публиковался, КГБ охотилось. «Иронический парадокс всей ситуации, – вспоминал Борис Хазанов, – состоял в том, что эти крысы в погонах были нашими главными читателями. Нужно представить себе то особое чувство счастья и свободы, с каким раскрывались папки с ветхими страницами машинописных журналов на папиросной бумаге. Воистину, плевать нам было на священные портреты, на пресловутое партийное руководство литературой и его инструмент – союз рептилий, именуемый Союзом советских писателей…»

Перебью свои размышления о советской и постсоветской России. Живший в Европе Тургенев был романтиком, верящим в… народ. Тогдашние критики не упустили своё, разбирая рассказ «Пунин и Бабурин», который автор писал, сидя в Париже с перерывом в 1872–1874 годах. Опубликовал в «Вестнике Европы» в апреле 1874-го. Бабурин, герой-республиканец, дождавшийся царского манифеста об освобождении крестьян 1861-го года и запевший «Боже, царя храни!» Всё правда. Но напрасно ругали Тургенева. Россия именно такая и сегодня. Либералы, республиканцы жили с верой в царя, вождя, тирана, чёрта лысого, в русский народ, якобы желающий свободы. Тургенев сочинил тип Бабурина как предшественника Базарова. Тургенев не хотел революционных потрясений для России и выступал за реформы. Да, он критиковал либералов. Но не расставался со своими патриотическими иллюзиями: мол, народ в России жаждет свобод и демократии. На самом деле народ хочет хлеба, который не умеет вырастить и сохранить. Верить в такой народ – последнее дело. Кажется, это понял слабый историк, но отличный рассказчик Эдвард Радзинский, рассуждающий о вождях, начиная с Ленина… Народ легко поворачивал от веры в безверие – религию, политическую ахинею, лозунги, декларации. Потому, быть может, у народа, населяющего российские просторы, такая жалкая судьба. Политика – самый низкий уровень мышления, что доказывает опыт моего старого приятеля, пробующего в своих роликах быть скептиком. Но этот его скептицизм жалкий и не имеет ничего общего с английским. В рассуждениях много о морали (англичане не станут публично говорить об этом, потому что моральные стандарты – это часть их жизни, а её не обсуждают), о невежестве (англичанин готов посмеяться над тем, чего не знает), маска скептика (у англичанина это не маска, а его суть), отсутствие политической программы (у скептика-англичанина её тоже нет, но он вырос и живёт в обществе, где свобода и приверженность к демократии – норма и суть любой программы)… Предсказания же моего приятеля в его рассуждениях не сбываются: Трамп проигрывает, а Байден выигрывает, Навальный оказывается вовсе не «проект Кремля», даже если его отравили конкуренты криминального бизнеса, куда он влез со своими разоблачениями… К слову, это ровно то, что утверждает Кремль в ответ на санкции Запада и призывы расследовать и наказать виновных. Вот такой специфический скепсис. Похожий, кстати, на занудный скепсис Невзорова – уж слишком он увлекается деталями, определениями в своём стремлении быть афористичным. Без подтекста фразы простой не скажет…

Добавлю. Наши деятели культуры, литературы, прошедшие школу салона в Той Стране, постоянно оглядываются на то, как они будут выглядеть в глазах кого-то, со стороны. Солженицын с Натальей проехали мимо гостиницы в Монтрё (об этом я писал выше), где их ждали Набоков с Верой. Почему? Потому что Солженицыны не получили письма с подтверждением прежней договорённости – встретиться в ресторане… Наивно было ждать на этой встрече сближения столь разных писателей. Но факт забавный – только что выставленный из Советского Союза Солженицын со своим самомнением не смог преодолеть скепсис Набокова. Побоялся быть униженным… Напрочь отсутствует скепсис у ведущих, которые завели в You Tube свои программы. Вот беседуют Дмитрий Быков с Ренатой Литвиновой. Повод – её новый фильм «Северный ветер». В течение часа с мальчишеским задором Дима вываливает всё, что знает о кино. Знает много, но говорит без всякой меры, подтекстом пробуя укорить актрису, – что она чего-то не видела, о чём-то не слышала, что-то пропустила. И следа скепсиса к самому себе я не увидел у балетной звезды Коли Цискаридзе в программе «Ещё не Познер». Тут наоборот, приглашённый укоряет ведущего в его плохом литературном вкусе, убогом образовании, отсутствии критериев в суждениях о балете. Не балетмейстер, не лектор, не профессор, а именно мальчик Коля в этой программе. Актриса Алла Демидова в той же программе вела себя похоже…

Меняются ли люди, покидая Ту Страну, как я обозначил СССР в своём «РГ», за границей? Нет. Даже прожив десяток-другой лет… Скепсис поэта Бродского, выдавленного из своей страны, думаю, не приобрёл английские черты. Мешало высокомерие, сарказм, ирония, направленная не столько на себя, сколько на собеседника, читателя, оппонента. Потому поэт спустя десять лет эмиграции повторяет несусветную чушь: «Я совершенно мог бы оправдать советскую власть постольку, поскольку она давала по морде мне… я-то считаю, что я вообще всё это заслужил». Какой уж тут английский скептицизм, если поэт признается, что предпочитал «имитировать храброго человека, чем быть настоящим неудачником», пробуя перехитрить сардонический ум, чтобы «посмеяться над собой», оставаться послом «второсортной державы», убеждённым, что «должно торжествовать самоунижение, а не самоснисходительность…»

Фрэнсис Бэкон призывал читать не для споров, а чтобы «мыслить и рассуждать». Мыслить и рассуждать – это значит считывать взгляды наших эмигрантов, которых не коснулся не то что скепсис, а и культура стран в Европе, где они решили обитать, выкатившись из Той Страны. И вот что из этого вышло. В дни пандемии нашлось немало эмигрантов, которые захотели возвратиться на родину из стран Европы. В те самые дни, когда я писал это предисловие, я прочитал серию статей, авторы которых – российские эмигранты, живущие в европейских странах, буквально вопили: во Франции – ужас, в Германии – кошмар, а Италия – полицейское государство… Надо возвращаться на родину. Одна сообщила, что она сейчас в Москве и после глотка свободы едет назад с сыном в «гетто» – это о сегодняшней Италии, где ценит свежие артишоки и сочные апельсины. Что же случилось? А всё просто. Маски мешали нашим российским сородичам. Маски, которые правительства заставляли надевать, и люди послушно носили эти тряпки, сидели в карантине, не ходили в музеи, не нарушали режим, не появлялись в закрытых районах… Замечу, кстати, наши патриоты ни словом не обмолвились о том, сколько людей погибло в пандемию в той же Италии, какие перегрузки испытали врачи и сколько их погибло тоже… Логика тут проста – наплевать на старых и больных, которым коронавирус смертельно опасен. Не о них речь. Я не болею. Я получила вакцину или не получила, не так важно, но я с сыном в другой возрастной группе. И почему я должна страдать? А люди на Западе – послушные идиоты, и больше ничего. Вот в России иначе, потому мы хотим туда…

В чём тут дело? Почему мы опять стоим на лестнице, ведущей вниз, лестнице, которая однажды выстроилась в нашем сознании, с которым мы эмигрировали из России: нам все должны, а мы приехали лишь пользоваться плодами свободы и демократии. Может, тут речь о наших собственных мифах, на которых и стоит эта лестница вниз. Ведь мы ехали с убеждением, что на Западе рай. Но тут свобода и… гражданская ответственность. А вот к последнему мы не привыкли. Вместо ответственности – социальный эгоизм, неспособность перетерпеть трудные времена, враньё себе – тут на Западе власти нарушают личную свободу, преувеличивают опасность пандемии и делают то, что им выгодно… Шанса поломать эту лестницу в сознании наших эмигрантов – ноль. Мир столкнулся с новым вирусом, неизвестным никому. Врачи в Европе оценивали вероятность и риск третьей волны пандемии. Это делали честно в Чехии, Венгрии, Польше, Италии, Германии… В Англии продолжался национальный карантин. Власти оглядывались на ошибки – отмена карантина в дни Рождества стоила обществу дорого. Мгновенно выросло число смертей, госпиталя, врачи вновь работали на грани фола. И это при том, что темпы вакцинации в Англии были самые высокие из всех стран Европы. И теперь английские власти взвешивают, что важнее: экономика или здоровье людей, их жизнь. Выработаны постепенные меры отмены карантина. Не буду перечислять их, но когда я писал эти строки, в списке отмен ещё не было главного – пабов, которые являются просто частью национальной культуры, национальной экономики, традиций, от которых отказываться англичанам очень трудно. Однако в своей массе они не протестовали, ворчали, но придерживались дисциплины. И теперь ещё носят маски, понимают, что речь идёт о пожилых людях, о том, что уже и детям угрожает эта пандемия, и молодым людям… Честнейшая статистика. Всё открыто. Всё обсуждается день и ночь. Всё что можно, работало исправно. А что закрыто – оставалось закрытым…

Так было и есть в Англии. А теперь о том, что в России. Власть не дала там никакого повода, чтобы ей доверять. Экономика, а не здоровье – у неё на первом плане. Статистика лживая. И ей нельзя верить. На Западе пожилых людей умирает больше, чем в России, потому что там гораздо больше людей, доживающих до 80 и старше. В России же процент тех, кто не дотягивает даже до пенсионного возраста – 60-ти лет, просто несравним с Западом… И так далее. Никаких серьёзных исследований о скачках пандемии в зависимости от демографии и климата нет. Никакого сознания в массе нет. Да, в Москве ходили и ходят без масок. И нашим эмигрантам, приезжающим в столицу, такое нравилось. Они называли власти либеральными и готовы были вернуться. Да, повторюсь, российским властям можно не верить. Но и эмигрантам нашим тоже. Читаю на «Снобе» материалы бывшей россиянки из Германии. Всё у неё прекрасно, и муж кандидат наук, и дети защитились, дипломы имеют… Но, тем не менее, в Германии всё никуда не годится… из-за нашествия мигрантов. Паразиты, приезжают из других стран, живут на пособия, работать не хотят… Власти поддерживают этих дармоедов и защищают. Студенты – сплошь леваки. Политика антирасизма отравляет жизнь почище режима нацистов. Немецкая медицина ужасна, в еврейских общинах – жульё, думают о деньгах, а не о вере… И всё это в кошмарных деталях, со ссылкой на свой опыт и рассказы друзей-знакомых… Прочитав такое, задаешь себе вопрос, что там делает автор таких статей с семьей, выбравшись из СССР? Каким образом сумела дать образование детям? Может, за обучение не надо платить? Загадка. Похоже, тут не страну нашим эмигрантам в Германии надо поменять, а угол зрения…

В конце этого раздела я поместил интервью для «Панорамы» с Валерией Новодворской, которое провёл с ней 20 лет назад. Она тогда объясняла, почему стыдно жить в такой стране, как Россия. Читателю решать, так ли прозорлива была Новодворская. Я же за минувшие два десятка лет, постарев, спрашиваю себя, а старость – это страшно? Если без вопроса, если вываливать яркие картинки из хаоса жизненных впечатлений, рефлексию, истерику, прикрывающую страх, то, наверное, да. На самом деле, если всё перечисленное оставить в стороне, а вместо этого попробовать поразмышлять в другом направлении, то вылезет прямо противоположное, а именно, что старость – это прекрасно! Знаменитая английская актриса, приблизившись к своему шестидесятилетию, организовала выставку фотографий… пожилых, а точнее, старых женщин. Это было грандиозно. Столько красивых лиц я в жизни не видел. Помню, даже в глазах своей 100-летней матери увидел что-то новое. Может, тогда я ощутил: стареть, умирать – не страшно. Жить страшно.

Джон Мильтон, английский поэт XVII века, рано ослеп. Оставил великие эпические поэмы, публицистику, протестующую против монархии и двуличности правящего класса. Было как-то не по себе: ослепший поэт жил, писал и в итоге оказался едва ли не ключевой фигурой своего времени. И уж не знаю, как такое вышло, вдруг… вновь подумал об Алексее Навальном. Герой, конечно. Бесстрашный. Готовый к самопожертвованию. Но, в известном смысле, и трагический слепец. Восстал против коррупции, думая, что борется за будущее страны, за свободу и демократию. Как такое могло случиться? Может быть, потому что мы живём именно что слепцами? И не видим, что главная наша беда не коррупция, не национальная ущербность, а то, что у нас отсутствует стержень всего и вся: здоровая мораль, нравственные нормы, прочные институты свободы, развитые формы демократии. Убеждён, жизнь Навального для матери, для жены, для детей важнее его химеры – обличить и сбросить нечестную власть. Ну, сбросит. Но останется тот же самый народ. И в очередной раз изберёт не тех… Даже если будут честные выборы.

А вот другой пример. Героическая Чулпан Хаматова пошла на сговор с коррумпированной властью, готова принять пожертвования от чёрта, от дьявола, лишь бы помочь безнадёжно больным детям страны. Горюя, она оставляет в стороне свой великий дар актрисы и сознательно задвигает «на когда-нибудь потом» вопросы морали. Иначе говоря, нарушает очевидные для неё нормы в этой святой борьбе за жизнь больных детей. Не сомневаюсь, Чулпан, абсолютная умница, всё понимает и спасает свою душу убеждением – иду на компромиссы, потому что такая страна, иначе невозможно. Её оппонент, Ксения Собчак, укоряет Чулпан не только за такие компромиссы, а и за дружбу с Горбачёвым, который больше думал о здоровье Раисы Максимовны, чем о том, как сохранить власть и удержать от распада страну. Этот творец перестройки, по мнению Ксении Собчак, ничего не вытребовав у Запада взамен, дал разрушить Берлинскую стену и объединиться Германии. Не торгуясь, подписал все договоры и умыл руки. Потому, мол, народ голодал в конце 80-х – начале 90-х Наверное, Ксения в таких рассуждениях слепо доверилась своему фетишу – бизнесу, сугубо деловому подходу – баш на баш, когда надо вырабатывать взаимовыгодные решения, предпринимательству, которое уместно и в политике. Но, возможно, тут она не учитывает историческое время, в котором пришлось действовать Горбачёву.

Может быть, стоит поглубже вникнуть и в конкретную ситуацию, в которой оказалась и Чулпан Хаматова – завтра детям, смертельно больным, никакая помощь будет не нужна. Поздно. Но отодвигая на второй план свою жизнь на театральной сцене, она сознательно закрывает глаза на очевидное – больные дети, ставшие здоровыми, не смогут быть счастливыми в больной стране. Но это завтра. А сегодня Чулпан Хаматова, вынужденно жертвуя моральными нормами, своими представлениями, перешагивает рубеж и принимает помощь любого благотворителя – узурпатора, автократа, бесчестного предпринимателя, циничного олигарха. И в этом контексте у меня снова и снова вылезает вопрос: а следовало ли возвращаться Алексею Навальному после отравления «Новичком» со своими иллюзиям? Не наивны ли надежды добровольного узника, что народ прозреет и пойдёт за ним, сметая вороватую власть? Нет, и не прозреет, и не пойдёт. А какие знаки, какие подсказки великие даёт жизнь именно для этого народа! Алексей просил начальство колонии разрешить ему приобрести Коран, а ему отказывали. Оказывается, нельзя, чтобы святая книга попала в грязные руки. Мне кажется, что любой захотевший взять в руки Коран ли, Библию, Тору, Талмуд, должен был бы услышать не о грязных руках, а о чистых помыслах и светлой вере обречённого.

Так что бояться надо не старости, не собственной смерти, а своей жизни, которая проходит в потёмках и заблуждениях. И какое счастье, если удаётся прозреть к концу жизненного пути. А ведь иные пробиваются и к ясновидению. Становятся мудрецами.

1. Один на дороге

Мне очень повезло, что в самом начале моей эмиграции я подружился с английским писателем Колином Туброном, который без переводчика совершил уникальное путешествие по странам бывшей советской империи. «Я могу существовать только в одиночестве», – говорил Колин, английский романист и путешественник, всякий раз, когда собирался в какую-либо страну или отправлялся писать в тихую деревню в Уэльс, в дом друзей, где нет радио, телевизора, телефона. Эту фразу слышали его подруги, с которыми он расставался. Эту фразу тем далёким летом услышала и очаровательная Маргарита (ставшая впоследствии его женой – Э.Г.), специалист по Шекспиру, профессор университета в Пенсильвании (США), когда Колин поехал в Южную Америку. С этих слов началась и наша беседа, когда я сказал, что хотел бы представить его читателям «Панорамы»…

Познакомились мы 30 лет назад. Кто-то дал ему мой телефон. Он позвонил и сразу спросил: «Вы говорите по-английски?» И когда услышал честное: «Нет!», кажется, был счастлив. Ему нужен русский. Он хотел вспомнить то, что учил 12 лет назад, когда готовился к первой поезде по Советскому Союзу. Тогда он пересёк границу на своём стареньком автомобиле «Morris Marina» и под неусыпным контролем КГБ проехал тысячи миль по европейской части той страны от Балтики до Кавказа. В Ленинграде и Москве, Киеве и Смоленске, Тбилиси и Крыму он встречался с сотнями людей, в том числе и диссидентами. На границе в Чопе, когда он возвращался, у него отобрали все записные книжки, но потом вдруг вернули. Может, потому что они были исписаны бисерным почерком, который зачастую не может разобрать сам автор. Благодаря этой удаче он опубликовал первую книгу о России под названием «Среди русских», которую критики назвали одной из лучших книг о путешествии вообще.

В 1990-м он задумал вторую поездку в СССР, на этот раз в республики Средней Азии. К этому времени он уже был известным писателем-путешественником – автором нескольких книг о странах Ближнего Востока. Между прочим, начинал Колин с Сирии, где прожил год в семье плотника и написал свою первую книгу «Зеркало, приставленное к Дамаску». Не осталась незамеченной и его вторая книга – о Иерусалиме…

– Это был единственный случай, – говорит Колин, – когда я писал о регионе, не зная языка народов, его населяющих. Перед путешествием в Китай, куда я поехал после Ближнего Востока, я брал уроки китайского, который проще, чем русский.

За истекшие годы русский язык, конечно, Колин подзабыл. Но база у него была, и мы быстро продвигались вперед. Мощным импульсом для нашего общения стали бурные события, происходившие в Советском Союзе в 90-м. Колин хотел знать о России всё. К августу следующего года напряжение там достигло апогея…

Никогда не забуду 21 августа 1991-го. Я был уверен, что ГКЧП продержится дольше. В Москве у меня жил сын, и я думал, что долго не смогу его увидеть, так как заговорщики, сместившие Горбачёва, взяв власть, не простят мне, что я остался в Англии, уехав по туристической визе. Утром того дня я вышел из дома и поехал сначала на электричке, потом на метро. Спустя пару часов я приехал к Колину печальный, в полном неведении. Он открыл дверь и вдруг закричал: «Победа! Танки уходят из Москвы! Власть у Ельцина!»…

С минуту мы молча стояли друг против друга. У меня на глазах навернулись слёзы. У него тоже. Мы обнялись. С того дня мы стали друзьями. Я и не подозревал, что он может так близко принимать к сердцу то, что происходит у меня в душе. Ведь Колин – выпускник едва ли не самого престижного учебного заведения Англии – колледжа в Итоне, который готовит к жизни в обществе скептиков, умеющих сдерживать эмоции. Да, Колин признавался, что не согласен с этой ориентацией колледжа и не любил его. Но я находил Колина всё-таки и сдержанным – с одной стороны, и необыкновенно тёплым – с другой.

Детство Колина прошло в Канаде, где его отец, бригадный генерал, служил военным атташе в посольстве Великобритании. Когда Колину исполнилось девять лет, его одного самолётом отправили в подготовительную школу, в Беркшир, что неподалёку от Лондона. Колин, подверженный приступам морской болезни, помнит этот ужасный перелёт через Атлантику. И свою тоску по семье. Конечно, он был мечтательным ребёнком и в уединении писал стихи. Что совсем не удивительно для прямого потомка знаменитого поэта XVII века Джона Драйдена, переводчика на английский греческих поэм «Илиада», «Одиссея» и других… Этот Драйден, современник Шекспира, – предок Колина по линии матери, а по другой, отцовской – он потомок изобретателя азбуки Морзе. Может, родословная и определила судьбу Колина, известного ныне путешественника-одиночки?

После развала советской империи Колин с энтузиазмом готовился к путешествию в исламские республики Средней Азии. Понятно, что поездка на изломе эпох обещала быть интересной. Как обычно, он заранее не обдумывал маршруты, а намеревался использовать привычную «технологию»: он станет жить так, как живёт местное население, узнавая мысли и чувства людей благодаря случайным встречам.

Я понял, что требовалось Колину который работал в этот период в библиотеках, много читал об истории Средней Азии. Ему нужен был язык, на котором говорят в чайхане, на базаре, в магазинах люди обозлённые, обиженные, обделённые, какими считает себя большинство бывших советских народов. Мы изучали сленги, русский мат, идиомы. Впоследствии, когда Колин привёз кассеты записанных на диктофоне бесед, мы, слушая записи, старались понять чувства, скажем, узбека, когда Колин спрашивал, что он думает о «старшем брате» – русском народе. Тот отвечал площадной бранью, которую иностранцу не понять. В этом случае, сказал я тогда, может быть, лучше ездить вместе с переводчиком, да и не так скучно…

Колин ответил, что никогда бы не согласился путешествовать с кем-то на пару. Большинство людей, объясняет он, отождествляют путешествие с удовольствием просто потому, что едут в отпуск. «А я еду, – сказал он, – чтобы открывать, и занятие это может быть утомительным. И потому куда легче делать это в одиночку. Я никогда не испытываю чувства одиночества. Я вполне могу обходиться без компании. Пребывая в одиночестве, вы оказываетесь более чувствительным и уязвимым, чем человек в толпе. Потому что тогда часть вашего сознания принадлежит толпе. Если вас сопровождает человек вашей культуры, тоже плохо – вы образуете некое сообщество и, выглядывая оттуда, находите людей вокруг забавными. Вы видите, что чувство юмора у них отсутствует или что-то другое. Если вы в одиночестве, это вы оказываетесь забавным или странным, вы попадаете в разные нелепые ситуации. Мои предубеждения, видимо, оказываются как бы приглушёнными, когда я в одиночестве. А ещё привлекает меня одиночество тем, что в этом случае люди часто заговаривают со мной. Если же вы в компании с кем-то, вас избегают».

Остаётся сказать, что путешествие это состоялось и завершилось книгой «Потерянное сердце Азии», изданной в конце 1994 года. Она имела оглушительный успех и, как отметила критика, стала блестящим достижением, возможно, самого крупного писателя-путешественника в современной Англии…

Непосредственным поводом для очередной статьи о Колине стал выход в свет в Нью-Йорке ещё одной его книги под названием «В Сибири». Предприняв третье по счёту более чем двухмесячное путешествие, и опять в одиночестве, во время которого писатель проехал, пролетел и прошагал более 15000 миль, Колин Туброн стал единственным из нынешних путешественников на Западе, завершившим описание огромной территории, – размером в одну шестую часть суши, – исчезнувшей с карты советской империи. Этими тремя поездками он преодолел расстояние, простирающееся с запада на восток от границ Украины до Хабаровска и с севера на юг – от Воркуты и Колымы до среднеазиатских республик, граничащих с Ираном и Афганистаном.

Книга Колина Туброна о Сибири стала событием. Мужественный путешественник захотел увидеть Сибирь не из окна поезда, а перебираясь, что называется, на перекладных, ничего не планируя заранее, испытывая трудности, которые неизбежны на российских дорогах для одинокого путника. Колин встречался с бывшими заключёнными, оставшимися жить в местах поселения и ссылок. Английский писатель увидел шахты, где они работали, заехал в лагерь, ныне пустой, но по-прежнему обнесённый колючей проволокой. На дорогах Сибири он беседовал с попутчиками, внезапно изменял маршрут и шёл вместе с верующими в церковь. Он в одиночку искал и нашёл дом Распутина, места, связанные с расстрелом семьи последнего царя, добрался до села староверов, когда-то обосновавшихся в сибирском захолустье. Ему приходилось часами ждать местных поездов, стоять на безлюдных автобусных остановках. Путешествие Колин заканчивал в Биробиджане, где записал грустный рассказ раввина о синагоге, которую надо закрыть, потому что почти никто уже не приходит, а потом зашёл в дом еврейки Клары и услышал о её мечте – забрать детей и уехать навсегда в Израиль…

И ещё. Колин Туброн написал книгу, в чём-то перекликающуюся с книгой Чехова «Остров Сахалин». Но главное, нет в ней злопыхательства, а есть горечь, которую я остро осознал, когда услышал вот эти слова писателя на его встрече с читателями в Королевском географическом обществе в Лондоне: «Я хотел отыскать в Сибири хотя бы маленький городок, деревню, село, где люди работают, не жалуются и не пьют. За два с лишним месяца я так и не нашёл хотя бы маленького островка счастья. И это так печально…» Лекция, которую читал Колин в тот вечер, собрала аудиторию в тысячу человек. Попасть на неё было непросто. Его книгу расхватали мгновенно. И я тоже стоял в очереди, чтобы получить автограф уникального писателя-путешественника.

Колин Туброн известен и как автор романов. Но и они, можно сказать, результат путешествия опять в одиночестве. Из своего уютного дома с маленьким садиком, в фешенебельном районе Лондона, писать роман он обычно отправлялся в Уэльс. Там бродил по чёрным холмам, пытаясь сложить своеобразную форму произведения и обдумать образы героев. Потом садился и писал. В такие периоды вёл монашеский образ жизни. «Самое трудное, – говорит он, – ввести себя в такое состояние, чтобы возникло маниакальное напряжение. Мне очень нравится, когда начинает получаться. И тогда я работаю по 12–14 часов в день. Роман я обычно пишу зимой и осенью. Летом же и весной – теннис, отпуск, отдых».

– А книги о путешествиях ты предпочитаешь писать в Лондоне? Этот жанр легче, чем роман, стихи?

– Для книг о путешествиях нужна литература, библиотеки, архивы, справочные материалы, огромная подготовительная работа, которая возможна только в Лондоне. Но когда я полон информации и чувствую, что готов, что могу писать, я тоже уединяюсь в домике в Уэльсе. Я бы не сказал, что для меня есть лёгкие и трудные жанры. Стихи уже не пишу лет двадцать. Не знаю, почему. Может быть, это тоже особое состояние. Как оно рождается, я не знаю. Однажды я был в Неаполе. Мой автомобиль сломался. Я жил в маленькой гостинице. У меня был томик Элиота. Прочитал его и после этого почему-то написал много поэм. Писал две недели. И впоследствии не написал ни одной стихотворной строчки.

– А что тебе, Колин, близко в русской литературе?

– Символисты-мистики. Блок, Андрей Белый, Тютчев. Они мне интересны, но, я думаю, непереводимы. Люблю прозу Толстого, Достоевского, Тургенева. Есть у меня Пушкин, Мандельштам, Чехов, который мне кажется современным.

– Тебе нравится активная жизнь, тебя тянет путешествовать? Ты не можешь долго сидеть на месте?

– Нет, я живу не очень бурной жизнью. Я счастлив, когда могу работать спокойно, читать. Я люблю одиночество. Книги о путешествиях – это повествование о встречах с людьми. Когда я путешествую, мне любопытно, но я думаю: как хорошо дома. Когда я слишком долго нахожусь дома, то думаю: как хорошо путешествовать. Это странность моего характера.

– Но ещё один писатель-путешественник, Брюс Чатвин, которого ты почитаешь и с которым дружил до его трагической смерти, полагал, что страсть к путешествиям заложена в человеке с рождения?

– Красивая идея. Но не до конца правдива. Правда – это то, что я только что сказал. Так я думаю.

P.S. Поставив это эссе, опубликованное в «Панораме» 90-х годов, не могу умолчать и не сказать прямо тут о последней книге Колина Туброна «Река Амур: между Россией и Китаем» (2021 г.). Это путешествие он предпринял в свои 80 лет, опять в одиночестве, преодолел три тысячи миль и, по мнению критики, написал современный шедевр, который закрепил за ним статус одного из величайших писателей-путешественников нашего времени. Так пишет критик в «Дейли Телеграф».

2. «Папины» дочки

В шестидесятые годы жители Белгрэвиа, респектабельного района Лондона, нередко могли видеть пожилую женщину, по утрам бродившую вокруг одного из пабов. В ранний час она уже была в сильном подпитии. Но люди относились к ней с терпимостью, сочувствием и, быть может, с пониманием. Во всяком случае, никто не решался обижать её, высмеивать, обличать. Никому из журналистов того времени не приходило в голову попросить интервью у дочери Уинстона Черчилля (а это была она), заснять её в таком состоянии на плёнку…

Но времена меняются, как и нравы прессы. Иностранные журналисты, работавшие в Москве начала 90-х, с удовольствием посещали квартиру дочери Леонида Брежнева. У неё брали интервью. Беседы с ней и фотографии охотно публиковали лондонские газеты и журналы. Не остались в стороне и телевизионщики. Благодаря им англичане посмотрели по программе ITV часовой фильм под названием «Дочь Брежнева». С экрана телевизора неслась грязная брань похотливой, потрёпанной, растолстевшей алкоголички. С точки зрения врача-психиатра это был ярко выраженный синдром алкоголизма с симптомами похмелья и алкогольной гиперемией. Один из рецензентов фильма верно подметил доминирующую черту характера героини фильма: если за неё правильно взяться, она согласится сделать практически всё, что угодно. И Галина в фильме о себе делает всё: отчаянно матерится, поёт, танцует, смеётся, рыдает, торгуется на базаре, наряжается в старые шляпки и вызывающе яркие, откровенные платья, демонстрирует танец живота в гостиной, снимается в пенящейся ванной… В конце концов с бокалом её любимого напитка, шампанского, плюхаясь на диван, она сама объявляет «номера», слушает музыку. И зритель тоже слушает её любимый куплет – Ах, какие ножки, /До чего хороши, /Не пугайся, крошка, /Телефон запиши…

На следующий день в солидной английской газете, поместившей рецензию явного скептика на фильм о Галине Брежневой, я прочитал: «Бесстыдство, пожалуй, одно из самых приятных её качеств». И всё же, надо ли обличать принцессу распавшейся советской империи, как назвали Галину английские журналисты? И почему принцесса приняла предложение телекомпании ITV на натурные съёмки в фильме? Может быть, это был единственный шанс, когда могла осуществиться её давняя мечта стать актрисой в цирке? А может быть, из-за денег – в фильме Галина утверждает, что «второй такой честной нет на всём свете, потому я осталась нищей!» Впрочем, ругаясь и икая, Галина подтверждала, что с ней скучно не бывало или бывало редко.

Конечно, возникает вопрос – надо ли было ITV показывать такой фильм, а газетам комментировать его? Но если есть зритель и читатель, которому это интересно, значит, это вопрос их выбора, но никак не цензора, разрешающего проблему выбора, и, тем более, вкуса журналистов, режиссёров, операторов. Интерес прессы отражает интерес публики к частной жизни известных политических лидеров, одарённых бизнесменов, знаменитостей. И интерес этот перекидывается на членов семей. Да, в пьяном бреду безвестного обитателя тогдашней ночлежки под мостом Ватерлоо в центре Лондона и дочери бывшего премьера много общего. В лексике и манерах девицы из борделя и «папиной дочки Галины» – в их нарядах и макияже – тоже много схожего. Но в этой схожести нам, обывателям, интересен именно «личностный фактор». И именно этот интерес, эту нашу потребность обслуживает и удовлетворяет пресса, телевидение. Иногда это делается по желанию жертвы, иногда вопреки желанию…

Ещё одна папина дочка – Светлана Аллилуева. Все телефонные разговоры её прослушивались. Первая любовь – кинорежиссёр Алексей Каплер был старше её на 22 года. Из-за их тайной связи в 1943 году Сталин и его приспешники обвинили Каплера в связях с иностранцами, «подозрительными по шпионажу», и отправили в лагерь на пять лет. Не помогли ему ни наличие Сталинской премии первой степени, ни то, что он был кавалером ордена Ленина…

Светлана носила фамилию Сталина до самой смерти отца. После кончины вождя у нее отобрали вещи, принадлежавшие ему, прежде всего документы. Тогда она и поменяла фамилию, стала Аллилуевой по матери. В одном из последних интервью Аллилуева отзывалась о своем родителе не просто негативно, а обвинила его в том, что тот «сломал ей жизнь». «Где бы я ни жила, я остаюсь политзаключенной своего отца», – признавалась она.

Аллилуева часто шла наперекор воле Сталина. Например, как только ей исполнилось 18 лет, она вышла замуж за одноклассника своего брата – Григория Морозова. Отца, антисемита, такая партия явно не устраивала, однако советский лидер, узнав о планах дочери (опять связалась с евреем), лишь пробурчал: «Черт с тобой, делай, что хочешь». Брак был несчастливым, но подарил Светлане сына Иосифа Аллилуева. Потом был брак с Юрием Ждановым, от которого родилась дочь Екатерина. Эта семья также просуществовала недолго. В 1957-м Аллилуева выходит замуж за вернувшегося из ссылки дальнего родственника Ивана Сванидзе. Но и этот брак длится всего два года…

Следующим избранником Аллилуевой становится индийский коммунист Браджеш Сингх, живший в Москве. Однако в 1966 году он умирает, а перед тем просит Светлану перевезти его прах на родину. Аллилуеву отпускают в Индию, откуда она не возвращается в СССР, а бежит в США. В США Аллилуева знакомится с архитектором Уильямом Питерсом, в 1970 году они заключают брак, а Светлана берет себе американизированный вариант своего имени и фамилию мужа. Она становится Ланой Питерс и под этим именем проживет до своей смерти в 2011 году. Кстати, брак с американским архитектором продлился также недолго. Спустя два года, в 1972 году, семья распалась. У Ланы Питерс остается дочь – Ольга.

Теперь чуть подробнее об этой советской эмигрантке. Оказавшись в США в 1967 году, Светлана пишет: «Мое невозвращение в 1967 году было основано не на политических, а на человеческих мотивах: «я надеялась тогда через месяц вернуться домой. Однако в те годы я отдала свою дань слепой идеализации так называемого «свободного мира», того мира, с которым мое поколение было совершенно не знакомо». В США в 1967 году Светлана Аллилуева публикует «Двадцать писем к другу», за которую получает 2,5 млн. долларов. Называет советскую систему «глубоко коррумпированной», из-за чего её лишили гражданства. В 1984-м вернулась на родину. Советы приняли её с восторгом, потому что она заявила, что за границей «не была свободна ни единого дня». Спустя два года, однако, она просит разрешения вернуться в США. И Штаты разрешают. Приезжает в США в 1986-м, а спустя 12 лет, в 2008-м, заявляет, что «за 40 лет жизни здесь Америка мне ничего не дала», а через три года умирает в доме престарелых…

К моменту моей эмиграции в Лондон Светлана, дочь Сталина, давно жила на Западе. Всякий журналист, приближавшийся к ней, натыкался в то время на вопрос: «Вы что, не знаете, я никогда и никому не даю интервью!» Тем не менее этой фразы хватило однажды лондонскому корреспонденту вечерней газеты, отыскавшему в одном из приютов столицы Англии Светлану, жившую под фамилией бывшего мужа. Профессиональный репортаж на две полосы с фотографиями, сделанными из-за угла скрытой камерой, безусловно, был сенсацией номера газеты. Ну, а то, что дочери Диктатора пришлось искать после этого новое убежище, – возможно, рок судьбы. И сочувствие тут вполне уместно. Она снова вернулась в США.

Дочки обоих пап, прожившие разные жизни, были одиноки и несчастны. Следует ли искать в их судьбах закономерности? Ну, скажем, соблазнительно подобрать причину, лежащую на поверхности, – «сильный отец» подчинял жизнь близких служению его идее, высокой карьере и так далее. В цивилизованном случае честолюбие Черчилля не помешало его дочери стать актрисой. Она хотела ею быть и была ею. Дочь Брежнева свою мечту реализовала этим странным фильмом. Галина вспоминает: «отец надеялся, что у меня хватит мозгов вести себя как дочь Брежнева!» Что имел в виду её папа, сказать затруднительно: каких мозгов и сколько их нужно было ей? Во всяком случае, Галина после смерти папы выходила на московские улицы с сознанием, что она не просто Галина, а дочь Брежнева, – и это хорошо чувствовал зритель в фильме – по её походке, манерам, поведению, по всему…

Давала ли пример послушания папе Галина в меньшей степени, чем, к примеру, Светлана Аллилуева, смертельно боявшаяся отца? В конце концов, неожиданные замужества той и другой лишь подтверждали правило – они пресекались, и дочери вынуждены были выходить замуж за того, кто устраивал пап. Пьяные же дебоши и ночные клубы любые папы, безусловно, не одобряли. Ну, а почему могущественные папы не очень-то пускали дочерей, допустим, в политику? По признанию Галины, папа не пустил её в партию коммунистов, сказав: «Иди, погуляй!» И напрасно. Можно предположить, что Галина была бы верной помощницей папы, возглавляя какой-нибудь Комитет советских женщин, защиты мира или культурных связей с зарубежными странами. Сохранилась ли бы она в этом случае? Трудно сказать.

Журнальное приложение субботнего выпуска газеты «Индепендент» дало обширный материал о фильме и судьбе Галины Брежневой. Но здесь же я нашёл трагическую историю ещё одной «папиной дочки» – 36-летней Дэби Реймонд. Её отец – король британской порнографии, начал когда-то с показа дешёвых секс-шоу в провинции. Затем Поль Реймонд развил свой успех и стал владельцем эротических баров, ночных клубов и целой серии порнографических изданий в Лондоне. Глава империи «Порно» планировал после смерти полностью передать правление своей любимой дочери. Более того, папа Поль полагал, что в порнографии нет ничего зазорного для женщин. Порнография вовсе не унижает женщину. Отец готов был доказать это на судьбе собственной дочери. Он говорил: если моя дочь захочет заняться порнографией, я буду это только приветствовать. И дочь захотела. Дэби вернулась из Канады, где была певицей в рок-группе. Она бросила тамошнего мужа-музыканта и занялась редактированием порнографических изданий. Дэби серьёзно вошла в дело и даже вышла замуж за ближайшего помощника отца. Всё шло хорошо. Но вот журналист выясняет, что Дэби сделала пластическую операцию по уменьшению объёма груди: ей хотелось, предполагает он, чтобы её не отождествляли с полногрудыми секс-моделями, которых ей приходилось отбирать для журнальных фотографий. Ну, а спустя некоторое время журналист «Индепендент» сообщил, что Дэби неожиданно покончила с собой, оставив двух детей и папу с его концепцией, что «порно» вовсе не унижает женщину. Очень может быть! Значит, что-то ещё не устраивало в жизни и эту «папину дочку»?

3. Эх, калинка, малинка моя…

Лондонскую публику, с её склонностью к скепсису, осенью 1994-го всё-таки занимал вопрос: что и сколько пьёт президент России? Вопрос этот не выглядел надуманным или бестактным. После того как местное телевидение показало, как Борис Николаевич Ельцин дирижирует берлинским оркестром и пробует спеть в микрофон «Калинка, малинка моя», англичанам не могло показаться это обычным делом. Впрочем, если разобраться, чего тут необычного? Взять тогдашнего президента США Билла Клинтона. Он тоже время от времени дул в саксофон что есть силы. Так почему же президенту России не продемонстрировать публике свои дирижёрские и вокальные способности? Людям теперь гораздо приятнее видеть своих лидеров с человеческим, а не с протокольным лицом…

Те, кто освещал неофициальную встречу Мейджора и Ельцина той же осенью в загородной резиденции английского премьера в Букингемшире, предпочли писать, скажем, не о знаменитом здании в Чекерсе, построенном более четырёх веков назад, а о том, что президенту России понравился паб, который ему показал Мейджор, и о том, кто кого учил хорошим манерам: Мейджор – Ельцина или наоборот?

Ещё одна «клубничка» веселила читателей лондонских газет, которые вышли с фотографией пустого трапа у самолёта российского президента, который приземлился в аэропорту ирландской столицы Дублин. Рядом стоял премьер-министр Ирландии, специально прибывший на встречу президента России, возвращавшегося из Америки. Между прочим, язвили журналисты, ирландский премьер Альберт Рейнольдс тоже дома не сидел, а специально в этот день прибыл из Новой Зеландии, где находился с визитом. И вот когда Борис Николаевич так и не вышел из самолёта, лондонские комментаторы поспешили заявить, что президент России по пути из Америки якобы сильно «перебрал». Это была такая нелепая сенсация, что даже Рейнольдс, которому объяснили, что Борис Николаевич плохо себя чувствует и не может выйти, был гораздо дипломатичнее пишущей братии. «Если человек болен, – сказал он, – то он болен, и тут нечего комментировать». Красные дорожки и ковёр, по которому должен был пройти российский президент, свернули. Оркестр, приготовившийся встретить официальных лиц гимнами, отбыл, ирландский премьер встретился со второстепенными лицами. Президент России, прибыв уже в Москву, объявил, что во всём виноваты его телохранители, которые не разрешили разбудить его, притомившегося после перелёта из Америке в Европу, и что он их накажет. А официальное извинение ирландскому премьеру и приглашение посетить Россию вообще всех должны были убедить – лидер России не был «под парами».

И всё же в Британии нашлись люди, которые утверждали, что президент тогда-таки «перебрал». В конце концов, как скептически заметил весьма доброжелательный к президенту обозреватель из газеты «Файнэншл таймс» Джон Ллойд, утверждающих, что президент России серьёзно болен алкоголизмом, ровно столько же, сколько и убеждённых, что Ельцин – лишь эмоциональный человек, просто любящий выпить.

Ну, а если уж быть объективным и вспомнить историю, то легко обнаружить, что и английские лидеры частенько были отнюдь не трезвенники, включая самого знаменитого – Уинстона Черчилля. Похоже, в Букингемском дворце это понимали и хотели загладить неловкость, возникшую во время визита Ельцина по вине королевских подданных. Оттуда в самый разгар газетных дискуссий – пил не пил – пришла приятная весть: королева решила наградить Ельцина «Орденом Бани». Рыцарь этого очень почётного ордена в иерархии британских наград занимает 13-е место.

Тема сочетания занятия политикой с увлечением спиртным захватила публику и при оценке шансов восходящей в Англии политической звезды. На первый взгляд новый лидер лейбористов Тони Блэр весьма выиграл в глазах публики, которая узнала, что было бы большим сюрпризом, если Блэр выпьет что-то крепче газированной воды. Это не единственный комплимент, отпущенный Блэру, отцу трёх малолетних детей. Оказывается, этот политик любит рок-музыку, сам меняет пелёнки детям, жарит на кухне рыбу. Его жена Шерри – юрист. Она не говорит с ним о рецептах тортов, не обсуждает, сколько порошка надо сыпать в стиральную машину и не собирается бросать карьеру адвоката, даже если Тони станет премьер-министром. Во всяком случае организаторы избирательной кампании делали ставку на Тони-трезвенника. Правильно ли это, покажет будущее. Для тех, кто знает лондонскую жизнь, ставка на совсем непьющего – в высшей степени спорна и рискованна. Скепсис по отношению к трезвенникам поддерживается тем, что в Лондоне насчитывается около десяти тысяч пабов. Конечно, выпивший человек на улицах Лондона выглядит иначе, чем, скажем, в Москве. Но само по себе это отнюдь не редкость. Пьют, в основном, в пабах. Но я предпочёл поговорить об этом не в пабе, а в винном магазине, неподалёку от Лондонского Сити.

– Часто ли вы пьёте, – спросил я менеджера Саймона, стоявшего за винным прилавком.

– Каждый день, – ответил он. – Работая в винном магазине иначе нельзя. Это моя профессия. Надо знать, что продаёшь. Конечно, я не алкоголик и никогда не переступал границу, но теперь уж совсем без этого, наверное, обойтись не смогу.

Мне, малопьющему, было как-то не по себе, когда Саймон протянул рекламный буклет, начинающийся со слов: «Дорогой любитель выпить!» Оказалось, в этом магазине можно купить не только очень дешёвое вино, но и вино, бутылка которого стоит столько же, сколько большой цветной телевизор. В буклете же я прочитал: «Мы гарантируем качество, потому что вино отбираем и пробуем персонально». В ассортименте магазина около 400 названий вин из 12 стран. Ассортимент постоянно меняется.

«Ну и работа!» – подумал я, прощаясь с Саймоном. И даже не знал, жалеть его или завидовать. Он-таки предложил мне перед уходом бокал отличного вина (не отказался и сам), чем отправил меня в преотличное настроение. Бокал по размерам – нормативный. Ну, норма нормой, а всё ж можно ли заключить всерьёз, что англичане – нация пьющих, как нам внушали советские пуритане в Той Стране? И тут мне попалось на глаза исследование оксфордского профессора Ричарда Пето, сильно порадовавшее меня, человека немолодого. Выяснилось, что мужчины старшей возрастной категории, вовсе не пьющие и пьющие неумеренно много, имеют абсолютно одинаковый шанс умереть – 35 из 1000. Эти же исследования показали, что мужчины, которые употребляли не больше 21 единицы алкоголя в неделю, имели нормальное давление и здоровое сердце. Смертность среди них на 1000 человек была значительно ниже -25 человек. Вывод: один стакан вина в день – норма, одна-две бутылки – катастрофа.

Ну а коли речь зашла о такой категории, как норма, давайте поговорим о норме вообще. Норма ли сегодня ездить из Лондона в Париж через тоннель под проливом Ла-Манш? Или норма – самолётом? Или, как раньше – паромом? Прояснить эти вопросы взялись три английских писателя. Путь на пароме, то есть морем, оказался сегодня дешевле, но и дольше. Всего на час меньше времени потребовалось, чтобы пересечь пролив тоннелем. Но этот путь, как выяснилось, самый дорогой. Самым быстрым оказался, конечно, самолёт. Цена же средняя – между паромом и тоннелем.

Норма ли, что гвардии майор британской армии Джеймс Хьюитт оказался болтливым любовником принцессы Дианы и выпустил книгу под названием «Влюблённая принцесса», а соавтором этого бестселлера стала Анна Пастернак, внучатая племянница великого поэта-писателя. Норма ли, что этот неблагодарный майор в отставке хвастает письмами Дианы и готов их предоставить публике? Норма ли, наконец, что автором книги движет не только честолюбие, но и желание заработать обещанные ему четверть миллиона фунтов?

А норма ли, что пять тысяч британцев ежегодно кончают жизнь самоубийством? Для мужчин от 15 до 34 лет самоубийства – вторая (после автокатастроф) причина смерти.

Можно ли считать нормой сегодня то, что британцы принимают за охрану прав человека? Да, говорят скептики-британцы, борьба с террористами – это норма, но если такая борьба нарушает права человека, то с этим мы мириться не желаем.

Наконец, в Лондоне весьма терпимо относятся к тем, кто входит в вагон с банкой пива, бутылкой вина. Нет, это не норма. Но вряд ли кто из пассажиров позволит себе сделать замечание человеку, даже весьма «перебравшему». Так и едут, терпят неудобство. Потому что норма – это то, что британцы понимают под личной свободой и неприкосновенностью личности. А что может быть дороже личной свободы? Ничего, отвечают они.

4. Ленин в Лондоне

Апрель у россиян ассоциируется с ленинской тематикой. И у меня тоже. Как знак, что живут ещё в моём подсознании некие отзвуки советской ментальносте. Да, как март для меня – женский день, май – день международной солидарности трудящихся, так 22 апреля – день рождения Ленина. В апреле 2000-го Ильичу исполнилось бы ровно 130 лет. Ну, чем не юбилей, подумал я тогда. Потому сначала засел в Британской библиотеке, чтобы познакомиться с деталями биографии вождя, а потом ринулся по ленинским местам Лондона. И тут выяснилось нечто неожиданное.

В своё время дотошные исследователи насчитали в столице Великобритании до полусотни мест, прямо связанных с именем нашего «Лукича». Решил пройтись по всем. Но очень быстро обнаружил, что задача эта не только трудно выполнимая физически, но и не имеющая смысла. Те, кто в прежние годы исследовал эту тему по заданию советских и английских коммунистов, старались привязать имя Ильича к каждому столбу. И сегодня сказать, где правда, а где вымысел, уже никто не возьмётся. Да и «вечно живой» вряд ли бы упомнил такое количество деталей, которые приводили потом его товарищи…

Словом, полагаться на обширную литературу по этому вопросу было опрометчиво. А вот непосредственные впечатления о Лондоне самого Ленина и его жены Наденьки, в отличие от их толкователей, кое-что проясняют. К примеру, когда эта парочка, спешно покинув Мюнхен, в апреле 1902 года впервые прибыла в Лондон на станцию Чаринг-кросс, Надя в привычных для этой семьи выражениях отмечает, что «была невероятная мразь…» Супруг вторит ей в том же стиле: «Гнусное впечатление производит этот Лондон». В письмах из эмиграции – множество фраз об ограниченности и затхлости мира английских обывателей. Наденьку мучило «всепоглощающее засилье мещанства… квартирной хозяйки». Причина же конфликта оказалась весьма прозаической. Хозяйка выражала удивление, почему на окна своих комнат новые жильцы не повесили даже занавесок. И пришлось-таки Ульяновым повесить шторки. Иначе говоря, соблюсти неписаные законы квартала, где супруги поселились, и не выставлять свою семейную жизнь на обозрение улицы…

Разумеется, вкусу революционеров-аскетов претила ухоженность и налаженность английского быта. Мягкая мебель, портьеры, кружевные салфетки, вышитые подушечки на диванах, альбомы с фотографиями на столиках – вся эта респектабельность в письмах товарищам определялась не иначе, как «буржуазная ограниченность». Однако тут же и жалобы на квартирные неудобства, которые раздражали Ильича. Жена его, Наденька, вспоминает, что муж… «в квартире не любил шуму» и «под разговор писать не мог, не любил, нужна была тишина абсолютная». И устроиться эта пара аскетов решила по-семейному ибо вскоре к ним в Лондон приехала на помощь ещё и маменька Нади. Домашний стол был необходимостью. Потому что аскетизм аскетизмом, но, как признавалась позже Наденька в своих воспоминаниях о Лондоне, «ко всем этим бычачьим хвостам, жаренным в жиру скатам, кексам российские желудки весьма мало приспособлены…» Тут, в воспоминаниях, правда, можно найти и замечания, что «приходилось беречь каждую копейку», и что конспирация была страшной, и что Ильичу нашему приходилось скрываться от английских властей под именами Ленин, Рихтер, Фрей, Старик. Однако спустя пару месяцев, уже летом того же 1902 года, конспиратор, считавший копейки, едет на отдых на север Франции, в Бретань. Да не один, а вместе с приехавшими к нему матерью и сестрой…

Англия была лишь одной из двенадцати стран, где Ильич пребывал в эмиграции. Творцы ленинианы (а точнее, мифов о Ленине) в один голос твердят, что вождь не жил, а скитался за пределами России. Мысль эта подхвачена ими из его же писем с революционными приветами и пожеланиями товарищам по борьбе, которые он слал из эмиграции в Россию. Но вот в одном из писем Ильича я обнаружил фразу «Из всех мест моего скитания я бы выбрал Лондон или Женеву».

Фраза эта не может не смутить вдумчивого читателя, если он не знает, что последовательность и мягкость в суждениях Ленина – не самая сильная сторона его полемического дара. Что легко заметить, читая его труды. Эпистолярное же наследие его и вовсе наводит на мысль, что Ленин сознательно лукавил, жалуясь товарищам на скитания и тяготы жизни в эмиграции. Может, и правильно. Подельники-революционеры России, грабившие, извините, экспроприировавшие банки и прочую собственность, исправно посылали ему средства. При таком раскладе между вождём и товарищами по революционной борьбе получалось не очень красиво: одним жизнь в европах с родственниками, а другим – ссылки, тюрьмы. Вот почему мы часто натыкаемся на это странное слово в ленинских посланиях – «скитания».

Теперь расскажу об увековечении имени Ильича в Лондоне. История эта забавна тем, что именно в цитадели капитализма коммунисты Англии добились от одного из лондонских муниципалитетов политического решения по вопросу установления мемориальной доски на доме, где жил Ленин с женой. Десять лет они продолжали борьбу. И наконец, 15 марта 1942 года, в честь победы Красной Армии под Москвой, на стене дома, находящегося на Холфорд-сквер под номером 30 в районе Финсбери, была-таки установлена мемориальная доска с надписью «Владимир Ильич Ульянов-Ленин (1870–1924) – создатель СССР – жил здесь в 1902–1903 годах». В честь это события многотысячная процессия, растянувшаяся на целую милю, прошла от здания муниципалитета к улице Холфорд-сквер. Во главе процессии шёл оркестр одного из полков английской армии. Собственно, домик этот сильно пострадал от фашистской бомбы. Верхний этаж, где и жил Ильич с Наденькой, был снесён. Но нижний остался. Кстати, куски штукатурки, паркета и обоев от жилья вождя бережно собрали и свезли в Москву, чтоб в музее его имени показывать этот строительный мусор.

А спустя месяц с небольшим – 22 апреля того же 1942 года – в день рождения Ленина в сквере напротив этого дома на гранитном постаменте водрузили бюст Ленина из белого мрамора. Но уже в 1951 году дом снесли окончательно, памятник разобрали, площадь реконструировали. Мне посчастливилось. Я разузнал, что бюст этот, который сваяла компания архитекторов «Скиннер, Бейли энд Лубеткин», сохранился. Добраться до него было непросто. Сначала чиновник из Ислингтонского муниципалитета сообщил, что слышал про бюст, но не знает, где он. Потом затребовал документальное подтверждение, что я корреспондент «Панорамы», альманаха, издающегося в США. И только тогда выяснилось, что бюст находится в запасниках музея «Ислингтон».

Директор музея Алисон рассказала мне любопытную историю: «Какое-то время бюст Ленина как исторический памятник стоял в холле нашего муниципалитета. Но в середине 1990-х годов с ним стало происходить что-то невероятное. Здание охраняется круглые сутки. Рядом пост охраны. Но ночью бюст кто-то замазывал краской. Памятник снова и снова приводили в порядок. А через некоторое время история повторялась. Вандала поймать никак не могли. Устраивали дежурства, поставили сигнализацию. Безрезультатно… Наконец было принято решение – спасти бюст от маньяка и передать его на хранение нам. С тех пор бюст стоит у нас в запасниках…»

Мы спустились в подвал. Алисон зажгла свет. И рядом со старинным креслом я увидел знакомый лик Ильича. Я обтёр с него пыль салфеткой и попросил директора музея сфотографировать меня вместе с бюстом Ленина специально для 1000-го номера альманаха «Панорама». Хотите верьте, хотите нет, снимки все оказались засвечены. Мистика какая-то. Пришлось нам спуститься в подвал ещё раз. На этот раз фотография получилась. Я немедленно отправил её в Лос-Анджелес. И, представьте, успел: у меня в руках исторический номер с поздравительной страничкой: среди фотографий тогдашнего российского премьер-министра Сергея Степашина, Булата Окуджавы, Анатолия Щаранского, Юрия Щекочихина и других моё фото в обнимку с тем самым беломраморным бюстом Ильича, вынырнувшим на мгновение из подвала лондонского музея…

Расскажу ещё об одной удаче. Я всё-таки отыскал в центре Лондона один дом, где и сегодня висит мемориальная доска-табличка – номер 16 по Перси-Соркэс. Тут чета Ульяновых снимала квартиру во второй свой приезд в английскую столицу, в 1905 году. Район этот – в непосредственной близости от Кингс-Кросс. Позже был известен как место, где обитают проститутки. Стоит вспомнить, что Ленин терпеть не мог это племя. Трудно понять, почему у него была такая к ним ненависть… Но обошёлся он с ними жестоко. Уже будучи в Петрограде во главе первого советского правительства, он приказал избавиться от этого пережитка самым радикальным способом – расстрелять сотню-другую. Расстрелять – расстреляли, но язва не исчезла. Что легко можно было предположить при здравом размышлении. Но кто ж этим способом мыслил в окружении Ильича…

В заключение – ещё одна забавная история. Не исключено, что именно Лондон озарил нашего Ильича по части пролетарской символики и лозунга «Вся власть Советам». Произошло это в последний его приезд. Тогда напротив Букингемского дворца открывали памятник королеве Виктории. Очень может быть, что Ильич стоял в толпе и жадно впитывал происходящее. Его внимание могла привлечь группа аллегорических фигур, окружавших статую королевы. Отлитые из тёмной бронзы, они украшали подиум величественного памятника. Каждую из этих фигур дарил городской совет или муниципалитет. Слово это – Совет – звучало на открытии памятника много раз и могло запасть в душу Ленину. Тут же он мог увидеть и рабочего с молотом, а рядом – крестьянку с серпом, символизирующих промышленность и сельское хозяйство. Ну, и аккуратным образом он эту идею перенёс в Россию.

Известное четверостишье зримо напоминает о недавнем прошлом, как бы подводя итог усилиям Ильича и его последователей: «Вот вам молот, / Вот вам серп/ Это наш советский герб. / Хочешь – сей, а хочешь – куй…» Дальше и без меня ринутся толпой те, кто подскажет любознательным, что в любом случае получали труженики городов и сёл.

5. От первого лица

Великобритания была первой из западных стран, которая обласкала нынешнего хозяина Кремля. Ещё до президентских выборов министр иностранных дел Робин Кук побывал в Москве. За ним поспешил премьер-министр Тони Блэр. Он стал первым главой из стран Запада, который встретился в Санкт-Петербурге с Путиным накануне выборов. Он же первым поздравил его с избранием. Первый зарубежный визит в новом ранге, естественно, Путин нанёс в Англию. Королева пригласила его на утренний чай.

Это предисловие к статье в «Панораме», опубликованной 20 лет назад, точнее, в первый год нового века, когда мир мучился вопросом: «Кто он, господин Путин?» Я ответил на него уже тогда. Начал я ту статью с цитаты из книги «Сталин», которую только-только издал американец Ричард Лури. Вот она: «Диктаторы будущего будут настолько утонченными, что люди не заметят, как потихоньку стали рабами». Есть все основания полагать: в случае с Россией нет никакой нужды в утонченности. Народ там сам с готовностью лезет в хомут рабства. Ну, так уж он устроен, такова его история. Вот последние её страницы.

В августе 1991 года Россия обрела свободу исключительно по причине крайней изношенности системы. Но спустя несколько лет, к августу 1998 года, вольная жизнь до такой степени обрыдла народу, что он с готовностью вытянул выю. Накинуть хомут оставалось делом техники. Тут же появились и кучера. Разумеется, они выплыли из недр бывшего КГБ. Сначала в образе Примакова, а потом уже и самого Путина. Народ желал чуда, ниспосланного свыше, и получил его.

Избранного президента немедленно нарекли спасителем Отечества. И стали искать ему подходящие аналоги, объявляя его русским вариантом Наполеона, де Голля, Эрхарда, Пиночета. Нашлись и почвенники, проницательно разглядевшие в Путине сначала князя Владимира Красное Солнышко, а потом уж и царя-преобразователя Петра Великого. В этом деле народу по мере сил помогает и сам президент. Время от времени он объявляет о своих симпатиях к названным лицам, вывешивает в кабинете портреты из этой когорты. Что помогает созданию мифов. Вот о мифах и поговорим. Впервые за годы перестройки и реформ общество консолидировалось, одобрив объявленную против Чечни войну до победного конца. Почти вся независимая пресса стала патриотической. Устояли лишь немногие издания. С готовностью прогнулись все слои, в том числе и демократы первого призыва. Лишь один из них, Сергей Адамович Ковалёв, попробовал было образумить товарищей. Как-то, придя на сходку, он поинтересовался, о чём судачат друзья по борьбе за свободу и демократию.

– О президенте, – ответствовали ему.

– О каком президенте?

– О Путине…

– Вы чего, ребята, – спрашиваю, – шутите или как?

– Да какие там шутки! Чем, собственно, вам Путин не угодил? Это он только на вид такой малахольный. На самом деле он тайный либерал и поклонник рыночной экономики…

Полемика правозащитника с демократами вышла горячая. И тут последние пошли на попятную. Один из них, успокаивая Сергея Адамовича, заявил:

– Мы доверяем Путину не вслепую. Наше доверие зависит от его конкретных дел.

Но именно с делами вышло не всё так гладко, как ожидали демократы. Перечислим некоторые из них. Путин своим указом ввёл обязательное военное обучение в средних школах. При Путине возрождены особые отделы в армии. В военной доктрине Путин дописал очень существенную оговорку: Россия применит ядерное оружие в случае, «…если другие средства разрешения конфликта были исчерпаны или будут считаться неэффективными».

А вот что успел сообщить Владимир Путин о свободе слова. О журналисте Бабицком: «Он своими прочеченскыми репортажами поставил себя вне закона». Дальше – больше. Президент дал понять о необходимости слежки за теми, кто общается с иностранцами. Независимую прессу отрезвила и озадачила история с «Медиа-МОСТом», холдингом, который владел оппозиционными Кремлю изданиями и НТВ. В экономической сфере Путин тоже «преуспел», предложив Госдуме принять закон об обязательной продаже российскими экспортёрами 100 процентов своей валютной выручки. Образ мыслей президента был понятен, но лишь мнение специалистов, назвавших эту идею ошибочной, остановило законников.

Новая власть принялась приручать демократов, постепенно закручивая гайки. В это самое время они и независимая пресса, гадая, кто такой Путин, уверяли общество, что он к ним прислушивается или вот-вот начнёт… это делать. Безобразия же и беззакония творятся без его ведома. К примеру, «Новая газета» в толковой статье о схемах изымания бюджетных средств на избирательные кампании и закулисные сделки делает реверансы, обращаясь к читателям: «Как вы думаете, Путин посвящён в эти хитроумные операции или пребывает в неведении?» Описание другой схемы заканчивается тем же: «Знает ли Путин, что его именем спекулируют в столь грандиозных масштабах для осуществления закулисных сделок?» Ещё одна схема, и опять: «Не хочется думать, что Путин во всё этом участвует…» Конечно, не хочется! Если прожил жизнь в стране, где пропаганда постоянно твердила: Сталин не знал, не ведал, не предполагал об арестах и расстреле невинных. И уже настороженно читаешь в другой независимой газете «Известия»: «Одинокая фигура балансирует над пропастью, под нею нет никакой опоры: ни реальной политической силы… ни финансовой базы… ни надёжного окружения». А прочитав, думаешь: как же так? Ведь всё это есть у Путина – и партия «Единство», и верные олигархи, и сплочённые ряды бывших коллег-кэгэбэшников. Так что же выходит – опять дурят граждан российские газеты?

Припоминая слова Кромвеля: «Меня теперь тревожат не мошенники, а дураки», захотелось понять, а какой всё же сам Путин? Многое помогла прояснить изданная тогда книга «От первого лица», которую мне привёз из Москвы мой слушатель, Маркус Феддер. Она содержит беседы Путина с тремя независимыми журналистами в 2000-м и любопытна именно его откровенными высказываниями. Для меня это знак, что ей можно доверять. Так же, как я доверился в своё время книге Александра Коржакова «Борис Ельцин: от рассвета до заката» – вне зависимости от того, сколько в ней правды – один процент или 99,99, теперь я точно знаю, что её автор – холуй, которого следовало прогнать гораздо раньше, чем это сделал хозяин…

Вернусь к книге о Путине. Сначала приведу высказывания Чубайса в интервью, которое он дал журналу «Новое время» в конце 1999 года: «… Я, просто так сложилось, давно и хорошо знаю этого человека в личностном плане. И знаю то, что не очень известно. Его сейчас все обвиняют в том, что он «чёрный ящик», холодный со стальными глазами и так далее. А я знаю, что как раз для Путина этические категории являются абсолютно принципиальными». Забавно сопоставить утверждение Чубайса «хорошо знаю этого человека» со словами Путина в книге «От первого лица» (сказаны в январе 2000 года): «Непосредственно с Чубайсом у меня никогда дел не было. Я с ним близко не общался…»

Какими такими этическими аргументами руководствовался Путин, когда принимал решение о начале массированных военных действий на Кавказе? Пожалуйста:

«Чечня не ограничится только независимостью самой Чечни… Она будет использована как плацдарм для дальнейшего нападения на Россию. Ведь началась агрессия. Они накопили там силы и напали на сопредельную территорию… чтобы отторгнуть дополнительные территории. Вот захлестнуло бы Дагестан – и всё. Кавказ отошёл бы весь, это же понятно. Дагестан, Ингушетия, а потом вверх по Волге – Башкирия, Татарстан». Ясно. Агрессор – Чечня, которая угрожала России. Теперь вопрос журналиста по другому поводу «А вы бы развернули самолёт над Атлантикой на месте Примакова?» (Был такой эпизод, когда премьер-министр Примаков, летевший на переговоры в США, в знак протеста повернул назад. – Э.Г.)

Ответ Путина: «Возможно. Примаков оказался в очень сложной ситуации».

Надо ли гадать после такого ответа о характере взаимоотношений двух бывших сотрудников КГБ, оказавшихся на вершине власти?

А вот рассказ Путина о методах работы КГБ:

– Сейчас говорят: «В тот момент (конец 70-х годов. – Э.Г.) Леонид Ильич начал «закручивать гайки». Но это было не очень заметно… На самом деле многие вещи, которые правоохранительные органы стали позволять себе с начала 90-х годов, тогда были абсолютно невозможны. Действовали как бы из-за угла, чтобы не торчали уши, не дай Бог… Допустим, группа диссидентов собирается в Ленинграде проводить какое-то мероприятие… с приглашением на место события дипкорпуса, журналистов, чтобы привлечь внимание мировой общественности. Что делать? Разгонять нельзя, не велено. Тогда взяли и сами организовали возложение венков, причём как раз на том месте, куда должны были прийти журналисты. Созвали обком, профсоюзы, милицией всё оцепили, сами под музыку прошли. Возложили. Журналисты и представители дипкорпуса постояли, посмотрели, пару раз зевнули и разошлись. А когда разошлись, оцепление сняли. Пожалуйста, идите, кто хочет. Но уже неинтересно никому».

Резюме очевидное – тогда работали чисто. После такого рассказа можно быть абсолютно уверенным, кто организовал взрывы жилых домов перед началом войны в Чечне. Надо ли удивляться, кто у Путина кумир, когда он в 1999 году лично возложил венок на могилу Андропова.

Ещё эпизод. В независимой прессе Чубайс возмущается: «…Антироссийский альянс левых и правых на Западе… Империя зла – не потому, что коммунисты, а потому, что русские… Совершенно омерзительный антирусский шовинизм – распространённое явление».

Точку по этому поводу ставит Путин:

«Вы забыли, что и в Германии в 53-м мы применили силу. Это были крупные ошибки, на мой взгляд. И та русофобия, которую мы имеем сегодня в Восточной Европе, – это как раз плоды тех ошибок».

Путин нигде не осуждает систему, а говорит об ошибках. Порой грубых. Книга «От первого лица» даёт реальное представление о Путине ещё и благодаря его лексике. Словарь Путина – это словарь уголовного мира. Фразы типа мало не покажется, обижаете, сначала крючили, а потом гоняли – читай вульгарное – дрючили, махнуть тушёнки, хряк – прекрати… Так что можно предположить – угрожающая фраза Президента страны мочить в сортире – не случайна, как пробовали объяснить в пресс-службе Кремля. Случайные фразы – из иного лексического ряда. Один из приятелей Путина признал: «Служба в КГБ, мне кажется, накладывала штампы на его речь. Вот сейчас он замечательно, блестяще говорит. Эмоционально, ёмко, понятно. Где научился?»

Ещё одно впечатление о прочитанном. Россией нынче правит человек, жизнь которого «ещё до его рождения» сопровождали и несчастья, и чудеса, и постоянный риск. Со слов Путина, родители его поженились в 1932 году. С интервалом в год у них родились два мальчика. Один умер через несколько месяцев, второй – во время блокады Ленинграда. «Однажды мама от голода потеряла сознание, – вспоминает Путин, – думали – она умерла, и её даже положили с покойниками. Хорошо, что мама вовремя очнулась и застонала. Чудом, в общем, осталась жива». Отец Путина воевал в истребительном батальоне НКВД, который попал в окружение. «Шансов выжить почти не было, – рассказывает Путин, – немцы обложили их со всех сторон, и только некоторым, в том числе и отцу, удалось вырваться… Отец с головой спрятался в болоте и дышал через тростниковую трубочку, пока собаки, с которыми их искали, не проскочили мимо. Так и спасся. Потом он воевал на Невском пятачке, но ему осколком переколотило ноги… Было ясно: вот-вот помрёт… Тут на него случайно и наткнулся один боец, его бывший сосед по дому… Сосед дотащил отца до госпиталя».

Володя родился, когда матери был 41 год. Поселились в коммунальной квартире. «В подъезде, – вспоминает Путин, – жили крысы… и мы с друзьями гоняли их палками. Один раз я увидел огромную крысу и начал преследование, пока не загнал её в угол. Бежать ей было некуда. Тогда она развернулась и бросилась на меня. Это было неожиданно и очень страшно. Теперь уже крыса гналась за мной… Я раз и навсегда понял, что значит фраза «загнать в угол».

В те годы, вспоминает Путин, он искал приключений. Был во дворе, как он признаётся, «неформальным лидером». Не раз попадал в сложные ситуации. Не без удовольствия вступал в драки, о чём рассказывает в книге «От первого лица» друг Путина. Позже служба в органах и командировка в ГДР, которая могла закончиться драматически. В 90-м году, вспоминает Путин, «угроза была серьёзная, никто не шелохнулся, чтобы нас защитить. Мы были готовы сделать это сами… И свою готовность нам пришлось продемонстрировать… Люди были настроены агрессивно…»

В 1994 году жена Путина попадает в аварию, получает перелом основания черепа и тяжелейшую травму позвоночника. Ей делают операцию, всё заканчивается благополучно. Но летом 1996 года – ещё одно несчастье. За считанные минуты сгорает дача Путиных под Санкт-Петербургом. Путин во время пожара вяжет простыни и с их помощью сначала спускает с балкона свою дочь, а потом спасается сам. В ночь под новый, 2000-й, год Путин едет с женой в Чечню. Жена Людмила вспоминает: «Через пару часов дорогу, по которой мы только что проехали, взорвали…»

Читатель, тебе не кажется, что для одной биографии слишком много. И если всё рассказанное правда – а сомневаться в этом нет оснований (Путин нигде не опроверг опубликованные в этой книге разговоры с ним на его кухне), то стоит присмотреться к нему повнимательней не только в России, но и на Западе. Ведь этот человек теперь не за рулём своего первого автомобиля «Запорожец», на котором он когда-то лихачил… Теперь он рулит большой страной…

И последнее. Несомненное достоинство книги – отсутствие журналистских комментариев. В книге нет ни одной авторской строчки – честно предупреждают журналисты в главе «Вместо предисловия». А каковы всё же их впечатления? Они сообщают: «Мы не считаем, что вопрос «Кто он, господин Путин?» таким образом закрыт. То есть, этой книгой.

А мне, дорогие читатели, и тогда, уже больше 20 лет назад, казалось, что вопрос закрыт. Его, честно говоря, не возникало никогда. А теперь и подавно.

6. Стыдно жить в такой стране…

В один из последних моих приездов в Москву, кажется, в конце января 2001-го мы с сыном оказались на Пушкинской площади в тот самый момент, когда лидер правой радикальной партии «Демократический союз» Валерия Новодворская с несколькими единомышленниками вышла с лозунгами протеста против войны в Чечне. Я всегда восхищался мужеством этой женщины, в одиночку сражавшейся с Системой. Но на этот раз она меня поразила ещё и тем, что не побоялась выступить против едва ли не всего народа, в большинстве своём поддерживающего геноцид в Чечне. Я подошёл к ней и договорился об интервью для «Панорамы».

Что я знал о Новодворской? Конечно, имя это было на слуху и окружено мифами. «Вражьи голоса» её прославляли, власти – сначала замалчивали, а позже клеветали на неё и клеймили. Но в реальности – биография героическая. 19-летняя студентка Института иностранных языков 5 декабря 1969 года, в День Конституции, во время оперы «Октябрь» с балкона Кремлёвского Дворца съездов бросает пачку листовок, в которых призывает к народному восстанию, роспуску СССР, ликвидации Варшавского договора, свержению власти КПСС, построению капитализма. Для меня, как и для большинства советских людей, это выглядело сумасшествием. И поверить, что спустя два десятилетия всё это осуществится, можно было лишь во сне. За этой акцией, конечно, последовало суровое наказание: сначала Лефортово, потом спецтюрьма в Казани.

Отбыв срок, Новодворская активно участвует в движении диссидентов, тиражирует самиздат, опять распространяет листовки. Последовали новые аресты. Горбачёвскую перестройку она встречает в Лефортово. Освободившись из заключения, она создаёт «Демократический союз». Опять митинги, листовки, избиения и аресты. В мае 1991 года, после событий в Вильнюсе, Новодворскую снова отправляют в Лефортово за призыв свергнуть власть КПСС вооружённым путём. Она стала последним диссидентом, которого советская власть перед своей кончиной отправила в тюрьму.

В ельцинскую эпоху она была самым радикальным критиком из… числа его сторонников. Признавая, что Ельцин дал свободу, она резко выступала против его непоследовательности. В последний же раз она поддержала его в 1996 году, когда он прекратил войну в Чечне. Но позже войну возобновил. И вот этого, как она полагала, ему простить нельзя. Последние же остатки уважения к Ельцину диссидент Новодворская потеряла 31 декабря 1999 года, когда, как она заявила всенародно, он, Ельцин, «нанес всем нам смертельное оскорбление, завещав нас всех, как крепостных, ставленнику Лубянки ради своего личного выживания». Преемника же Бориса Николаевича она подвергает публичному остракизму, став активной антипутинисткой. Конечно, Путин понял, что в лице Валерии Новодворской он получил в наследство от прежних советских лидеров непримиримого врага. И как специалист по «установлению человеческих контактов» он послал ей новогоднее поздравление, которое Новодворская публично отвергла. Этот эпизод определил характер первого моего вопроса во время интервью:

– Будь я на месте Путина, – я попробовал бы вас, Валерия Ильинична – как непримиримого противника – нейтрализовать, назначив политическим советником президента с правом публично говорить всё, что вам вздумается. Вы бы согласились занять эту должность?

– Я бы пошла в советники к Путину, если бы он выполнил некоторые мои условия: дал независимость Чечне, распустил ФСБ, запретил коммунистическую деятельность и уволил бы всю свою администрацию во главе с Волошиным, отпустил на свободу калмыков, премьер-министром назначил бы Гайдара, а министром иностранных дел – Борового. Наконец, если бы он вышел на Красную площадь, покаялся бы за своё кагэбешное прошлое и пообещал бы, что после окончания президентского срока отдаст себя в руки чеченскому народу, чтобы чеченцы сделали с ним то, что сделал с ними он. Вот на этих условиях я согласилась бы пойти в советники к Путину.

– Кажется, у вас нет ни малейшего шанса оказаться в Кремле.

– Зато есть шансы снова оказаться в тюрьме, где теперь место любому честному человеку. Ведь мы уже живём в условиях чекистско-военной диктатуры, прикрытой неработающей псевдодемократией. Кстати, если я окажусь в Бутырской тюрьме, что вполне реально, я не буду сидеть там тихо, как несчастный Гусинский. Я объявлю смертельную голодовку.

– Вы, похоже, не только не боитесь режима, но и всячески провоцируете его. Вы допускаете полутона в оценках?

– Я считаю гораздо безопаснее вести себя с подобным режимом, какой установился теперь в России, со всей бескомпромиссностью. Сатрапы, как показывает мой опыт, уважают только сильных. Да, тех, кто был выпущен из заключения, подписав отказ от политической и антисоветской деятельности и от сопротивления режиму, было гораздо больше. Чем тех, кто был освобождён, хотя и ничего не подписал. Нас, ничего не подписавших, было очень мало. В 1986 году меня просто вытолкнули из Лефортово, где я сидела по 70-й статье, потому что Горбачёв должен был ехать в Рейкьявик и ему надо было показать, что политических заключённых в стране нет. И я помню, что меня попросили подписать отказ от деятельности. Я написала, что я не только буду продолжать антисоветскую деятельность, но добавила, на всякий случай, что считаю возможным теракты против деятелей партии и правительства. Но они и с этим документом меня освободили.

Теперь о полутонах. Корреспондент одной московской газеты недавно тоже спросил, есть ли что-то, что мне нравится в Путине. Странный вопрос! Как может потенциальной жертве нравиться её палач? В борьбе с режимом Путина никаких полутонов не может быть. Да, его выбрал народ. Народ, который свободы не хочет. И пока народ не прозреет, все мы будем в мешке. Выпрыгивать из этого мешка можно, только будучи смелым. Те, кто боится высунуться, останутся в мешке, как и раньше, на долгие годы…

– То есть, радостное миросозерцание вам несвойственно? Это что, весь род ваш бунтарский?

– Безусловно, мой спектр – чёрное излучение. В мире есть зло, и бороться с ним – христианский долг. Вы спрашиваете, есть ли в этом некий наследственный аспект? Возможно. Род мой – из смоленских дворян. Есть там упоминание о Новодворском во времена смуты. Смоленск и смоленские земли принадлежали тогда Польше. Один из моих предков, рыцарь Мальтийского ордена польский дворянин Новодворский, тогда явился в Москву с посольством от короля Сигизмунда просить престол для королевича Владислава. Это был смелый поступок в условиях полной дестабилизации обстановки в Москве… Очевидно, что это была попытка вестернизации Руси, идея очень актуальная для России и сегодня.

История сохранила и ещё более ранний эпизод, связанный с родом Новодворских. Уже в XVI веке никого из «клетки» не выпускали. Князь Курбский бежит в Литву, и, между прочим, поперёк его пути встал мой предок Михаил Новодворский. Он был воеводой в Дерпте. По сравнению с Курбским он был незнатным человеком, просто служилым дворянином. Михаил Новодворский был очень своеобразным человеком. Он знал, что князь замыслил государственную измену. Потому что он не сам ушёл, он увёл войско и поставил войско в литовское окружение так, чтобы литовцы могли его разбить. То есть, по нашим нынешним представлениям, он был генералом Власовым.

Проще всего было донести. Но Новодворский не стал доносить. Он отправился уговаривать князя, чтобы тот одумался. Князь даже разговаривать с ним не захотел. Тогда Михаил Новодворский достал шпагу и вызвал князя на дуэль. А поскольку он был более слабым фехтовальщиком, чем Курбский (и он это знал), то Курбский его убил и ушёл в Литву. Так Новодворский разрешил эту коллизию. Доносить не пошёл – воспротивился…

– В вашей фразе промелькнуло слово «вестернизация», но многие ли в сегодняшней России поддерживают эту идею?

– Немногие. Но Россия должна уплыть на Запад вместе с Магаданом, Якутией, Уральским хребтом, Байкалом. Она должна уплыть к берегам Свободы. Россию нужно спасать, тянуть за уши из болота, ибо Восток – это болото. Мы, западники, наследники славянской и скандинавской традиций, сражаемся с носителями византийской и ордынской, изгоняя их из сердца, из генов, из памяти, из политической жизни. Нас мало, мы тонкой струйкой пробиваемся из тысячелетних песков, нас четыре века – начиная с процесса Юрия Крижанича – травят, изгоняют, пытают, казнят, вычёркивают и запрещают. Мы десантники Запада на русской земле, мы пришли сюда с варягами в VIII веке, и мы никому не отдадим наш плацдарм. Так я начинаю курс лекций в Российском государственном гуманитарном университете.

– Курс, за который вы опять пострадали в ельцинский период?

– Да, в 1995 и 1996 годах меня хоть и не посадили, но осудили за нежелательную, непатриотическую, неприемлемую для коммунистов и национал-патриотов трактовку русской истории…

– Этот курс теперь издан под названием «Мой Карфаген обязан быть разрушен». И должен сказать, что книга меня захватила. Обязательно порекомендую читателям «Панорамы» познакомиться одновременно с вами и с книгой. Те, кто недавно организовывал встречи с энергичным советским человеком Владимиром Познером, могли бы употребить своё влияние и деньги на организацию вашего цикла лекций в США Вы ещё выездная?

– Я с удовольствием приняла бы предложение поехать с этим курсом лекций. Поддержка Запада в борьбе с путинским режимом нам очень нужна. Хотя я пока выездная, это не значит, что завтра меня не посадят. Или перекроют воздух, отберут заграничный паспорт. Я к борьбе готова. Порох держу сухим. В поездке же вижу смысл, чтобы помочь американцам окончательно прозреть. Доверчивый Запад с каждым днём всё более убеждается, что наш фараон – не республиканец, не реформатор и не миротворец. Путин ни в чём себе не отказывает – ни в геноциде в Чечне, ни в махновских налётах на СМИ, ни в зверском отношении к журналистам-оппонентам (история с Бабицким), ни в милитаризме со школьной скамьи.

– Но нынешний президент избран народом. Отказывая ему в уважении, вы, получается, отказываетесь уважать народную волю?

– Отказываюсь. Отказываюсь уважать и волеизъявление нашего народа, и сам народ, который десятилетиями рабски восторгался сначала Лениным, потом Сталиным. Да и сейчас он прогнулся перед новой властью и готов к порке. В России восхваляют Путина и даже сетуют, что медленно президент закручивает гайки. Один из клевретов его, руководитель думской группы «Народный депутат» Геннадий Райков, жаловался: «Не нравится мне некоторая медлительность по кадровым вопросам. Путину давно пора иметь свою команду». Теперь команда создана. Что это за команда – лучше всего видно на примере семи представителей президента в регионах Федерации. Вот только один пример – Виктор Черкесов, ближайший соратник Путина. Дело не в том, что прошлое этого деятеля связано с КГБ. Он трудился в Пятом управлении, занимавшемся диссидентами. Всего за пару лет до падения советской власти следователь Черкесов вёл последнее дело по 70-й статье (которую через год отменил как неконституционную Первый съезд народных депутатов) против питерских правозащитников, принадлежавших к нашему «Демократическому союзу». Что же им инкриминировал молодой энергичный следователь? А всё тоже – хранение и распространение журнала «Посев», издававшегося Народно-трудовым союзом – одной из самых радикальных антисоветских организаций на Западе. А теперь этот деятель рулит от имени президента всем Северо-Западным округом Российской Федерации. Его называют вернейшим из людей Путина…

– Времена меняются, и люди тоже. Вот недавно я видел на фотографии рядом с Горбачёвым улыбающуюся Новодворскую, которую он не жаловал…

– Не только не жаловал. А сажал. Но мы с ним разговариваем, когда встречаемся. Отношусь я к нему скорее, с иронией…

– Что Горбачёв думает сегодня о Путине? Ведь одно время он был резко против него. А потом, после двухчасовой встречи с ним, Михаил Сергеевич сообщил прессе много приятного о президенте…

– Горбачёв, как опытный царедворец, хорошо знал, что, к примеру, он мог высказываться резко против Ельцина. Но против Андропова – никогда! Встретившись с Путиным, Горбачёв быстр понял: то, что проходило с Ельциным, с Путиным не прой дёт! Поэтому бедный Горби вынужден лавировать…

– А что, на ваш взгляд, случилось с Солженицыным? Даже он встречает Путина у себя на крыльце с букетом цветов.

– К Солженицыну я обратилась с открытым письмом, где попробовала его усовестить за подобострастную встречу. Я имею право ему сказать, что не нахожу оправданий его сотрудничеству с выходцем из КГБ и военным преступником, потому что была товарищем Солженицына в борьбе против тоталитаризма и преданным читателем, распространившим в самиздате множество копий его великих произведений.

– Самые резкие высказывания по отношению к президенту, особенно в связи с принятием нового российского гимна, принадлежат вам, Валерия Ильинична…

– Да, после принятия нового гимна «Демократический союз» теперь не считает Путина просто плохим президентом. Мы считаем его узурпатором и незаконным президентом, который восстановил Советский Союз.

– Недавно корреспондент радио спрашивал вас: вы не боитесь заказного убийства?

– Да ради бога! Посчитаю за честь. Умереть – это почётно. Стыдно жить в такой стране, где правят «гэбульники». Особенно в условиях, когда тает на глазах оппозиция, когда те же демократы, объединённые в «Союз правых сил», как ромашки – завяли, как лютики – исчезли.

Раздел 3. Мир глазами скептика-британца

Предисловие

Прежде чем выставить свои очерки, опубликованные в «Панораме», о моих поездках в континентальную Европу, в США, в Израиль… скажу о моём обретённом скепсисе. Выбираясь из Лондона в другие страны, я, не осознавая того, надевал на себя маску британца-скептика. Потому тут, в предисловии – ещё раз про англичанина Колина Туброна и… его арест в Дамаске. Много лет завидую этому чёртовому англичанину. Нет, не его биографии романиста и неутомимого путешественника, которая разукрашена множеством происшествий. А тому, как на удивление спокойно принимает он всё, абсолютно всё, что случается с ним в поездках. В 2018-м он задумал экспедицию вдоль пограничной реки Амур, разделяющей Россию и Китай. Я ему помогал в подготовке к этой поездке. Начал искать для него какие-то исторические материалы, документы, книги по теме. Всё шло своим чередом, как вдруг он объявляет, что собирается… в Сирию. Издатель, полвека назад выпустивший первую книгу Туброна «Зеркало Дамаска», задумал её переиздать. И предложил автору написать новое предисловие. Для этого он должен был в 2017-м слетать в Сирию, где шли военные действия…

По моей просьбе Колин, «двинутый» на путешествиях в одиночестве, принёс мне оставшийся у него экземпляр «Mirror to Damascus». Проверяю: действительно First published – 1967. Кто же из авторов не соблазнится предложением переиздать такую книгу. Но сегодня англичане, как и американцы, в отличие от русских, не поддерживают режим Асада. Дипломатических отношений у Великобритании с Сирией нет. Куда писать, чтобы получить разрешение на въезд в страну, было не очень понятно: то ли в МИД, то ли в Министерство информации, то ли в консульство третьего государства… Волынка тянулась почти четыре месяца. Наконец пришло сообщение, что визу можно получить в Бейруте, столице соседнего Ливана… Поездка, мягко говоря, была не прогулкой. Беспокойство его жены, Маргариты, нас, близких друзей, имело основания. И всё-таки мы не предполагали, что на второй день по прибытии в Дамаск Колин будет арестован. Вот запись нашей беседы с писателем сразу после его возвращения из Сирии.

– Первый мой вопрос, Колин. В переизданном «Зеркале Дамаска» с твоим новым предисловием ты рассказываешь о приключении с арестом?

– Совсем немножко.

– Ну, да, – засмеялся я. -Английский скепсис сдержит тебя! Тогда, пожалуйста, расскажи здесь поподробнее. В принципе, ты понимал, что поездка могла быть опасной?

– Нет, это не очень опасно. Война идёт в основном на севере страны. В Дамаске, как я и предполагал, всё гораздо спокойнее.

– Но визу тебе дали не сразу. Значит, потенциально режим Асада подозревал в тебе, писателе-путешественнике, врага? При том, что твоя книга вполне дружественная. И такая реакция свидетельство неразумности режима Асада?

– Отчасти. В Дамаске один за другим менялись высшие чиновники, с которыми я вёл переписку по поводу визы. Они по чему-то вдруг «уплывали» в отставку. И приходилось снова писать письма, объяснять, посылать документы. Наконец я получил сообщение, что в Бейруте, столице соседнего Ливана, меня ждёт виза. Наверное, это удача. Всё могло тянуться дольше, если бы не помощь моего старого приятеля, американского журналиста Чарльза Гласса. Между прочим, человека с биографией. Чарльз 30 лет назад, когда Бейрут был охвачен войной, оказался в заложниках. Ему удалось бежать. Но Ближний Восток он не покинул. И в Америку не вернулся. Обосновался во Франции. С началом войны снял квартиру в Бейруте, чтобы быть поближе к местам событий, и теперь уже работает как независимый журналист.

– Они встречал тебя, надо полагать, когда ты, спустя полвека, прилетел из Лондона в Бейрут?

– Нет, не встречал. Такие излишества в наших отношениях не приняты. Но он предложил мне остановиться у него на квартире и дал кое-какие советы и инструкции. Чарльз регулярно ездит в Сирию, бывал на севере страны, в районе Алеппо, знает правила, по которым можно с минимумом осложнений пересечь границу. Мы с Чарльзом вспомнили Бейрут военного времени. Перед войной в 1967 году я пешком путешествовал по этой очень красивой стране. В самом же Бейруте боевые действия начались в 1975 году и продолжались вплоть до 1992 года. В результате гражданской войны в Ливане погибло почти 150 тысяч. И ещё 200 тысяч раненых. Так называемая «Зеленая линия» разделяла тогда Бейрут на две части, мусульманскую и христианскую. Здесь шли самые жестокие бои. Весь район был полностью разрушен. О том, как выглядел центр, сегодня напоминают сохранившиеся руины кинотеатра «Гомон Палас». Теперь Бейрут другой. Тут спокойно. И многие жители Дамаска, наверное, были бы рады перебраться сюда. Из нашей же памяти тот Бейрут, как выяснилось в дни нашей встречи, никуда не исчез. Ну, и некое братство тех, кто писал о той войне. Чарльз помог мне с контактами в здешнем сирийском консульстве, где я получил визу, и предложил своего шофёра-таксиста, который взялся через границу доставить меня в Дамаск. Таксист знал не только маршрут, но и к какому пограничному пункту лучше подъехать, где контроль мягче, очереди короче, кому дать пачку сигарет, что-то ещё. Спустя пять часов мы были в Дамаске. Таксист привёз меня в маленькую гостиницу, адрес которой, опять же, дал мне Чарльз. Она располагалась в Старом городе.

– И что осталось тут от того, о чём ты писал полвека назад?

– Старый город, как и прежде, обнесён древней каменной стеной. Но за ней вырос другой Дамаск – огромный современный мегаполис с высотными домами, широкими улицами, правительственными учреждениями, с населением почти в два миллиона жителей. Ничего похожего тут полвека назад не было. В Дамаске 60-х, который я видел, жило от силы 600 тысяч. Повторюсь, историческая часть столицы Сирии укрылась за каменной стеной. И я был рад поселиться тут почти напротив ворот. Очень удобно.

– Ты сразу почувствовал слежку, контроль? Тебя негласно сопровождали в твоих прогулках по Дамаску?

– Я готов был к контролю со стороны секретной Службы безопасности. Но в первый день не заметил никакого сопровождения. Я гулял, где хотел, мог что-то спросить у прохожих, заходил на рынок, в магазины, на кладбище, в церкви, мечети. Люди были приветливы. Когда я заговаривал с ними, они поначалу настораживались, а потом говорили дружелюбно. На второй день я вышел за стены Старого города. Забравшись на холм, я вытащил свою маленькую фотокамеру, чтоб снять вид нового Дамаска. Тут-то как из-под земли появились два крепких молодых субъекта, посадили меня в машину и привезли на их секретный командный пост. За безликой дверью между террасами пряталась комната. Из мебели там я запомнил несколько тумбочек, страшный стол и стулья. Допрашивали меня разные люди. Одни были вежливы, другие нетерпимы, некоторые выглядели угрожающе. Все одеты в рубашки, джинсы или армейские штаны. Их английский и французский – минимальный. Один из них сказал, что я их гость, и оказался настолько вежлив, что не стал тщательно обыскивать меня, а только показал на карманы. Я положил на стол фотокамеру и паспорт. Записную книжку оставил в заднем кармане брюк. Портмоне с деньгами тоже осталось при мне во внутреннем кармане пиджака. Сразу скажу, несколько фотографий современного Дамаска, которые я успел сделать, ничего примечательного не содержали. На зданиях портреты Асада, лозунги. Такие снимки отыскать в интернете не составляет труда. Они спрашивали, как я попал в Сирию. Но в паспорте был штамп – я приехал в Дамаск из Бейрута. Когда же в моём фотоаппарате они увидели прежние снимки, лица их загорелись подозрением. Бдительную Службу безопасности насторожили кадры, которые я сделал незадолго до поездки в Сирию во время семейных каникул на одном из островов неподалёку от Бристоля. Тревога и подозрения отражались на лице хозяина кабинета. Он куда-то названивал. Вещественные доказательства предполагаемого шпиона были на столе. Подчинённые заходили в кабинет с таким глубоким и почтительным поклоном, что можно было не сомневаться – хозяин важный чиновник. На плохом английском он стал расспрашивать, что это за кадры. Хорошо, ваша жена Маргарита? Но почему она в наушниках? Она работает в военном ведомстве? Отвечаю, нет, она профессор, специалист по Шекспиру. Снимок сделан в вертолёте. Мы летели на один из английских островов, и пилот дал ей наушники, чтобы мог объяснять, где мы летим. А что это? Морские котики? Почему они улыбаются в объектив? Они специально обучены? И чиновник с тревогой вновь стал куда-то названивать… Спустя два часа на секретный пост прибыл офицер с лисьим лицом. Он повёз меня на ещё более серьёзный допрос. Мы подъехали к зданию, поднялись по ступенькам в грязный коридор. Через железную дверь меня ввели в комнату, похожую на тюремную камеру. Комната была наполовину занята книжными шкафами. На стенах я насчитал три портрета Башара Асада. Меня посадили на стул. Железная дверь оставалась открытой, но теперь я уже мог испугаться и всерьёз. Мои новые следователи показались мне такими же непроницаемыми и равнодушными, как и прежние. Я довольно долго оставался один, прежде чем в комнату привели испуганного молодого мужчину, чтобы снять отпечатки пальцев. Я послал ему улыбку надежды. Наверное, он этого не понял. Вскоре его увели. К сожалению, в этот момент я вспомнил фотографии замученных жертв и необъяснимых смертей… Через час меня извлекли из камеры и доставили наверх в большой кабинет. Человек в форме сидел в дальнем углу комнаты спиной к свету. У него был хороший английский. На этот раз обошлось без разговора о морских котиках и об островах под Бристолем. Он сказал, что мне нечего опасаться, и положил мой паспорт и мой фотоаппарат на стол, между нами.

– Ты мог их забрать?

– Мог, наверное, но в тот момент я ещё не понимал баланса власти между секретной Службой безопасности и Министерством информации – ведомством, которое выдало мне визу. Я решил подождать. И был прав. Документы подхватило «лисье лицо». Мы снова сели в автомобиль и вскоре подъехали к массивному зданию. Тут я увидел табличку Министерства информации и окончательно понял, что угроза позади. Высшим чиновником на этот раз оказалась элегантная женщина. «Лисье лицо» было почтительно к ней. Она же постаралась как можно быстрее отделаться от гостя. На хорошем английском она извинилась за недоразумение. Паспорт и фотоаппарат, которые были у неё на столе, она тут же передала мне. Спустя пять минут я был на свободе. В общей сложности я провёл в кабинетах околоточных чиновников разного уровня около пяти часов. Всё могло быть и хуже…

Маленькое отступление по моему тексту. Колин рассказывал об этом инциденте без всякого пафоса. И в переизданной книге об этом гораздо меньше, чем я узнал от него… Мой сын позвонил мне из Германии и сказал, что прочитал «Зеркало Дамаска» и что восхищается книгой. И принялся перечислять детали: описание тени на склоне горы во время поездки на велосипеде в пригородную деревушку; уверенность аборигенов, что тормоза для велосипеда – нечто лишнее и европейцы придумали их от нечего делать; что можно ездить без тормозов… ещё что-то в этом роде… Колин смеялся, что уже не помнит, о чём писал. Я спросил, чувствовал ли он в Дамаске-2017 присутствие русских, помогавших Асаду. И что думают об этой помощи сирийцы? Не то чтобы я не верил Колину, но решил сверить его впечатления с тем, что пишут о Дамаске вроссийской прессе. К примеру, я читал, что флаг России впервые был поднят в сирийском порту Тартус во время парада в честь Дня Военно-морского флота на российских кораблях и судах. Звучало так, будто флаг РФ висит над Дамаском. Один российский корреспондент делился своими наблюдениями: идет по улице торговец с напитками, катит свою тележку и вдруг начинает кричать: «О, Аллах, дай вечную мощь России и сбереги ее!» Мол, так жители Дамаска реагировали на помощь России в борьбе с терроризмом! Другой российский корреспондент писал о владельце кафе Ходи в Старом городе: «Ходи любезно приглашает зайти в его заведение. Первое, что бросается в глаза, – целая восковая гора из сгоревших свечей. Опередив вопрос, владелец кафе дает свечку и просит зажечь ее. «Эти свечи в память о посетителях этого кафе. За шесть лет войны их погибло свыше тысячи. Я всех их знал лично. Кто-то был солдатом и погиб в бою, а кто-то от разрывов снарядов, густо падавших еще не так давно на Дамаск», – сказал, прослезившись, мужчина. Если бы не Россия, нас бы уже укутали в паранджу…»

– Что ты думаешь, Колин, эти зарисовки российского журналиста правдоподобны?

– Ну, есть и такой взгляд на помощь России. Он близок к официальной пропаганде, которая исходит от нынешнего режима.

– А ты знаешь это кафе, которое принадлежит Хади?

– Да, оно находится в древнем квартале сирийской столицы Баб-Тума. Тут по узким улочкам квартала я гулял полвека назад. Здесь много ремесленных лавок. Светятся рекламой уютные ресторанчики. Как и тогда, с ног сбивают ароматные запахи, которые встретишь только на арабском востоке. Дамаск называют «Городом жасмина».

– Хорошо, а вот ещё из впечатлений русского корреспондента: «О длящемся уже шесть лет военном конфликте в Дамаске напоминают блокпосты и расклеенные повсюду фотографии президента Башара Асада в военной форме с надписью: «Нам нужен только ты». Ты это видел?

– Портреты Асада всюду. Думаю, есть в сирийской столице и те, кто настроен против вождя. Хотя об этом вслух никто не скажет. Да я и не провоцировал людей, когда вступал в разговор с ними. Журналисты, которые приезжают в сирийскую столицу по инициативе Министерства информации, могут, конечно, что-то не услышать, на что-то закрыть глаза. Хотя, думаю, надо быть слепым и глухим, чтоб не видеть в городе следы войны. Например, теперь без специального разрешения сирийских военных в восточный пригород никого не пускают. Журналисты довольствуются встречами с официальными лицами. Я каждую ночь в своей маленькой гостинице ближе к утру, часа в четыре, просыпался от артиллерийской канонады: районы пригорода, где засели противники режима и боевики, подвергались бомбардировке. Как можно такое не увидеть и не услышать? Трудно было даже представить, что в пригороде, в двух шагах от Старого города, совсем другая жизнь…

Не стану говорить, как мы все были счастливы, когда Колин вернулся в Лондон. И снова собирал материалы по Амуру. Колин приезжал ко мне в Студию едва ли не каждую неделю, до самого дня отбытия по намеченному маршруту вдоль великой реки: Монголия, Россия, Китай. Завершая же рассказ об этом скептике-англичане, отошлю читателя к моему эссе выше.

* * *

А теперь немного о себе, о том, как я английским скепсисом лечил собственное советское подсознание, выезжая посмотреть мир. Ну, и о впечатлениях наших соотечественников, эмигрантов в Западной Европе, которые не имели такой возможности. Чтобы не впадать в нравоучительный тон и не терять контроль над своими чувствами, скажу сразу – я мало чем отличаюсь от эмигрантов из России, которые рассказывают про беззубую полицию в Германии, никудышние законы, открывающие ворота в эту страну выходцам из Турции и стран северной Африки, про Италию, скатывающуюся в пропасть… Я такой же прямой, как они, когда видят то, что происходит в странах Западной Европы. Просто я стараюсь (что совсем не просто и не всегда удаётся) держать свои чувства, прежние взгляды и настроения под контролем. Потому что знаю – мало кто из нас меняется, даже покинув постылую Отчизну.

И дело всё-таки не в том, что последние 30 с лишним лет я обитаю не в континентальной Европе (в Германию, Италию, Францию, Бельгию я только наезжал), а в Великобритании. Поверьте, и в Англии все эти годы было и есть то, о чём пишут на «Снобе» наши соотечественники, – миграционные службы не справляются с потоком желающих перебраться из своих стран через пролив Ла-Манш; перебравшиеся получают из кармана налогоплательщиков пособия законно и не совсем; немало и тех, кто мог бы работать, уклоняется. И тут полно бездельников и криминалов. И законы-правила плохо защищают завоевания демократии. Такое тоже есть в Британии. Но общий вектор английского общества – терпимость, сочувствие, отсутствие агрессии, скептическое отношение к нарушителям правил, короче говоря, то, что большинство из нас, бывших советских и российских граждан, так и не обрело, оказавшись в эмиграции. Может быть, англичанам помогает Вера? Но, я думаю, они понимают, что Вера – дар Божий. И далеко не всем этот дар достаётся. Но, как мне кажется, тут и с этим хорошо разобрались. Большинство понимает, что мир без Бога (в себе ли, в церкви, на Небе), если бы и был возможен, стал бы настоящим адом для человечества. Кстати, в этом убеждении заключается и мой рациональный агностицизм.

Теперь несколько примеров специфически российского отношения к тому, с чем мы сталкиваемся сегодня на Западе. В который раз читаю про агрессию арабов по отношению к туристам – моим соотечественникам. Вот описание того, как в Брюсселе, не на самой благополучной улице, араб напал на нашу туристку, потому что его привлёк «новёхонький айфон». Да не в айфоне, подозреваю, дело. Это побочное. Наша туристка фотографировала матрасы и прочие свидетельства бедности бездомных эмигрантов. Очень сочувствую моей бывшей соотечественнице. Но вспоминаю, я тоже ездил в Брюссель, в Париж, встречал на улицах просящих милостыню. Подавать мне не с чего было. Но никогда не фотографировал и кротко отводил глаза. Много раз бывал в Нью-Йорке, но в Гарлем рискнул заглянуть после того, как этот прежде криминальный и бедный район изменил лицо. Только с высокого моста, проездом я оглядывал в Буэнос-Айресе район, где люди жили без электричества и газа. То есть, я хочу сказать, что всегда искал не подзаборное, а счастливые лица, снимал улыбки, концентрировался на красоте всюду, где мне довелось бывать.

Сочувствую, слыша от наших эмигрантов о сетованиях на безоружную и малочисленную полицию перед агрессивными демонстрантами, поддерживающими Палестину и направленными против евреев в Германии. Плохо. Трудно. Но где корни терпимости полиции и общества в Германии, воздерживающейся от принятия жёстких законов против перебравшихся туда – законно или незаконно? Думаю, это форма или гримасы покаяния. За Холокост, за всё, что Германия сотворила в прошлом веке с Европой. Кстати, я не дал повода откупиться. Никаких компенсаций за оккупацию не принял. Сын поехал на практику в университет, в Киль, после окончания мединститута. Мы приготовились продать квартиру, чтобы заплатить за возможность поступить в аспирантуру и защитить диссертацию PhD в британском Бристоле. Но помог случай: он по пути в Киль, освоив прежде немецкий, в поезде разговорился с немецким профессором. И тот просто позвонил в Гёттинген и организовал ему интервью. Ну, а там его без промедления пригласили бесплатно закончить аспирантуру и защитить эту самую PhD. Никакой Бристоль не потребовался. Он вернулся в Москву, получил диплом об окончании мединститута и отправился в Гёттинген. Предварительно мы с сыном договорились – никаких пособий в Германии он брать не будет. И не брал. То, что Германия совершила, деньгами не откупится. Время всё расставит на свои места…

Насколько я понимаю, те, кто, наезжая в сегодняшнюю Россию, рассказывают про ужасы жизни на Западе, дезориентируют россиян. Но и это не главное. Важно помнить, что мы, граждане распавшейся советской империи, брали в 90-е в охапку детей и ехали в ту же Германию, принимая пособия. И там поднимали детей, сами вставали на ноги. И сделали то, чего не могли на родине. Сейчас же, я думаю, надо проявлять нам всем больше терпимости – и при необходимости носить маски, мирясь с «перебором», быть осмотрительнее в суждениях о нарушениях законов, защищающих право собственности, ну, и о традиции (я об Италии), где обирают посетителей ресторанов и кафе. Всё это неприятно. Всё это есть. Но, думаю, не причина выставлять материалы с заголовком – Италия летит в пропасть. Я такое слышу три десятка лет – она летит и всё никак не окажется в пропасти. А бывать в Италии и сегодня – праздник! Может быть, вместо суровых приговоров нам, наконец, стоит заглянуть в наши собственные души и поискать в сердце чуть-чуть сочувствия к арабам, туркам, прочим беженцам… Да и к тем, кто содержит пиццерии-рестораны?

Я стараюсь. И мне в этом помогают последние 15 лет мои близкие. Они все отличаются терпимостью. И когда не находят его, мягко укоряют. Дочь, видя моё нетерпение в ресторане, смеётся – ты ещё щёлкни пальцем и позови официанта. Не торопись, он подойдёт… Сын, помню, когда заезжал со мною в полупустую гостиницу, смеялся: давай, я сейчас попрошу ключи от нескольких номеров, и ты выберешь с окном на… Красную площадь. Про очереди я не говорю – моя жена много лет сдерживает мою прыть. Своим примером, прежде всего…

Сегодня утром после ночного дежурства в госпитале (не присела ни на минуту) она заехала в супермаркет сделать маленькие покупки. С ночного бодуна, смеялся я, ты встала не в самую длинную очередь… Она же рассказывает: вижу в параллельной очереди картину: бабулька набрала тележку, выложила всё на транспортёр и у кассы забыла код банковской карты. Ищет. Очередь терпеливо ждёт. Никакого недовольства. Ну, не может найти, где записала. Все, включая администратора, ждут, готовы ей помочь. Вдруг из очереди подходит женщина лет 40 и предлагает незнакомой бабушке заплатить своей картой: мол, потом отдадите… А бабушка ни в какую: у меня есть деньги, я сама могу… Наконец она нашла номера, оплатила. А я жене своё: «Ты представляешь, если бы я стоял в той очереди, какими словами я про себя обложил бы эту бабушку-растяпу?» То есть, я хочу сказать – я такой же в душе, как вы, авторы непримиримо жёстких статьей а ля «куда катится Европа». Я похож на вас. Но я изо всех сил меняю все годы эмиграции угол зрения. По своему опыту скажу – если это получается, вы чувствуете себя счастливым, а не обделённым, добрым, а не обманутым, готовым помочь, а не обругать, растерзать, осуждать. Это шанс – стать счастливым.

Теперь приглашу читателя к моим очеркам, опубликованным в «Панораме», сильно подпорченным скепсисом, который я, быть может, с излишним энтузиазмом и по нынешний день осваиваю, живя в Англии.

1. Можно ли на Мальте обойтись без сравнений

Людям свойственно сравнивать прошлое с настоящим. От кого-то из англичан я услышал: если хочешь себе представить, какой была Англия сорок-пятьдесят лет назад, поезжай на Мальту. Что я и сделал: в конце 1995 года отправился на остров. Эта бывшая английская колония расположена в самом центре Средиземного моря неподалёку от Италии (90 км от Сицилии) и от Африки (до северного берега африканского континента – 209 км). До англичан на островах (их всего три) нынешней республикой Мальта долгое время владычествовали арабы, испанцы, греки, римляне. Мальту пытались завоевать турки. Были здесь и французы во главе с Наполеоном. Вся история Мальты отражена на бесчисленных памятниках архитектуры разных эпох, во множестве храмов, соборов, церквей, крепостей, фортов…

Замечательно, что в мальтийской столице Валлетте на площади Республики стоит памятник королеве Виктории. Никто тут его не снимал, никому этот символ колониализма не мешал осознавать себя народом свободным, доброжелательным и гостеприимным. Но таким народом надо было стать. Говорю это, конечно, и для сравнения с тем, что происходит по нынешний день в России. Хотя сравнительный ряд можно продолжить и помимо памятников старины. В Лондоне я заказал билеты на Мальту и визу (у меня в 1995-м британского паспорта ещё не было) за полтора месяца. Всё получил через две недели. Примерно за два месяца то же самое сделали мой сын с мамой, живущие в Москве. Мы решили прилететь на Мальту в один день. Но визу и билет они получили за день до отлёта. Билеты «туда», а на «обратно» – открытая дата. Это стоило им лишних 300 долларов. В пользу отечественной авиакомпании, которая бронь приняла, а билетами её не обеспечила, наказав тем самым пассажиров. «Так случается каждый год, – пояснила с милой улыбкой уже на Мальте представительница этой компании, – просто в Москве вам выкручивали ручки…»

Впрочем, о впечатлениях от поездки на Мальту. Истинным удовольствием было пройтись по катакомбам, побродить по улочке Валлетты, сфотографироваться с рыцарями Мальтийского ордена в музее. Проехаться в экипаже, запряженном весёлой лошадкой, по вымощенным закоулкам мальтийской столицы у самых стен форта, защищавших город с моря. Забраться в автобус без дверей действительно образца 1950-х годов и ехать в нём, не торопясь, с остановками, переваливая с холма на холм. Весьма экзотичными выглядели в витринах киосков огромные мальтийские бублики размером с две человеческие головы…

Мальтийцы привыкли к туристам и невероятно добры и гостеприимны. В день приезда я успел только снять квартиру, и идти за продуктами мне показалось уже поздно. Темнело. Но я всё-таки помчался в ближайший супермаркет и увидел, что хозяин закрывает двери. Подошёл, поздоровался. И… этого оказалось достаточно, чтобы без всяких моих просьб хозяин открыл дверь, включил свет, помог мне наполнить продуктами корзину и попросил зайти завтра утром… чтобы расплатиться. «Касса уже закрыта, – добродушно ухмыльнулся он, – а деньги хранить тут ночью нежелательно».

Утром мы с моим тогда ещё подростком-сыном пришли в этот небольшой супермаркет. Хозяин встретил нас уже как старых знакомых. Пока я расплачивался, сын увидел игральный автомат, опустил 20 центов. Поставив на понравившегося ему клоуна. Не вышло. На следующий день он повторил эту операцию с игральным автоматом. Опять ничего не выиграл. Немного расстроился. И вот уже на улице нас догоняет хозяин супермаркета и вручает сыну клоуна с надписью «Этот парень тебя любит!» Никаких денег не взял.

Как-то зашли в ювелирный магазин. Сын увидел очки в оправе для «своего парня», дешёвые, конечно. Продавец поленился открыть кассу ради такой мелочи и вручил очки сыну бесплатно. Разумеется, такое отношение к нам, туристам, просто очаровывало. И, в конечно счёте, привлекало клиентов, не оставляя в накладе продавцов. Мы, к примеру, покупали продукты только в этом супермаркете. И магендавид для сына с серебряной цепочкой мы решили купить именно в том ювелирном магазине…

Трудно сказать, такой ли была Англия много лет назад, что, впрочем, не так уж важно. Мальта и сегодня остаётся весьма привлекательной, и не только для скептиков-англичан, которых ничем не удивишь. Много туристов здесь из других европейских стран. Немало и россиян, которые, кстати, охотно покупают тут недвижимость. Они полагают, что в сравнении с иными странами, дома на Мальте дешевле. Но это уж для кого как…

Вернулся я в Лондон в начале осени. И, конечно, почувствовал разницу, сравнивая не только погоду, но и праздничную, нарядную жизнь на Мальте с буднями Англии. Сравнение, впрочем, может озадачить лишь такого заурядного туриста, каковым я себя чувствую. Слишком мало я знал из истории этого средиземноморского острова. Потому и фактов для сравнения в данном случае было не вполне достаточно. Но если ты чувствуешь себя, как англичанин-скептик, это вовсе не повод для смущения.

2. На отдыхе в Испании

Я летел из Лондона на самолёте испанской авиакомпании «Иберия». В Мадриде сделал короткую пересадку и через сорок минут приземлился в аэропорту Валенсии. До Кульеры, средиземноморского курорта, куда в тот же день прилетел мой сын из Москвы, было 60 километров. Автобус уже ушёл. И мне пришлось взять такси. Водитель ни слова не понимал по-английски, я не говорил по-испански, и мы уже час ехали молча. Дорога шла среди залитых водой рисовых полей. Таксист дважды сбивался с пути, но о цене мы договорились заранее, и я не волновался. Уже совсем стемнело, когда мы выехали на какую-то узкую дорогу и упёрлись в «кирпич». Оказалось, что проезда тут не было из-за горного обвала. Таксист не знал, и чтобы попасть в Кульеру, пришлось объезжать гору с другой стороны. Но на этом дорожные курьезы закончились, и вскоре таксист высадил меня у здания курортного комплекса под названием «Флоразар». А спустя несколько минут с высоты 19 этажа я вместе с сыном любовался побережьем: 14-километровую дугу песчаного пляжа высвечивали выстроившиеся вдоль огни курортных строений – гостиниц, клубов, ресторанов, магазинов…

Парикмахер Карлос в салоне «Карлос», куда я пошёл стричься на следующее утро (а стриг он очень хорошо и исключительно дёшево, вдвое дешевле, чем в Лондоне), говорил по-английски. Оказалось, что живёт он здесь с самого рождения, что населения в Кульере чуть больше двадцати тысяч, но летом бывает до 450 тысяч отдыхающих. И среди них теперь немало русских.

Да, это для нас, людей, живших безвыездно в Советском Союзе до конца 1980-х годов, Испания казалась страной недоступной. Мы лишь читали, что в XIX веке и в начале XX века гости из России в Испании были не редкость. Испанский след в творчестве тогдашних представителей русской культуры, таких как Глинка, Боткин, Верещагин, Волошин… можно увидеть даже неспециалистам. Гражданская война 1936–1939 годов оборвала все связи между нашими странами почти на полвека. И вот в девяностые годы туристы из России наверстывали упущенное. В минувшем сезоне в Испании побывало не менее 350 тысяч русских. Только во «Флоразаре» в течение года отдыхает до трёх с половиной тысяч россиян. Как рассказал мне менеджер курортного комплекса Ригоберто Coca, число туристов из бывшего Советского Союза не в последнюю очередь растёт благодаря очень низким ценам. Для этого номера переоборудуются в отдельные квартиры, где помимо спальни и гостиной есть кухня с газовой плитой, холодильником, стиральной машиной, посудой и так далее. Туристы могут здесь готовить пищу и экономить на ресторанах и кафе. Рядом расположен супермаркет, где можно купить необходимые продукты. Стоимость такого номера не превышала 35–40 долларов в день. Эта сумма чуть вырастала в пик сезона – в середине лета. Сезон же начинается в марте и заканчивается в октябре. Из России сюда приезжают группами, что существенно упрощает получение виз (по договорённости с посольством это делается по очень простой схеме – виза оформляется одна на всю группу). Рейс «Аэрофлота» Москва-Валенсия Ригоберто Coca лично встречает на автобусе и привозит туристов в Кульеру Так что для русских, не говорящих по-испански, нет никаких проблем…

Ранним утром, после завтрака на кухне, мы с сыном спускались со своего этажа прямо на побережье и шли на море или в бассейн, расположенный на территории курортного комплекса. Рядом три теннисных корта, где мы играли каждый день за весьма умеренную плату – один доллар в час. На кортах русских не было. Но со стороны пляжа и бассейна мы то и дело слышали нарочито искажённое английское «Сень-кью!» или «Сори́!» Эти несуразности туристов из наших краёв, только-только осваивавшихся за рубежом, совсем не портили наш отдых, а даже, наоборот, вносили какой-то родной колорит. К тому же, мы с сыном не пренебрегали и вторым европейским завтраком в кафе, входившим в стоимость проживания в туристическом комплексе «Флоразар». Завтраки эти подавались только русским туристам. В этот час мы говорили исключительно по-русски. Во время этих завтраков московский гид Ольга делала важные объявления, предлагая различные экскурсии.

В один из дней мы решились на самую дальнюю поездку – в столицу Испании, Мадрид. Современный автобус подали в пять утра. Предстоял путь более чем в 500 км в один конец. Автобус вели два водителя попеременно. Дорога шла вначале через невысокие горы и холмы, потом вдоль оливковых и апельсиновых плантаций. Мы проезжали небольшие испанские города и селения. В автобусе в основном были женщины. Временами они становились агрессивными: одни категорически хотели ехать сразу в Мадрид, другие предпочитали посмотреть вначале Толедо. Ольга терпеливо разъясняла нашей публике, что попасть в Толедо – большая удача, что этот исторический центр надо обязательно посмотреть, что там нас ждёт испанский гид, который затем будет сопровождать нас в Мадрид.

Словом, мы приехали в Толедо в полдень. Вышли из автобуса. Стояла немыслимая жара, и поджидавший нас испанский гид Хоакин сразу увёл нас в тень. Россияне не умеют путешествовать самостоятельно, они держатся кучно, не растягиваются, боясь отстать. Поэтому у Хоакина не было с нами проблем. К тому же он говорил по-русски вполне сносно, хотя и предпочёл, чтобы переводила Ольга. Мы прошли по улицам древнего города, бывшего столицей Испании до XVI века. Многочисленные строения, памятники, соборы, площади, где казнили еретиков, хорошо сохранились со времён инквизиции. Хоакин показал нам в центре следы различных этапов истории Испании, когда её завоёвывали готы – немецкие племена, появившиеся здесь с севера, потом иудеи, потом арабы, которые пришли с юга. У здания синагоги XII века Хоакин рассказал о драматической истории вытеснения евреев из Испании. Сегодня в этой стране проживает не более 12 тысяч евреев…

Ну, а после короткой экскурсии мы на том же автобусе отправились в Мадрид. Расстояние между этими двумя городами не более 60 километров. Но за час езды Хоакин успел так понравиться нам, что при расставании мой сын, которому тогда было 10, просто заплакал. Но это будет позже. А пока Хоакин весело подшучивал над водителями-валенсийцами, объясняя нам, что в отличие от сухих, сдержанных жителей Валенсии, мужчины из Андалузии чувственны, эмоциональны и умеют ухаживать за женщинами, они гостеприимны и всегда готовы угостить. Вот, мол, вы только что слышали, как стрекочут цикады. Точно так же стрекочут андалузцы. А эти ваши валенсийцы, посмотрите на них, они молчат, к тому же, как все в Валенсии, жадные… Водители даже не поворачивали головы и не отвечали Хоакину Автобус же хохотал. Разумеется, Хоакин родился в Андалузии, хотя теперь живёт в Мадриде…

Чуть позже я спросил Хоакина, как испанцы теперь относятся к Франко? Есть ли памятники, например, ну, и так далее. Хоакин сказал, что памятники есть. Неподалёку от Мадрида есть даже пантеон, где диктатор похоронен. А вот мы сейчас, мол, проедем дом, в котором живёт его сестра. Но, пошутил Хоакин, я вам, русским, не покажу ни памятника, ни дома. Я не хочу, чтобы вы туда ходили. Потому что вы, русские, максималисты – либо цветы захотите возложить, либо разрушить. А мы к Франко относимся как к странице истории, которую не вырвешь. При Франко было много бед в политическом плане. Хоакин с семьёй 15 лет жил в эмиграции во Франции и вернулся на родину только после смерти диктатора. Но при Франко начался экономический бум. И это тоже помнят испанцы. В том диалоге я не стал Хоакину говорить о наших диктаторах, которые ни в какое сравнение не идут с Франко. Про ГУЛАГ, наверное, он слышал, а бума экономического в СССР так и не случилось. Ни при Сталине, ни при его бывших соратниках, вставших у власти после смерти диктатора. Другая ситуация, другой подтекст, чтобы вот так прямо говорить о памятниках им в России как символах исторической памяти, и ничего более…

Ну, а потом Хоакин рассказывал о корриде. Мы с сыном накануне уже видели по телевизору главную в сезоне корриду, которую показывали из Мадрида. Тореадор быстро справился с быком, и всё действительно выглядело героически – человек победил сильное животное. Но другая коррида оставила тягостное впечатление. Тореадор никак не мог справиться с быком, и коррида превратилась в продолжительную кровавую драму, где бык, истекая кровью, мочась под себя, долго стоял, потом опустился на колени. Лежачего быка тореадор прикончить по правилам не мог. Потому быка поднимали за хвост, пытались снова и снова заставить его нападать… Бык же ослаб, и дело заканчивали помощники. Тореадор же был освистан публикой…

Хоакин в автобусе между тем всячески отвлекал нас от засевшей в памяти картины рассказом о первой школе тореадоров, которая, разумеется, была открыта в Андалузии, в Рондо. Тореадоры учатся там с 17 лет. Их готовят по специальной программе. Для корриды отбирают быков особой породы – кабестро. К моменту выхода на арену он должен весить не менее 450–500 килограмм. Вместе с тореадором на арену выходят бандерильеро, пикадоры. Шпаги их украшены разноцветными лентами. Острие шпаги тореадора загнуто с таким расчётом, чтобы одним ударом можно было через лёгкие пронзить сердце быка. Если удар удачен, тореадору вручается одно ухо побеждённого быка, если очень удачен – два уха. В исключительных случаях он получает ещё и хвост. В знак победы выбрасывается белый платок… По субботам и воскресеньям в сезон вся Испания смотрит корриду. В Мадриде, благодаря Хоакину мы смогли увидеть главную арену страны, куда на корриду прибывает король и правительство. Так что оборвать эту национальную традицию даже под давлением движения «За гуманное отношение к животным» шансов пока не так много.

От Хоакина мы узнали также другие подробности из жизни Испании. Например, как правильно готовить любимое национальное блюдо – рис с рыбой, о винах Испании, о том, что с одного оливкового дерева можно собрать до 50 кг оливок, а чтобы сделать один литр оливкового масла, нужно пять килограмм оливок. Хоакин нашпиговал нас информацией самого разного толка. От него мы услышали, что до 40 процентов поступлений в бюджет дают туристы. Потому к ним в стране отношение особое. И мы чувствовали это даже в Мадриде, который считается самой молодой и самой высокогорной столицей в Европе. Расположенный на уровне 650 метров над уровнем моря, город очень красив. Площади огромны и строги. В Мадриде, как пояснил Хоакин, очень дорогое жильё. Поэтому многие дома в центре сегодня пустуют. Люди не могут платить за их аренду…

Перед самым возвращением из испанской столицы нам предоставили возможность заглянуть в залы музея Прадо. Мы с сыном посмотрели полотна Веласкеса, Эль Греко, Рубенса и, конечно, ринулись в залы Гойи. Но в эти дни в Мадриде проходила его выставка. И туда выстроилась очередь ничуть не меньшая, чем в былые советские времена, скажем, на Шагала в Пушкинский музей в Москве. Но если там приходилось выстаивать очередь часы на морозе, то здесь, в Мадриде, люди стояли под палящими лучами летнего солнца. У нас уже не было времени – автобус должен был отходить. Просьбы пропустить меня с сыном без очереди остались без ответа… Но всё равно, и не посмотрев полотна Гойи, мы возвращались в Валенсию невероятно счастливыми.

3. Из Британии в Бретань

Мой тогдашний слушатель из Франции Гзавье, с которым пару лет мы уже были добрыми приятелями, взявшись всерьёз за изучение русского языка, пригласил меня в дом своих родителей в Сен-Мало, расположенный на другом берегу Ла-Манша, в самом центре провинции Бретань. Он составил расписание моей поездки из Лондона. Лето 1999 года запомнилось мне тем, что я получил британский паспорт. Поезда Лондон-Париж в туннеле под проливом бегали уже пятый год. А я ждал случая. Ранним утром я был на международном вокзале, который тогда располагался на Ватерлоо. Контролёров в поезде фирмы «Евростар» я не встретил, а просто сунул билет в автомат. Я приготовил свой британский паспорт, но мною никто не интересовался. Спустя несколько минут я оказался на платформе, вдоль которой вытянулся 18-вагонный состав.

У меня был билет в вагон первого класса. Всё в нём напоминало салон суперсовременного воздушного лайнера – кресло, стол. Вешалки для одежды, полки для багажа, ковры, зеркала. Точно по расписанию поезд мягко тронулся, постепенно набирая скорость. Спустя час с небольшим мы нырнули в тоннель и через двадцать минут были во Франции. Моря ни с той, ни с другой стороны Ла-Манша я так и не увидел.

Конечно, в тот момент, когда «Евростар» мчался под толщей морской пучины, я вспоминал первую мою поездку из Англии во Францию. Это было восемь лет назад. Тоннель существовал ещё только в проекте. В ночь под Новый год я из Лондона отправился к парому на туристическом автобусе. В Дувре у пирса нас высадили, и мы пешком двинулись на огромное морское судно. Автобус вполз на соседний пирс и скрылся в трюме нашего парома. Всю ночь мы плыли по морю. Лишь под утро мы оказались во французском городе Кале. Дальше опять поехали на нашем автобусе, и к середине дня я был в Париже…

Теперь, сидя в «Евростаре», я чувствовал, что от той поездки меня отделяла целая эпоха: я успел лишь покончить с завтраком, взглянуть на циферблат и перевести стрелки на час вперёд, пролистать свежий номер «Дейли телеграф»… И вот уже на двух языках объявляют, что через несколько минут поезд прибудет к платформе парижского вокзала «Гар дю нор». С этого вокзала мне предстояло перебраться на другой – «Монпарнас», где я должен был сесть на поезд, направлявшийся в Ренн. До его отхода было 45 минут. Я беспокоился – успею ли… Бортпроводница «Евростара» провела меня из восьмого вагона в первый, чтобы я с перрона в числе первых пассажиров вышел к стоянке такси.

Две минуты спустя, ибо ни паспортного контроля, ни очереди не было, я уже сидел в такси, слушая Вагнера в исполнении оркестра под управлением Караяна… Парижский таксист по имени Роже, оказался меломаном: «дирижируя», он выпускал руль из рук, когда медленно катил по узким улочкам центра Парижа. Он провёз меня под одной из арок Лувра и за десять минут до отхода поезда доставил к вокзалу. В поезде Париж – Ренн, где я тоже ехал в вагоне первого класса, случился казус. В рукомойнике не оказалось воды. Намылив руки, я никак не мог найти кран, чтобы пустить воду. И когда я уже в досаде стал обтирать намыленные ладони бумажными салфетками, я заметил на полу кнопку. В Ренне у меня было десять минут, чтобы пересесть на поезд до Сен-Мало. И тут я тоже успел. Спустя полтора часа, когда на перроне в Сен-Мало я увидел поджидавшего меня Гзавье, я решил, что поезда во Франции не опаздывают, как это случается в Англии…

Честно говоря, меня и до поездки занимала тема: что думают англичане о французах – и наоборот. Две соседние страны, два народа веками противоборствовали. К чему же они пришли в конце XX века? Хотелось однозначного ответа. Но его не было. К примеру, англичане полагают, что французы высокомерны. И высокомерия «этим коллаборационистам» англичане якобы не прощают. Почему? А потому, что только англичане могут сказать, что во время минувшей мировой войны, как, впрочем, и в течение последнего тысячелетия, на британские острова не ступала нога иноземного солдата. Но такие заявления – повод для французов, чтобы обвинять соседа в кичливости. Потому что, на взгляд французов, важную роль тут сыграло географическое положение островной Британии, хотя в мужестве англичанам не отказать…

Ещё штрих. Всегда считалось, что французы первенствуют в определении стиля жизни – моде, гастрономической и ресторанной культуре, в кино, театре, живописи. И англичане это принимали, выезжая для развлечения в Париж. Но вот сравнительно недавно англичане стали замечать, что состоятельные французы с удовольствием перебираются жить в Лондон. Тут жильё комфортнее. Да и сама жизнь английской столицы меняется. Местные рестораны стали лучше, ночная жизнь – ярче, и лондонские дизайнеры одежды в парижских домах моделей диктуют стиль.

Впрочем, и тут не всё так однозначно. Французы, живущие в Лондоне, не принимают замкнутый образ жизни англичан, не приглашающих гостей к себе домой. Они отмечают отсутствие вкуса в одежде англичанок, их небрежность и даже неопрятность. А опоздания поездов, ставших привычными? Забавно, что англичане, будучи скептиками, не только спокойно с этим соглашаются, но и обращают эти недостатки в позитивный фактор. Одна из моих собеседниц-англичанок накануне моей поездки во Францию делилась:

– Раньше я покидала Лондон и с радостью окуналась в размеренный, упорядоченный стиль парижской жизни. Но проходило две-три недели, и я с такой же радостью уезжала оттуда. Хотелось именно нашего английского беспорядка: я приезжала домой и специально разбрасывала вещи, ела как хотела, что хотела и когда хотела… Теперь же с Парижем что-то случилось. Недавно мы с друзьями отправились там в театр. Так после спектакля не смогли попасть ни в один ресторан. Такого никогда прежде не было… Поезда у нас опаздывают? Так это случается везде. Потому мы в таких случаях не кипятимся. Домой не приглашаем? Так на каждом шагу у нас пабы, рестораны, где можно встретиться. А дома же надо готовиться к приёму гостей.

Взвешивая эти взгляды и мнения, я поймал себя на мысли, что мы, русские, слишком обобщаем понятия «англичанин», «француз». А ведь такие обобщения рискованны. Почему, скажем, аргентинцы считают французов сухими и рациональными, англичан, напротив – легкомысленными и эмоциональными? Может быть, причина в том, что сами аргентинцы – исключительно темпераменты, а англичане – сдержанны? Почему среди многих советских мифов у нас сохранилось представление о французах как о нации, с ног до головы обливающейся знаменитой французской парфюмерией? Мол, только доберитесь до Парижа – и немедленно это почувствуете! Увы! Очередной миф. Согласно статистическим данным, французы, наоборот, не любят мыться…

Француженка, проживающая в Лондоне, уверяла меня: это англичане принимают душ через день, а мы, французы – ежедневно, утром и вечером. Стало быть, статистика – вздор? Не обязательно. Французский посол отправил сообщение из Лондона в Париж, что англичане не моются и что невозможно стоять на приёме рядом с английской королевой Викторией – от неё пахнет потом. Все приведённые факты лишь претендуют на обобщения. Между тем известно, что всякие обобщения, как и сравнения, особенно касающиеся традиций и привычек наций, хромают. По крайней мере свидетельствую: в парижском метро, как и в лондонском, я встречал пассажиров, дурно пахнувших, от которых хотелось отпрянуть…

Ну, а если говорить всерьёз, мне представилась счастливая возможность на своём опыте решить, что правда, а что предрассудки из услышанного о французах в Лондоне. И это было очень увлекательно. С первой минуты, когда я сел в машину Гзавье на вокзале в Сен-Мало, я влюбился в этот дивный уголок на севере Франции. Мы проскочили через центр и выехали к маленьким гаваням, где стояли нарядные яхты. Вдали, у больших причалов, высились силуэты морских кораблей. Очень скоро мы выбрались на длинную прямую улицу и двинулись по ней. По обе стороны её стояли двух- и трёхэтажные особняки. И это был настоящий парад малой архитектуры: ни одной одинаковой крыши или фасада. Фантастическое разнообразие в десятках вариантов…

Дом родителей Гзавье находился в престижном районе Сен-Мало. Огромный особняк в три этажа – в 15 метрах от набережной. Дизайн интерьера, рассказывал Гзавье, был разработан его отцом Ги. И не из экономии. Отец вышел на пенсию. И это было его новым увлечением – построить для внуков фамильный дом, в котором им захочется жить.

Когда мы вошли, нас никто не встретил. Двери были открыты. Сверху слышались голоса. Лишь спустя несколько минут хозяин дома спустился вниз. Он был очень взволнован. Оказалось, только что из Парижа позвонила полиция и сообщила, что их квартира ограблена, что дверь взломана и он должен немедленно приехать. Меня проводили на третий этаж в отведённую мне комнату с огромной ванной. Я принял душ после дороги. И представлял себе, что гость тут – не ко времени. Чуть позже меня пригласили спуститься вниз в столовую. Все обитатели дома собрались за огромным столом. Ужинали без хозяина. Вскоре он позвонил и перечислил, что именно украли воры. Катрин, хозяйка дома, тем не менее из-за стола не уходила. А ведь речь шла, как позже пояснил мне Гзавье, о драгоценностях, которые месяц назад подарила матери её свекровь. Катрин была расстроена, но никакой истерики и даже слёз себе не позволила. Она держалась превосходно…

Ужин был элегантный. Я обратил внимание, как французы едят. Порции небольшие. Но блюд много. И если не торопиться, есть не спеша, к моменту, когда на столе появляются сыры (а их подают к концу ужина), вы ещё хотите есть. И это важно, потому что начинается самое главное в национальном застолье. На длинной хлебнице подаётся багет – французский хлеб. Потом сидящие за столом по кругу передают друг другу поднос с сырами. И тут множество правил. Если на подносе, скажем, шесть или семь сортов сыра, ни в коем случае нельзя брать все – обязательно на один меньше. Специальным ножом ты сам должен отрезать кусочек и положить себе на тарелку. Если сыр круглый, отрезают по радиусу маленький сектор, если сыр треугольный, боже вас упаси срезать угол – только вдоль. Передав поднос дальше, можешь положить себе салат, заправленный «френч дрессинг». Салат подают к сыру непременно, как и красное вино. Кстати, есть очень мало сортов сыра, к которым подают белое вино. Обычно только красное. Пробуют сначала мягкие и нежные сыры, затем более острые. Сыр накладывается на маленький кусочек багета. Хлеб отламывают, тонкий кусочек сыра отрезают и подцепляют ножом. Всё это заедается салатом. Вино следует пить маленькими глотками. Вкус сыра чувствуется именно после глотка вина. Есть множество видов мягких сыров – «камамберов». Мне особенно понравились сыры из козьего молока. Как их есть – я узнавал за тем столом. Скажем, если сыр с жёсткой коркой, то она срезается, а если с мягкой – съедается вместе с сыром. Позже, когда мы с Гзавье пошли в магазин покупать сыры, я наблюдал, как их выбирать. Большим пальцем он несильно нажимал на обёртку и определял – этот мягкий и может полежать, то есть дозреть, а этот твёрже, и его надо есть сразу…

Несколько дней я наблюдал французскую систему питания, и она захватила меня. Нет-нет, к столу подавались обычные блюда – рыба, креветки, курица, мясо, пицца, паста… Но, повторюсь, небольшими порциями, с белым или красным вином. В вине, конечно же, хозяева знали толк. Из-за стола мы вставали в хорошем настроении. Я чувствовал себя как никогда комфортно. Я понимал, что, если за столом следовать предлагаемым правилам, ты застрахован от переедания или опьянения. Я с удовольствием отправлялся на прогулку и легко двигался, если это было утром. У меня была ясная голова, и я после прогулки мог писать до обеда. И после ужина за французским столом я тоже чувствовал себя так, что быстро засыпал и утром просыпался бодрым.

Во Франции я впервые понял, что значит получать удовольствие от еды каждый день, как наслаждаться вкусом вина, что за чем и в каком порядке надо есть и пить. Я начал разбираться в сырах, которых во Франции сотни сортов. Смею надеяться, я раз и навсегда избавился от привычки набрасываться на еду, есть всё без разбору, что стоит на столе и под рукой, пить только водку… И, главное, я перестал оправдывать свою безудержность за столом голодным детством, воспоминанием, когда вдоволь наелся белым хлебом… Во Франции, между прочим, тоже бывали времена, когда народ голодал. Однако на культуру еды плохие времена не повлияли: может, оттого, что длились недолго.

Замечу, в доме Гзавье я не чувствовал снобизма: все, включая детей, вели себя в высшей степени естественно, помогали друг другу, объясняли и обсуждали традиции, и не только в застолье. Все дни, когда я был гостем, я ощущал ненавязчивую предупредительность. Неизменно дружеская обстановка сохранялась, хотя хозяева, естественно, были расстроены – как-никак, бесследно исчезли фамильные драгоценности. Парижская полиция, увы, концов не находила, и Ги, отец семейства, вернулся из Парижа не в самом лучшем настроении.

Не следует думать, что я увидел типичную Францию. Вполне очевидно, что мне посчастливилось узнать эту страну с лучшей стороны – благодаря благополучному дому, где его обитатели отличаются хорошими манерами. Это я понял, когда Катрин обратила внимание на светившееся окно в доме напротив. Там тоже шёл ужин, и сидевшая за столом девица хлебала суп вполне по-русски, кланяясь каждой ложке, а не поднося её ко рту. Тут же Катрин с юмором показала детям, как сидят за столом в разных странах – в Англии джентльмены держат кисти рук на коленях, во Франции – на столе, в Америке забираются на стол локтями.

– Наверное, эта девица приехала из Америки, – шутила Катрин. Мне, конечно, было бы что добавить о российских традициях. Но лишь хозяйка дома могла позволить себе такую шутку. Потому что была примером поведения за столом не только для меня, но и для её собственных внуков: все сидели прямо, держали приборы правильно, не начинали есть раньше того, кто подавал к столу. Следовать этим правилам оказалось нетрудно и приятно. Потому что за ними была не только традиция этого дома, но и глубокий смысл.

А ведь наш российский характер, проявляемый за столом, подпортила не только советская власть со своим ноу-хау под названием ГУЛАГ, через ворота которого пропущено едва не треть населения бывшей империи. Перечитайте рассказ раннего Чехова «Глупый француз». Герой рассказа, клоун Генри Пуркуа, зашёл в московский трактир позавтракать. Заказав консоме, он обратил внимание, что русские страшно много едят.

«Пять блинов, – подумал француз, – разве один человек может съесть так много теста?» Чеховский герой вспомнил своего дядю Франсуа из Бретани, который на пари съедал две тарелки супа и пять бараньих котлет, что для нас пустяки. «Эти русские, – подумал Пуркуа, – путём обжорства хотят покончить с собой. Нельзя безнаказанно съесть такую массу! Дикари!» – решил он, когда увидел, как за столами люди поедали горы блинов, сёмгу, икру…

Обжорство, как и гостеприимство, – национальная традиция. Этим всегда славилась Русь. Так выглядели русские в глазах французов. Ну, а что думали русские о французах? Всякое. Вот ещё один рассказ раннего Чехова «На чужбине». Помещик Камышев завтракает в своей столовой за роскошно сервированным столом. С ним сидит бывший гувернёр, французик Шампунь. Камышев куражится: «Французу что ни подай – всё съест: и лягушку, и крысу, и тараканов… бррр! По-вашему, всё русское скверно». При этом, Камышев не возражает, что французы – «умный народ… все учёные манерные… Француз никогда не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой. Не плюнет на стол, но… нет того духу… у вас у всех ум приобретённый, из книг, а у нас врождённый. Если русского обучить как следует наукам, то никакой ваш профессор не сравняется».

Но то до революции. Что же думают русские о французах сегодня, в конце 90-х? А ничего путного об этой стране, как и о многих других, нам пока ещё сказать нечего. Ибо мы десятилетиями не ездили никуда. А ежели и появлялись за границей – то тащили туда свои убеждения, со своими привычками-ухватками, без языка и всякого желания познать страну, ибо для этого нужны не тоска и верность родине, а усилия, культура узнавания, а не отрицания. Вот о чём я думал, когда бродил без знания французского по улочкам Сен-Мало или ел в ресторанчике луковый суп и расспрашивал Гзавье об экзотическом и очень дорогом блюде из лягушек, которое, как оказалось, можно отведать только на юге Франции или в очень эксклюзивном парижском ресторане. Здесь же, в сказочном уголке французской Бретани, с помощью Гзавье я узнавал об этой стране то, чего не найти ни в каком туристическом буклете…

Ранним утром я выходил из дома и по запаху находил маленькие булочные-пекарни, где покупателей ждали только что выпеченные круассаны. Рядом уже были открыты крошечные кафетерии, где можно посидеть за чашечкой душистого кофе. Потом я отправлялся на набережную, где наблюдал за гигантскими отливами. Прямо на глазах море уходило на километры, обнажая песчаное дно. Через шесть часов десятиметровый слой воды опять будет наступать на пляж. И до могилы Шатобриана можно будет добираться уже не пешком по морскому дну, как ещё пару часов назад, а вплавь. Кстати, никто не знает, как считать этот кусочек земли, где похоронен поэт по его завещанию – островом или полуостровом? Для туристов, впрочем, висит предупреждение, что, проморгав прилив, они рискуют заночевать на островке до утра.

Благодаря отливам и приливам тут возникло ещё одно чудо – гигантское устричное хозяйство. Оно расположилось в соседней с Сен-Мало деревушке – Канкалю. Здесь выращивают самые вкусные в мире устрицы «Белон», за которыми каждое утро ещё французские короли посылали из Парижа специальных курьеров. Во время отлива можно увидеть устричные садки, оборудованные на морском дне. Площадь их составляет тысячу акров. На набережной в центре деревни расположился рынок, куда мы с Гзавье пришли в один из дней поесть устриц. На моих глазах продавец ловко вскрыл дюжину только что выловленных из моря раковин и подал их на тарелке с уже разрезанными половинками лимона… Устроившись на парапете набережной, мы ели этих устриц, вкушая неповторимый запах морской свежести, который, наверное, не давал покоя и французским королям.

Отведав устриц, мы в то незабываемое утро вернулись в Сен-Мало и пешком прошли вокруг старого города по проходу, сделанному на крепостных стенах высотой в двенадцать метров. Стены были построены в XII–XIV веках. Постояли у памятника родившемуся в Бретани знаменитому французу-мореплавателю Жаку Картье, открывшему Канаду… Направляясь к собору XV века, расположенному в центре старого города, мы наткнулись на группу английских туристов. «Сегодня Сен-Мало известен как место парусных океанских гонок, – услышали мы голос гида, который вёл группу, – ежегодно город привлекает десятки тысяч туристов со всех концов мира…»

Когда мы двинулись дальше, я заметил уныние моего «гида».

– Понимаешь, – объяснял Гзавье, – всякий раз, когда я приезжаю сюда, я вижу, что город теряет от неконтролируемого роста туризма. Здесь прошло моё детство. И я очень хотел бы, чтобы к памятникам старины относились с трепетом. Тут же всё подчинено коммерции. Вот, пожалуйста, это улица, где я жил прежде. Сейчас тут роют огромный котлован. Что будут строить? Подземный гараж. Но зачем же было сносить старые здания? Их надо было реставрировать, чтобы ничего не исчезло…

Этот грустный разговор прервала неожиданная встреча. В проходившей мимо пожилой женщине Гзавье узнал бывшую соседку Жаклин, жену рыбака, у которого семья покупала свежую рыбу. Пока они разговаривали, я сделал снимок. Гзавье пошутил:

– Ты для Жаклин, как динозавр – первый русский, с которым она познакомилась. Так что давай лучше я сфотографирую тебя с ней, а ты пошли ей снимок.

Это была последняя фотография, которую мы сделали в Сен-Мало, жемчужине Бретани. Её я отослал Жаклин, когда вернулся в Лондон.

4. Я влюбился в… Израиль

Так я озаглавил мой материал в «Панораме» – 2000. Очень может быть, что тогдашние заметки кажутся сегодня излишне экзальтированными. Да и тогда эти впечатления отличались от реальности. Как, скажем, тот, кто приезжал впервые в Лондон, где я жил уже больше десяти лет, многое видел иначе, чем я. Жители Израиля, которые постоянно рискуют собой, детьми, испытывая на себе все сложности бескомпромиссного существования во враждебном окружении своей страны, назовут мои восторги наивными и даже иллюзорными. И они правы. Ведь полезно иной раз посмотреть на то, к чему привык, с чем сжился, глазами заехавшего туриста, иначе говоря, со стороны.

Прежде всего, хочу признаться, что раньше не хотел ехать в Израиль. Я понимал, что я – плохой еврей, что не говорю на идиш, на иврите, не хожу в синагогу, отмечаю религиозные праздники лишь время от времени, лишь когда напоминают или приглашают друзья. К тому же я был убеждён, что страна эта слишком идеологизированная и религиозная. И всё это будет давить на меня и пробуждать воспоминания о жизни в тоталитарном Советском Союзе. Я не смогу избежать религиозных обрядов, должен буду пассивно участвовать в них…

Перечисленные предрассудки я вывез когда-то из СССР и как будто находил подтверждения чуть ли не ежедневно: в телепередачах в Лондоне можно было увидеть сцены насилия в этом регионе, толпы протестующих, митингующих; в лондонских газетах я читал про агрессию соседей против Израиля, про отпор, который давал народ этого маленького государства… Словом, все эти годы, живя на Западе, я очень сочувствовал, но не находил в себе силы поехать и увидеть страну, не просто выживающую, но каким-то чудом быстро развивающуюся. И всё же, говорил я себе, когда-нибудь надо поехать, посмотреть…

За минувшие годы я приобрёл в Англии какую-то внутреннюю защищённость. В Лондоне вы чувствуете себя комфортно и безопасно, хотя в столице лишь 40 процентов жителей составляют англичане, остальные 60 процентов – иностранцы. Тут чудесным образом уживаются индийцы и пакистанцы, греки и турки с Кипра, евреи и палестинцы… Они торгуют на одних и тех же улицах, живут добрыми соседями и не обсуждают тех проблем, которые когда-то заставили их покинуть родину и переселиться сюда. Эту ситуацию мне невольно приходилось сравнивать с тем, что происходило в те годы в Москве, куда я ездил навещать мою мать. Там чувствовалась враждебность ко всем, кто переселялся из стран ближнего зарубежья, ранее входивших в состав Империи зла. Ну, и так случилось, что именно в Москве я решился на поездку в Израиль.

В клубе международных путешествий собралась группа журналистов из столичных газет. Для них организовали тур сразу в две страны – Иорданию и Израиль. Вероятно, чтобы имели возможность сравнить две соседние страны Ближнего Востока. Устоять от такого соблазна было невозможно. И я присоединился. Самолётом «Аэрофлота» из Шереметьева мы прибыли в столицу Иордании – Амман. В большом современном здании аэропорта, украшенном портретами короля Хусейна и одной из его жён, нас, группу журналистов, на паспортном контроле почти не задержали. Прямо с самолёта мы пересели в автобус, в котором нас ждал русскоязычный гид. Оказалось, что он когда-то учился на историка в Ростове-на-Дону и теперь с женой работает с русскими туристами. С женой его мы познакомились чуть позже…

Мы ехали к пограничному пункту Алленби-бридж по улицам Аммана с благоустроенными многоэтажными зданиями по обе стороны. Гид пояснил, что эти строения принадлежат весьма зажиточным амманцам, что это район новостроек, что сами иорданцы не строят, а предпочитают приглашать рабочих из других стран, особенно из Турции… Ознакомительная поездка была непродолжительной. Рассказ гида прервался, когда мы выехали из города и вскоре оказались на приграничном участке перед мостом через реку Иордан.

Здесь предстояло оформить израильские визы. На эту операцию ушло около часа. Мы покинули автобус, распрощались с гидом и пешком пошли к паспортному контролю. Конечно, этот час наблюдательному журналисту дал представление, как работают в приграничном пункте: лениво, не спеша, довольно бестолково. Запомнились двое рабочих, красивших здание прямо по облупившейся краске, лишь для отвода глаз местами отдирая старую. Кто были эти рабочие, из какой страны – судить не берусь. Но наперёд скажу: подобных картин в Израиле мы не наблюдали.

Пройдя иорданский пограничный контроль, наша группа пересела на израильский автобус с израильским гидом, который двинулся к Натании, где нас ждали в гостинице. Без преувеличения замечу, что, переехав на другой берег, мы оказались в другом мире. Здание пограничного пункта блестело чистотой. Служащие были строги, внимательны и пунктуальны. Ни одной лишней минуты мы не провели в ожидании ни на таможне, ни у окошка, где ставили израильскую визу.

…Автобус с приветливым водителем и гидом, бывшим ленинградским инженером по имени Игорь, ныне жителем Иерусалима. В окнах автобуса замелькали чистые, ухоженные дома, улицы. Мы мчались по современному шоссе, и всё, что прилегало к нему по ту и эту сторону, было обжито. Нельзя было поверить, что эти две страны разделяла лишь река.

Позже я понял, что эта обжитость есть показатель отношения к своей земле тех, кто живёт в Израиле. Я видел множество примеров, когда люди, имеющие работу, дорожат ею и потому трудятся в высшей степени добросовестно. Это и шофёр нашего автобуса, и те, кто убирал наши номера, кто кормил нас в ресторане гостиницы Натании, расположенной прямо на приморском променаде. Я видел, как тщательно мели улицы, как немолодой уже мужчина волок дерево с проезжей части улицы, как «вылизывали» пляж, как готовились на берегу моря к приёму детей. Нет, не было здесь даже намёка на безалаберность, бесхозяйственность, к которым свыкся глаз россиянина. И это было первой неожиданностью.

Наверное, я делаю ошибку, сказав одним словом о том, ради чего едут в эту страну со всего мира: о Иерусалиме, который я увидел с обзорной площадки, о могиле царя Давида, о храме, построенном на месте распятия Христа, о поездке в Тель-Авив и путешествии по улочкам Старой Яффы – сначала днём с группой туристов, потом вечером – с приятелем; о библейских местах Галилеи, о поездках в Назарет, в Хайфу, о купании в Мёртвом море, о сиреневых Иудейских горах и Иудейской пустыне… Но мой рассказ походил бы на то, о чём можно прочитать во многих изданиях, в том числе туристических буклетах. Потому расскажу о собственных впечатлениях, об ощущениях российского иммигранта, живущего в Европе и неожиданно для себя расставшегося со многими предрассудками об этой замечательной стране именно в год её 50-летия… А потому вернёмся в Натанию, курортный город, где теперь живёт 20 процентов иммигрантов из бывшего Советского Союза. Мы поселились в двухзвёздочной гостинице «Максим». Номера, обслуживание, завтраки и ужины по схеме «шведский стол» с немыслимым обилием блюд – всё это невозможно сравнить с тем, что найдёт в отеле такого класса турист в Лондоне… Каждое утро я спускался вниз и выходил на улицу, чтобы купить в киоске семь израильских газет на русском языке. По пути назад я заглядывал в магазины, где можно было говорить по-английски или по-русски. Я останавливался у каждого кафе и жадно смотрел на горы сладостей. Господи, если бы я мог всё это съесть! С самого детства, когда я жил в родительском доме, я не видел дивных рулетов с маком, сладких коржиков, которые пекла моя мать в Москве по большим праздникам, в числе которых было два главных – День победы и Новый год. Но меня ждал великолепный завтрак. И я с сожалением проходил мимо…

Зато в обеденный час я шёл в одно из этих кафе, сидел рядом с пожилыми людьми, заглянувшими сюда, чтобы выпить чашку чая или кофе, слушал их идиш – иврит, ничего не понимая. И просто наслаждался тем, что выплывало из моей памяти о далёком детстве, – мать с отцом говорили на идиш только дома, когда хотели, чтобы мы с сестрой не поняли, о чём идёт речь, или когда пробовали утаить что-то от соседки стукачки, жившей в нашем бараке за фанерной стеной…

А потом я шёл на звук гармошки, останавливался около человека, игравшего российские мелодии и говорившего с одесским акцентом: «Слушайте сюда, граждане, вы можете ничего мне не платить. Мне просто приятно, что вы рядом…» Это был пожилой еврей. Я не видел в его глазах тоску о прошлом, о том, что оставил, уехав из Советского Союза, нет. То было просто желание поговорить, может быть, от одиночества, которое могло вполне случиться и там, где он жил раньше, откуда уехал на Землю обетованную. В Натании я не видел нищих и бездомных, которых в Лондоне не так уж мало. Нет, неправда. Одного старика я заметил. Он выходил из огороженного заборчиком уличного кафе с шапкой, полной монет. Я обратил на него внимание только потому, что услышал знакомое: «Паразиты… вашу мать!» Выяснилось, что это был психически больной, местный сумасшедший. Но ему всё равно подавали. В Израиле трудно не заметить какое-то особое братство старательных людей. Я не видел ленивых продавцов, угрюмых кассиров, невнимательных клерков, считающих, что они делают одолжение кому-то и заняты не своим делом…

Я возвращался из Тель-Авива в гостиницу в Натании довольно поздно. Можно было подождать автобуса. Но я остановил первое такси. Я знал примерно, сколько должен заплатить, но спросил о цене. Водитель поначалу попросил больше. Но тут же согласился везти меня на моих условиях, а через несколько десятков метров с моего разрешения подсадил второго пассажира. Мы говорили на английском. Таксист оказался студентом университета и по вечерам подрабатывал. Он был открыт, приветлив и доброжелателен. Охотно рассказывал о себе, о семье, о том, что отслужил в армии и что теперь мечтает после университета открыть собственный бизнес. Его ждёт невеста. Ему 24 года, и он знает, что у него всё впереди…

Нет, я не могу сказать, что в Израиле не встречал неудачников. Они есть. С одним из них я говорил подробно. Это был как раз мой знакомый из Москвы. Ему уже за пятьдесят. Десять лет назад он переселился с женой в Тель-Авив. Язык осилить не смог, а значит, вписаться в эту жизнь – тоже. Хотя в Москве был достаточно успешным дизайнером-фотографом. Он стал неконтактным, страдал от этого, словом, выпал из жизни. Жена же, напротив, подтвердила диплом врача, выучила иврит, получила работу. Он выглядел подавленным. Мне было жаль его. Но мне показалось, что дело не только в языке. Беда моего приятеля в другом – он тосковал по той, советской жизни, где был успешным, о той жизни, которой в России уже нет. В эмиграции он потерялся. Может быть, потому что не избавился от советского снобизма – привычки пренебрегать простым трудом. А без этого жить в эмиграции невозможно. Это ошибка, играть в советские игры под названием – «престижная профессия». И упорно ждал, когда его пригласят оформлять книги, как это было в СССР. Его губила амбициозность, подсмотренная в «московских салонах». С таким багажом трудно использовать шанс, который на самом деле Израиль давал всем, кто приезжал из России. Но кто-то этот шанс использовал, кто-то нет. Вот и всё…

Наш экскурсовод Игорь приехал в Израиль в одно время с этим моим приятелем. Поселился с женой и двумя детьми в Иерусалиме. Изучил иврит, понял, что работать инженером не хочет. Решив сменить профессию, пошёл сторожем, подготовился к экзамену на гида, получил лицензию. И вот теперь ездит с туристами из России. Слушать его – невероятное удовольствие. Ведь он не только прочитал Библию, но и изучил комментарии к ней. И использует свои знания в своей работе. Это его глазами мы увидели сегодняшний Израиль – широкие дороги, бурное строительство, стремление страны в будущее. Игорь старался быть объективным, подчёркивая, что арабы, израильские граждане, имеют те же права, что и евреи. В Иерусалиме, ставшем его родным городом, сегодня есть семь университетов. Игорь не видит причин замалчивать очевидное: до того, как Иерусалим стал израильским, здесь не было ни одного высшего учебного заведения. Его отношения с религией определились так в синагогу он ходит, когда может. По субботам работает. Но это никак не сказывается на отношениях с соседями, которые соблюдают шаббат и другие религиозные обряды. Никаких гонений нет и быть не может, потому что Игорь, в свою очередь, не демонстрирует пренебрежение к религиозным нормам и обрядам. Словом, никакого давления религии на частную жизнь семья не ощущает…

Гуляя по улицам, я видел немало ортодоксальных евреев, спешивших в ближайшую синагогу. Одеты они были необычно для жаркой страны – в шляпах, в чёрных сюртуках, с пейсами. Но никто над ними не смеялся в спину и пальцем не показывал, как это было бы в России. Те, кто объявляет, что по субботам работать не может, получают выходной. Словом, я увидел религиозную, но вполне цивилизованную страну.

При том в Израиле достаточно свидетельств, чтобы глубоко почувствовать: земля эта действительно библейская, что делает самого отчаянного атеиста человеком, который не может не задуматься о существовании внеземного. Это чувство охватывает вас и остаётся навсегда. Однако наивно предполагать, что после посещения Израиля вы погрузитесь в изучение иудаизма… Такого скорее всего не произойдёт. Но пребывание на этой земле не оставляет человека равнодушным – тут можно не сомневаться. Я думал об этом, когда мы, следуя программе, возвращались в Иорданию за пару дней до отлёта в Москву, чтобы познакомиться с этой страной. Специалисты утверждают, в результате природных катаклизмов Израиль и Иордания отдаляются друг от друга на один сантиметр в год. Не знаю, как насчёт геологии, но по темпам развития, по тому, что сделано в Израиле за минувшие полвека, это не сантиметры, это – эпоха…

Мы въезжали в Иорданию в день Рамадана. Вся страна жила в ритме, который определял этот очень важный для мусульман религиозный праздник. До шести часов вечера все кафе, рестораны, магазины были закрыты. Потому найти какую-либо еду в Аммане можно было лишь после захода солнца. Возвышающиеся над жилыми зданиями минареты создавали непередаваемое впечатление. Оно усиливалось периодически звучавшими призывами муллы. Страна свято выполняла предписания ислама без всяких оглядок на туристов.

Между тем мусульманская религия в Иордании очень терпима к другим религиям, например, к христианской. Наш экскурсовод на обратном пути, ростовчанка Наташа, живёт в этой стране много лет. У неё четверо детей. Она добровольно приняла мусульманство, хотя могла этого не делать. И рассказывает об этой стране с любовью. Мусульмане, к примеру, в Рамадан не употребляют спиртного и не курят. На свадьбах, между прочим, тоже. Наташа показала нам церковь Святого Георга, библейский город Мадабу свозила к Горе Неба, откуда Моисей увидал Святую землю. Мы ознакомились тут с необыкновенной археологической находкой – картой Иерусалима, выложенной мозаикой. Возраст её – V век нашей эры. Вы можете даже дотронуться до этой карты.

Всё это, конечно, будоражит воображение, но остаётся в памяти лишь продолжением главного события – поездки в Израиль.

5. Доктор Рохкинд из Тель-Авива

И ещё один рассказ об Израиле, точнее, о докторе из Тель-Авива Шимоне Рохкинде. О нём в «Панораме» я писал больше двадцати лет назад. И сегодня, раньше чем включить в книгу статью о нём, навёл справки и выяснил – жив-здоров наш бывший соотечественник и по-прежнему оперирует. Только в частной клинике. Живя в Лондоне, я ничего не слышал прежде об этом человеке. Хотя что такое «спинальный больной», знаю по собственному опыту. Шимон не раз, бывая в Англии, подтверждал репутацию специалиста высочайшего класса. По крайней мере в Лондоне, в Национальном госпитале нейрохирургии мне сказали тогда, почти четверть века назад: таких нейрохирургов в мире немного.

Поразительно, что в сложнейшие периоды отношений между Израилем и арабским миром Шимону доверяли даже противники. Два примера. Тогдашний король Иордании Хусейн во время своего визита в Израиль навестил больницу «Ихилов» в Тель-Авиве, где лежали два иорданца. Они нуждались в операциях, которые делает доктор Рохкинд, но иорданские медики твердили, что сделать ничего невозможно, и не давали разрешения. Шимон Рохкинд терпеливо убеждал, что может помочь. В конце концов доктор на королевском самолёте был доставлен в Амман, где познакомил коллег со своим методом. После этого согласие со стороны официальных иорданских властей было получено. Очень скоро парни вернулись домой абсолютно здоровыми. Король Иордании буквально в следующий свой визит в сопровождении премьер-министра Израиля вновь захотел встретиться с доктором Рохкиндом и пожать ему руку.

Тогдашний глава правительства Египта Мустафа Халиль узнал о достижениях доктора Рохкинда, слушая передачу «Коль Исраэль» на арабском языке. Сын египетского премьера много лет страдал параличом ноги. Лучшие врачи Франции оперировали его 12 раз. Отец, вопреки мнению египетских специалистов, доверился доктору из Тель-Авива. Уже на следующий день после операции сын почувствовал себя лучше. Очень скоро он совсем избавился от недуга и даже играл в теннис. В благодарность Шимон и его жена Рути были приглашены в Египет в качестве официальных гостей египетского правительства. Не только чиновники на высшем государственном уровне, но и египетские медики принимали их весьма радушно.

Понятно, когда я был в Израиле, я встретился с этим необыкновенным человеком. Накануне моей поездки я прочитал в московской газете «Аргументы и факты» следующее: «Главный нейрохирург Медицинского центра в Тель-Авиве произвёл многочасовую операцию на позвоночнике двукратного олимпийского чемпиона по фехтованию на саблях 1964 и 1968 годов, многократного чемпиона мира Марка Ракиты. Всего полтора миллиметра оставалось до сжатия спинного мозга, в результате чего у знаменитого чемпиона, проживающего в Москве, мог наступить полный паралич. Заболевание развилось в результате многократных травм во время спортивных выступлений в прошлом…»

Я знал спортсмена ещё со студенческих лет, когда делал передачу на телевидении о первом советском чемпионе мира в этом виде фехтования. Марк нравился нам, молодым журналистам, лёгкостью, с которой он шагал от одной победы к другой, ироничным отношением и почти скепсисом ко всему, что происходило в те годы вокруг, в том числе и к ограничениям, дискриминации. С чем ему, еврею, приходилось сталкиваться при выезде за границу. Он был добр и чрезвычайно широк с теми, кого уважал. Мы легко сдружились тогда…

Годами противники на фехтовальных дорожках мира не могли приспособиться к навязываемому Марком стилю боя – и проигрывали. Острый ум, парадоксальные решения, каскад необычных приёмов ставили в тупик гораздо более быстрых от природы спортсменов. На фехтовальных дорожках 60-х ему не было равных в мире. Но к 56 годам он, по существу, остался один на один с тяжёлой болезнью. Средств на лечение не было. Развалившийся советский режим дал ему пенсию и право работать. Однако для срочной операции нужны были тысячи и тысячи долларов. Государство в своё время забирало в бюджет почти всё, что привозили спортсмены-победители из-за рубежа…

Но спортивный мир помнил его. Олимпийский комитет Германии взял на себя все расходы по операции чемпиона Мюнхенской Олимпиады. Немецкие врачи сделали всё, что могли в тот период. Вернувшись в Москву, Марк на короткое время почувствовал облегчение. Потом всё началось сначала. Шипы в позвоночнике росли и перекрывали нервные «провода». Его ждала неподвижность, которая могла наступить в любое мгновение. Кто-либо просто похлопал бы его по плечу, дружески спросив: «Как дела, старина?» – и… этого было бы достаточно: нерв перекрыт, и человек не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

На летних Олимпийских играх 1996 года в Атланте Марк Ракита был в числе гостей. Он с трудом передвигался. Настроение было подавленное. Но он не замыкался и при первой возможности общался с коллегами… А вскоре пришло приглашение посетить в качестве гостя фехтовальный турнир в Израиле. Там близкий друг привёл Марка к Шимону Рохкинду Доктор к этому времени как раз разработал методику трансплантации, используя уникальную аппаратуру при операциях на позвоночнике. В буквальном смысле он научился распутывать клубки нервов, находить порванный, восстанавливать или брать нерв из другой части тела и пришивать его вместо повреждённого, отвечающего за очень важные двигательные функции. Разумеется, эти микрохирургические операции требовали не только терпения, мастерства, но и отменного здоровья, постоянной тренировки.

Во время нашей беседы Шимон признавался, что не помнит, когда брал отпуск. Вместо этого он выезжал на научные конференции в разные страны, где выступал с докладами, общался, советовался с крупнейшими специалистами мира, в первую очередь, из Америки и Англии. И вот таких два необычных человека сидели друг против друга. Судьба всё-таки свела их как врача и пациента. Они, конечно, не могли не понравиться друг другу. И Шимон сказал: «Центр, в котором я оперирую, располагает новейшим оборудованием и аппаратурой. Хотя я готов сделать всё бесплатно, операция стоит тысячи долларов. Ты должен найти эти деньги, Марк. Не для меня, для Центра».

Вернувшись в Москву, Марк обратился в Российский Еврейский конгресс. На ближайшем заседании был поднят этот вопрос. С «шапкой» по кругу пошёл Сергей Танкилевич, председатель спортивно-культурного еврейского общества «Маккаби». Вот имена некоторых из тех, кто вслед за Сергеем внёс свою лепту, собрав нужную сумму на операцию: знаменитый адвокат Генри Резник, член президиума РЕК Геннадий Ровнер, бизнесмены Андрей Раппопорт, Евгений Сатановский, Сергей Ширяев, Леонид Дубовой…

Так Марк оказался в операционном отделении нейрохирургии Медицинского центра в Тель-Авиве. Операция длилась девять часов. Сразу после неё пациента поставили на ноги. Через день он начал ходить, а ещё через четыре дня покинул больницу. Марк мгновенно почувствовал улучшение: ходить стало легче, появилась сила в руках. А вскоре понял, что при известных обстоятельствах может вернуться к тренерской работе.

Мне невероятно приятно было писать это заключение к очерку в наши дни. Операция доктора Рохкинда не просто вернула Марка к жизни. Марк уверенно вошёл в клуб 80-летних. Он стал консультантом сборной России по фехтованию, председателем тренерского совета, ездит на сборы. Я написал о Раките книгу под названием «Моцарт фехтования».

6. Из дальних странствий возвратясь…

Поездка в Амстердам-2002 была импровизацией. Мои друзья-меломаны собрались туда на Международный фестиваль альтернативной музыки. И я увязался за ними. Нет, не из-за фестиваля, хотя незадолго до того они познакомили меня с профессором Московской консерватории, композитором-минималистом. Я поехал в Амстердам потому, что никогда там не был. Ездить туда, где нет знакомых, по правде говоря, я тогда опасался. У меня не было опыта путешествия в одиночку, и я предпочитал разъезжать по миру с кем-то, приезжать к кому-то. А тут я поступил безответственно. Взял билет на поезд, а потом понял, что с гостиницами в Амстердаме будет не так-то просто: или далеко от центра и дёшево, или в центре, но цены – заоблачные. Отступать поздно, и я отважно отправился на станцию Ватерлоо.

Перед тем как сесть в поезд на Брюссель, где предстояло сделать пересадку на Амстердам, я подошёл к окошку кассы поменять валюту. Почему-то решил, что еду в Бельгию, и попросил бельгийские франки. Тут мне вовремя помогли сообразить, что я всё же еду в Нидерланды и нуждаюсь в голландских гульденах. (О «евро» в те времена ещё и речи не было. – Э.Г.). Тем не менее всё сложилось хорошо. Промчавшись по тоннелю под морскими пучинами за два с лишним часа, я оказался в Брюсселе. Короткая пересадка, и далее, через Антверпен, я покатил уже по голландской земле. Никаких границ, никакого паспортного контроля между этими двумя странами нет. За три с небольшим часа мы проехали через Роттердам и Гаагу прямо в Амстердам.

На голландской земле мне очень повезло с попутчиками. Рядом со мной оказались два студента из Лейденского университета, расположенного неподалёку от Амстердама. Ёрди учился на филолога, а Мартен – на археолога. Они свободно говорили не только на английском, но и на французском, и на немецком. Ребята написали мне список музеев в Амстердаме и дали множество полезных сведений о стране. Когда проходил контролёр, мои попутчики показали ему студенческие билеты. На мой немой вопрос Ёрди сообщил, что все четыре года учёбы студенты имеют право на бесплатный проезд по своему студенческому билету на любом виде транспорта на территории Голландии в любой конец страны. Включая такси, съязвил Мартен. Оказалось, что отец Ёрди – таксист. И когда я сказал, что еду в Голландию впервые и у меня ещё нет гостиницы, Ёрди тут же по мобильному телефону позвонил отцу. Однако он в этот день не работал, а мои студенты-попутчики мало что знали про гостиницы. Тем не менее на вокзале в Амстердаме перед тем, как попрощаться, они подвели меня к туристическому бюро.

Тут я впервые за все годы жизни на Западе выстоял очередь в два с половиной часа, подмечая много знакомого из прежнего моего опыта в Советском Союзе. Молодой человек с огромным рюкзаком за спиной норовил пройти в бюро, в обход нас, стоящих на улице. Его не пустили. К студентам-туристам из Франции, стоящим впереди меня, подошёл юркий типчик с предложениями дешёвого общежития. Воровато озираясь, человечек показал фотографию жилья. Назвал цену и тут же отошёл в сторону. Ясно, что это был незаконный конкурент туристическому бюро. Кажется, никто не клюнул на его предложение. Позади меня стояла молодая пара из Англии. Они показались куда терпеливее меня и особо не волновались. Я же нервно поглядывал на часы. Очередь двигалась медленно…

В десятом часу вечера мною занялся агент бюро. Я назвал приемлемую цену, которую мог заплатить за номер. Разумеется, в центре Амстердама. Он показал мне на экране компьютера, что за эту цену я должен ехать в гостиницу на окраину. Стало ясно, что о жилье следовало побеспокоиться заранее. Ещё с полчаса я провёл у стойки клерка, пока не получил адрес 4-звёздочного отеля в самом центре на одну ночь. О цене говорить не стану. Но если ехать в Амстердам, надо действительно жить только в центре. Иначе не почувствовать дух города, его своеобычность.

Амстердам – город трамваев и велосипедов, мостов и каналов. Вечерний Амстердам неповторим. Трамвайные линии обозначены ячейками с лампочками через каждые два метра. Всюду снуют велосипедисты. Шагая по улице, вы слышите, как они гремят амуницией, как шуршат велосипедные шины. Эти совершенно непривычные звуки подчёркивают отсутствие автомобилей. На велосипедах проходит вся жизнь амстердамцев. Я видел, как студентка с рюкзачком за спиной куда-то мчалась и на ходу ела огромный сэндвич. Другая держала в руке мобильный телефон и рулила, не сбавляя скорости. Вдоль каналов, по набережной, молодые люди везли на багажнике своих подруг и громко болтали друг с другом.

Каналов в Амстердаме больше, чем в Венеции, а мостов больше, чем в Париже. Примечательно, что в городе свежий воздух без запаха тухлой воды. Оказалось, что воду в каналах чистят дважды в неделю – осенью и зимой, и четыре раза в неделю – летом. Позеленевшая вода собирается в небольшие ёмкости-сборники и вывозится. В переулках и улочках Амстердама, который начал застраиваться ещё в XII веке, огромное количество ресторанов с заморскими кухнями. Особенно много индонезийских. Ведь Индонезия была голландской колонией больше трёхсот лет. Вот в таком ресторане я и поужинал в тот вечер, устроившись в гостинице. Ел весьма экзотическое блюдо – запечённую в банановых листьях макрель со специями и соусом. Блюдо это индонезийцы называют «иконпэпесан». Оно подаётся с рисом и овощами. Я заметил, что в ресторане никто не заказывал вина или чего-то покрепче. Пили воду и сок. И это в вечерний час.

Амстердам показался мне ещё более интернациональным, чем Лондон. В ресторанном деле он был представлен едва ли не всеми национальными кухнями мира. Русская тема тут тоже звучала. В один из дней я буквально наткнулся на ресторан «Калинка». Кстати, у разных ресторанов и пабов звучали «Калинка-малинка моя», «Катюша», вальс «Дунайские волны». Эти щемящие для русского уха мелодии наяривали на своих баянах и аккордеонах молодые музыканты. Иногда бубенцами их поддерживали подруги. Они же собирали деньги с прохожих. Справедливости ради замечу, что русская тема звучала не только на улицах и в ресторанах. В музеях Амстердама я видел картины чудесного Шагала, живопись Гончаровой, Малевича…

Амстердам – один из крупнейших музыкальных центров Европы. В центре расположено множество музеев и выставок. Есть музей Рембрандта, музей Ван Гога… Как и в Лондоне есть свой музей Мадам Тюссо. Среди экзотических могу назвать Интернациональный музей пыток, куда я не пошёл. А вот в музей секса, каюсь, заглянул. Я вспомнил, как впервые на Западе зашёл в лондонский секс-шоп и чувствовал себя как-то неловко. А тут молодые люди и девушки вели себя в высшей степени естественно, без жеманства и хихиканья, с умеренным интересом воспринимая глупые шутки и сюрпризы, которые неожиданно выплывали и слышались со стендов.

В центре Амстердама на каждом шагу рынки цветов. При этом, не умолчу об одной странной достопримечательности города – абсолютно открытые мужские писсуары. Повернись спиной к толпе и на глазах прохожих журчи себе в удовольствие, если тебе приспичило и у тебя крепкие нервы. Я не смог и пошёл искать паб с туалетом. Естественно, возник вопрос, а как же женщины. В Амстердаме отвечают просто: «А им часто не нужно. Они не пьют так много пива, как мужчины!»

На следующий день с помощью туристического бюро я поменял гостиницу на более дешёвую. Ехать пришлось на двух трамваях. И тут особо следует сказать о вагоновожатых. Они при отсутствии кондукторов – сама вежливость и предупредительность. Все свободно изъясняются на английском и буквально опекают туристов. Мне предстояла пересадка с одного трамвая на другой. Когда я выходил, вагоновожатый объяснил мне, где другая остановка. И… сопровождал меня, громко звеня трамвайной трелью в момент, когда я хотел свернуть не туда, показывая рукой направление… И этот водитель не был исключением. В разговоре с другим я спросил про зарплату. Мол, вы все так приветливы, потому что держитесь за работу, которая приносит достаточно большой доход? Нет, отвечал он, просто нам доставляет удовольствие помогать пассажирам, которые вежливы. Ну, а если они не очень приветливы, то и мы тоже…

Спустя несколько дней, при возвращении назад, на Центральном вокзале Амстердама я оказался жертвой бестолковщины. Впрочем, отсутствие информации – беда вокзалов большинства городов мира. Платформа, с которой уходят поезда на Брюссель и в другие города, – длиной едва ли не с пару километров. С какой секции платформы «А», «В» или «С» и с правой или с левой стороны платформы – этого мне сказать никто не мог. Ни в справочном бюро, ни служащий на платформе, ни пассажиры. И лишь в последний момент, отчаявшись, я случайно отыскал то, что нужно. В памяти же осталось: на вопрос к служащему вокзала я слышал уверенный ответ: «Стойте здесь!» Когда я переходил к другой секции или на другую сторону платформы, я опять слышал ободряющее: «Ждите здесь!»

Тем не менее, я, полный впечатлений от увиденного-услышанного, когда мой поезд подошёл, уселся у окна и покатил из Амстердама в Брюссель. Тут мне опять повезло с попутчиками. Рядом оказалась пожилая чета из Иерусалима. Мы проболтали все три часа, пока ехали до столицы Бельгии, откуда они отправлялись к себе в Израиль, а я в Лондон. Джозеф Миллер оказался польским евреем. Родился в Палестине. Владел небольшой алюминиевой фабрикой, изготавливающей металлические рамы для окон. У его жены от первого брака три дочери, они служили офицерами в армии. У самого Джозефа от первого брака двадцатилетний сын. И он тоже служил в армии. Говорили мы на английском. И в момент, когда я спросил, а почему бы им ради безопасности детей не жить, скажем, в Америке, вот в этот момент раздался звонок по мобильному телефону из Иерусалима. Жене сообщили о двух субботних взрывах, устроенных палестинскими террористами. После разговора жена с минуту сидела, закрыв лицо руками, и затем благодарила Бога, что на этот раз всё обошлось. Все близкие живы и здоровы. Я повторил вопрос. И услышал ответ:

– Нет, мы хотим жить не в Америке, а в Израиле. Там наше место.

Раздел 4. О литературе, моде, спорте, и тоже со скепсисом

Предисловие

Газета «The Times» пару лет назад опубликовала рейтинг лучших британских писателей второй половины XX века (с 1945 года). В списке 50 имен, среди которых есть как знаменитые и титулованные литераторы (лауреаты Нобелевской и Букеровской премий), так и практически неизвестные за пределами Великобритании прозаики и поэты. Колин Туброн по этой версии со своими короткими романами и книгами о путешествиях занимал пятую строчку. Для сравнения: автор «Скотного двора» Джордж Оруэлл – на 49 месте, Салман Рушди – на 38-м… Ниже располагался Джон Ле Карре… Последние восемь лет Колин Туброн избирался Президентом Королевской Ассоциации литераторов. Регулярно и поныне включается в состав жюри по присуждению Букеровской премии. А в сентябре 2021 года «Дейли Телеграф», как автора новой книги про Амур-реку назвала Колина «величайшим из ныне живущих британских писателей-путешественников…», да и вообще «национальным достоянием… и самым популярным объектом восхищения среди поклонников литературы со времён Сэмюэла Беккета…»

Перечитывая вырезку из «The Times» обо всех регалиях Колина, моё сознание зацепилось за советское – он не пользуется никакими льготами. В частности, приезжает ко мне на сессии на метро, потому что в центре Лондона поставить машину – проблема. Честно говоря, понять такое мне трудно. Ведь, по нашим меркам, речь идёт о номенклатуре уровня первого Секретаря Союза писателей СССР. Зачем я упоминаю опять Колина Туброна? Ну, конечно, в попытке убедить читателя, что каким-то боком, виртуально, в своих помыслах, принадлежу к литературному салону Лондона, которого, впрочем, чурается сам Колин. Он, конечно, глядит на всё это со скепсисом. Это мы, бывшие советские, и в эмиграции меняемся мало.

Имя Александра Половца, издававшего «Панораму» в 1980–2000 гг., в те годы невероятно притягивало московский салон. Особенно тех, кто имел возможность выезжать и наслаждаться заграницей. Ну, а кому удавалось попасть в Калифорнию и быть гостями редакции американской «Панорамы», а затем и лично Саши Половца, считали, что поймали за хвост «жар-птицу». Без всякого преувеличения! Мне посчастливилось побывать в доме Половца, который был в течение четверти века настоящим русским домом Лос-Анджелеса. Здесь, как теперь я выяснил, жили (кто подолгу, кто день-другой) представители тогдашней советской культурной элиты. Многие из них уже ушли из жизни, стали классиками. Им поставлены памятники, их именами названы улицы, им посвящены музейные экспозиции, о них сняты фильмы… Но стены этого дома их помнят.

Московские гости любили останавливаться тут, приезжать снова и снова. Если собрать адресованные Половцу приветствия, дарственные надписи, шутливые и серьезные стихи и песни, страницы книг, ему посвященные людьми, имена которых вошли в золотой фонд русской культуры, – получится наверняка отдельная книжка. И героем её будет легендарный Саша. Тот самый, которому Булат Окуджава, человек в жизни суровый и нещедрый на комплименты, надписал свой сборник так «Дорогой Саша, у меня нет слов, чтобы выразить восхищение твоей добротой. Пусть эти песенки хоть как-то выразят мои чувства. Обнимаю». А вот Игорь Губерман: «Милый Саша, я тебя очень люблю, за всё тебе большое спасибо!» Белла Ахмадуллина: «Дорогому Саше Половцу бедное подношение в большом и прекрасном доме». «Дорогому Саше Половцу, который один выживет после неизбежной ядерной войны» – это Сергей Довлатов…

Около трехсот книг с автографами. В биографии основателя «Панорамы» сосуществование и соприкосновение стольких миров – литературы, музыки, живописи, театра, кино, политики (взять хотя бы три встречи в Белом доме с президентом Биллом Клинтоном)… Перечислю лишь некоторые имена: Василий Аксенов, Евгений Евтушенко, Анатолий Гладилин, Михаил Козаков, Саша Соколов, Михаил Шемякин, Эрнст Неизвестный, Андрей Битов, Марк Розовский, Людмила Гурченко, Вениамин Смехов… Поэты, прозаики, актеры, режиссеры. В память об этих встречах хозяин дома хранит фото, видео, аудиоматериалы. Был ли Саша Половец скептиком во взаимоотношениях с этой публикой? Конечно, нет.

Теперь отойду в сторону от воспоминаний, чтобы поразмышлять всё-таки не о салоне, а о роли скепсиса в творчестве этой публики. Уверен, скептицизм помог бы, скажем, Пригову выбраться из собственного концептуализма, в который он влез, оставаясь в России, не помышляя об эмиграции. С Приговым я встречался в Лондоне пару раз. Слушал его стихи, наблюдал, не входя в контакт. Его стихи с намеренным искажением правописания и произношения, смешили, не более, но через минуту не оставляли и следа… Концептуализм мне всегда казался надуманным, беспомощным, глубоко несчастным в попытках выразить то, что происходило. Да, именно так, глубоко несчастным. Меня воротило в нарочитых приговских от этих его не – не – не… Игра, но без энергии довести что-то до ума, до конца, с целью – во что-то не «влипнуть», на чём-то зациклиться, в чём-то утвердиться и стоять… Отстраниться от всех и от всего этим напыщенным при знакомстве: «Дмитрий Александрович»? Конечно, это род протеста в отношениях к советской власти, обёрнутый в пресловутый «концептуализм». Думаю, Михаил Эпштейн прав, подчёркивая в Пригове вот это: «Он ничего не утверждает и не отрицает, он делает двойные жесты, очерчивая очередную персонификацию и одновременно стирая ее. У него нет «позитива», на который он дерзнул бы опереться». На моё отношение к творчеству Пригова, кажется, повлияли англичане с их склонностью к скепсису, а не к протесту, осуждению, спору…

Нет-нет, совсем не сразу сформировался мой собственный скептицизм. В 90-е годы однажды в Лондоне попал я на вечер, где на сцене творилось вот это самое современное искусство: композитор Владимир Мартынов играл, литератор Людмила Петрушевская читала стихи, а в это время художник Алёна Романова стояла у разворачивающегося рулона бумаги и быстро рисовала то, что чувствовала. Этот рулон она не повезла в Москву, оставила мне… Совершенно абстрактные линии, складывающиеся в замысловатые конфигурации, видимо, что-то значащие для неё. Где этот рулон? То ли у друзей, где часть моей библиотеки при смене Студии, то ли сыну отдал в Гёттинген вместе с портретом «Отец и сын», который рисовал Олег Прокофьев… Наверное, теперь я уже не отыщу. Жаль… Но совершенно определённо к концу жизни ощущаю скептицизм к такого рода творчеству. Как и к выступлению Людмилы Улицкой на той встрече, принявшей участие в дискуссии, где стоял заглавный вопрос: есть ли отличие женской прозы от мужской. Нет. Я и тогда сказал – есть хорошая и плохая проза…

Мой скепсис помог мне заново осмыслить и творчество наших классиков. В первую очередь, «европейца» Тургенева, который изобрёл нигилизм, но вовсе не хотел революционных потрясений для России. Критикуя российских либералов, он выступал за реформы. Принять такое российское общество не могло. Ни сверху-снизу, ни справа-слева. Достоевский не принимал прозу Тургенева. Не только из-за почвенничества. Толстой ближе в конце жизни бросил литературу. Тургенев, умирая, написал ему письмо, в котором умолял вернуться. Хотя поначалу не принял ни «Анну Каренину», ни «Войну и мир». С одной стороны, можно копаться в эстетике прозы того и другого. С другой стороны, говоря о революционере-поэте Владимире Маяковском, скажем, критики заметили, что поражающий своей изобретательностью стих Маяковского довольно часто бессодержателен…

И с эстетикой прозы не так всё просто. Скажем, меня царапает заголовок тургеневской повести «Пунин и Бабурин», которую я упоминал выше. Это звучит хуже, чем Путин – Распутин. Поиск имён для героев – это как тонкая настройка инструментов в оркестре. Скажем, не вполне оценённый роман «Разногласия и борьба» А. Донде (Кустарёва), абсолютного скептика, захватывает и сюжетом, и фамилиями героев: профессор Тарараев, племянница Фелиция Фелициановна Мумумуева, редактор Копытман Соломон Израильевич, ещё один герой по фамилии Трататаев… Вся эта публика борется за обладание архивом поэта Свистунова.

В выборе имен Тургенев был не очень изобретателен. Возможно, созвучия в именах героев он не слышал, потому что сочинял, сидя во Франции и Германии. Наезжая же в Россию, было не до того: он пускался в тяжкие дебаты с критиками, с друзьями-единомышленниками. Дискуссии нередко кончались ссорами. С Толстым дело вполне могло кончиться дуэлью а-ля Пушкин-Дантес. А причина-то никакая – несостоявшиеся дуэлянты держались разных взглядов на формы и нормы благотворительности. В Достоевском, авторе первой повести «Бедные люди», увы, Тургенев видел лишь выскочку с его экстравагантностью, многословием, отсутствием такта, всё, что так ненавидел. Вместо спокойного отторжения (наверное, такое можно было усвоить, если бы жил в Англии) Тургенев выставил эпиграмму Рыцарь горестной фигуры!/Достоевский, юный пыщ; /На носу литературы, /Ты вскочил, как яркий прыщ/…

А вот при взгляде на собственную судьбу Тургенев – завзятый скептик. Спокойно называл миражом то, за чем гонялся, когда вновь и вновь вместо того, чтобы жениться и выстроить семейное счастье, уезжал за границу, чтобы быть поближе к Полине Виардо. Только мираж на самом деле обернулся тем, что сочинять-то мог только находясь вдали от России. «Охотничьи записки», «Дворянское гнездо» «Рудин», «Отцы и дети», «Дым», «Новь», да практически всё значимое, писал во Франции-Германии. Посмеиваясь над собой: мол, Дон Кихот бежит за своей красавицей Дульцинеей, а он – за Полиной Виардо, вовсе не красавицей, а даже уродиной. Да ещё и замужней.

Но в судьбе своей дочери, Полины, родившейся в Спасском от случайной связи с белошвейкой, Тургенев скептиком не был. Сразу поселил дочь и мать в Петербурге. Когда девочка подросла, вывез Полинетту (так он её назвал) во Францию. Чтоб забыла о России и происхождении. Сначала она жила у Полины Виардо. Затем она воспитывалась в Париже под надзором гувернантки. Потом в Англии, потом опять в Париже. Тургенев принимал участие в судьбе Полинетты до самой свадьбы… Он отказался, не медля ни дня, ехать в пореформенную Россию 1861-го года, куда его звали единомышленники. Объяснял просто: я должен оставаться в Париже, пока не пристрою, то есть не выдам замуж, мою дочь. Впрочем, не исключаю, такое промедление – следствие скептического взгляда на происходящие в России перемены. Европеец Тургенев в них не очень верил.

Был ли скептиком Чехов? Я прежде упоминал, будто Чехов, робея перед Толстым, переоделся: белые штаны заменил костюмом, чтоб пророк не увидел в нём щелкопёра. Но несмотря на костюм и прихваченную перед поездкой в Гаспру шляпу, в беседе классиков всё обернулось диалогом одержимого пророка с любезным скептиком. Сын Толстого, Сергей Львович определил внимание Чехова к собеседнику во время их встреч «как почтительный, но скептический интерес». Толстой вызывал Чехова на спор, а Антон Павлович не шёл на вызов и забавлялся, слушая, как Толстой поносит Шекспира…

Чехов посмеивался над собой и в чрезмерных заботах о семье, и что слишком много думает о деньгах, и что не остаётся времени на творчество, и что допекают его разговорами о литературе – графоманы, о медицине – вовсе не пациенты. Искать драму в том, что Чехов не нашёл идеала в жизни, не нашёл Бога, оставаясь агностиком, – наивно. Ничего такого он и не искал, думаю. Советская критика, стремившаяся сделать из наследия классика литературы XIX века икону, вымарывала из чеховской биографии всё неудобное для советского ханжества, советской лжи, советского идеализма. Большинство женщин, которых он встречал, могли бы увидеть, что он над ними нежно посмеивался, трунил, не принимал всерьёз и использовал в своих рассказах. И никогда не хотел жениться. Чехов был скептиком. Они же удивительным образом этого не видели, не чувствовали, фантазировали, досаждали письмами, а то и графоманскими сочинениями. Чехов был наделён темпераментом не бунтаря, а нежного наблюдателя. В главном герое пьесы «Иванов» критики искали бунтаря. Чехов писал другое – Иванов запутался. Почему любила Саша? Саша – самка, которую самцы побеждают не силой характера, раскрашенными перьями, а жалобами… Скептик Чехов идёт по жизни с достойным и спокойным неверием. Это касалось и его жизни, и взгляда на собратьев по перу из числа современников. Легко переживая свои неудачи, да и отзывы критики, он порой, разрешал себе скептицизм по отношению к самому Толстому. Говоря о «Крейцеровой сонате», Чехов пишет, что художественные достоинствах «местами поразительны», повесть до крайности возбуждает мысль. Тут он оправдывает автора повести: человеческие дела несовершенны и несвободны от пятен. Но речь о другом – о невежестве, о том, что Толстой порой пишет то, чего не знает. Чехов не прощает Толстому высокомерного пренебрежения наукой. Чехов – писатель научной формации. Про Достоевского отзывается хорошо, но считает, что тот пишет «очень длинно и нескромно. Много претензий». А вот чего не принимал Чехов, так это сумбурные либеральные идеи: «про интеллигенцию и интеллектуалов». Такой взгляд вполне отвечает духу скептика.

Мало того, Чехов изумил меня именно тем, что оказался мудрым скептиком. Если бы я додумался до такого своевременно, то повернул бы размышления моего главного героя в «Романе Графомана» в эту сторону. В отношениях с женой Ольгой Книппер, думаю, Чехов метался, как многие из нас при женитьбе. И не исключаю, что ушёл бы от неё, если был бы здоровее, если бы прожил больше. Мудрость же его в отношениях с Ольгой заключалась в том, что он понимал – Книппер была человеком театрального круга. Он знал, что актрисам верить нельзя. Ведь они и сами себе не верят. И он прощал. А рядом с ним люди становились лучше, чем они были на самом деле. И Ольга тоже. Он умел быть щедрым, умел прощать…

Бродский утверждал: мол, да, «Раковому корпусу» есть место в великой литературе. Но войти туда Солженицыну мешал реализм. Именно скепсис помог Бродскому отыскать такой угол зрения на советскую и диссидентскую литературу. Сидя в эмиграции, он упоминал имена известных литераторов, оставшихся в России, как сноб, конечно, и с долей скептицизма: мол, Икс – плохой критик, он был хороший собутыльник, а критик плохой; Игрек – хороший парень, я его знал, но он написал плохую книгу, и так далее. Кстати, это «и так далее» – слишком часто встречающееся и у самого Бродского. Он с первых дней высылки из СССР заявлял, что не хочет связывать своё имя ни с какими политическими символами – антисоветчик, диссидент, борец за свободу, за права человека и так далее. И настаивал: «Я абсолютно частный человек». Бродский, думаю, абсолютный скептик, утверждая, что «писатель в некотором смысле не является активным членом общества, он скорее наблюдатель, и это до известной степени ставит его вне общества». Конечно, повторюсь, тут игра: я привык всю жизнь «жить на отшибе, на краю прихода, стоять как бы в стороне… Я не принимал систему. Следовательно они имели право посадить меня за решётку».

Ну, такой супер скептик, готовый оправдать всякие гонения, которые устраивает тоталитарный режим против свободы своих граждан. Строго говоря, подобный род коллаборационизма можно бы и осудить. Но в том-то и дело, что речь о Художнике. Бродский оценивал себя ниже, чем это делают другие. Он не боялся выглядеть хуже, чем есть на самом деле. Напрочь отверг идею, будто оказался в изгнании со своей музой. Ничего подобного, утверждал он, не было. Эмиграция для Художника – повод поглядеть на своё творчество со стороны, извне.

Скепсис, думаю, мог бы уберечь эмигрантку Лану Петерс (и совсем не в ту вегетарианскую эпоху), дочь Сталина, известную больше под именем Светлана Аллилуева. Она умерла в 2011-м, в возрасте 85-ти лет. Судьба поистине шекспировских масштабов. Со множеством повторяющихся ошибок – замужествами, бесчисленными влюблённостями, поклонниками, попросту дурачившими её, оптимизмом при первом знакомстве, при только-только складывавшихся отношениях… «Типично русское понимание дружбы – всепоглощающей и не знающей границы», как абсолютно точно подметила в книге «Дочь Сталина» Розмари Салливан.

Против такого понимания любви/дружбы была одна защита – скепсис. Светлана несколько лет провела в Англии. Увы, вместо этой английской прививки поддалась… бредовой идее вернуться в СССР. Чтобы спустя несколько месяцев просить власти отпустить её назад, на Запад. К счастью, начиналась эра Горбачёва. Он и отпустил. Чуть позже, уже в Америке, эмигрантка хвастала: «Мой дом – внутри меня!» Можно только гадать, какой это был дом, из чего выстроен, какой фундамент убеждений был под ним. Жила в миражах, так и не впустив в свой дом скепсис. Оттого и писателем не стала. Хотя задатки у Светланы были определённо.

Не так давно прочитал я воспоминания Андрея Гаврилова «Чайник, Фира и Андрей» – о Рихтере. И подумал: а ведь тут был бы уместным именно скептицизм. Рихтер же у автора воспоминаний получился глубоко несчастным, озлобленным, завистливым, со скрытыми сексуальными страстями… Раскрывать тайны такого рода – дело вкуса, конечно. Но правильнее историку музыки разбираться в главном – чего больше Рихтер принёс, сидя на Олимпе при всех вождях СССР, – пользы или вреда. Сексуальные склонности, характер завистника, жестокость – всё это второстепенно. На первом же плане роль Рихтера, как насильника композиторов, которых он играл: заставляя маршировать Шопена, Бетховена, Шумана, Равеля, Прокофьева. Главный пианист СССР, не принимая их веру, боль, протест, сострадание, нежность, любовь, воплощал сталинский стиль, музыкальную ограниченность, прямолинейность в своём исполнении. «Безупречность» игры Рихтера была ложной, мёртвой. Рихтер десятилетиями не выходил из роли музыкального пахана. А вокруг него играли маленькие рихтеры-мутанты… Понятно, на Западе к этой стороне советского исполнительского музыкального искусства относились со скепсисом. С тем самым, который никаким боком не касался менталитета российской культурной элиты…

Под конец немножко об элите нынешней России. Режиссёр Константин Богомолов уверен, что искусство, в частности, театр, кино, не имеют никакого отношения к правде. Человек куда сложнее того, каким его Художник представляет в кино и в театре. Скептицизм Богомолова доходит до края: всё искусство враньё, всё неправда. Режиссёр Лев Додин из поколения отцов, наоборот, нацелен на поиск правды в искусстве. Разные театры, разные подходы к тому, что они ищут на сцене. В этой связи лезет вопрос шире: сыновья, внуки должны винить отцов за то, что они построили в Стране Советов? Или простить их? Мне кажется, ни то, ни другое. Отцов надо пробовать понять. В отцах надо искать не их ВИНУ, а их БЕДУ. Потому жизненную правду, как я думаю, Искусство призвано искать не в последнюю очередь. И определять все достижения искусства театра, кино, литературы в поисках сути Человека, от слов ложь, враньё я бы на месте Богомолова воздержался. Хотя театральному искусству, как и литературе, докопаться до настоящего представления о душе человеческой не под силу. Ведь ЧЕЛОВЕК не знает самого себя…

«Манифест» Константина Богомолова взбудоражил интернетную сеть. Режиссёр этот на самом деле человек крайностей. Его утверждение, что всё искусство – ложь, что искусство по определению (театральное, любое) – вовсе не говорит правду и не должно говорить правду – не скепсис, а чистый эпатаж. Ну, хотя бы оговорился, что искусство говорит свою правду. Что же касается паники автора «Манифеста», что Америка и Европа катятся куда-то не туда, думаю, это результат его личного творческого кризиса. Он не знает, куда идти. Может быть, потому что живёт в России. Прав оппонент Иван Вырыпаев: возражения Богомолову можно свести к простому: чтобы так судить о Западе, надо бы автору «Манифеста» не наезжать туда (ставить пьесу – и назад, поехать в отпуск – и вернуться), а жить там, добавлю, приняв спасительный скепсис, как веру… Ну, и о спорте. Хотя не совсем. В начале 1950-х годов спорт стал темой писателя Юрия Трифонова: после его первой книги «Студенты», получившей Сталинскую премию, он замолчал на десять лет, исчезнув из большой литературы, куда поначалу так рвался. Спортивная тема помогала укрыться, стать аутсайдером, прожить в стороне от магистральных тем тогдашней литературы. Искал продолжения – как писать по-новому, вне жёстких требований цензуры, соцреализма. В конце 60-х годов Трифонов выплыл к берегам настоящей прозы с замечательными городскими повестями, романами «Дом на Набережной», «Время и место», «Старик»…

Стиль недосказанности, позволяющий скрывать смыслы между строк, выбор исторических тем с аллюзиями на современность – всё это помогало обойти рамки цензуры. Оставаясь полувыездным, периодически выбирался на Запад. Его повести и романы уже переводили на иностранные языки, но стать невозвращенцем Трифонов не решился. Предпочитал маневрировать, ради того, чтобы оставаться с читателями, которые живут в Советском Союзе. Значит, и он там должен жить, чтобы писать. Осознанно жертвовал свободой. В компромиссе с властью, а точнее, с собой, стал снобом, советским снобом, презирающим быт. Наверняка хотел обрести и скепсис. А такое не рождается в стране, отравленной годами сталинских репрессий. Страх пережитого держал цепко не только темами творчества, но и стремлением пробиться туда, наверх, где власть разрешает то, что запрещают всем, – в элитный журнал, престижное издательство, Союз писателей… В записных книжках честно рассказывал про всё, что уязвляло, угнетало, унижало. И как сопротивлялся. После первого успеха в конце сороковых столкнулся с насмешками Твардовского – теперь, мол, заведёте усики, как у Симонова… Но ведь и Атэ, как называли Твардовского, тоже играл, ловчил, маневрировал со властью. Тут, конечно, молодому Трифонову помог бы выстоять скептицизм. Увы, обрести его можно было лишь вместе со свободой, убравшись из Страны Советов. Вот ведь в чём дело…

В дни европейского чемпионата по футболу, который проходил в Лондоне летом 2021 года, я пристально наблюдал за англичанами, которые, конечно, болели за национальную сборную. Но и тут не обошлось без скепсиса. Были среди них те, кто полагал – самое главное, что обыграли Германию со счётом 2:0. Всё остальное, включая проход в финал и даже звание чемпиона континента, – бонус, не более. А вот мнение болельщика «Арсенала» о блистательном капитане английской сборной команды Гарри Кейне: он очень хороший футболист, скромный, не нахальный, но в его биографии тёмное пятно – он игрок «Тоттенхэм». И не надо думать, что королева совсем в стороне от футбольных страстей. Не без скепсиса она много лет отдаёт предпочтение именно команде «Арсенал». Что хорошо известно всем английским болельщикам. Накануне же финального матча с командой Италии она обратилась с посланием к футболистам. Не помогло. Проиграли. По пенальти. Во время интервью Гарри Кейн, сохраняя спокойствие, заметил, что игроки сделали всё, что могли, и заключил: «Это был фантастический турнир – мы должны держать голову высоко». Главный тренер англичан не стал юлить. На пресс-конференции спокойно сказал: «За пенальти отвечаю я. Я выбрал бьющих…» Следуя его английскому скепсису, и я, поглядев на фотографию ликующих итальянцев в Нью-Йорке, которые прислал сын, ответил ему «Пускай радуются. Они же дети. Они не знают, что мы всё равно лучше всех».

На всякий случай поясню. Восхищаясь скепсисом англичан в жизни, я, конечно, отдаю себе отчёт, что скепсис не может подменить собой веры в высшую ценность истины и в великие возможности разума. Потому нет причин говорить, скажем, о какой-то серьёзной роли скептицизма не только в спортивных достижениях, но и в познании деталей развития вселенной, в фундаментальной науке. Даже если признать, что в наши дни скептики практически полностью выселили теистов с научного олимпа. Тем хуже для науки, и в частности, для физики, для астрономии.

Скепсис, о котором я веду речь в моей книги, касается лишь эстетики поведения в жизни: это род игры, которая исключает агрессию, категоричность; это забава, наконец, средство сохранить лицо. Ещё более важна маска скептика в заочном общении. Скажем, интернетная площадка клуба «Сноб» долгое время оставалась свободной от всякой цензуры. И я, как участник клуба, не раз отмечал про себя: это большая удача, что мы можем на «Снобе» писать так, как хотим. Но и не только. Мы можем интерпретировать написанное эссе тоже как хотим. И если эти интерпретации далеки от того, что мы хотели сказать, тут две альтернативы: или мы написали так, что можно допустить и то, и это; или читатель вытаскивает из сказанного то, что соответствует его образу мыслей. Потому в комментариях я всегда пытался оперировать фактами, чётко пояснять, что намерен был сказать в эссе, признавал ошибки, пробовал быть корректным, сохраняя лицо, как говорят англичане. В конфликтных же ситуациях понимал, что лучше укрыться под маской скептика. Что, конечно, требовало некоторых письменных навыков.

1. Там, где росли вязы…

(на родине Шекспира – в Стратфорде-на-Эйвоне)

Жить в Англии десять лет и не побывать в Стратфорд-на-Эйвоне (Stratford-upon-Avon), в доме, где родился Шекспир, – такое, на первый взгляд, могло случиться с человеком, в высшей степени нелюбознательным или чудовищным снобом и скептиком, взявшим за принцип не делать того, что делают другие. Ничего подобного в столь крайних характеристиках и выражениях я за собой не замечал. А просто поехал туда, на родину Шекспира, когда представился действительно прекрасный повод – Харриет Волтер, известная английская актриса, которая тогда стала моей слушательницей – мы изучали с ней русский язык, – получила роль леди Макбет. И на полгода она переехала из Лондона в Стратфорд-на-Эйвоне – там в шекспировском театре «Лебедь» Королевская шекспировская компания репетировала новый спектакль «Макбет». Согласитесь, такое случается не часто, когда вас театральная звезда (а Харриет ныне удостоена королевой звания Dame. – Э.Г.) приглашает на премьеру. Ну я и поехал…

Стратфорд стоит на берегу реки Эвон, к северо-западу от Лондона, примерно в двух часах езды на автомобиле. Во времена Шекспира это был маленький городок, где насчитывалось всего 200 домов со множеством фруктовых садов, деревьев и цветов. Я нашёл даже такую подробность: в 1582 году в самом городе и вокруг него росло около тысячи вязов. Теперь на месте вязов дома, но жители Стратфорда стараются сохранить дух XVI столетия.

Туризм – едва ли не самая главная часть доходов города. Поэтому интерьеры зданий того времени, улицы и улочки, которые связаны или могут быть связаны по различным архивным документам с именем их великого земляка, оформлены так, чтобы те, кто приезжает сюда со всех концов земли, не разочаровались. Во всяком случае, я бы не советовал туристам в разговоре со стратфордцами даже упоминать о дискуссии – а существовал ли в действительности драматург Уильям Шекспир. При всём том, что история жизни Шекспира сама толкает к сомнениям – его почерк известен только по нескольким подписям на деловых бумагах, рукописей нет, портреты мало достоверны. Исследователи называют авторами «Гамлета», «Макбета» то саму Елизавету Первую, то философа Фрэнсиса Бэкона, то драматурга, неутомимого путешественника Кристофера Марло, и ещё с десяток блестящих современников Шекспира, – при всём этом участвовать в великом споре о великом Шекспире, начало которому положил Джеймс Джойс в своём романе «Улисс», пропадает всякая охота, как только вы оказываетесь на улице Хенли и открываете двери дома, где 23 апреля 1564 года родился Шекспир. Вы будете ступать по отполированным временем камням, которыми пол был выложен более четырёх веков назад. Вам покажут люльку, где лежал младенец Уильям. Вы сможете увидеть на стёклах окон в спальне автографы тех, кто приходил тогда в дом Джона Шекспира, отца поэта и драматурга – перчаточника по профессии… Тут, да и в других местах, связанных с этим именем, вы найдёте такое количество свидетельств, включая дворянский герб Шекспиров, имеющий форму щита, пересекаемого по диагонали копьём с венком, на котором стоит сокол, держащий в лапах копьё («потрясающий копьём» – shakespeare), что, смею вас уверить, вы закроете для себя вопрос, а не был ли Шекспир своего рода ширмой для другого писателя, который по каким-то причинам пожелал остаться неизвестным. Если же вам удастся побывать на премьере Королевской шекспировской компании, ежегодно ставящей пьесы Шекспира на сцене местного театра, где всегда аншлаги, вы просто будете возмущены подобным вопросом.

Мне посчастливилось быть на премьере пьесы, которую рецензенты крупнейших английских газет, тогда, в 2000-м, назвали гвоздём театрального сезона. Во всяком случае, когда я приехал в Стратфорд, я привёз Харриет одну из рецензий, автор которой утверждал, что за последние четверть века она – лучшая на английской сцене леди Макбет.

Пьеса «Макбет» в Англии особо почитаема. Она идёт в этом театре раз в два года. Понятно, с каким волнением я подходил к театру в тот вечер. То, что я увидел у подъезда, живо напомнило мне толкучку у любимовского театра на Таганке в Москве и ещё ранее – у здания театра «Современник» на площади Маяковского… А сейчас это было по нашим меркам в провинциальном Стратфорде. Публика же оказалась разной – искушённые театралы из Лондона, из окрестных городов, много старшеклассников, изучавших в этом году Шекспира. И так каждый вечер.

Харриет со своим партнёром, очень известным актёром Энтони Шеа (Макбет), играла прекрасно. В традициях английской театральной школы, лаконично, с минимумом слов, она дала такую убедительную трактовку не романтической и не сексуальной, а просто Любви, что это взрывало зал не меньше, чем слова привратника, то импровизировавшего голосом и интонациями тогдашнего премьер-министра Великобритании Тони Блэра, а то утверждавшего, что от пьянства лишь три последствия – красный нос, мертвецкий сон и обильное мочеиспускание, и что «добрая выпивка только и делает, что с распутством душой кривит: возбудит и обессилит, разожжёт и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даст». Иначе говоря, отшибает похоть.

В этой постановке «Макбета» было всё, что есть в жизни, – и эротика, и цинизм, и чувственность, и высочайшая драма слепо любящей жены Макбета, её готовность идти до конца, её самопожертвование и, наконец, её надлом и крушение, ибо она несла на своих плечах груз преступления мужа. Тут ещё – вопрос, что важнее: власть или желание помочь утвердиться мужу в его решимости, убив короля, завладеть короной. Тут страх увидеть любимого слабым, безвольным, испугавшимся значимости цели, которую он поставил.

После спектакля Харриет рассказывала:

– Мы очень серьёзно готовились к выступлению на сцене в Стратфорде. Наш режиссёр Грэгори Доран приглашал на репетиции участников недавней войны в Югославии. Ведь профессия полководца Макбета – война. И этим ещё определяется отношение его жены к характеру мужа – воина, всегда готового действовать смело, не рассуждая, не сомневаясь. Мы беседовали с психологом, исследующим психику преступника-убийцы. И тут открылось, например, что тот, кто отдаёт приказ убить, сам не видящий крови, психически более устойчив, чем непосредственный исполнитель. Можно только поражаться гению Шекспира-драматурга, дающего так много для актёра. И ещё я увидела в своей роли, что Великая Любовь правит миром…

Беседовали мы с Харриет на русском языке, что для неё было непросто. Но это был наш уговор – я приеду сюда, чтобы моя студентка, рассказывая о театре и городе Шекспира, использовала только русские слова и фразы. И она честно старалась выполнить это задание. К тому же ей, игравшей в пьесах Островского и Чехова, казалась естественной связь языка Шекспира с языком русских драматургов. Эта связь стала импульсом, чтобы обсудить книгу о творческом пути, которую Харриет написала, а издательство выпустило в свет. Актриса высказала довольно забавное Предположение:

– Почему мы, англичане, и вы, русские, почему мы имеем хороший театр? Потому что мы в жизни сдержаннее, чем, скажем, итальянцы или испанцы. Они эмоциональнее. Больше жестикулируют. Им не так нужен театр, их каждодневная жизнь – театр. Нам же, англичанам, как и русским, думаю, больше нужна сцена, чтобы компенсировать сдержанность… Поэтому у нас родился Шекспир, у вас – Чехов, Станиславский…

Я не знаю, права ли Харриет, но здесь, в Стратфорде, провидчески звучали слова Вена Джонсона, современника и первого издателя пьес великого драматурга, о значении Шекспира: «Ликуй, Британия! Ты можешь гордиться тем, кому все театры Европы должны воздать честь. Он принадлежит не только своему веку, но всем временам!»

На следующее утро после спектакля я вышел из гостиницы и направился в расположенную рядом церковь Святой Троицы, где под алтарём похоронен Шекспир. Было восемь часов утра. Туристы ещё не появились. Я постучал, привратник открыл мне дверь, о которой я накануне прочитал целый трактат: её навесили ещё в XV веке, а дверной молоток, как определили специалисты, аж XIII века! В эту дверь входили не только прихожане. Дверь эта порой открывалась для преступника: если ему удавалось добраться до неё раньше, чем его настигнет погоня, то он в течение 37 дней находился под защитой церкви. Таков был закон «жестокого» времени. Кстати, ещё одна деталь: никто не мог человека арестовать за дверьми его собственного дома. Надо было ждать, когда нарушитель закона выйдет на улицу. И не потому ли, судя по архивным документам, отец Шекспира, Джон, весьма уважаемый человек в городе, попав в сложное финансовое положение, длительное время даже не посещал церковь, укрываясь от должников и долговой тюрьмы за дверью собственного дома.

Итак, я вошёл в церковную дверь и через мгновение стоял у могилы великого Шекспира. Он умер 23 апреля 1616 года. На простой каменной плите под этой датой я нашёл ту самую загадочную надпись, которая не даёт покоя исследователям-шекспироведам:

Друг, ради Господа, не рой

останков, взятых сей землёй;

нетронувший блажен в веках,

и проклят – тронувший мой прах.

Над могилой стоит бюст Шекспира, которому, наверное, справедливо достаётся за формальность и невыразительность. Он в самом деле выглядит странно: покрытые румянцем щёки, локоны рыжие, кафтан алый… Прямо какая-то лубочная картинка. Но эта лубочность сочеталась с правдой времени. Всё тот же привратник рассказал мне, что осенью 1973 года неизвестные сняли с памятника этот бюст, отбили часть цоколя. Что они искали? Они решили, вероятно, что в скульптуре спрятаны шекспировские рукописи… Из церкви я прошёл к зданиям, почти не изменившимся с тех времён: Гилдхолл, богадельня, школа, где учился Шекспир, подошёл к дому старшей дочери Сюзанны и её мужа, доктора Джона Холла. Кстати, составляя завещание, Шекспир оставил большую часть своего наследства именно Сюзанне, а не своей жене Энни Хатавэй. Текст этого завещания я нашёл в Шекспировском центре. Там в самом деле есть свидетельства, что Шекспир был не очень щедр к жене, которая по закону имела право на треть имущества. Но Шекспир не оставил ей ничего, кроме «второй по качеству» кровати. Если знать традиции того времени, то «вторая кровать» – как раз признак особого расположения к супруге, ведь первая кровать в доме должна была оставаться для почётных гостей. Есть объяснение и того, почему Шекспир передал права на владение собственностью деятельной чете – Сюзанне и Джону Холл. Дело в том, что жена Шекспира была старше его на восемь лет. Когда он умер, ей как раз исполнилось шестьдесят, и супруг не мог рассчитывать, что в таком возрасте жена хорошо распорядится наследством.

Из Шекспировского центра я прошёл ещё раз к месту, где со времён Шекспира играют его пьесы: здание театра за четыре века не раз сгорало дотла, но всякий раз возводилось снова. Отсюда я увидел мост XV века с красивыми арками, прошёл по нему к автобусной станции, взял билет за 10 фунтов и через три с половиной часа был в Лондоне.

2. Что думать об англичанах

Мемуары Маргарет Тэтчер «Годы на Даунинг-стрит», изданные в 1993-м, помню, наделали тогда много шуму. Факт появления мемуаров «железной леди» на прилавках лондонских магазинов был обставлен с таким шиком, который сравним разве что с выходом в свет брежневских произведений «Целина», «Малая земля» в СССР семидесятых годов. Все более или менее значительные лондонские газеты публиковали главы из книги Тэтчер, рецензии, отклики от самых восторженных до резко критических. Аршинные портреты баронессы можно было видеть в газетах, на рекламных щитах лондонского метро, витринах. Вечерами с телевизионного экрана опять смотрела на зрителей Маргарет Тэтчер. Она рассказывала о своей жизни и деятельности…

От комментаторов и авторов колонок можно было услышать разное, но, в том числе, и слова «выдающийся политический деятель», «самый великий из живущих политиков Британии»… Тэтчер называли лучшим премьером, по крайней мере со времён Уинстона Черчилля. Эту параллель проводили многие журналисты, но по-разному. «Демон или демократ?» – под таким заголовком газета «Гардиан» поместила критическую статью Джэфри Виткрафта. «Черчилль окружил себя шарлатанами, искателями удачи и просто жуликами, – пишет автор статьи. – Но даже его «приятели» по сравнению с тэтчеровскими – свита мудрецов и волшебников». Это, впрочем, не помешало Джэфри со свойственным ему скепсисом в конце статьи предостеречь от недооценки роли Тэтчер в истории Англии.

Желчные отзывы баронессы о своих бывших коллегах в правительстве, впрочем, рекордный гонорар, превысивший три миллиона фунтов стерлингов, широкая реклама в газетах и по телевидению способствовали ажиотажу вокруг книги. События же, упоминаемые в мемуарах, такие как фолклендская война, падение Берлинской стены, встречи с лидерами ведущих держав, вывод на авансцену Михаила Горбачёва и другие, в самом деле весьма значительны и дали повод телевизионщикам поднять ворох киноархивов. Одних телеинтервью сама баронесса в эти дни дала в общей сумме на 50 часов, из которых и был составлен 4-х серийный фильм, посвящённый ей. Примечательно, что это был единственный случай, когда Тэтчер доверилась режиссёру, отказавшись от какого-либо редактирования.

Видела ли сама леди всё, что показывали, передавали и писали о ней в тот период? Кажется, на это у неё времени не было – с такой скоростью она передвигалась сначала по Англии, а затем по другим странам, в том числе и по Америке, куда она отправилась, как раз когда начался киносериал. Однако это вовсе не означает, что леди равнодушна к телевидению и газетам, сообщающим что-либо о ней. Дело обстоит как раз наоборот. «Я люблю, когда обо мне все и всё время говорят», – заявила она как-то. Ну, и журналисты стараются. От их взгляда не ускользают даже второстепенные, весьма второстепенные детали.

Интересны в такой же степени и ругательные отзывы, появлявшиеся в газетах наряду с комплиментарными. Пресса жёстко критиковала бывшего лидера и её курс, особенно в последние годы правления, высмеивала Маргарет, порой бестактно. Дело доходило до непристойностей: например, сравнение её знаменитой кожаной сумочки с зубастым влагалищем. Особенно яростный огонь критики вызвала сама автор мемуаров, наградившая нелестными характеристиками многих своих бывших коллег. Не стал исключением и тогдашний премьер, заступивший на этот пост сразу после Тэтчер. «У Джона Мейджора мало опыта и не хватает политической интуиции», – писала она. Лорд Гилмор назвал даже её книгу «полной желчи обо всех». Однако леди тактично умалчивает кое о чём, например, о королеве, о разных скандалах. Вне критики оказался едва ли не единственный человек, находившийся рядом с ней на Даунинг-стрит все годы её правления. Это сэр Денис, муж Маргарет. Он всегда и во всём служил ей поддержкой, пишет автор мемуаров, и она «должна ему и признаёт этот долг». «Какой человек! Какой муж! Какой друг!» – восклицает «Железная леди».

Лондонский корреспондент одной российской газеты в ажиотаже вокруг мемуаров Тэтчер увидел повод устыдиться по совсем другому поводу. «Наблюдая, как Британия воздаёт ей должное, – писал он в своей лондонской корреспонденции, – снова и снова задумываешься: почему бы и нам так же не относиться хотя бы к некоторым «бывшим»? Неужели никто из них не заслуживает доброго слова?» Оказалось, ухо российского корреспондента выхватывало в этом ажиотаже привычное: «выдающийся лидер», «великий политик»… Может быть, именно из-за отсутствия скепсиса у нас, русских, такая реакция?

Да что мемуары! В прежние времена мы, читавшие репортажи советских иностранных корреспондентов, были абсолютно уверены в свирепости лондонских «бобби»: мол, чуть что, полицейские вынимают дубинку, чтобы огреть сограждан-нарушителей. Смешно, но уже в годы перестройки полицейских Лондона ставили в пример слишком «либеральной московской милиции». На самом деле, лица этих парней в касках скорее миролюбивые, чем зверские. И отличаются «бобби» как раз готовностью помочь. А потом уж, при необходимости (в случае нападения на них), отдубасить. Таковыми они предстали перед публикой и накануне праздника под названием «Гай Фокс», отмечаемого ежегодно начиная с 1605 года. Тогда этот самый Гай Фокс попытался взорвать здание парламента, за что поплатился головой в буквальном смысле. С тех пор за неделю до праздника и неделю спустя, в лондонском небе разрываются тысячи фейерверков сжигаются чучела Фокса в назидание тем, кто поднимает руку на демократию. Помню, тогда, в 90-е, мне всё было в новинку: лондонцы палили из ручных ракетниц до глубокой ночи повсюду – у себя в саду, вылезали на крышу дома, собирались в парке, на площадях, на улицах…

Забава эта, как оказалось, не так уж невинна. В те дни попали в госпиталь 942 человека. Рост числа обратившихся в «скорую помощь» – 25 процентов. Статистика развязывала руки лондонским полицейским. На вполне законном основании, чтобы обезопасить жизнь сограждан, они могли бы преследовать всякого, кто приобретает и берёт в руки ракетницу… Вместо этого, вполне логичного шага в Лондоне решили тогда попробовать выбить клин клином: за две недели до праздника в центре устроили грандиозный фейерверк с демонстрацией мер предосторожностей. На следующий день во всех подробностях об этом фейерверке сообщали газеты.

Или вот ещё пример терпимости, граничащей со скепсисом. Отцы города Лондона могли бы перестрелять или потравить к чёртовой матери стаи голубей на Трафальгарской площади, облюбовавших 170-футовую колонну адмирала Нельсона. Вместо этого ежегодно городская казна выделяет 150 тысяч фунтов стерлингов, необходимых для того, чтобы очистить статую адмирала от голубиного помёта. Когда же этому памятному сооружению исполнилось 150 лет, высотник Рэдж Досел забрался на колонну, почистил фигуру адмирала и покрыл её специальным составом, который отпугивает птиц запахом.

Пожалуй, единственный случай, когда цивилизованным лондонцам отказывает терпимость – это когда кто-либо посягает на традиции. Тут они становятся едкими и безапелляционными, даже если на эти традиции покушается сам премьер-министр. Это хорошо почувствовал на себе Джон Мейджор. Он решился предложить внести изменения в ежегодный ритуал вступления в должность лорд-мэра Лондона. Скептики тут же обозвали премьера «очень смелым человеком». Как можно посягнуть на традицию, которой четыре сотни лет! Премьер же всего-навсего заявил, что было бы правильно являться на приём в Гилдхолл в обычных полосатых костюмах, а не в расшитых золотом ливреях и смокингах с белой бабочкой в крайнем случае, что ужин на 700 с лишним персон мог бы состоять не из семи, а из одного блюда. Ну, и как говорят, Джон Мейджор лишь намекнул лорд-мэру, что тому недурно было бы встретить его, премьер-министра страны, в дверях, а не заставлять проходить 50 ярдов через помещение библиотеки Гилдхолла, чтобы затем вместе с лордом следовать в банкетный зал. В ответ якобы премьер услышал: «Лорд-мэр в дверях встречает только монарха!»

Остаётся добавить, что церемония в Гилдхолле полностью оплачивается из личного кармана лорд-мэра и не имеет никакого отношения к государственной казне, а стало быть, у премьера нет ровно никаких поводов, скажем, ратовать за одно блюдо вместо семи на банкете. Нечего говорить, что предложения главы правительства Британии остались без последствий. В день же вступления в должность нового лорд-мэра лондонские газеты на первых полосах опубликовали нарочито увеличенные цветные снимки этой весьма торжественной церемонии. Рядом с мэром, разодетым в ливрею, стоял Джон Мейджор, как и положено, одетый в чёрный смокинг с белой бабочкой.

И опять же, происшедшее вовсе не означает, что англичане в своём желании следовать традиции злобно неуступчивы и антинародны. Там, где не идёт речь о принципах, как они, скептики, их понимают, там возможны уступки, и весьма существенные. Широкая публика, например, никогда не имела доступа в Круглый читальный зал Британской библиотеки. Точнее, за всю её историю лишь однажды, в 1857 году, и то в честь окончания строительства зала: тогда сюда разрешили войти всем, кто пожелает. С тех пор в библиотеку пускали лишь людей, которые умели доказать, что здесь и только здесь они могут найти литературу, необходимую им для работы. И вот, спустя 135 лет двери библиотеки были открыты… только на один день. Сотни, если не тысячи желающих ринулись, чтобы взглянуть на это великолепие. Пошёл и я, хотя имею читательский билет вот уже три десятка лет, как журналист, сотрудничавший в «Русской службе» Би-би-си. Пошёл, чтобы написать в «Панораму» глазами человека, впервые попавшего во всемирно известную книжную сокровищницу. Работать в этом зале всё равно, что находиться в Британском музее, где, собственно, и расположен Круглый читальный зал. Сферический потолок отражает звуки сотен читательских голосов, делающих запросы, произнося шёпотом названия книг. Две трети из 375 столов заняты читателями. Заказанные книги по-прежнему, как и в прошлые времена, привозятся на тележке прямо к столу читателя. Столы пронумерованы, поверхность их покрыта мягкой кожей. На них стоят архаические подставки для книг. Тут сохранились углубления для… чернильниц, в которых уже давно нет надобности. Кто только не сидел за этими столами! Диккенс, Теккерей, Шоу… Библиотекари верят, что стол, за которым был написан «Капитал» Карла Маркса, стоит здесь. Они же напоминают, что в зале Британской библиотеки работал Ленин – Ильич был записан здесь под псевдонимом Яков Рихтер, чтобы… обмануть царских ищеек. Нигде не чувствовал себя спокойно Ильич, даже в Лондоне. Он был великий конспиратор.

Половина из 13 миллионов книг, составляющих фонд библиотеки, была скрыта от глаз публики в лабиринтах книгохранилищ викторианских времён. Я прохожу вдоль стен зала, сплошь уставленного книжными полками. На одной из них в свободном доступе нахожу четырёхтомный словарь В. И. Даля, изданный в конце XIX века. И думаю – так ли церемонны эти англичане, которые даже без предъявления паспорта, бесплатно, в самом начале моей эмиграции, позволили мне стать читателем Круглого читального зала среди прочих «избранных» британских граждан.

P. S. Теперь Круглый читальный зал стал музеем и находится в ведении Британского музея. Уникальный книжный фонд библиотеки перевезён в новое ультрасовременное здание Британской библиотеки рядом с вокзалом Кинг-Кросс. В хранилищах для книг поддерживается специальный температурный режим.

3. Из истории королевского замка в Виндзоре

Первую ёлку в Англии поставили еще в 1800 году по просьбе жены короля Георга III, которая была родом из Германии. Однако массовым украшение елки стало позднее, благодаря супругу королевы Виктории Альберту, который также имел немецкое происхождение. Он завёл обычай украшать ёлку в Виндзоре. До принца никому в голову не приходило наряжать ёлку в королевском замке. Вот с той поры традиция стала всенародной. Ёлка в Виндзоре накануне Рождества давала старт ежегодному ритуалу.

Увы, исключением оказался 1992-й год. Незадолго до Рождества там случился пожар. В пятницу 20 ноября страна по телевизору с ужасом наблюдала за происходящим. До поздней ночи Её Величество можно было видеть стоящей среди пожарных под дождём, в резиновых сапогах, в плаще с капюшоном. Операторы телевидения снимали последние, наиболее трагические эпизоды пожара, когда рухнула крыша зала Святого Георгия, места официальных церемоний приёма глав государств. Зал этот был заказан Георгом IV в честь победы англичан над Наполеоном в 1815 году…

Замок был возведён намного раньше – в 1070 году Вильгельмом Завоевателем и в XII веке стал постоянной резиденцией королей Англии. С замком в Виндзоре всегда были связаны надежды английских монархов. И вот пожар. Он начался накануне ещё утром. Малочисленная пожарная команда, охранявшая замок, обнаружила огонь спустя семь минут. Сил для сдерживания его не было. Пожарные, сообщив о происшедшем на центральный пункт в Редингтон, стали спасать имущество. Им на помощь ринулись жители Виндзора, образовав живую цепочку. Спасали, прежде всего, предметы искусства, картины. Маленькие грузовички местных компаний увозили спасённое в безопасные места. Так, успели вынести картину Рубенса, севрский фарфор, другие шедевры искусства.

…Когда из Букингемского дворца прибыла королева, на пожаре уже работало 200 человек в касках и 35 пожарных машин из шести графств. К середине дня, казалось, огонь удалось остановить. Но вдруг выяснилось, что в дыму и огне пропало трое пожарных. На поиск боевых товарищей бросились все, временно прекратив борьбу с огнём. Пожарных отыскали, оказали им помощь. Но огонь вновь упустили: он распространился на крышу, проникая по деревянным пустотам всё дальше и дальше. Лишь поздним вечером пожар удалось обуздать.

На следующий день газеты обрушили обвинения на королевскую семью, которой принадлежит национальная святыня. Оказалось, что из-за сокращения бюджета штат пожарной команды был уменьшен. В команде отсутствовали противогазы, позволяющие войти в горящие помещения, а также эффективные средства для тушения пожара. Замок не был оборудован пожарной автоматической системой, которая могла бы своевременно обнаружить загорание и даже ликвидировать его. Почему всего этого не было в Виндзоре? Ведь в Англии очень строгие законы пожарной безопасности, которые обязательны для всех общественных зданий, музеев, учреждений культуры. Увы, этот закон, как оказалось, не распространяется на собственность королевской семьи. Оранжевым заревом в небе над Виндзором заканчивался тот грустный день. Однако королева вскоре объявила, что Виндзорский замок обретёт прежний символ государственности, и пообещала быстро восстановить зал Святого Георгия.

P.S. Этот пожар я вспоминал, наблюдая в середине апреля 2021 года траурную процессию в замке Виндзор. Пандемия Covid-19 наложила ограничения на число людей, которые могли присутствовать на церемонии похорон мужа королевы Елизаветы Второй, принца Филиппа, герцога Эдинбургского в Виндзоре. Вместо 800 человек на похоронную службу в часовню Святого Георгия были допущены лишь 30 представителей всех ветвей семьи принца Филиппа. Во время панихиды по телевидению можно было видеть похоронную процессию, которая проходила в Виндзоре. Музыканты Гренадёрской гвардии, морские пехотинцы, представители королевского флота, королевских полков Шотландии и королевских ВВС стояли по пути похоронного кортежа… Замок предстал перед миллионами телезрителей в прежнем великолепии. Церемония же с участием королевы, впервые появившейся на публике после смерти мужа, традиции, порядок, основой которого она является, напоминают именно об этом – о незыблемом пока монаршем символе Великобритании.

Теперь вернусь к теме, с которой я начал эту статью – традиции наряжать рождественскую ёлку в Виндзор-замке. Повторюсь, самую первую ёлку нарядил здесь в начале 40-х годов XIX века принц Альберт. Об этом событии, как и о других рождественских обычаях, больше всего материалов собрано в лондонском музее Виктории и Альберта. Мне посчастливилось однажды посетить открытую в одном из залов выставку под названием «Рождество тогда…» Когда? И почему именно в этом музее? А дело в том, что музей – место рождения ещё одной традиции. Именно отсюда, из этого музея была послана… первая поздравительная рождественская открытка. Начало поздравительному буму XX века положил почти два столетия назад тогдашний директор музея Генри Коул, получивший от художника маленькую открытку. Это очень понравилось Коулу и он разослал всем своим друзьям поздравления с Рождеством. В музее сохранилась эта первая открытка. На ней изображена семья королевы Виктории, сидящая за рождественским столом. Музейная коллекция рождественских открыток насчитывает свыше 12 тысяч образцов. Понятно, что среди этих открыток можно отыскать изображение принца Альберта, наряжающего ёлку для королевских детей. Кстати, в «Лондонских новостях» за декабрь 1848 года были напечатаны правила украшения рождественских ёлок: «Ёлка должна наряжаться специальной королевской командой. Молодая ёлка должна быть восьми футов высоты с ветками в шесть ярусов. Каждая ветка украшается дюжиной вощёных листочков, игрушками, лепестками цветов, миниатюрными бонбоньерками, корзиночками, цветными бантами, конфетами. Верхушка ёлки украшается фигуркой ангела с крыльями и венком в руках. Ёлка должна стоять на столе, покрытом специальным полотном белого цвета. Под ёлкой должны быть такие же украшения, игрушки, конфеты, что на ветках, только больших размеров».

Вот такие нехитрые правила. Не надо думать, что Рождество в доброй старой Англии праздновали всегда. Скажем, во времена Кромвеля Рождество было под запретом. На севере Шотландии праздником длительное время считался Новый год, а не Рождество. Все запреты, впрочем, канули в прошлое. Рождественская лихорадка охватывает лондонцев начиная с 80-х годов прошлого столетия без всякой меры. В столичных магазинах регистрируются рекордные наплывы покупателей. Дома украшаются разноцветной иллюминацией. На Трафальгарской площади устанавливают ёлку, привезённую из Норвегии. Это – подарок, который ежегодно посылают норвежцы британским солдатам в знак благодарности за освобождение страны от фашистской оккупации. На другой площади – Ковент Гарден – тоже дарёная ёлка. Но тут даритель – лондонская вечерняя газета «Evening Standard»…

Страны, люди, компании шлют друг другу ёлки, поздравительные открытки и рождественско-новогодние сюрпризы. Фантазии нет предела. Вот, пожалуйста, весьма изысканный магазинчик предлагает отведать чашечку душистого кофе на выбор из Колумбии, Бразилии, Венесуэлы и других кофейных стран мира, а затем отправить один из этих сортов в подарок. Доставку на дом магазинчик берёт на себя. В невероятно красивой упаковке, разумеется. Рядом другой магазин предлагает традиционный английский «Рождественский пудинг» в десятках вариантов. В самый день Рождества, помню, я получил в подарок трёхлитровую бутылку французского шампанского. А чего стоит рождественское развлечение в Королевском госпитале в Челси, где живут ветераны войны, одинокие пенсионеры, получающие лишь военную пенсию. Здесь проходит церемония представления английских и уэльских (валлийских) сыров. Подумать только, церемонию проводят в этом госпитале уже три века, начиная с 1692 года.

Ну, и о толерантности. В Лондоне живут буддисты, мусульмане, католики, православные, протестанты, иудеи… При известных обстоятельствах эти рождественские и новогодние праздники, связанные с обращением к Богу, могли бы стать предметом религиозных если не споров, то недоразумений и недовольств. Поэтому в детских учреждениях Лондона устраиваются не рождественские вечера, а просто зимние праздники для детей. Что вполне корректно по отношению к детям из разных религиозных семей, в том числе из тех, где Рождество, Новый год не являются праздниками или отмечаются в другое время. Эти детские праздники со времён, когда принц Альберт завёл традицию украшать ёлку для королевских детей в Виндзоре, стали просто праздниками встречи Зимы.

4. Так ли уж гостеприимны лондонцы

В подшивках английских газет 1990-х годов бросается в глаза едва ли не главная тема – туризм. Лондонцы просто терялись среди туристов. Помню, если я оказывался в центре Лондона, то со всех сторон слышал, как говорили по-французски, по-немецки, по-испански… и лишь изредка по-английски. У меня в записных книжках осталась запись: в 1992-м году Лондон посетило 18.5 миллиона человек. Они сделали покупок почти на восемь миллиардов фунтов стерлингов. Всех туристов лондонцы называли заморскими, подчёркивая тем самым, что в их числе 65 процентов европейцев, которые для англичан всё равно заморские. Североамериканских же, то есть уже не заморских, а заокеанских туристов, в этой массе насчитывалось тогда лишь 18 процентов. Они потратили на покупки 22 процента из восьми миллиардов. Кстати, в 1997 году в Лондоне побывало 24 миллиона туристов. И лондонцев это повергало в ужас. Их беспокоили транспортные пробки на центральных улицах и площадях, которые сваливали исключительно на толпы туристов. Они, мол, не дают пройти, проехать.

Правда, от этих «толп» город получал немало. (В период пандемии лондонцы ощутили, что потеряли с исчезновением туристов. – Э.Г.). Но в своём успешном бизнесе, связанном с туристами, город нёс кое-какие издержки. К примеру, туристов привлекали красные двухэтажные автобусы, чёрные кэбы-такси, конечно, уже тогда не отвечавшие стандарту мобильных малогабаритных, экологически чистых городских транспортных средств. Возможно, всё это, наряду с красными почтовыми тумбами, красными телефонными будками, караулами королевских гвардейцев, несущих службу у ворот Букингемского дворца, опять же в красном, – всё это выглядит экзотично, но архаично. Хотя мне и тогда казалось – исчезни эти достопримечательности, лондонцы сами очень быстро почувствуют, что ушло нечто важное, имеющее отношение к их истории, традициям. Может, потому первая попытка повесить телефоны-автоматы в стеклянных будках и снести красные будки, обклеенные визитными карточками лондонских проституток, была неудачной. Городские власти вдруг решили оставить будки на своих местах. Что в целом отвечает представлению: Лондон меняется куда медленнее, чем мы думаем. Одна туристка из Петрозаводска обратила моё внимание на то, мимо чего я прохожу, не замечая который год. Осенью в Лондоне прямо на улицах цветут абутилен, фуксия, бальзамин, канны, цикламены, тагетисы или бархатцы… Гостью столицы Англии поразило: на дворе ноябрь – и такое буйство природы.

Ну, и конечно, для туристов Лондон всегда был привлекателен обилием театральных анонсов, кинопремьер, вернисажей. Тут люди искусства выставляются на обозрение публике при каждом удобном случае, используя всякий повод, всякую возможность. Выставляются no-разному как, впрочем, и живут по-разному. Что кажется вполне естественным тем лондонцам, которые не ропщут на судьбу, лишены самомнения и склонны к скепсису.

Одним из таких англичан был Майкл Виннер. Имя это связано с Британской кинопромышленностью. Гости Лондона, конечно, с восторгом приняли не только 30 фильмов, которые Майкл поставил за 30 лет, но и выставленную на обозрение публики его холостяцкую жизнь в центре Лондона в 46-комнатном доме. В одной из солидных английских газет я увидел фотографию 57-летнего Майкла, сидящего на софе с толстой сигарой во рту. Рядом с ним подушечка, на которой тщательно вышит ответ на все возможные вопросы: «А пошли они все к е… матери!» Впрочем, это единственная неприличная вещь в доме. Всё остальное здесь выдержано в наилучшем вкусе и высоком стиле – классическая мебель, около 700 хорошо подобранных английских и голландских живописных работ. Да и сам дом на Холланд-парк, в котором жил Майкл, является шедевром викторианской архитектуры, построенным в своё время архитектором Норманом Шоу для прославленного художника сэра Льюка Филдса…

Виннер рассказывал, что может не выходить из дому по 10 дней. Бродя по комнатам, он подолгу останавливается – ему звонят по одному из 86 телефонов, расставленных в разных углах. Жизнь здесь началась для Майкла ещё в далёком детстве. Тогда его семья располагала всего одной квартирой на первом этаже. Постепенно Виннеры скупили весь особняк. К нему Майкл пристроил кинотеатр, бассейн, сауну, тренировочный зал, гараж… Всю эту роскошь, тем не менее, Майкл называл одним словом: «Безумие!» Что он имел в виду тогда, сказать трудно (знаменитый кинорежиссер и продюсер умер в 2013-м. – Э.Г.). Он был богат. Но счастлив ли? Может быть. Двадцать подруг, которые были у него в разные периоды жизни, поддерживали с ним определённый контакт. Всем им он обещал в завещании оставить по миллиону. Ведь за последние 37 лет, как уверял Майкл, только две из них предали его. Детей у него не было, и он их не ждал. «У меня очень низкое содержание сперматозоидов, – сообщал он публике. – Мне делали 6–7 анализов. И я не понимаю, почему я должен это скрывать. К тому же это не означает, что я импотент».

Почему Майкл решил напомнить о себе соотечественникам таким образом? У него возникла идея организовать ретроспективный показ его 30 фильмов, о которых отзывались не очень высоко. И, может быть, это был способ привлечь к себе внимание? Ну что ж, ретроспектива – это то, на что решиться нелегко даже у себя на родине, где резонно рассчитывать на понимание.

Тем примечательнее оказалась тогда же ретроспектива, правда, мини, на которую показала американка Маус Катс. В одной из галерей лондонского пригорода, в графстве Кент, открылась выставка её работ под названием «От разрушенных мифов к созданию новых». Здесь были представлены скульптура, живопись, графика Маус за минувшие десять лет. Большая часть её работ связана с мифологией, вернее, с её интерпретацией. Маус попробовала посмотреть на мифы с точки зрения современника и порой даже переиначить их. Оригинальность, самобытность такого подхода сами по себе примечательны. И всё же, что стоит за интересом к мифам? Попытка уйти от действительности? На мой вполне стандартный вопрос Маус ответила, что выставка – это реальность, хотя и мифическая. К тому же исключительно её реальность, выражающая её и только её взгляд на действительность. Ведь реальность на самом деле у всякого художника своя, и не только у художника: у банкира – своя, у рабочего – своя…

На этой выставке мы говорили о влияниях, которые испытала в разное время американская художница. Их было много. Немецкие экспрессионисты, латиноамериканская, индейская, египетская культуры. Эгон Шелли, Матисс, Ван-Гог… Весь этот пёстрый ряд показывает, как важно художнику иметь возможность знакомиться со всеми школами. Для этого надо жить и работать там, где хочется, путешествовать, видеть, выбирать. В 1990-е годы это происходило наконец и с российскими художниками. В лондонских галереях их работы выставлялись всё чаще. Помню, весьма успешной была выставка Кати Михайловской, в то время она жила в Петербурге, а работала чаще здесь, в Лондоне. Мир её картин – любовь… «Я пишу только про любовь и больше ни про что, – простодушно говорила она. – Потому что больше меня ничто не интересует в живописи». Тема эта в то время находила поклонников: работы Кати раскупались в галерее довольно быстро. И не только лондонцами, но и туристами, гулявшими в Челси.

В одной из галерей, кстати, висели работы ещё одной российской художницы, моей бывшей жены Марины Карпенко. Она выставилась впервые в жизни в Париже. Потом последовали вернисажи в разных городах Англии. Ну, а последняя выставка прошла в Лондоне, где Марина живёт. В Англии она выставляла работы, написанные не только в Лондоне, а и ранее, в России. Одна из картин Марины была продана на аукционе в известнейшем торговом доме «Сотбис».

Новые времена для наших отечественных художников создают условия, в которых лишь и может жить искусство. И не только изобразительное. Хотя тут не всё так просто, как кажется. При всей толерантности, гостеприимстве лондонцев и их скепсисе. Помню, пианист Владимир Овчинников готовился исполнять Первый концерт Чайковского в Лондоне. Он приехал с Петербургской государственной капеллой. Дирижёр капеллы вместо любимца англичан Овчинникова во время гастролей всякий раз норовил подсунуть им своего любимца, молодого пианиста, тоже Владимира, но Мищука. В «семейный» скандал были втянуты публика, критика. В результате, о Чайковском забыли… Удручённые англичане констатировали, что «русские приехали выяснять отношения в Англию вместо того, чтобы выяснять их у себя дома». И пообещали, что этот оркестр уже никогда не будет гостем на Британских островах.

Из российских гостей, оставшихся в моей памяти тех лет, конечно, визит в Лондон человека, «который изменил мир», как окрестили его лондонцы – Михаила Горбачёва с супругой. Он приехал впервые после отставки. Эта поездка носила сугубо коммерческий характер. На встречу с Горбачёвым мог прийти практически любой, кто готов был заплатить от 12 до 25 фунтов. Мой английский слушатель – специалист по коммерческой юриспруденции – был приглашён на завтрак с Горбачёвым в деловой центр. И затем он получил приглашение на ужин, которое уступил (без всякого сожаления) своему боссу, – стоимость билета составляла 375 долларов.

Нельзя сказать, что лондонские журналисты были однозначно приветливы к визитёру. Одна из газет поместила репортаж, по жанру весьма смахивающий на футбольный, с употреблением всевозможных футбольных терминов. Дело в том, что организацию турне Горбачёва взял на себя известный спортивный импресарио Джон Смит. На что надеялся Смит, вопрошали знатоки? Смиту напомнили судьбу его аргентинского коллеги, в своё время взявшегося организовать подобный тур в Южной Америке. Надежда подзаработать обошлась тому очень дорого – в ходе турне он потерял все деньги, стал банкротом и покончил с собой. Что ждёт бедного Смита, вопрошали скептики сразу после прибытия Горбачёва в Лондон…

Туристическое турне творца Перестройки, впрочем, завершилось благополучно. Смит остался жив, хотя больших барышей лекции бывшего советского президента ему не принесли. Если судить по газетным отчётам, Горбачёва всюду встречали аплодисментами и стоя. Но, увы, это был зачастую единственный волнительный момент во всех его речах. Люди слушали из вежливости, некоторые засыпали. Читателей же репортёры в своих отчётах развлекали всякого рода не очень удачными вопросами и замечаниями Раисы Максимовны. И так уж выходило, что главной темой этих отчётов была скука. Она варьировалась на все лады. Один журналист вспомнил даже о великих викторианских временах. Тогда, если группу особенно глупых джентльменов собирались пригласить на обед, то единственным способом избавиться от необходимости слушать их болтовню о самих себе было предложение захватить им с собой музыкальные инструменты. Один из джентльменов – бывший президент – предполагался играющим на соло-гитаре, один из лордов, принимавших его, – на трубе, другой лорд брал на себя вокал. Что касается импресарио, то он, с помощью дирижёра, мог бы вполне справиться с треугольником.

Согласимся, не очень тактично по отношению к человеку, который, повторим, «изменил мир». Но что поделаешь! Таковы традиции независимой британской прессы, регулярно «огревающей» скепсисом своих любимцев как из настоящих, так и из бывших лидеров И тут даже не стоит искать разделения на «свой» – «чужой». И Маргарет Тэтчер в дни визита Горбачёва могла прочитать о себе в одной из лондонских газет высказывания, например, бывшего французского президента Жискара д'Эстена: «Она не нравится мне ни как мужчина, ни как женщина», и действующего тогда Франсуа Миттерана: «У леди Тэтчер рот Мэрилин Монро и глаза Калигулы». Французы, конечно, имели мало оснований любить Тэтчер. Но зачем же так!?

Потому делать выводы, что англичане негостеприимны – опрометчиво. Ну, а то, что писали о гостях такого масштаба, как бывший советский лидер, – это была лишь часть правды. Горбачёв заработал лекциями свои полмиллиона, благодаря щедрым меценатам. И сохранял интерес к себе, по крайней мере у английских дипломатов. Так что он мог с успехом испытать гостеприимство лондонцев в будущем. А на такое могут рассчитывать далеко не все.

Ну, и ещё один пример гостеприимства, которому слишком доверять нельзя, когда речь о России 1990-х. Лондонское телевидение показало фильм, снятый тогда англичанами, «Обнажённые из новой России». Фильм разрушал один из коммунистических мифов, будто советские женщины и девушки всегда имели преимущество перед продажными западными. Вот что писала «Таймс» по поводу этой киноленты, отснятой англичанами в стенах первой в Москве школы стриптиза, которой заведовала бывший цензор Госкомитета по охране тайн в печати: «Это была грустная интригующая программа, в которой было много русских бюстов, и весьма бледного вида, которые тряслись перед лицами зрителей, да так, что позже всё ещё казалось, что, подобранные по парам, эти бюсты болтаются по стенам вашей гостиной». Фильм о запоздавшей на 30 лет сексуальной революции в России помимо провинциализма удручал содержанием этой революции, от которой никто не получает удовольствия – ни зрители, созерцавшие бюсты, ни женщины, готовые продавать своё тело, ни мужчины… Иллюзии, которые двигают эту революцию, очень быстро развеивались. Что оставалось?

Чтобы отвлечь читателя от грустного, приведу пример того, что позабавило в те дни лондонцев и их гостей. Денис Пфейфер сообщила журналистам, что четырежды встречалась с Майклом Джексоном, что она имеет десять его автографов и в свои 23 года готова следовать за ним повсюду. «Я действительно счастлива, – заявила Денис во время лечения Майкла в лондонской клинике, – и вы можете писать всё, что хотите обо мне, но не смейте говорить ничего гадкого о Майкле». Фото этой девушки подтверждало, что она не только вполне нормальна, но и привлекательна.

5. Молодец, вот тебе огурец!

Теперь не об изощрённой британской прессе последнего десятилетия XX века с её скепсисом, юмором и традициями, а о российской. Я уже был в эмиграции пять лет, когда вдруг у меня выплыл в памяти портрет Соотечественника, который отдался наконец страсти объясняться печатно. На страницах свободных российских изданий 90-х годов он калякал по всякому поводу, пиная стоящих у власти и подбирающихся к ней, выражаясь исключительно забористо и наслаждаясь отсутствием цензуры. Не ведая того, что рисует собственный портрет… Для теории хаоса портрет этот не очень существенная деталь общей картины распада империи. Для вдумчивого читателя, желающего знать, что и кого читать, а что и кого – нет, портрет этот есть весьма важная часть сегодняшней жизни. Потому приглядеться к лику графомана совсем не лишне.

Ну, прежде всего, всякий, имеющий что сказать публике (а таких в России обнаружилось великое множество), присваивает себе роль, скажем, борца за интересы народа, роль патриота, а ещё лучше – роль простодушного дурачка, рассуждающего о жизни. Рождается специфический язык. Этим языком газет, состоящим из высокопарных восклицаний вперемежку с площадной бранью людей из народа по адресу грязных остатков издыхающей царской тирании, возмущался ещё Бунин. Его раздражала поза, изводил рёв человека, в котором проснулась обезьяна, желавшая доказать свою преданность новой власти. Жаргон тех же большевиков, та же нетерпимость, тот же цинизм, та же пошлость в заголовках газетных статей: «Нынче брюнет – завтра блондин», «Учинить допрос с пристрастием», «Или-или – третьего не дано», и так далее. От этого высокопарного слога в своё время не уберегся даже Короленко. Ведь и ему Бунин не простил, когда тот вместо «я сел на лошадь» писал: «Я оседлал своего пегаса», вместо жандармов – «мундиры небесного цвета».

Один из ведущих зарубежных очеркистов советского периода Мэлор Стуруа и в девяностые после исчезновения «империи зла» посылал в Россию свои репортажи из Америки. Читателя по-прежнему радовали его фразы типа «взять быка за рога», «погрязть в трясине всеобъемлющих реформ», «тёплая ласковая вода сделала своё дело, и я отдался объятиям Морфея». Соотечественник наш – и читающий, и пишущий – никак не мог оторваться от «родного корыта». Впрочем, было во всём этом кое-что похуже его вкусов.

Известно, что раб, получивший свободу, злоречив. Но менее известно, что он ещё и честолюбив. «Меня несколько раз изгоняли из комсомола, долго не принимали в партию, – хвастал в девяностые годы Стуруа. – Состоя в партии, я схлопотал кучу строгих выговоров, дважды по пять лет был невыездным с формулировками, попахивавшими изменой Родине и экономической контрреволюцией. Я вышел из партии до того, как её запретил Ельцин и распустил Горбачёв, вышел не втихаря, а возвестив об этом аж по «Голосу Америки»…

Как-то бессовестно выглядит это странное фанфаронство, пусть и невольных, но активных функционеров режима, на фоне миллионов, пострадавших от тоталитаризма чуточку больше и остающихся безвестными. И даже гораздо бессовестнее, чем самоотчёты после путча 1991 года, когда всякая корреспонденция начиналась: «Был на баррикадах Белого дома», «Сам не был, но дети мои были», «Занимался организацией и координацией сопротивления по телефону», «Во время путча был за границей, откуда не мог вылететь, так как не было билетов», «Всячески сочувствуя борьбе против коммунистической партии и ненавистного КГБ, сидел под домашним арестом, навязанным супругой, с которой теперь в разводе…» Такие отчёты, кстати, появляются после всякой революции: надо же ответить на фискальное: «А что вы делали и где были, когда народ сражался за свободу и демократию?»

Редактор одной из подмосковных газет трое суток не выходил из кабинета. В одном углу у него был сложен отпечатанный тираж с передовой статьей – за путчистов (на случай их успеха), а в другом углу тираж со статьёй – против. Редактор сидел перед телевизором и в нужный момент пустил под нож один из тиражей, а другой – оперативно выпустил в свет. Стоит ли укорять редактора или возмущаться отсутствием принципов? Герцен, изучая жизнь российского общества после восстания декабристов, отметил сильное понижение интеллектуального уровня нации. Увы, есть повод поверить в справедливость этого наблюдения и сегодня.

Общество после «Путча-91» впоследствии как будто даже не заметило, что впервые за долгие годы у власти в России побывало интеллектуальное правительство, члены которого говорили на иностранных языках, получили образование за рубежом, знали теорию управления, законы рынка, диктовавшие развитие мировой экономики. Это правительство, увы, критиковали интеллигенты за то, что оно ничего не сделало для них. «Красные директора» обвиняли членов правительства в том, что они всё развалили и «не знают жизни». В итоге правительство Павлова отправили в отставку. Между тем не лишне вспомнить: успешные реформы в Испании, Германии, Чили, Израиле проводились именно тогда, когда в состав правительства вошли академические экономисты, «завлабы», короче, профессионалы. Борьба дилетантов и профессионалов причудливо отражалась в прессе 90-х. Тут не видно разницы в темах. Читаю про «навозные кучи». Имеются в виду литературные. То есть, литературные группы газета представляла, как отдельные навозные кучи. Всякая куча собирает своих любителей рыться в этой пахучей субстанции. Опять подразумевалась литература. Критики в разоблачительном экстазе «насилуют» идею покаяния. Обоюдный стриптиз «куч» – так обсуждается тема «такой-сякой»… Плюрализм и отсутствие цензуры позволяли, скажем, «Народной газете» (была такая) сообщить, что некий классик – невежда, лжец и питекантроп, а «Независимой газете» (она есть) – в другом порядке, но в таком же духе: означенный классик – питекантроп, лжец и невежда. Свободная пресса России девяностых годов подробно просвещала народ не столько об экономических проблемах – они сложны и запутанны, сколько о писательских – они доступны и понятны каждому. Журналистам оставалось лишь развлекать читателя. Они и писали о «коллективных рвотах и групповых мастурбациях на писательских собраниях в ЦДЛ». Из подшивки вполне литературного издания того времени я вытащил обычно «непубликуемые сферы речи», которые играют большую роль в юношеский период развития писателя в поисках им творческой оригинальности. Оригинальность же всегда связана с разрушением господствующей картины мира, в данном случае советской, с её частичным, а то и полным пересмотром.

Фамильярность, непристойности, брань, вздор на темы политики, литературы, театра, словесные ужимки и гримасы в слоге, взятые из нигилистической печати позапрошлого века, бесцельное словесное комедиантство, что бросается в глаза в российской прессе девяностых годов, – это была та самая «отпущенная на волю речь, не считающаяся ни с какими нормами, даже с элементарно-логическими (М. Бахтин, «Творчество Франсуа Рабле», стр. 460). Может быть, действительно юношеское и с возрастом пройдёт? Потому есть смысл приглядеться к прессе того времени и порассуждать на лучших примерах. Скажем, тогдашние газеты «Сегодня», «Коммерсантъ», с одной стороны, в самом деле выглядели респектабельнее других. В своих записных книжках я нашёл обзор с такими характеристиками: «Газета «Сегодня» – это война с провинциализмом в его существе. Издание это в высшей степени высокомерно-профессиональное». Автор обзора справедливо полагал, что быть читателем этого издания означало принадлежность к особой группе интеллигентов. Просто прочитывание этой газеты представлено как тайный масонский знак, подаваемый собеседнику. Остальные же газеты должны почувствовать себя провинциалками. Мол, поэтому и «Независимая газета» с её задиристыми авторами на таком фоне превращается в «Независьку», чуть ли не в стенгазету. «Литературка» с её академизмом враз постарела, а газета «Известия» с её розовым либерализмом смотрится, как реликт…

Характеристики эти можно принять с энтузиазмом или со скепсисом. Но чем из этого ряда выделялись газеты «Сегодня» и «Коммерсантъ», понять трудно. В «Коммерсанте» читаю банальные заголовки: «Эта штука будет послабее, чем «Фауст» Гёте», «Азот и фосфор – день чудесный!» Не лучше и «Сегодня». Вот, пожалуйста, заметка «Крошка сын пришёл к отцу». О чём речь, как вы думаете? О том, как сын прикончил папашу. Очень смешно! Или ещё: «Бескровные разборки в Чертаново…» Блатная лексика – «разборки» (тусовки, наезды, крутой) чудесным образом перебралась с улицы, со двора, из воровского жаргона в респектабельные газеты, в официальные документы, в речи юристов, политиков, бизнесменов. Неистребимы перефразировки известных цитат, высказываний, поэтических строк, стёршихся от частого употребления: «Если звёзды приезжают, значит, это кому-нибудь надо» – о приезде в Москву Майкла Джексона; «Театр жил, театр жив, театр будет жить» – о судьбе театрального коллектива; «Молодец, вот тебе огурец!», «Мы родились, чтоб сказку сделать былью» – неужели всего этого ждала читательская публика? Или только терпела? А может, и в самом деле такое кого-то бодрит, помогает единению, веселит, удовлетворяет жажду острот и не вызывает отвращения.

Не надо думать, что русские издатели, перебравшись на Запад, сильно меняли этот привычный стиль и язык. Первый номер русскоязычной газеты в Лондоне, помню, вышел с вопросом на первой полосе «И дым Отечества нам сладок ли?» В программном «Слове к читателю» я нашёл то, что и в «Правде»: газета хочет помогать читателю находить единомышленников (зачем?), объединяться (по какому признаку и для чего?) Кстати, наших бывших соотечественников тут в 90-е годы насчитывалось до 70 тысяч. В Германии тогда уже – около миллиона. И там в первом номере русскоязычной газеты редактор пообещал смотреть на жизнь глазами читателя. Почему? Потому что он думает, что это достоинство издания. Он видит, конечно, газету демократической, нейтральной, объективной, интересной и ориентированной на бизнесменов и членов их семей. Редактор заявил, что хочет, чтобы его газету полюбили. Почему бы и нет, подумал я, взглянув на первую полосу. Но там всё то же: «Русская жена всем нужна», «Клуб одиноких сердец». Сплошное ёрничество в заголовках. Различная информация, не лишённая интереса, собрана под заголовком: «Ещё одно последнее сказанье и летопись окончена моя. Пушкин». Переворачиваю страницу – и опять афоризм, не успевший состариться: «Еврей в России – больше, чем еврей». Тут же рассказ под заголовком «От Ильича до лампочки». Очень смешно. «Клубничка с теннисной поляны» повествует о тендерных утехах тогдашней императрицы теннисного корта Навратиловой. Наконец, почему-то редактор побоялся оставить газету без девиза, хоть и непролетарского: «Везде, где можно жить, можно жить хорошо!» А может быть, он и прав, полагая, что подобные шедевры отвечают вкусам его русских читателей?

…Наша совковостъ остаётся при нас и здесь, на Западе, и она редко изменяет нам, даже когда есть намерение заняться делом, требующим некоторой деликатности, а именно – что-то издавать. Издавать хочет едва ли не всякий русский – от страха перед одиночеством, от желания быть в стае, заявить о себе. Выглядеть одиноким нестерпимо для всякого русского и тут, и на родине. Впрочем, страх уединения, неприятие одиночества понятней страха подумать, прежде чем сказать. Мы все инфицированы литературщиной, составляющей часть имитации, симуляции настоящей общественной жизни и отсутствия общественного мнения. Цель – обозначить себя, свою роль. Для многих это гораздо важнее реальности. Оттого эта литературщина, особенно в советский период, частенько перекочёвывала из книг в жизнь. Отсюда обилие штампов, стремление выражаться высоким слогом.

Вот книга, изданная в советские времена. Подарена мне. С дарственной надписью. Открываю страницу наугад. Поражает слог, которым изъясняется герой: «все мы завязаны тугим узлом», «голос его наливается гибкой силой», а накал страстей – «у самых пределов», «ощущение безысходности изжито и… ничто уже не может застить свет». А вот частные письма автора книги: мысли тут «подчёркнуто сокровенные», о потерях близких и друзей он сообщает поэтической строчкой: «иных уж нет, а те далече», простое «не виню тебя» заменяет элегическим «не бросаю в тебя камень», о родительском долге упоминает в высочайшем стиле «мы все в ответе за тех, кого приручаем и рожаем», сплетню сопровождает унылым афоризмом «а теперь помою косточки ближнего». И завершает своё послание изречением: «классик прав: в карете прошлого далеко не уедешь». Ужас как красиво! Помню, в эпистолярный жанр мощной волной хлынули анекдоты, частушки, пословицы – старые, не использованные печатно и теперь пущенные в дело. Помню, сразу после путча я получал письма с Родины, где едва ли не в каждом рифмовалось: «Я проснулся – здрасьте – нет советской власти!» И ещё что-то там про резинку. Фраза Черчилля о том, что сначала мы строим дом, а затем дом выстраивает нашу жизнь, зловеща. Язык, который используют в демократическом доме метрополии, заставляет вспомнить эту фразу.

В страсти самовыражения соотечественник наш, не приученный к скепсису, таким образом получал удовольствие от снятия всяких «нельзя». Может, отсюда все беды?

6. Лондон чествует королеву Елизавету II

Передо мной три номера «Панорамы» с репортажами начала 90-х. Но начну с «Панорамы» 2002-го. Тогдашним летом две недели юбилейных торжеств показали: британцы по-прежнему любят монархию. Празднование 50-летней годовщины восшествия на престол королевы Елизаветы Второй живо напоминало мне тогда атмосферу в которой росли мы, бывшие советские. На улицы весеннего Лондона выплеснулось такое море эмоций с национальными флагами и транспарантами, что временами мне казалось – я смотрю первомайскую демонстрацию на Красной площади. Невозможно было поверить, что эти самые англичане-скептики, когда речь заходит о патриотизме, о любви к родине, оставив в стороне собственные рассуждения о том, что монархия изжила себя, проявили такой энтузиазм без всякого намёка на сдержанность. По самым скромным подсчётам около полутора миллионов человек вышли на улицы Лондона в день, когда королева в золочёной карете, запряженной восьмёркой белых лошадей, отправилась из Букингемского дворца в собор Святого Павла на торжественную службу.

Накануне народ «разожгли» двумя гала-концертами – классики и поп-рока. Это, как отмечали журналисты, был реванш принцессы Дианы, которая первой восстала против закрытого стиля жизни Дома Виндзоров. Грандиозное представление, на которое был приглашён и Мстислав Ростропович, выплеснуло на улицы столицы Англии море такого энтузиазма, который сравнивали с карнавальными шествиями в Латинской Америке. Кстати, парад возглавили участники традиционного карнавала в Ноттинг-Хилле, который напомнил миру о Британской империи. Всё последующее – детские театральные труппы, и пятитысячный хор, и театральные сцены из жизни простых англичан, разыгрывавшиеся на платформах движущихся по городу грузовых автомобилей… усилили общее впечатление. А завершили чествование пролетевшие над миллионной толпой самолёты Королевских военно-воздушных сил, которые возглавил сверхзвуковой пассажирский лайнер «Конкорд».

Ликование масс, кажется, притормозило вопросы тех, кто полагал, что монархия дышит на ладан. Возможно, попытки лейбористского правительства Тони Блэра, начавшего с атак на традиции и с усечения Палаты лордов, заставил опомниться выступавших за то, что пора покончить с монархией, а точнее прервать непрерывность традиций, которую обеспечивает только династическое правление. Ожидал ли королевский двор столь горячий отклик со стороны своих подданных? Скорее всего нет, если припомнить довольно прохладный приём, который встретила королева накануне золотого юбилея в Австралии. Серия её поездок по родной стране, в частности, в Уэльс, тоже не предвещала триумфа. Толпа встречавших королеву была не очень большая, правда, очень респектабельная и уважительная, но не столь горячая, чтобы рассчитывать на многое в дни юбилея. Затевая празднества в столице, двор испытывал неуверенность и страх, что люди останутся равнодушными к торжествам, и даже враждебность. И эти опасения были не лишены оснований.

Тем не менее подданные приветствовали королеву, оставив в стороне недовольство отдельными членами королевской семьи. Видимо, это случилось благодаря личности самой Елизаветы, для которой интересы нации были всегда важнее интересов семьи и детей. Она достойно несла крест власти целые полвека. И нация это оценила и выразила ей своё уважение. Праздник получился ещё и благодаря тому, что был умно организован и срежиссирован опытным «хореографом», рассчитавшим каждый шаг. И тут важную роль сыграла именно открытость Дома Виндзоров. Катализатором успеха, конечно, была телевизионная корпорация Би-би-си, которая оплатила гала-концерты и просто приковала к экранам миллионы людей. Всё было рассчитано правильно. Сначала зрители, используя выходные дни, у себя дома получали удовольствие от концертов, которые транслировались по двум каналам по всей стране, а потом, захотев лично принять участие в красивой церемонии, вышли на улицы. И не только в Лондоне. Когда закончились официальные торжества и парад, в последующую неделю праздники прошли по всем городам. Люди выносили столики прямо на тротуары или собирались в пабах и продолжали праздновать королевский юбилей. На местном уровне. Вот вам и скептики! Грандиозный фейерверк в столице стал замечательным финалом.

Поразительно, что сразу после завершения празднеств зарядили такие дожди, что даже самые отпетые скептики должны были согласиться с истово верующими: «Бог хранит королеву и благоволит ей». С другой стороны, трезвый анализ происшедшего уместен и сегодня. Да, такие празднества были бы невозможны, если бы народ не любил и не уважал свою королеву. И, говоря о судьбе монархии, когда Елизавета Вторая уйдёт, многое зависит от того, кто будет на её месте. В празднествах определяющей была фигура принца Чарльза. Его с сыновьями показывали по телевидению часто и охотно. Но не надо думать, что в лондонской прессе, да и в обществе в целом, существует полное единодушие. Спустя всего неделю после юбилея я прочитал в вечерней «Ивнинг стандарт» статью «Патриотические игры оставили меня равнодушным». Автор не скрывал своего скепсиса и спрашивал читателей: а что уж такого великого сделала королева, чтобы её так превозносить? За что мы ей должны быть благодарны? Почему мы должны пресмыкаться перед ней, ползать у её ног? Что она делает такого кроме того, что машет рукой и произносит банальные речи? Она не значит для меня ничего, заключает автор. Речь же принца Чарльза на юбилейных торжествах, где он обратился к королеве, назвав её вслед за Вашим Величеством «мамми», была названа в статье слюняво-сентиментальной и абсурдной…

Помню, отношение к этой статье у меня было двойственное. С одной стороны, можно было бы предложить её автору изучить опыт несчастной России, где общество задавало точно такие же вопросы, прежде чем избавилось от монархии. К добру ли это было? С другой стороны, я, корреспондент «Панорамы», как и автор статьи в лондонской «Вечёрке», питаю отвращение к подобострастию, безмозглому ура-патриотизму и шовинизму, проявления которых, видимо, можно было наблюдать в толпе. Хотя, честно говоря, я внимательно всматривался в лица, мелькавшие на экранах, и не видел никаких признаков массовой истерии советских времён. Я люблю Англию и считаю себя патриотом её. Я люблю этот народ, в крови которого дух независимости, юмор, терпимость, обострённое чувство чести, ну, и конечно, скептицизм. Именно потому в те дни меня восхитило уважительное отношение народа к своей истории, традициям, носителем которых является Дом Виндзоров. Одновременно, уверяю вас, подданные королевы в своей массе сохраняли достоинство. Признаков фанатизма не было и в помине. Многие иностранцы, с которыми я говорил, были восхищены тем, как выглядел Лондон в те дни. В течение юбилейных торжеств практически исчезла преступность. И даже не видно было футбольных хулиганов, с которыми власти порой не знают, что делать. Кстати, когда я спросил нескольких американцев, что они думают о монархии в Англии, многие высказывались в том смысле, что у вас, мол, в Англии, королева хороша, но система никуда не годится. У нас, в Америке, президент может быть плохим или хорошим, но система прекрасна…

Понятно, что мнение американцев о своей системе за двадцать лет поменялось коренным образом.

7. Лондон 90-х – в зеркале мировой моды…

В конце прошлого века столица Англии едва ли не первенствовала среди таких признанных столиц мировой моды, как Париж, Милан, Нью-Йорк. При том, что англичане оставались традиционалистами, которым чужда эксцентричность и близок скепсис. Согласно опросам службы Гэллапа, только 11 процентов британцев хотели тогда ликвидации монархии, больше 70 процентов верили, что монархия будет существовать и в XXI веке.

Потенциал Великобритании выглядел тогда действительно огромным. Лучше всего это было заметно в столице. По статистике экономика только одного Лондона занимала восьмое место среди 23 европейских стран. К примеру, по ВВП город опережал развитые государства – Бельгию, Швецию, Австрию, Данию, Норвегию… Лондон называли золотым городом Великобритании. Здесь была ниже безработица и выше зарплата. Человек, работавший в Лондоне, вносил в казну больше налогов, чем живший в провинции. Скажем, секретарша в Лондон-Сити платила налогов почти на полторы тысячи фунтов больше, чем такая же секретарша в пригороде. Столичный брокер платил налогов больше на 7000 фунтов в год…

Вот на таком фоне лондонский подиум поражал мир новизной идей, экстравагантностью мод. Здесь зарождались и реализовывались новые тенденции, здесь определялись направления, по которым позже развивалась мода. И это не преувеличение. Целая плеяда дизайнеров, выросших в Лондоне, теперь работала в лучших домах моделей на европейском и американском континентах. Началось это не сразу. Помню, в середине девяностых мир отвернулся от законодателей мод – французских дизайнеров. По крайней мере в мужской моде зимой 1994 года британский дизайнер Пол Смит покончил с доминирующим мешковатым стилем в одежде. Теперь он вводил в моду добрый английский стиль. В коллекции Пола необыкновенный интерес специалистов привлекло сочетание брюк классического покроя со свитерами грубой вязки. Конфигурация и расцветка костюмов вернулась к стилю, который был моден в шестидесятые годы: традиционный английский костюм в мелкую полоску, крупную клетку и так далее.

Чуть позже два молодых дизайнера-британца – Алекс Маккуин и Джон Галлиано – стали законодателями моды не только на Британских островах. К 1997 году их уже дважды признавали лучшими в индустрии европейской моды. Им вручали все мыслимые награды, хотя их костили направо и налево некоторые французские модельеры старшего поколения. В Лондоне же объясняли, что эти молодые люди пробились исключительно благодаря своим выдающимся способностям. Никто им не помогал. Выходцы из простых семей, они не прочь были подчёркивать это в своём творчестве. К примеру, Галлиано, сын водопроводчика, использовал в дизайне брюк рисунок водопроводных труб. А вот каким способом решила рекламировать новые образцы обуви фирма «Прадо». В Институте современного искусства (я являлся членом этого клуба и хорошо помню, что случилось тогда) в центре Лондона, напротив ворот Букингемского дворца, была устроена художественная выставка, включавшая показ продукции этой фирмы: перед зрителями, отделёнными от экспозиции ажурным канатом, стояли в туфлях фирмы «Прадо» почти голые манекенщицы. На них были лишь коротенькие свитера, не прикрывавшие даже пупок. Задача моделей была одна – стоять неподвижно и даже не мигать. Через час одна из моделей упала без чувств. Но другие стояли, демонстрируя натуральность абсолютно во всём. Организаторы выставки следили лишь за тем, чтобы никто из публики не вздумал трогать манекенщиц, проверяя, действительно ли они живые или очень искусно сделанные манекены… На следующий день одна из газет Лондона объяснила, что самое трудное для устроителей выставки было найти девушек, согласных принять участие в таком шоу. Нашли!..

В состязание на… экстравагантность, спровоцированном молодыми дизайнерами, не удержалась и вступила даже такая традиционно консервативная организация, как Королевская академия художеств. Правда, на своей площадке и по своей тематике – современное искусство. Помню, там открыли выставку из коллекции Саатчи под названием «Сенсация», представлявшую молодых художников Британии. Скажу сразу – зрелище это было не для слабонервных. Все экспонаты перечислить нет возможности. Но одну работу упомяну. Она называлась «Тысяча лет». Это инкубатор по воспроизводству… жирных навозных мух. Они на глазах публики выползали из своих личинок, садились на окровавленную коровью голову, затем ползли по сахару, успевали напиться воды и затем умирали. Но к этому моменту появлялись новые мухи. Инкубатор этот герметичен и напоминал камеру смерти, с одной стороны, и камеру жизни – с другой. Ведь жизнь тут рождалась снова и снова. Вот такое видение современного мира одним из художников. Концепция же авторов выставки – физиологическое восприятие жизни. Здесь, по мнению специалистов, было место всему – и вкусу, и непристойности. Одно уравновешивалось другим, порой удачно. Отдельные работы критики рассматривали как пародию на порнографические штампы. Кто-то видел здесь море выдумки и новизны…

Но вернусь к молодым британским дизайнерам Маккуину Маккартни, Галлиано, которые к концу века стали известны модельерам многих стран, и расскажу об их выставках, и о том, как одевались тогда женщины в Лондоне. Зимой последнего года прошлого столетия законодатели мод были сражены подиумом, который был устроен в старом здании вокзального депо на станции Виктория, куда привезли десятки тонн снега. Во время показа мод сверху непрерывно сыпался снег. Зрители сидели в пальто: температура в депо не превышала нуля. Но от эмоций, свидетельствую, было жарко. Представленная Маккуином коллекция мод, по признанию специалистов, плавно переносила участников незабываемого спектакля в наше XXI столетие.

И тут самое время понаблюдать, в какой мере творчество дизайнеров влияет на то, как люди одеваются. Наверное, есть достаточно доказательств, чтобы утверждать: англичанки ну никак не могут быть одеты хуже француженок. И всё же существует мнение, что женщины в Англии одеваться не умеют, не хотят и вообще уделяют одежде гораздо меньше внимания, чем мужчины. Последние относятся к этому, как и подобает английским джентльменам, со скепсисом. Но я, в надежде что-то прояснить для себя, взял тогда несколько интервью у своих слушательниц, изучавших русский язык. И, смею заверить, за два десятка лет всё остаётся актуальным.

Очень элегантная француженка Бенедикт из соображений такта по отношению к женщинам Лондона, где она на тот момент жила и работала, пыталась уклониться от обсуждения англичанок. Но всё встало на свои места, когда я поинтересовался, какой её любимый цвет.

– Синий, – не задумываясь, ответила она.

– Почему же вы чаще в чёрном? – спросил я. – Только платочек синий…

– Именно этим, наверное, мы, француженки, отличаемся от англичанок, – засмеялась она.

Ответ итальянки Паолы, прожившей к тому времени в Лондоне с мужем-англичанином около десяти лет, был категоричнее:

– Женщины в Лондоне любят серый цвет, – сказала она. – И это бросается в глаза всякий раз, когда я возвращаюсь из родного Милана.

И, наконец, мнение ещё одной иностранки, Сюзанны:

– Шесть лет назад, когда я приехала из Нью-Йорка, мне в самом деле показалось, что англичанки одеты во всё серое. Но спустя два года, присмотревшись повнимательнее, я обнаружила, что это не так. Женщины в Лондоне, я убеждена, выглядят куда привлекательнее и женственнее, чем в Нью-Йорке. Здесь они меньше озабочены проблемами независимости, феминизм их тут так не охватил, как в Америке, – и это видно по тому, как они одеты. Скажем, утром в лондонском метро по пути в Сити, где я работаю, не увидишь женщину в кроссовках. В нью-йоркском же метро их немало.

Эти интервью я завершил беседой с англичанкой Фрэнсис:

– Меня одевает мой муж, – сказала она с вызовом. – Я, конечно, знаю, что большинство мужчин ненавидят ходить за покупками. Я даже слышала, что их нервное напряжение при этом сравнимо с напряжением пилота боевого самолёта во время атаки, а ежедневное принудительное хождение по магазинам может стать причиной опасных болезней. Мои подруги подтверждают, что у их мужей портится настроение, поднимается кровяное давление и выявляются не лучшие черты характера, когда их посылают в супермаркет… Но это не касается моего мужа. В нашей семье магазины ненавижу я, а он делает покупки с удовольствием. Муж знает мои размеры, удачно подбирает цвета одежды, комбинирует их. Особенно он удачлив на распродажах. Мы никогда не обсуждаем, сколь чего стоит. Он знает, что при наших доходах можно позволить, а что нет. И, как видите, я одета не хуже других… А что, русские мужчины никогда не ходят в магазины? – поинтересовалась Фрэнсис.

Я сказал, что любящий муж в России просто обязан был ходить в магазины, ибо там раньше речь шла о добывании продуктов, одежды и всего прочего, а не просто о покупках… Я припомнил, что в своё время мне пришлось покупать для первой моей жены вещь, когда, живя в СССР, я единственный раз был за границей в составе туристической группы – в Праге в 1971 году. Жена попросила привезти мини-юбку. Я нашёл модную юбку из мягкой светло-коричневой замши, за которую заплатил почти всю выданную мне валюту. На обратном пути дамы тащили в вагон коробки с чешским стеклом – посудой, люстрами, чтобы «оправдать» поездку. А я под их смешки шёл налегке и вёз только юбку. Кстати, юбка была так коротка, что потом, идя с женой по центру Москвы, я чувствовал себя некомфортно. Я предпочёл бы на жене юбку чуть длиннее, ловя косые взгляды встречных мужчин. Но не думаю, что мой консерватизм принимала жена. Честно говоря, я вообще был не уверен тогда, что муж должен активно вмешиваться в то, что собирается надеть жена. Если она ищет поддержки, ждёт или требует советов – значит, она не чувствует свой стиль и не в ладах с собой. Мужчина может лишь одобрять то, что делает женщина. Что же касается стоимости покупок, то, как я полагал, женщина должна знать бюджет мужчины, с которым живёт. Она должна считаться или намеренно не считаться с тем, сколько на неё может потратить мужчина…

– Кажется, в отличие от англичанок, – заметила Фрэнсис, – русские женщины полагают: если мужчина покупает дорогие подарки – значит, любит?

– Прослыть жадным в глазах возлюбленной – дело последнее. Впрочем, выглядеть безденежным – тоже. Так что у советского мужчины альтернативы не было.

– Как же теперь думает бывший советский, живя в Лондоне? – спросила Фрэнсис.

– Я магазинов не люблю и теперь, хотя в гораздо меньшей степени. Но давление у меня повышается или понижается совсем по другим причинам. Знаю точно, что я не тот мужчина, которому женщина может доверить хождение по магазинам. По поводу же дорогих подарков женщине – моё мнение всё ещё очень российское…

Вот так закончился разговор о моде с Фрэнсис. Что же касается мифа о том, что английские женщины одеваться не умеют, он, на мой взгляд, несостоятелен. Когда надо, англичанки выглядят не хуже самой расписной парижской или московской модницы. Есть у них и шарм, и воспитание, и чувство меры. И они в своём большинстве не перепоручают мужчинам покупку одежды. В крайнем случае делают это вместе, как и многие русские пары. Значит, в Лондоне, как и во всём мире, можно найти примеры и блистательного вкуса, и отсутствия его. И высокий авторитет английских кутюрье не определяет стиль женской одежды. Потому что мода в Англии – элемент культуры, искусства. И достижения дизайнеров, показанные на подиуме, часто идут с повседневной жизнью параллельно и не всегда пересекаются с ней. Поэтому о консерватизме (или снобизме) англичанок и равнодушии публики к вопросам моды я бы говорить поостерегся. В подтверждение – ещё несколько штрихов, дающих представление, как в Лондоне девяностых годов относились (а может быть, относятся и сегодня) к тому, что и когда надевает женщина.

Помню, на гала-концерте, поздравляя с 50-летием принца Чарльза, бывшая участница группы «Spice Girls» Гэри Халивелл оделась под Мэрилин Монро. Гэри сделала всё, как Мэрилин: и декольте, и цвет платья выбрала, и туфли… Она даже пела «под Мэрилин», когда та поздравляла с днём рождения Джона Кеннеди. Но серьёзные английские газеты сошлись на том, что Гэри до знаменитой американки далеко…

А вот к тогдашней премьер-министру Великобритании обозреватели отнеслись куда благосклоннее. Газеты отмечали, что первая леди стала одеваться с безукоризненным вкусом. Чуть позже, уже после отставки Маргарет Тэтчер, одно из лондонских изданий не пожалело целой страницы, дав в полный рост цветные фотографии Черри Блэр, жены нового лейбористского премьера, и… Фионы, жены премьера теневого кабинета, лидера консервативной партии Хейга. Смысл заголовка заключался в том, что две молодые женщины сцепились в «смертельной схватке» за первенство в… моде. К примеру, Фиона появилась на благотворительном вечере в пользу стран Юго-Восточной Азии с оригинальной причёской: пучком волос, заколотым палочками для китайской еды. Платье же Черри, в котором она блистала в тот же вечер, но на другом банкете, было столь роскошным, что, по словам очевидцев, она выглядела ошеломительно. Трудно поверить, писала одна из газет, что эта женщина относительно недавно появилась на Даунинг-стрит, 10 вместе с Тони Блэром после его победы на выборах.

Для женщины, одевшейся неудачно, попасть в объектив фотохроникеров – катастрофа. Лондон такого не прощает. Дочь президента Аргентины почувствовала это на себе. Прелестная 28-летняя девушка, сопровождавшая отца, побывавшего с визитом в 1999-м, узнала, что, по мнению лондонской публики, она одевается не лучшим образом. Крупнейшая вечерняя газета «Ивнинг Стандарт» поместила фотографию Суламиты Менон. Репортёр в развязном тоне расписал её платье, утверждая, что оно было таким узким, что можно было видеть контуры трусиков, и таким коротким, что можно было убедиться – ноги девушки длинные, но некрасивой формы. Газета рекомендовала Суламите брать пример с жены английского премьер-министра в том, как одеваться на официальные встречи… Если учесть, что Черри Блэр не имела отношения к профессиональным манекенщицам, а была известна как очень серьёзный и успешный юрист, следует признать, что тот совет газеты был действительно большим успехом тогдашней первой леди.

Вот и судите: так ли уж безразличны в Англии к тому, как одевается женщина.

8. На кортах Уимблдона и на стадионе Твикенхэм

Увы, ещё раз о моде тех лет. Во время приёма на Дауниг-стрит первой британской женщины, Ребекки Стивенс, поднявшейся на самую высокую вершину мира Эверест, тогдашний премьер-министр Джон Мейджор имел неосторожность почему-то назвать её Рейчел. Пресса, в отличие от той брежневской, которая не могла даже намекнуть вождю, прибывшему с визитом в Баку, что он оговорился и что азербайджанский народ вовсе не… афганистанский, повторюсь, английская пресса, как обычно, не промолчала. А даже совсем наоборот… Но не промолчала и 30-летняя альпинистка. Стоя перед премьером в весьма короткой юбке, она холодно посмотрела на Джона Мейджора, а затем решительно поправила: «Меня зовут Ребекка!» Журналисты были в восторге. Конечно, если бы даже каким-то чудесным образом Ребекку позвали на приём в сегодняшний Кремль, ей бы никто не позволил так одеться. Накануне Первомая 2021 года, помню, мой друг в деталях рассказывал, что на приём к министру обороны членам его клуба ЦСКА пошили специальные клубные пиджаки и брюки. А тут такое…

Ну, и коли речь зашла о коротких юбках спортсменок, припомню мой рассказ читателям «Панорамы» о традиционном для летнего Лондона событии – Уимблдонском теннисном турнире. Дело в том, что в Викторианскую эпоху, когда, собственно, и родилась эта добрая английская традиция – играть в теннис на траве, на открытых кортах, – даже не помышляли о… коротких юбках, в которых нынче появляются девушки. Так же, как и в закрытых помещениях королевских кортов Европы, женщины на Уимблдонских кортах играли тогда в длинных юбках, шляпах, с брошами, ожерельями, бусами и множеством других украшений. Мужчины выходили на корт в полосатых пиджаках, полосатых кепках, в полосатых трико с подтяжками. Примерно так, как бы сейчас вышел на корт или на арену цирка клоун. Такова была мода. А вот мастера, которые делали ракетки для тенниса, ходили на работу исключительно в чёрных котелках зимой и в соломенных шляпах – летом…

Обо всём этом я узнал в Музее Большого тенниса, который расположен среди 18 кортов нынешнего Уимблдона. На кортах Уимблдона отсутствует электрическое освещение, поэтому матчи приходится заканчивать с наступлением темноты. Исключением является Центральный корт с закрытой крышей; а после установки раздвигающейся крыши на корте № 1 матчи на обоих этих кортах могут продолжаться до 11 часов вечера.

(P.S. Теперь в Уимблдоне уже 19 кортов. Одновременно количество мест на трибунах корта № 1 увеличено до более чем 12 300. Вместимость трибун кортов № 2 и № 3 составляет 4000 и 2000 зрительских мест, а общая вместимость всех кортов чемпионата – 39000 мест. Увы, места эти не могут быть полностью заполнены, как прежде. В режим работы кортов изменения внесла пандемия с требованием сохранять дистанцию между зрителями.)

…Но вернёмся к истокам. Сотрудница музея Валери показала мне фотографию отставного офицера британской армии Уолтера Клептона Вингфильда, который в марте 1874 года впервые показал пример игры в теннис на траве. Он, правда, дал название этой игры – «сферистика». Но оно, слава богу, не прижилось и вскоре уступило нынешнему «теннис на траве». Музей хранит ящик с ракетками отца Большого тенниса и пики для натяжения сетки… Тут же я увидел среди экспонатов надгробный камень. Нет, не с могилы самого Уолтера, а его собаки, погибшей в дни, когда хозяин путешествовал. Может быть, он ехал на очередной теннисный турнир.

Собственно, впечатления от моего первого посещения Уимблдонского турнира тридцать лет назад – это был праздник. Отмеченный посещением музея, поеданием традиционной клубники со сливками, ну, и проходом на один из теннисных кортов. Я, конечно, следил за всем, что касалось теннисного сезона в континентальной Европе, оказавшегося просто уголовным. В Гамбурге подверглась нападению американская теннисистка Моника Селеш. Прямо во время матча один из зрителей нанёс ей удар ножом в спину. Драма эта чуть было не имела продолжения здесь, в Уимблдоне. В самом начале турнира немецкая теннисистка Штэфи Граф обратилась к хозяевам с просьбой оградить её от угроз и оскорблений… соотечественника. 29-летний фанатик тенниса, родом из Франкфурта преследовал Штэфи после инцидента с Моникой, мешал играть в Париже. И вот теперь оказался в Уимблдоне, закупив билеты на все матчи поближе к корту. Изъясняться он предпочитал исключительно на немецком языке. Нельзя сказать, что хозяева турнира не были готовы к таким случаям. Более того, если в предыдущем турнире его охраняли лишь 200 детективов, то теперь их число дошло до 1000. Хулиган был выведен с трибун и лишён права посещать турнир, несмотря на наличие билетов.

Билеты же на Уимблдонский турнир – весьма дорогое удовольствие. Порой – чрезмерно. Потому иные фанатики тенниса решались приобретать билеты у нелегальных продавцов. Но не без риска. Так, один покупатель приобрёл подобным образом 35 билетов, чтобы пригласить на Центральный корт своих коллег и друзей. Не задумываясь, он выложил пятьдесят тысяч фунтов за билеты, которые оказались уже заказанными для тех, кто выиграл их в лотерею. Два американских туриста заплатили 700 фунтов за четыре недействительных билета. Список потерпевших можно продолжить. Но не лучше ли понять, скажем, тех американцев, которые мечтали в День Независимости США сидеть на Центральном корте Уимблдона и смотреть финальный матч с участием двух американских теннисистов, один из которых был Питер Сампрас, ставший тогда чемпионом турнира.

Остаётся добавить, что такого успеха не имели американки. Чемпионкой среди женщин стала Штэфи Граф, чемпионкой юбилейного, сотого женского чемпионата в Уимблдоне. А дата эта – 100-летие – в Англии знаменательна не только для чемпионатов, но и для каждого гражданина страны, столько прожившего. Такие счастливцы принимают поздравления от самой королевы.

А теперь о регби, ещё одной чисто английской забаве. Рассказ начну со стадиона «Твикенхэм», хотя по аналогии правильнее было бы с того, как менялась спортивная форма, в которой выходили на поле, чтобы дать зрителю насладиться «хулиганской игрой джентльменов». Для ценителей хулиганской игры это гораздо больше, чем просто стадион. Это настоящий храм, в котором царит сакральная атмосфера. Любой, кто играет в регби, мечтал, мечтает и будет мечтать выйти на «Твикенхэм» перед заполненными под завязку трибунами, исполняющими легендарный гимн «Swing Low, Sweet Chariot».

У гимна своя история. Однажды, поддерживая команду Англии, группа студентов на нижних трибунах начала хором исполнять песню афроамериканского спиричуэлса «Swing Low, Sweet Chariot» (в переводе «Раскачивайся медленно, прекрасная колесница»). Несколько минут спустя английский регбист «оформил дубль». И тут все вокруг стали подхватывать песню фанатов. А когда англичанин стал автором «третьего заноса», в едином порыве уже весь «Твикенхэм» исполнял песню о «колеснице». Не удивительно, что именно она впоследствии и стала гимном стадиона.

Не стану в деталях рассказывать о захватывающей истории, как бывшее капустное поле в лондонском пригороде за 100 лет превратилось в регбийную Мекку, которой сейчас является стадион в Твикенхэме. Баек об этом «капустном поле» у регбийных старожилов куча. И не только о матчах регби. Помимо регби на этом стадионе мирового класса состоялось немало культурных событий. С концертами тут выступали легендарные The Rolling Stones (они, кстати, стали первой рок-группой на Твикенхэме), Metallica, Iron Maiden, U2, Eagles, Bon Jovi и многие другие. Интересно, что в 2012 на «Твикенхэме» прошёл концерт Леди Гаги, 50 тысяч билетов на который были распроданы мгновенно. Интересно, что именно на стадионе в Твикенхэме состоялась первая радиотрансляция матча в прямом эфире Би-би-си. 15 января 1927 года к стенке деревянного вещательного аппарата были прикреплены слова «Не ругаться» – они служили твёрдым напоминанием бывшему капитану «Арлекинс» Тедду Вакеламу о необходимости поддерживать чистоту родного языка во время первого исторического сопровождения матча вживую. Спустя 11 лет на стадионе Твикенхэм была внедрена ещё одна инновационная технология, перевернувшая привычное восприятие регби. 52-й Кубок Калькутты между Англией и Шотландией был разыгран перед камерами, которые впервые транслировали игру в прямом эфире. Конечно, в 1938 году телевизор был предметом роскоши, но те, кому удалось посмотреть игру, с восхищением наблюдали за происходящим на чёрно-белом экране. Первая спортивная трансляция навсегда вписала 19 марта 1938 года в историю регби. Стадион в Твикенхэме и сейчас стремится опережать время. Не так давно он стал первым стадионом в Европе с неограниченным доступом к Wi-Fi…

Теперь расскажу о Твикенхэме, доме английского регби в прямом и переносном смысле. До того как я впервые оказался там, мне казалось, что этот район пригорода Лондона отличается одним – там обретаются бузотёры и хулиганы, предающиеся любимой британской забаве – регби. И то, что там жили и по сегодняшний день живут мои самые близкие английские друзья, Кэрис и Питер, вызывало у меня удивление. Впечатление смягчало одно – оба любили и теннис, который я обожаю. Но их увлечение регби я всё равно считал странностью интеллигентной и респектабельной супружеской пары.

Ну, посудите сами, Кэрис Гарднер – партнёр очень заметной юридической фирмы в Лондон Сити, специалист по завещаниям, работает с клиентами, попадающими в пикантные ситуации, когда завещается не то и не тем. Эта область юриспруденции требует не только знания законов, но и психологии людей. Питер тогда занимался не менее сложными вещами – менеджментом дизайна новых компьютерных программ. Оба любят изобразительное искусство, литературу. Питер особо увлечён акварелью и графической архитектурой. Кэрис однажды поразила меня и своих друзей тем, что пошла учиться музыке. С детства мечтала играть на пианино, вдруг поняла – пришло время. Нашла частного учителя, взялась изучать нотную грамоту. Помню, по её просьбе я вёз ей ноты из Москвы, чтобы она разучила русские песни. Язык Кэрис хорошо знает…

Словом, вот такая пара любит регби, игру жёсткую, если не жестокую, привлекающую, в первую очередь, здоровяков, готовых подраться. Что-то тут не так, думал я, когда решил пойти с ними на матч регби. Со станции Ватерлоо поезд в Твикенхэм уходил ровно в полдень. Был обычный рабочий день недели, но перрон оказался заполнен весьма почтенной публикой. Все направлялись на стадион. Спустя полчаса толпа вынесла меня с платформы «Твикенхэм» на улицу Виттен-роуд. По пути, как мы договорились, я должен был зайти в дом Кэрис и Питера, стоявший на той же улице. Дом этот, построенный ровно 100 лет назад (Теперь уже 130 лет назад – Э.Г.), приобрёл посол Мальты, женившийся на девушке из Твикенхэма. Длительное время особняк с запущенным садом стоял пустой, пока Кэрис и Питер не купили его. С той поры он стал «филиалом» стадиона, смеются хозяева. В дни матча друзья вначале заходят сюда, чтобы отведать лукового супа с багетом, сосиску, выпить пинту-другую пива – и на стадион.

Меня ждала эта трапеза. Но вначале Питер объяснил мне суть игры в регби: нарисовал поле, дал подержать овальный мяч, который можно во время матча ловить и подбирать руками, бросать или отбивать ногой или даже захватывать. Игрокам – их по 15 в каждой команде – разрешается толкать друг друга, атаковать плечом, намеренно падать на мяч, короче, делать всё, что запрещается в футболе. Игра в регби, собственно, и появилась 100 лет назад благодаря грубому нарушению футбольных правил…

Питер с друзьями, заходившими в дом, между пивом пояснили мне формы индивидуальной и коллективной борьбы: «рак» – обхват руками за плечи друг друга, «скрэм» – схватка вокруг мяча, «коридор» – когда игроки проталкивают члена команды, владеющего мячом, в сторону противника. Любопытна система начисления очков: проход в зачётную или мёртвую зону соперника (try) с приземлением мяча оценивается в пять очков; гол, забитый в ворота после попытки, приносит ещё два очка; гол со штрафного удара оценивается в три очка; за удар с отскока команда получает тоже три очка…

В конце этого урока я попросил помочь мне освоить всякие английские фразы типа «Судью на мыло!» Вначале мне показалось, что у англичан такое звучит куда мягче, чем-то вроде «Судья, вы слепой?», «Вы глупый?» Игроку, который не смог удержать мяч, достаются фразы покрепче: «Подонок!», «Паралитик!»… Ну, а когда я понял, что всё сдабривается хорошо известным «факинг», тогда мы все поспешили на стадион. Правда, по пути свернув-таки на «минутку» куда-то в переулочек. Там, как оказалось, жил Гай Хатчисон, тогдашний хозяин старейшего в Твикенхэме паба «Фокс», куда после матча непременно направлялись болельщики. Перечислю род занятий и звания тех, с кем я тогда познакомился в доме Кэрис и Питера: художница и её муж, грек, владельцы художественной галереи в Ричмонде, юрист, профессор с женой – оба преподаватели… Публика очень почтенная. И тут я понял, что в отличие от футбола, регби, конечно, игра хулиганская, но игроки и болельщики – джентльмены. Могу сказать, оказавшись наконец на стадионе Твикенхэм среди «фанов», я убедился в этом. Ни одного пьяного, ни одной грубости по отношению друг к другу на трибуне я не видел и не слышал…

После матча мы оказались в том самом пабе «Фокс». Болельщики ещё горячились, спорили, но мои друзья Кэрис и Питер уже относились к этим дискуссиям с юмором и немного со скепсисом. Разумеется, они любили и любят сегодня регби. И даже могут поехать на серьёзный матч, скажем, в Кардифф, когда играют валлийцы. Но на отчаянных фанатов они не тянут. Ну, и теперь могу сказать, чем мне определённо тогда и теперь нравится Твикенхэм. По-моему, именно благодаря регби, наряду со скепсисом, который никуда не девается, здесь поселилась какая-то необыкновенная атмосфера дружелюбия и братства. Гостеприимство почти русское. Даже домой друг к другу тут ходят без предварительной договорённости за месяц-два, как это принято в Великобритании. Регби делает теплее человеческие сердца…

Просматривая эту статью в «Панораме» почти тридцатилетней давности, я позвонил в Твикенхэм и спросил моих друзей о длине… шорт игроков регби. Напомнив, что в теннисе были времена, когда женщины выходили на корт в длинных юбках. Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что да, были времена: регбисты выходили на поле нет, не в юбках, но в… брюках. Позже брюки превратились в шорты до колен, а теперь, кажется, выше колен. Впрочем, стадион в Твикенхэм был свидетелем не только самых захватывающих моментов, но и самых необычных. Именно на «Твикенхэме» во время матча был зафиксирован первый случай с голым страйкером. Это произошло 45 лет назад во время благотворительного матча между Англией и Францией. Австралиец Майкл О'Брайан в перерыве выбежал на газон полностью обнажённым. Полицейские довольно быстро схватили регбийного фаната, а одному из них даже пришлось закрыть интимное место мужчины собственным головным убором. По словам самого Майкла, скандальный поступок был вызван пари с другом на 10 фунтов стерлингов. Как наказали австралийца? Отвезли в полицейский участок и оштрафовали на те самые честно выигранные 10 фунтов.

В представленном сборнике собраны мои репортажи и статьи, которые публиковались в альманахе «Панорама» 90-х годов. За это время изменилась «Панорама», ушёл мой читатель. Да и я не стоял на месте: не так давно увидели свет две новые книги «Роман Графомана» и «Драма моего снобизма». О них Борис Аронштейн написал блестящие рецензии. Наверное, они могли бы быть опубликованы в прежней «Панораме». Но, повторюсь, время ушло. Здесь же этим рецензиям – самое место. Уверен, читателю будет интересно и эссе про Олега Прокофьева, с которым я познакомился в эмиграции и дружил до самой его смерти. И рецензии, и эссе, кстати, опубликованы в интернетном журнале «Сноб». Заключает же настоящую книгу моя статья «В хаосе современных идей», написанная в Лондоне в 1991 году, в последний момент вдруг вынырнувшая из архива. Статью эту я намеренно поместил после Эпилога.

Про «Свеченье слов» Олега Прокофьева и его отца-композитора

Не так уж богата моя жизнь встречами с теми, имена которых на слуху и после их смерти. Олег Прокофьев, художник, скульптор, поэт – один из них. Я осознал это снова, когда увидел полное собрание поэтических произведений Олега Прокофьева под названием «Свеченье слов». Подготовил сборник Центр русской культуры Амхерстского колледжа в США. Но начну всё-таки с живописи.

Я никогда не позировал, но единственный в моей жизни портрет настоящего живописца, работы которого приобрела Третьяковская галерея, сделал Олег Прокофьев. Он понимал, как трудно мне было в первые годы эмиграции – мой сын подрастал в Москве, а я оказался в Лондоне. Видеть его я мог только во время каникул. Прилетев однажды с Мальты, я показал Олегу мою фотографию с сыном у зеркала. Он попросил её и, спустя некоторое время, с той фотографии написал портрет «Отец и сын». Картина выставлялась на многих персональных выставках. После внезапной смерти Олега в 1998 году семья подарила мне этот портрет…

Ну, а теперь о любви Олега Прокофьева к Слову, которая сблизила нас. Произошло это так. В первый же месяц моей жизни в Лондоне, в декабре 1989-го, Олег (как оказалось, мы жили по соседству) позвонил мне… Кто-то ему сказал, что я привёз из Москвы мою пишущую машинку «Эрика». После смерти Лины Прокофьевой 3 января того же года, матери Олега, в её архиве он нашёл дневники отца. Один из этих дневников Олег решил опубликовать. Работу с текстом затрудняла характерная для Сергея Прокофьева аббревиация слов, с опусканием гласных. Мы с Олегом вместе расшифровывали некоторые трудные фразы в тексте, а затем я перепечатал несколько страниц. Таким образом, я немножко помогал ему готовить дневник к изданию в Париже. Там в 1990 году М. В. Розанова у себя в «Синтаксисе» напечатала эту рукопись отдельной книжкой под названием «Дневник-27».

Сегодня, спустя 30 с лишним лет, меня вновь захватило чтение «Дневника-27» не только в связи с посмертным выходом в свет поэтической книги Олега. А ещё и потому, что я пишу свою книгу, название которой пока не раскрою (Англия страна скептиков. – Э.Г.). «Дневник-27» – свидетельство, как на глазах читателя скепсис великого композитора к Большевизии, ну, и сарказм, кстати, присущий и его музыкальному языку с ранних лет, превращается в… страх. В январе 1927 года, по пути в Советскую Россию, покинутую 10 лет назад, Сергей Прокофьев с женой, испанской певицей Линой Любера (домашнее имя Птаха), остановился в Риге. Через несколько дней, заполненных встречами с друзьями, концертами и выступлениями, он записывает: «Отправились на вокзал – ехать в Большевизию. Мелькали мысли: а не плюнуть ли на всё это и не остаться ли? Неизвестно, вернёшься ли оттуда или не отпустят… Однако трусливые мысли были отброшены, и мы явились на вокзал». На следующий день уже в поезде при пересечении границы Латвии и России ещё одна запись: «Опять приходили мысли: теперь последний момент, когда ещё не поздно повернуть оглобли. Ну хорошо, пускай это очень стыдно, но в конце концов на это можно пойти, если вопрос идёт чуть ли не о жизни».

…В Москве власти обхаживали великого композитора, соблазняя всем, чем можно, поселив в самый престижный отель «Метрополь». Прекрасный номер с видом на Большой театр, замечательная мебель, кровати, простыни, всё… Но тут опять запись, которая свидетельствует, что Прокофьев с женой понимали, куда попали: «У меня в памяти крепко сидит напоминание о том, как тщательно следят большевики за показной стороной для иностранных гостей». Укрывшись со своей Птахой в номере, замечает: «Делимся впечатлениями шёпотом. В микрофоны, привинченные под кроватями, о которых рассказывают в эмиграции, мы не верили, но между нашим номером и соседним есть запертая дверь, через которую можно отлично подслушивать…». Да что номер в «Метрополе»! Когда шёл с друзьями по пустынным московским переулкам, как помечал позже в дневнике, «шли втроем, я рассказывал… умолкая, когда попадались встречные». Один из приятелей, Кучерявый, которого Прокофьев знал по Америке, по приезде в советскую Россию писал поначалу бодрые письма. Теперь его «бодрое настроение… упало… Переходя на английский язык и понизив голос, он прибавил – здесь каждый шестой человек – шпион». Добавим к впечатлениям Прокофьевых их беспокойство после отобранных на границе документов и вручения им советских паспортов. Оно не оставляет композитора с первых дней пребывания на советской родине. Он сетует, что обратная «процедура с выдачей заграничного паспорта тянется месяца и больше», потому пришлось «немедленно заняться этим вопросом, дабы сразу обеспечить мне выезд».

Подчеркну, несмотря на горячую встречу публики в лучших музыкальных залах столицы, уже в первой поездке композитора страх перед Советами занимает место прежнего скепсиса. Во время визита к Наде Раевской на Арбат, 5 заграничный гость фиксировал, что чувствовал себя крайне напряженно: «А вдруг сыщик дежурит у её ворот, зная, что это мои родственники, и желая проверить, имею ли я сношения с контрреволюционными элементами… Словом, мы подъехали не к самому дому, а затем быстро шмыгнули в ворота». Прогуливаясь по улицам Москвы с друзьями, понижал голос при сближении с прохожими. Приходилось и ловчить: «…я им ругал то, что плохо за границей, и хвалил то, что хорошо в СССР». Когда концерт посетил А. Рыков, тогдашний глава правительства, Прокофьев записывает в дневнике: «Он спросил меня: «Как же вам у нас понравилось?» Я ответил: «Мой приезд сюда одно из самых сильных впечатлений моей жизни». Поражает, впрочем, не ответ, а пояснение автора дневниковой записи: «В сущности, я совсем не похвалил Большевизию, и в то же время выглядело, что я высказался в предельных похвальных выражениях. Словом, Рыков улыбнулся и с довольным видом заспешил дальше». Понятно, в такой ситуации пришлось именно ловчить. Опасно…

Тем не менее после возвращения в Париж из той первой поездки в Большевизию и даже после рождения в 1928 году второго сына, Олега, композитора неудержимо тянуло на родину. Он снова и снова едет туда на гастроли. Поразительно, что ни малолетние сыновья, ни искренний скепсис по отношению к советской власти, ни сарказм, ни страх – ничего не остановило композитора, регулярно навещавшего сталинскую Россию. Власти же упорно обхаживали его, толкая к возвращению. И спустя девять лет, в 1936 году, Сергей Прокофьев, прихватив семью, перебирается из Парижа в Москву окончательно.

Вот что скажет Олег спустя много лет, об этом роковом решении отца за полгода до внезапной смерти его самого (Олег не дожил несколько месяцев до 70 лет) в интервью газете «Известия» 13 марта 1998 года: «С моей женой Фрэнсис у нас родилось пять детей. Сейчас, глядя на них, я думаю, что недооценивал своё парижское детство. Думаю, что недооценивали его и родители, они, наверное, вообще не понимали, насколько это важно – детство. Нельзя семилетнего ребёнка вырывать из его привычного уклада и везти в большевистскую Россию 1936 года». Добавлю, что даже если на всё глядеть задним числом, рассматривая возвращение в СССР альтернативой фашистской оккупации Парижа, в оккупированной Франции был шанс спасения, в Стране Советов – нет.

Ну, а всё остальное известно. Великий композитор жил в постоянном страхе. В феврале 1948-го Постановлением Политбюро он становится объектом жёсткой критики, попав под жернова борьбы партии с «формализмом в музыке». Ряд его произведений запрещают исполнять. Сергей Прокофьев понимал, что попал в западню. Едва перевалив за 60, композитор умирает от гипертонического криза в один день (и почти в тот же час) со Сталиным. Судьба ближайших родственников именитого возвращенца, похоже, лежала тяжёлым грузом на сердце. Арест и многолетнее лагерное заключение Лины Прокофьевой. Сыновья становятся заложниками режима. Кстати, их и после освобождения матери из ГУЛАГа не выпускают за кордон. Шесть лет советские власти не дают искусствоведу Камилле Грэй, ставшей невестой Олега, въездную визу, а самому Олегу – не разрешают выехать к ней в Англию…

Говоря о наших отношениях с Олегом, я и сегодня помню, с каким сочувствием он понимал и принимал все сложности моей жизни в первые годы эмиграции. Навещал меня, делился. Однажды приехал с записи на лондонском радио Би-би-си: «Представляете, ведущий пригласил меня и непременно хотел, чтобы я сказал, будто отец любил Сталина. Но ведь это неправда». Речь в той радиопрограмме, как я понял, шла о «Здравице», где 13 раз упоминается имя Сталина, и кантаты «К 20-летию Октября». Нет, Олег не говорил тогда о тайных антисталинских мессиджах в произведении отца. Хотя специалисты утверждают сегодня, что «Здравица» – оригинальное музыкальное явление, в котором присутствуют скрытые шифры, «эзопов язык», сатирические элементы, латентно отразившие прокофьевскую аксиологию: борьбу Добра и Зла». Вероятнее всего, Прокофьев счел просьбу написать «Оду Сталину» весьма одиозной. Но, как я прочитал в одном из источников, «у композитора действительно не было выбора в этом вопросе, если он хотел избежать судьбы других, которых преследовали за меньшие проступки. И все же ему удалось сочинить прекрасные мелодии и оркестровать их с роскошным апломбом. Какая стойкость перед лицом тирании!»

Не стану продолжать музыкальную тему. Просто потому, что мало смыслю в этом. Зато, сколько помню Олега, он писал стихи. В моей библиотеке хранится один из номеров литературно-художественного альманаха за 1993 год, издававшегося в США специалистом по русскому авангарду А. Очеретянским под названием «Черновик». Олег помещал там свои стихи. Среди них одно, «Воспоминание», зацепившее меня. Приведу начало: «Я сочинял рассказ/ и размышлял над именем героя/но что-то странное владело мной/ отец мой пробовал аккорды на рояле/а я мечтал на чердаке о близости/на досках пола, уходящих вдаль/ какие-то неясные предметы/ укрыты были пыльными холстами…» И конец: «мне было двадцать лет, и жизнь казалась кончена/ усталыми кровавыми лучами/ласкало солнце ночь». Понятно, такое мог сочинить серьёзный поэт. Но всё-таки, если честно, для меня сборник «Свеченье слов» оказался сюрпризом. Я полагал, что Олег всё-таки художник и скульптор. Работа в мастерских, персональные выставки, всё это занимало его время, поглощало его, как мне казалось, без остатка. И вдруг посмертный поэтический сборник в 600 с лишним страниц.

Признаюсь, его «тихая» поэзия в традициях свободного стиха не была тем, что нас сближало. Точнее, я был не очень готов к пониманию того, что точно определяется предисловием поэтического сборника, как «опыт парадоксальной образности, столкновение строк разной длины, опирающееся не на рифму и метр, а на внутренние переклички зримых образов… Решительное предпочтение отдано верлибру». Замечу особо про самодельные сборники Олега, заполненные свободным стихом, которые Олег составлял и издавал сам в небольшом количестве, а затем рассылал друзьям. Вникнуть в его стихи непросто, хотя, если это удаётся, читатель оказывается внутри очень своеобразного поэтического мира…

Каким образом спустя почти 20 лет после смерти Олега одно его стихотворение в семь строк буквально вплыло в эпилог моего «Романа Графомана», я объяснить не смогу. В памяти остались только два источника – сборник упомянутого выше «Черновика», где Олег опубликовал это стихотворение с досадной опечаткой, не зависящей от него. И чтение этого стихотворения в лондонской церкви «Сент-Маргарет-Ли» во время похоронной церемонии 4 сентября 1998 года, на которой я был. С амвона церкви вот эти строки прочитал сначала по-русски Сергей, старший сын Олега, а затем по-английски – младший сын Габриэль. Приводить здесь эти строки не буду – пускай читатель отыщет их в сборнике «Свеченье слов». Ну и тот, у кого окажется на столе мой «Роман Графомана». Там важен контекст.

Закончу же это эссе письмом Корделии, дочери Олега, ныне матери очаровательных младенцев, Алексея и Нади. И совсем не случайно Корделия дала им русские имена. Ведь все эти годы она приходила ко мне в Студию на сессии русского языка, литературы и культуры. Вот что она пишет мне: «Я рада, что вы получили книгу «Свеченье слов», которую я послала вам. Я сказала моей семье, что вы пишете об Олеге в «Снобе». И мы все очень благодарны вам. Я с моей матерью Фрэнсис и братом Габриэлем, мы вместе дали много комментариев к черновику «Введения» в сборнике «Свеченье слов», автором которого является И. Кукуй, прежде чем оно было опубликовано. Мы хотели, чтобы он понял, что, хотя в жизни Олега было много трагедий, он был счастливым и позитивным человеком. Мы думаем, Илья не знал хорошо Олега. Потому, как нам показалось в первом варианте, Илья представил Олега трагическим человеком. Может быть, эта версия была бы для читателей более интересной. Но это не было бы правдой. Надеюсь, что он прислушался к нашим комментариям».

И опять же, пускай всё решит читатель относительно введения, предисловия и самих стихов Олега Прокофьева. Читайте его книгу под таким прекрасным названием – «Свеченье слов».

Борис Аронштейн. О лестнице, ведущей вниз…

Почти все аллюзии – беспризорные. Как и эта, прочно засевшая в моем мозгу с началом чтения книги «Драма моего снобизма» многолетнего автора «Сноба» Эдуарда Гурвича (Издательство «Человек», Москва, 2021 г.). Чтобы представить себе эту аллюзию, просто вспомните бесконечную Потемкинскую лестницу и несущуюся по ней беспризорную детскую коляску в фильме Сергея Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин». Эта сцена всплывала передо мной с каждым новым сюжетом книги, но этимологию ее я понял только в конце вместе со следующими фразами автора в «Эпилоге»: Легкость [публикации в Интернете. – Б.А.] делает каждого читателя «немножко писателем». Читатель же, порченный интернетной публикацией, теперь не столько читает, сколько пишет без всяких оглядок, рекламирует все – услуги, тренинги, включая самотворчество…

История повторяет себя сначала как трагедия. Потом как фарс. В январе 1991 года я, тогда аспирант Корнеллского университета, получил право присоединиться к… нет, еще не Интернету, а его предтече – межуниверситетской компьютерной сети. И первое же полученное мною сообщение, набранное желтой латиницей на маленьком черном экране первого «Мака» (похожего на советский телевизор «КВН»), гласило: В ночь на 13 января 1991 года группа «Альфы» штурмом взяла телецентр (в Вильнюсе – Б.А.) и удерживала его до подхода внутренних войск. В ходе операции погибли 14 человек, включая офицера «Альфы» Виктора Шатских (смертельно ранен выстрелом в спину). И вот теперь, ровно тридцать лет спустя, читая книгу Гурвича о «Снобе», снобистах и о нас вами в эпоху Интернета, я впервые, пожалуй, ощутил то колоссальное расстояние, которое прошли мы все от той трагедии, описанной скупо двумя желтобуквенными фразами (без рекламы и комментариев) до нынешнего фарса (фарша?) из различного рода агрессивного и самоуверенного графоманства (с массой отлично сделанной рекламы и квази-анализа). Это расстояние не меньше расстояния между Броненосцем «Потемкин» и «бровеносцем в потемках».

Надо отдать должное автору – он не побоялся соединить в своей книге не только коллекцию своих собственных эссе на «Снобе» (именно «эссе», а не «блогов», поскольку первые пишутся на выверенную, а иногда и выстраданную тему, причем на хорошем русском языке, – от вторых, которые «лепятся на коленке» с основной целью поведать городу и миру о себе, их авторе), но и комментариев к ним. Комментариев, совсем нефильтрованных по «пиетету», сохраняющих всю живость, непринужденность и сиюминутность (вот ведь в чем основное отличие Интернета от бумаги!), а также местами просто не желающих мириться с канонами русского языка – от невинных запятых до бессмертной чеховской шляпы, подъезжающей к станции. Эти комментарии (с причудливой дихотомией, напоминающей коридоры коммунальных квартир) читать, тем не менее, увлекательно, а следовать за ними (отрывочными и часто непредумышленно выдернутыми из контекста самого эссе) – все равно как бежать по открытой местности под артиллерийским огнем – от воронки к воронке. Интернет в авторском исполнении как будто воскрешает петровское: Указую боярам в Думе говорить по ненаписанному, дабы дурь каждого видна была. Да, и вправду, чем Интернет хуже Думы. (Помните бессмертное Раневской: «По телевизору показывают одних жуликов. Ну чем я хуже?!)»

Можно с одобрением или неодобрением относиться к колючести и, порой, нетерпимости автора к графоманству и скудости полемической мысли его оппонентов, однако к его титаническим попыткам сохранить «Сноб» в качестве, может быть, последней общественно-публицистической площадки с высокими стандартами мысли, слова и дискуссии следует отнестись с уважением. И хотя прочтение этой книги, к сожалению, омрачает довольно внушительный набор «очепяток» (как грамматических, так и пунктуационных, и смысловых), читать ее все равно – удовольствие, такое же, как удовольствие от разглядывания старых полустершихся дагерротипов – тяжелых и нечетких, скрепленных витиеватой росписью Товарищество Абрамзона, угол Мясницкой и Конникова переулка.

…Бесхозная и бездомная коляска летит по бесконечной лестнице вниз. И невидимый на этом моментальном снимке автор пытается удержать ее от падения и не может. Это действительно драма, господа!

Борис Аронштейн. Роман с Графоманом, или как надо писать, чтобы показать, как писать не надо

Сразу же после выхода в прокат фильма Квентина Таррантино Pulp Fiction, ставшего впоследствии культовым и названного в российском прокате Криминальное чтиво (заголовок броский, но не отражающий суть картины), критики объявили его чуть ли не подтверждением ницшеанского: «Бог мертв» и мощнейшей манифестацией американского нигилизма. Хотя на самом деле уже само его название в буквальном переводе означает «бульварный роман» или (что еще ближе к его сути) «графоманское чтиво», а то и просто «макулатура». Это – поток «разорванного» сознания, в котором всплывают и исчезают странные персонажи от черного братка с таинственной повязкой на бритой голове и вахлаков – сексуальных извращенцев до чьих-то прихвостней в черных костюмах с их рассуждениями о европейской индустрии быстрого питания и бандюгана-решалы в ослепительном фраке на утреннем обеде. Все это вроде бы всерьез, но за всем (и над всем) этим – ироническая улыбка Тарантино, как бы упреждающая зрителя в каждом его заранее неверном посыле.

Таков и «Роман Графомана» Эдуарда Гурвича (Москва, изд-во «Человек», 2019 г.), в котором объектом иронии, неприкрытой насмешки, а иногда и сильной, непреходящей боли является Слово. Автор совершенно не стесняется (и даже выносит в заголовок романа) графоманства своего героя, ибо цель романа – показать изнанку самого себя, как бы предупреждая затаившуюся в каждом пишущем и взявшем в руки эту книгу радостную язвительность, по своему драматизму перехлестывающую знаменитое раневское: «По телевизору показывают одних жуликов. Ну чем я хуже?!» Для автора, так же как и для Тарантино, – жизнь – как телевизор, в котором смешалось возможное и невозможное и где всегда есть место настоящей самоиронии.

Герой романа пишет, как лысый петух, который украшает задницу, подбирая на птичьем дворе перья вороньи и павлиньи, стружку, бумажки, тряпки и т. д. и из них сооружая себе хвост: что на ум пришло, то и сгодилось. Таково своеобразное определение графомана и графоманства, написанное блестящим «неграфоманским» языком.

Мысль главного героя очень часто бежит от тривиальных вопросов к существенным и наоборот, что объясняет концепцию субъективного времени и противоречит концепции времени исторического, как однонаправленной смены прошлого, настоящего и будущего. И содержание Романа… очень созвучно Потерянной земле Томаса Элиота, где, как и у него, Время течет во все стороны и во всех измерениях и очень контекстно: Роман Графомана был попыткой объясниться с читателем, которого он морочил всю жизнь. Цепочка событий, люди, вещи, мысли с новым замыслом выпрыгивали из прошлого, из архива, из дневников пятидесятых годов, из писем к сыну в восьмидесятые.

В Романе…, как в матрешке, спрятались три потока сознания, три прозаических просодии, три сверхзадачи автора.

Первая из них – сознательная мешанина реальной литературной Москвы шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, а также эмигрантского литературного «далека», с несуществующими гротескными персонажами произведений самого Графомана (Бреханов, Перцев, Трамбовский, Глазунин, Гитарист, Сафронатов, Баблевский, Грибанов, Почетов), причем за каждой подкладкой этой мешанины все равно сидит сам автор Романа… И здесь он на полшажка впереди читателя, смакующего «графоманистость» героя (в свете уличного фонаря обнажились упругие ягодицы и талия), сообщая нам несколькими строками выше: Правда жизни, большая правда, малая правда, правда факта – весь этот мусор кое-что значил тогда. Чувствуя себя привидением, вылезшим из того времени, Марк расцвечивал быт Журнала натуралистическими картинками. И теперь уже окончательно сбитый с толку читатель, в поисках неосязаемого подвоха, начинает буквально просматривать на свет тетьнюрин словарь с его б***ками и бардаком. И здесь реальный автор как будто раздевает своего героя, как в свое время раздел своего Акакия Акакиевича автор «Шинели», и выгоняет его, голого, на литературный мороз, где тот покрывается гусиной кожей своего собственного «литературного сора». Но даже и в этом соре сверкают кусочки настоящей литературы, как, например, буквально «вброшенный» настоящим автором в повествование Графомана рассказ о Коктебеле, Дарье Ивановне и Левочке с Розочкой – рассказ достойный шукшинских «Сапожек».

Вторая из них – автобиографические зарисовки Марка (автора Романа…), в которых настоящий автор сквозит уже не только между строк. Описание удивительной судьбы семейного патриарха Сала – из местечка Сувалки на границе современных Белоруссии и Польши, где он родился, через полмира в Южную Америку (Буэнос-Айрес), а затем на строительство новой еврейской жизни в Биробиджане (еще полмира, только в противоположном направлении), а затем буквально шоушенковский побег из Биробиджана в Москву. Собственно говоря, именно из этой, автобиографической сверхзадачи реального автора Романа… и возникает его антиграфоманская игра с главным героем: оказавшись в Буэнос-Айресе, Марк почувствовал, что все ставни, люки и двери его ума оказались открытыми… Здесь автор словно бы опять накидывает на голое тельце Марка шинелишку из семейного сукна, в которой есть и дыры, и прорехи, но которая сделана из настоящего материала. И в этом – словно «приглашение на казнь» самого автора Романа…

И, наконец, третья книга «бытования» автора и героя Романа… Марка Берковского и его отца Сала – исторические очерки еврейского рабочего движения в Европе и Южной Америке, которые уже без всяких изысков выдают журналистское прошлое как Марка Берковского, так и его alter-ego Макса. Нужно ли было «разбавлять» прекрасную художественную прозу, реализующую первую и отчасти вторую сверхзадачу автора Романа… откровенной историографической публицистикой, с которой легко можно познакомиться на просторах Интернета? И на это у Макса есть неотразимый ответ: в конце концов автор «Романа Графомана» не я, а Марк. Пускай этот дурень остается со своими галлюцинациями и предубеждениями. Пускай пишет так, как у него отложилось в памяти то время. И нечего мне лезть со своей рассудительностью.

И как тут не закончить реминисценции по поводу известного уже читателям Графомана-прозаика строчками из неизвестного Графомана-поэта, беспомощными, может быть, по форме, но очень верными по существу:

Не обозначить связность бытия,

Где каждый миг по-новому расцвечен -

Здесь бесконечность, властвует, шутя,

А я, как шут ее, увы, конечен.

Я – лишь нагромождение картин,

Смущающих сознание другого,

Творец еще неведомого слова

И эхо, порождаемое им.

Эпилог

«Заключая разговор об Англии, как о стране скептиков, скажу откровенно: нам, бывшим гражданам Той Страны, не удаётся справиться с мифами самогероизации. Мифы эти расцветают теперь благодаря соцсетям. Мы через интернет рассказываем, как победили обстоятельства (смерть мужа, болезнь, эмиграцию, угрозу высылки из страны, страх бедности, забвения)… В тот самый момент, когда обдумывал начало эпилога, я прочитал в «Снобе» в колонке «Последние новости»: «Прокуратура ответила нам на запрос об убежище учителю из Африки…» И вспомнил, как меня после нескольких лет апелляций выставляли из Англии. МВД страны объявило моим юристам, оказывавшим помощь бесплатно: у вашего клиента, въехавшего в страну по туристической визе, нет оснований оставаться тут, поскольку СССР развалился, режим сменился, ему ничто не угрожает. Я пожелал учителю из Эритреи дождаться смены режима, чтобы он мог вернуться на родину. Он молод. Но про себя-то подумал: читая этот эпизод, моё сердце, позабыв о благоприобретённом скепсисе, затрепетало от нетерпения вывалить историю собственного выдворения из Англии. Зачем потрошить историю 30-летней давности? Как зачем? Чтобы показать, как мы, эмигранты, страдали-мучились тогда. И подсознательно, мол, нам полагаются бонусы славы. Собственно, это старая болезнь и наших диссидентов, деятельность которых имела значение для перемен в Той Стране.

Иначе говоря, там, где у англичан рождается скепсис, мы напоминаем нашим оппонентам о мучениях и хотим вознаграждений. Что легко встраивается в самоуничижение, которое осталось у меня в памяти, когда именитый эмигрант с развалом Той страны стал наезжать туда, чтобы бросить зарождавшемуся было обществу свободы и демократии забавную мысль – мы все были и есть говно, и режим тут ни при чём. Такая странная самооценка российской интеллигенции рождалась не на пустом месте.

Похвала в Стране Советов была нужна тем, у кого ничего не было. В литературной и критической прессе метрополии и зарубежья именно на базе похвалы процветал культ личности. В «Панораме» 1980–1990 годов, да и в интернетном журнале «Сноб» 2000-х, можно было видеть проявления этого культа в воспоминаниях, в интервью друг другу, в рубриках «У нас в гостях», «Встреча с интересным собеседником», в рассказах о собственных достижениях. По сути, тут жили и живут славой и отражением её (те, кто не получил славы, радуются общению с гением, причастностью к нему, к его родственникам). Мы поныне и в эмиграции, и в метрополии перебиваемся тем же, чем жили в салонах и полусалонах, в театральных кулисах, в литературной среде советских времён. Мы хотим осознать себя через классиков, заочно ругаясь с ними, эпатируя и подвергая их достижения уничтожающей критике. Так что культ личности – это не только проделки тоталитарной власти, а и склонность интеллигенции российской, тогдашней и теперешней, к рабству, к стремлению не выбраться, а попасть в тень великого. Какой уж тут скепсис, если говорить серьёзно.

Скепсис мог бы спасти от рождавшихся в салонах фольклорных басен, будто, скажем, «технарям» душевное благородство, альтруизм менее свойственны, чем людям творческих профессий. Скорее, наоборот, среди творцов гораздо больше эгоистов. Благородство, альтруизм не могут принадлежать каким-то социальным группам. Альтруизм свойственен исключительно людям. А в человеке могут вполне сочетаться крайний альтруизм и крайний эгоизм. Скепсис помог бы поставить барьер или же управиться и с фольклорными баснями, будто настоящий интеллигент ценит Бродского, а «ненастоящий» – Евтушенко, будто прочитавший неизвестные имена первым достоин уважения, а замешкавшийся – нет, будто курс общества на неравенство – норма, а на равенство – нивелирование, будто настоящие интеллигенты появляются в пятом-десятом поколении и интеллигентность передаётся по наследству… Всё это далеко от науки, от серьёзного анализа и теоретического осмысления. Подобные мифы, бытовавшие среди интеллигентов и об интеллигенции в советских салонах, нельзя рассматривать как научные концепции. Такое возможно в обществе, где нет чёткого разделения между элитарной прессой и прессой для широкого круга читателей. Там, где в дискуссиях озабочены прежде всего разделением на «свой» и «чужой», на настоящих борцов за свободу и ненастоящих, на высокое и низкое в литературе, музыке, искусстве, там элиты не рождаются, а вырождаются. И спасительный скепсис тоже.

Увы, мы с энтузиазмом тащим этот груз прошлого. И не только когда читаем или пишем о других судьбах, а и сталкиваясь с ситуацией, в которой можно или обидеться, или рассмеяться. Импульсивно мы выбираем первое. Скажем, дискуссии в соцсетях интернета обычно возникают спонтанно. Удержать себя и не участвовать – вопрос собственного темперамента, амбиций. Для меня всякий потенциальный или реальный диалог, если говорить серьёзно, это импульс решить собственную ТВОРЧЕСКУЮ задачу. Меня несёт, я неуправляем. Здравый совет: «начинать дискуссию… не имеет смысла» не срабатывает. А вот когда или тебя, или твоего оппонента занесло, лучшее средство справиться с собой – скепсис. Этому я по сегодняшний день пробую учиться у англичан…

После поражения Англии в европейском чемпионате по футболу-2021 в русской прессе можно было отыскать много вздорного: будто у англичан остался рубец, который не даст им жить спокойно, будто всему виной самый молодой игрок, который не сумел забить гол с пенальти… Всё не так. Англичане были довольны, что победили немцев в этом чемпионате. Это главное. Остальное, как они говорят, – бонус… Даже если бы страна стала чемпионом. Ну, вот хотелось им такого оксюморона – в год, когда Великобритания ушла из Европейского Союза, было бы кстати прихватить с собой Кубок Европейского чемпионата. Не вышло. Но рубец? Да нет. Посмеялись над собой, да и только. Скептики, что с них взять!

В дни, когда я писал эти строки, в Англии прощались с принцем Филиппом, герцогом Эдинбургским, мужем королевы Елизаветы Второй, с сочувствием к королеве, с воспоминаниями о шутках принца, с улыбками и без истерик наших – на кого ты нас оставил… Для меня дни траура лондонцев были импульсом ещё раз поглядеть на нас, россиян, со стороны. Принц Филипп разбирался в своих амбициях и предпочтениях именно со скепсисом и юмором. Перед женитьбой дослужился до командира корабля. Мог стать адмиралом флота. Женился на юной Елизавете. И когда она стала королевой, отказался от карьеры на флоте. Сделал для Короны так много, что монархия ему будет обязана, пока существует. Что именно? А через СМИ сближал её с народом. Благотворительными акциями вовлек в систему воспитания и образования шесть миллионов юношей и девушек из 140 стран. Денежным призом герцога награждались лучшие…

Принц оставался скептиком. Хотя пережил трудное детство. Полуторагодового Филиппа с матерью на британском корабле вывезли из Греции после того, как страна сбросила с королевского престола его отца. Сиротство с восьми лет. Мать вернулась в Грецию. Отец жил в Париже. В судьбе Филиппа принял участие дядя, муж одной из сестёр, которого в Германии, как еврея, арестовали нацисты. Его освободили благодаря усилиям британского правительства. Дядя перебрался в Англию, где организовал колледж специальной подготовки детей по его системе. Там учился и Филипп… Мать его в Греции во время немецкой оккупации спрятала и тем спасла еврейскую семью. Позже она с почестями была похоронена в Иерусалиме…

Принц не любил рутину, со скепсисом принимал ритуалы, непредсказуемо нарушал регламент. Можем ли мы представить себе, скажем, что кто-то из российских лидеров покинет трибуну мавзолея или какую-нибудь другую, чтобы присоединиться к маршу ветеранов войны? Принц Филипп это сделал и, как участник войны, во время шествия ветеранов пошёл вместе с ними… Принц Филипп в 1961-м году впервые, как представитель монарха, дал на ТВ интервью. В 1969-м появился на пресс-конференции с прямыми вопросами-ответами журналистам. Принц такими шагами показывал, что монархия нужна народу, а не ей самой. Так ведут себя англичане, прошедшие путь от создания Британской империи до её развала…

В Лондоне живёт и работает много шотландцев. Они любят свою Шотландию, желают ей ещё большей независимости, чем есть, хотят даже её отделения, голосуют и готовы сделать для неё всё. Но, как подмечают англичане-скептики, единственное, чего они не хотят сделать для Шотландии, – жить там. Конечно, и потому, что в столице Великобритании шотландцы не чувствуют никакой дискриминации.

Иное дело русские. Как имперский народ, они не завершили самоидентификацию и остались инфантильными со множеством комплексов, с убеждением, что мир их недооценивает, с агрессией и повышенным уровнем патриотизма. Потому искать у русских самоиронию, юмор, следы скептицизма – дело безнадёжное. Пресс-секретарь президента России ответил телеведущему, что сталкивался с критикой со стороны Путина и она отбивала у него желание… жить. Так и сказал: «Не хочется. Жить сразу не хочется». А мне не кажутся такими уж дикими слова пресс-секретаря лидера России. Как и уверения благотворительного Фонда «Кошечки и люди»: «Путин не может не любить кошек, он не был бы у власти и дня, если бы не любил кошек. Избиратели ему такого не простили бы». Примитивно по форме и лживо по сути. Потому что избиратели прощают российскому вождю и не такое. Скепсис, если бы он был свойственен русским, уберёг бы народ от таких перекосов и верноподданичества. Увы, для этого нужны, прежде всего, свобода, отсутствие страха.

В России же продолжается то, что началось со времён, когда наши дедушки и бабушки, мамы и папы отсиживали своё в ГУЛАГе, строили танки и самолёты, боролись не за настоящее, а за будущее… Однажды сын послал мне ссылку-видео с интервью «Ирина Шихман – Петр Авен». Запомнилось, как банкир-миллиардер признаётся, что они, либералы, в начале 90-х просто из-за невежества, трусости, лени и самомнения отдали страну тому, кого последний диссидент Валерия Новодворская определила словом – гэбня. Притом в начале интервью Авен утверждает: «Да, я свободный человек». В конце же, после живых воспоминаний о страхе сидевших в ГУЛАГе его дедушек-бабушек, интервьюер спрашивает: «Вы боитесь сегодня?» И он, забыв о «свободном человеке», вдруг признаётся, что ночами спит плохо из-за… страха: «Я боюсь, что за мной придут!» Банкир со своей уникальной коллекцией картин, разговором о серебряном веке излучал в том интервью, по впечатлениям моего сына, «тоску невероятную».

Говоря об английском скепсисе, подчеркну именно его национальную сущность. В этом смысле, наверное, всякому современному государству полезно присмотреться, прежде всего, к институту Королевства Великобритании. И не только потому, что у трона богатый опыт самосохранения. При королеве нормально функционирующие демократические структуры общества, свободные СМИ, правительство, парламент… При всём скепсисе англичан остаётся главное, загадочное – всему перечисленному нужен Трон. И именно это остаётся загадкой даже самому близкому партнёру Великобритании, которым являются США. Впрочем, корни непонимания столь глубоки, что требуют пояснения.

Разница – в британском скепсисе и агрессивной прямолинейности американцев. Может быть, тут сталкиваются традиции Старого Света с… нормами Нового Света. К примеру, в нашумевшем конфликте Меган, жены принца Гарри, с укладом жизни королевской семьи и прислуги это проявилось очень ясно. Меган не предполагала, что прислуга при дворе работает не ради денег (зарплаты их очень маленькие). Главное тут – степень взаимного высокого уважения. Этого не уловила Меган, которая вела себя с прислугой совершенно по-американски. А ведь такого не позволяют с обслугой не только в Виндзоре, Букингеме, Корнуэлле, а и вообще в Англии… Если англичане сталкиваются с подобным, они относятся со скепсисом именно к тем, кто пренебрегает этими традициями. Нахамить кассиру в универсаме, официанту в ресторане, стюардессе в самолёте, да где угодно – нонсенс… Собирая материал для эпилога, я в последний момент наткнулся на книгу про Меган и Гарри, где автор упрекала принца – он, конечно, хорошо знал порядки, традиции в королевской семье, где рос, но не мог сказать своей жене «нет». Ссылки Меган на расизм уводят от существа конфликта – она не знает и не принимает традиции Англии. Да, с одной стороны, Меган американка, причем образованная и утонченная, а с другой – цветная женщина. Королева же, известная своим остроумием, сказала одному другу: «Теперь, когда Меган стала членом семьи, господину Корбину (лидер лейбористов. – Э.Г.) будет гораздо труднее избавиться от нас». Здесь была значительная доля как правды, так и юмора, поскольку корни Меган позволяли монархии лучше представлять мультикультурную и многорасовую Британию.

Говоря о политиках, нетрудно заметить и тут, что на месте английского скепсиса у американцев амикошонство, за которым проглядывает просто плохое воспитание. Скажем, не уважать традиции страны, куда едешь с визитом, глупо. Прежний президент США отличался этим, и нынешний тоже. Байден, оказывается, много лет назад, когда ехал в Англию впервые в статусе сенатора, вёз наказ матери-католички: «При встрече с королевой не кланяйся ей!» И вот, спустя много лет, он, увы, выполняет наказ матери: не только не кланяется в Виндзоре королеве Елизавете, но и несколькими днями раньше единственный из всех опаздывает в Корвилле на встречу Её Величества с участниками «Саммита -7». Так бы был независим Джо Байден, когда преклонил-таки колено в финале предвыборной кампании – не устоял перед требованием определённой части своего электората. И стал президентом.

Оставим, впрочем, американцам разбираться, что им заменяет английский скепсис. Попробую лучше понять, есть ли граница моего скептицизма, когда я рассуждаю о России, в которой родился, о народе, среди которого жил 50 лет? И не только в контексте сегодняшнего страха и сокрушений английских либералов – мол, бедный народ, столько пережил, такая трудная у русских история… Аргумента, который, кстати, я не принимаю: на Британских островах бед было не меньше, и история народа, селившегося тут, не легче. Граница моего скепсиса должна быть и в контексте исторических проблем, возникших у русских, как имперского народа, остановившегося в собственном развитии. Народ-завоеватель, поглотивший Сибирь, Дальний Восток, районы Крайнего Севера, так и не освоил эти приобретения. Что было возможно лишь при здоровом самосознании русской нации, её самоидентификации. Всё это осталось незавершённым, недоразвитым на фоне приобретённых гигантских земельных пространств. Здесь следует искать причины и нынешних бед России.

Размышления о границах скепсиса вывели меня на Мандельштама с, увы, его русофобством. Он пробовал отделить своё иудейское происхождение от русского. Похоже, это было не так просто. Русским языком он не хотел жертвовать, но к русским его отношение заставляет увидеть в нём русофоба. Приведу только вот этот отрывок из очерка Мандельштама «Сухаревка»: «Я видел тифлисский майдан и черные базары Баку. Разгоряченные, лукавые, но в подвижной и страстной выразительности всегда человеческие лица грузинских, армянских и тюркских купцов – но никогда я не видел ничего похожего на ничтожество и однообразие сухаревских торгашей. Это какая-то помесь хорька и человека, подлинно «убогая славянщина». Словно эти хитрые глазки, эти маленькие уши, эти волчьи лбы, этот кустарный румянец на щеке выдавались им всем поровну в свертках оберточной бумаги… русские базары, как Сухаревка, особенно жестоки и печальны в своем свирепом многолюдстве… Русского человека тянет на базар не только купить и продать, а чтобы вываляться в народе (как свинья), дать работу локтям, поневоле отдыхающим в городе, подставить спину под веник брани, божбы и матерщины».

Поэт расплатился за свой скепсис без границ. Жизнью. Судьбой. Мой же скепсис, когда я пишу о России, всё-таки следует принимать с оговоркой. Ей, кстати, нет места для моего скрытного однофамильца, автора известнейшего стихотворения «Чучело-мяучило», по которому в советские времена сняли мультфильм. Михаил Давидович всю свою жизнь числился под фамилией Яснов. Михаил Яснов. О чём я узнал в конце 2020-го лишь из информации в Интернете, что тот в возрасте 74 лет внезапно скончался. Оказалось, он уступил властям свою настоящую фамилию: на обложках 100 изданных книг, отмеченных многими премиями, стояло – Яснов. И только сейчас открылось, что Яснов был Гурвич. Меня зацепила тайна псевдонима – ведь и я мог скрываться под материнской фамилией, звучавшей вполне по-русски.

Борис Хазанов, он же Геннадий Моисеевич Файбусович, не ставил никаких барьеров своему скептицизму в отношении России. Псевдоним, кстати, придумал не Геннадий Моисеевич. Это подарок редактора подпольного машинописного журнала. Ради конспирации. Предполагалось, что тайная полиция не станет разыскивать реального носителя этого имени. Неизвестный Файбусовичу инженер Б. Хазанов не имел отношения к диссидентскому движению. Говорят, он уехал в Америку. Конспирация не помогла, псевдоним был разоблачён. С тех пор – дело происходило в 70-х годах – он украшает сочинения Файбусовича. Борис Хазанов, эмигрант с 35-летним стажем, любопытен своеобразным отношением к родине: «В определенном смысле – я никогда не был патриотом. В своей стране я чувствовал себя ссыльнопоселенцем. Я привык стыдиться этой родины, где каждый день – унижение, каждая встреча – как пощечина, где все – пейзаж и люди – оскорбляет взор». Тем не менее всё это оборачивается подобием скепсиса: «Но тайное чувство шепчет мне, что этот стыд есть род извращенной любви…»

Оказавшись в эмиграции, великие диссиденты Солженицын, Синявский, Зиновьев не зацепились за западный скептицизм. А вот поэт Бродский охотно принял этот скептицизм. Потому и куролесил. У него литературный английский был так себе. Но на потеху английскому салону писал на английском. Не смутился, когда получал Нобелевскую премию. В паре с королевой Норвегии открывал традиционный бал. Не образование, не статус эмигранта, а творчество стало для него главным. Ему ничего не стоило отказать соотечественнику в поддержке, если он считал – плохой роман, плохая книга…

Скептицизм мог бы уберечь наших россиян от многих нелепостей. И не только нынче, а и прежде тоже. Российская и эмигрантская пресса, играя терминами, ссылками, стилистикой, с оглядкой на модный концептуализм, нонконформизм и прочие маскарадные уловки, тривиальным фольклорным идеям, повторюсь, придаёт вид научных концепций. Наукообразие воспроизводится в модернизированном виде в книгах и создаёт иллюзию творчества. Разоблачить такое словоблудие было бы по силам академической прессе. Но она сама заражена подобной интеллектуальной неприхотливостью и умственным комформизмом. Может, выход из этой кажущейся безвыходности и есть скепсис? Глядишь, и со временем всё встало бы на свои места.

Помню, в том же «Снобе» одна почтенная дама из Израиля, в своё время благополучно эмигрировав из СССР, делится впечатлениями от сочинений Дениса Соболева: «Дочитав книгу, я ревела почти три дня. Обо всем на свете сразу». Я пошёл на ссылку, хотя сразу подумал: лучше Толстого-Чехова читать, от которых реветь не будешь три дня, а думать научишься и смеяться… Поглядел творение, пробившее слезу у дамы, насчитал в первых десяти строчках десять прилагательных, определяющих и расцвечивающих существительные – ветер сильный, вода бурая, снег белый и мокрый… И пожалел сентиментальную даму.

Не было следа скептицизма и в рассуждениях русских американцев из числа наших интеллектуалов, комментировавших «Письмо 150-ти»: мол, почему американскую интеллигенцию не пугают грабежи, превращение цветущих городов в территории третьего мира, в города-призраки, с заколоченными витринами и толпами бродяг и бандитов? Готов поспорить, ничто не сломает вектор американского общества в XXI веке. Оно преодолеет заблуждения американской элиты в «Письме 150-ти». Ведь такое и прежде переживала Америка. В 1939 году 300 ведущих американских интеллектуалов подписали письмо, осуждающее «фантастическую ложь, что СССР в чём-то схож с тоталитарными государствами». И что? Где авторы этого письма? Где эта «ложь»? Где СССР?

В Англии я увидел ниточки, ведущие от снобизма-дендизма к скептицизму. Последняя книга «Драма моего снобизма» ценна для меня вот этим замечанием критика: «Вы придали художественную ценность нашей снобореальности!» Что, кстати, подчёркнуто оформлением: на обложке изображён денди: мол, где снобизм, там дендизм. На самом деле граф д'Орсе не был денди. Этот француз был сложнее, шире, человечнее типично английского изобретения под названием дендизм. Граф был сноб. Французский художник-любитель начала-середины XIX века. Первый светский успех графа Альфреда д'Орсе связан с его приездом в Лондон. Это случилось в 1821 году, когда д'Орсе было 20 лет. Граф быстро сделался звездой: как вспоминал позднее офицер, парламентарий, писатель и денди Рис Хауэлл Гроноу он был «совершенно естественным и манерами, и в разговоре, очень хорошо воспитан, никогда не допускал ни малейшей манерности или претенциозности и завязал дружбу с одними из самых благородных и изысканных людей в Англии». На одном из обедов высокомерная аристократка испытывала графа, роняя сперва салфетку, затем веер, вилку и нож. Альфред спокойно поднимал предметы, улыбался и продолжал разговор. В конце концов он попросил слугу: «Переложите мои прибор и тарелку со стола на пол. Я завершу обед сидя на полу, поскольку леди так будет удобнее…»

Когда я уже отправил издателю рукопись «Драмы…», подписал вёрстку и узнал, что она в типографии, у меня оставался месяц ожиданий. Надо было чем-то скрасить его. Ну, и я стал приглядываться к моим современникам, тоже снобам. Интернет давал возможность наблюдать, как Александр Невзоров в своих «Средах» измывается над «картофельным королём» и участниками мирных протестов, в урочный час расходящимися после митингов, потому что больше любят драники, чем свободу. Ведущий сетовал, что в Минске упускают исторический шанс.

Ещё я посмотрел два новых монументально документальных фильма Никиты Михалкова с трогательными названиями «Отец» и «Мама». Ими он отмечал своё 75-летие. Забавное представление о себе, о стране. Кажется, ни ему, ни его папе-маме, ни именитым дедам Советы совсем не мешали служить-любить Родину. Судя по этим фильмам, трагические события 20-х – 30-х годов прошлого столетия в Стране Советов их не коснулись. Любили Пушкина, живопись, искусство, поэзию, общественную работу… Заключу так если в рассуждениях Невзорова я усмотрел следы великодержавного чванства по отношению к белорусской оппозиции, то в фильмах у Михалкова (даже не касаясь «Бесогона») к такому примешивалось ещё и чванство усадьбами, родовитостью…

И всё-таки, без сочувствия, но я понимал этот род снобизма урождённых русскими, кстати, на дух не принимающих друг друга. А вот родившиеся в России евреями, с их снобизмом, ввели меня в шок. Я о междусобойчике, который устроил Дмитрий Быков, пригласив к себе на ЖЗЛ Виктора Шендеровича. Нет, это была не ЖЗЛ (Жалкая Замена Литературы), а весёлое скоморошество двух евреев, благодаря языку ощущавших себя русскими. Со снобизмом они судили не только насчёт советского репертуарного театра (то правда: подменяя общественную жизнь, театры превращались в секты и, обречённые, распадались на студии), но и по поводу русского народа, так и не оформившегося в нацию: мол, у Польши – религия, у Америки – свобода… добавлю, у Израиля – возвращение на Землю обетованную. А у русских что?

Всё так. Но оба фигуранта – циники. Они имеют паспорта и наезжают в Израиль. Но, увы, возвращаются в страну, где репрессировали родных (деды сидели при царе, потом при Сталине, но при звуках «Интернационала», по их детским воспоминаниям, вставали). Возвращаются в страну, где они сами проходили срочную службу в советской армии, где их считали ублюдками, потому что не понимали их языка, не то что образа мыслей. Возвращаются в страну снобами-мазохистами, где чувствуют себя точно так же, как их родственники, которых мало чему научили сталинские лагеря. Драма!

Скажу честно, мне Шендеровича с Быковым совсем не жалко. Их гонят с ТВ каналов, травят, угрожают, а они не эмигрируют. Невзорова-Михалкова понять можно. А эти что? Судят-рядят о России: мол, даже белорусы стали народом, а у нас московские митинги на Болотной, на Сахарном проспекте, в Хабаровском крае… не пробудили провинцию. Молчит население огромной страны. Да, Шендерович с Быковым рассуждают здраво: мол, чем глубже опьянение, тем тяжелее похмелье – это о советском народе; мол, есть опыт Запада с его эволюцией, Ливии – с её революцией, и опыт России, скатывающейся к деградации. Но, опять-таки, вы сами, Витя и Митя, с вашим глубокомыслием и остроумием, вы сами что есть на самом деле? Отказываясь от эмиграции, не торгуете ли вы своим изгойством в России? Нет? О чём думаете, на что жизнь кладёте, чему детей учите, к чему готовите своим примером, своей судьбой? Ваш российский снобизм, с которым вы сокрушаетесь, что русские не становятся нацией, не вызывает у меня сочувствия. Тогда уж мне понятнее безмозглый патриотизм моего приятеля-еврея, остающегося в России. Да, народ не становится в России нацией, потому что язык у русских разный, религия их не проняла, свобода им не нужна. Да, есть на земле такой народ и такая страна – Россия. И мне понятна ограниченность выбора публичных фигур, подобных и равных Невзорову, Михалкову, Навальному… Только, опять же, что вы там делаете, Витя и Митя, что держит вас в сегодняшней России? И есть ли у вас право хоть на толику скепсиса по отношению к этой стране?

Куда последовательнее позиция ведущего на Первом канале ТВ России Александра Гордона. Он в 1989 году уехал в эмиграцию и вернулся в Москву в 1997-м. В программе Юрия Дудя (в августе 2021) реэмигрант в свои 57 лет предстаёт откровенным циником. Сохраняя американский паспорт, Гордон выступает за сильную Россию, оправдывает российский национализм и создание современной армии для защиты от Запада, который спит и видит, как бы уничтожить Россию. Скептицизм, возможно, уберёг бы его и от возвращения, чтобы прославлять нынешнего правителя России, и от его странного патриотизма…

В этом контексте любопытны попытки делить русский мир на три: метрополия, русское население, оказавшееся после исчезновения «империи зла» вне России, и эмигранты, перебравшиеся на Запад. Очень сомневаюсь, надо ли делить русских на какие-либо миры. Если уйти от досужих критериев и обобщений, вылезает очень простое: если человек хотел быть свободным, или хотел быть богатым, или хотел следовать своим взглядам, убеждениям (да ещё и успел их обрести), если хотел исполнить мечту, предназначение, наконец, из-за любви, а власть, режим мешала и мешает этому, он безоглядно выбирается из этой страны навсегда. Физически и ментально. Если советская власть ему лишь надоела, если он вполне мог бы жить при ней, приспособиться, обмануть, то и уезжая, непременно вернётся, или будет мечтать вернуться, или будет сидеть в эмиграции с повёрнутой башкой, или сидеть на двух стульях одной задницей… А так-то, думаю, тут есть место скепсису, который исключает горячий спор…

Завершу разговор об английском скепсисе и несостоявшемся российском рассуждениями о его противоположности – о роскошном порядке, элегантности законов, по которым был создан мир, вселенная, изяществе её, божественной красоте космоса… Давайте просто подумаем и представим себе: миллионы лет человечество ничего не знало про всё это. Прошло всего-то 25 веков этого знания, начиная с Пифагора. До того ничего в познании мира не происходило. Человечество продвинулось в осмыслении происходящего вне его лишь только-только. Повторюсь, тут не о скепсисе, а о нашей способности удивляться. О пограничном в физике и философии, когда великий физик не может не быть философом, о поэзии исследований, наконец, о религии и науке. Утрата современными физиками философии рассматривается как признак измельчания, в частности, как обиды на Бога в отрицании его… Созерцая красоту и порядок мироздания, познавая его законы, мы, конечно, можем ставить альтернативный вопрос: эта красота возникла в игре случайностей или всё-таки в этом принимал участие Бог. Но как избежать трагичности столкновения сторонников Бога и их противников? По-моему, тут нет места скепсису.

P.S. Если у читателя возникло представление, что сегодня нет места скептическому взгляду на то, что происходит, скажем, в литературной жизни России, огорошу его письмом мне в ответ на предложение издать блестяще переведённый мой «Роман Графомана»: «Мы посмотрели и поняли, что это не тот проект, за который взялось бы любое западное агентство и которым британское авторское агентство заинтересовалось бы. Ясно, что Э. Гурвич – опытный писатель, но он должен быть чем-то вроде феномена с колоссальными продажами на своё имя в России. В коротком эссе по переводу также признаётся, что многие нюансы и прекрасные описания позднего советского периода не могут быть хорошо переданы и будут потеряны».

Истоки моего скепсиса на такую реакцию англичан следует искать в том, что «Роман Графомана» высмеивает растиражированные произведения известных авторов и указывает на состояние современной российской литературы. Нынешние феномены с колоссальными продажами в России не имеют ничего общего с произведениями, написанными в советский период, такими как, скажем, «Мастер и Маргарита» и «Доктор Живаго». Книги Булгакова и Пастернака привлекли внимание на Западе тем, что длительное время не могли быть напечатаны в России. Колоссальные распродажи в России этих произведений случились позже, значительно позже, то есть после публикации их на Западе. Кстати, западный читатель и сегодня не освоил и не мог освоить все нюансы этих романов.

Значит, если раньше авторские агентства Запада делали ставку на политическую сенсацию, принимаясь за такие проекты, то теперь они могут сделать это по другим мотивам – престиж, элитарность, желание вписать имя издательства в историю публикации, как, например, это сделал французский издатель, первым выпустивший набоковскую «Лолиту». Мой скепсис, таким образом, надежно защищает меня от зависти, которая должна бы меня мучить с моим «Романом Графомана» к современным раскрученным российским писателям. Никакой зависти я не испытываю. На месте зависти понимание: «Роману Графомана» в нынешней России время не пришло.

Вместо послесловия. В хаосе современных идей

Повторюсь, эта статья буквально вынырнула из моего архива в последний момент, когда книга была почти готова. Статья написана в 1991 году под влиянием публицистики русского Зарубежья и, в ещё большей степени, взглядов Александра Донде, возглавлявшего тогда тематическую (фьючерсную) программу на «Русской службе» Би-би-си, где я пребывал под его крылом в качестве внештатного корреспондента (фри-ланс). Он знакомил меня с этими изданиями, а затем увлёк своим скепсисом, наблюдая за тем, что происходило в России. Рукопись статьи я печатал на пишущей машинке «Эрика», закрашивая опечатки белилами. «Эрику» я прихватил, уезжая из Москвы в Лондон (компьютера тогда у меня не было и в помине). Прежде я нигде статью не публиковал. А тут мне показалось, что спустя 30 лет настал её час и что ей самое место в конце сборника моих материалов, опубликованных в альманахе «Панорама», наверное, одном из самых значительных явлений зарубежной русскоязычной прессы 90-х годов. Статья встроилась в книгу, объясняя мифы, которыми жил московской салон, советская интеллигенция, мифы, которые буквально пронизывали публичные выступления в СМИ, – как в метрополии, так и в русскоязычном Зарубежье.

* * *

Оказавшись в Лондоне в декабре 1989 года, я впервые в таком объёме знакомился с журналистикой русской эмиграции: «Континент», «Синтаксис», «Время и мы», «Страна и мир», «22»… стояли в открытом доступе в библиотеке Славянского факультета Лондонского университета на Russell Square. Интервью с главными редакторами этих журналов на «Русской службе» Би-би-си в 1991 году были не редкость. Они давали представление о журналистике русского Зарубежья, о невероятных финансовых трудностях изданий эмиграции, об отсутствии читателей и о надеждах со временем перебраться в меняющуюся метрополию. В связи с такой перспективой возникали вопросы, удастся ли маломощным русским изданиям Зарубежья выдержать конкуренцию на русском рынке при столкновении с метропольной журналистикой, выбравшейся из-под цензуры? Требовалось понять, в чём превосходила зарубежная публицистика свободную прессу метрополии постсоветского периода? Содержала ли первая нечто такое, до чего «метрополисты» не доросли?

Ответы, как я тогда уже сообразил, можно было получить, читая публицистику А. Кустарёва. Имя это тогда было малознакомо читателю метрополии. Журнал «Аврора» только-только опубликовал его повесть. «Литературная газета» откликнулась на публикацию рецензией, которая объявила «мишенью» повести времена минувшие. И совершенно напрасно. Ибо писатель Александр Донде, известный в эмигрантских публикациях под псевдонимом Кустарёв, отгадал и описал черты советской интеллигенции, обитавшей в метрополии и в эмиграции, в «перестроечные времена» и в прежние. Эта отгадка публициста ещё более ясно проявлялась в цикле его очерков об интеллигенции и интеллектуалах, печатавшихся в тех же журналах – «22» и «Синтаксис».

Меня тогда сразу зацепила мысль Кустарёва, что русский автор и его читатель как в метрополии, так и в Зарубежье, остаются в плену исторических «сверхзадач», навязанных искусству, литературе, журналистике с XIX века. Критика в метрополии, её публицистика, уставшая, потерявшая ориентиры, занята всё тем же «ниспровержением лжи», «срыванием масок», «обличением зла», призывами вернуться к нравственным нормам и «жить по совести»… Отчего такое постоянство? Почему, скажем, в отличие от европейского читателя, русскоязычный охотно «клюёт» на такую наживку? Почему он послушно жуёт десятилетиями эту жвачку? Да потому что такая литература не требует самостоятельного чтения, потому что она привычна, укладывается в догмы, в заученные со школы представления, не требует усилий, игры воображения… ума, наконец.

Читая реформаторские и консервативные издания, зовущие к «топору», только под знаменем «перестройки», читателю было легко выбрать позицию и ощутить причастность к «историческим процессам», придать самому себе некую значительность. Ведь русский читатель не замечает, что живёт в идеологических догмах: размышляя о прочитанном, он ищет, прежде всего, хорошо знакомое, что уже знает, что отвечает его представлениям, подтверждает его взгляды, неважно какого толка, правого или левого…

Эмигрантской критической мысли, поселившейся в свободной зарубежной русской публицистике, поначалу также был присущ максимализм происхождением из социологизированной публицистики XIX века. Мало-помалу русское Зарубежье проходило «перестроечный процесс», который позже охватил метропольную литературу. Только вот беда, в ходе «перестройки», в борьбе против тоталитаризма и за свободу эмигрантская критика, освобождаясь от старых догм, рождала новые. Агрессивность, нетерпимость мешали движению русской общественной мысли, мешали, но не душили, не препятствовали рождению иной публицистики своими подходами близкой к западной. Потому мы имеем возможность нынче (в 1991 г. – Э.Г.) говорить о НОВОЙ зарубежной русской публицистике, соприкоснувшейся и воспринявшей – нет, не новое мышление, а нормальные традиции цивилизованной западной общественной мысли. Отмечу сразу – мысли, не лишённой скепсиса. Но об этом ниже.

Один из немногих представителей такой НОВОЙ публицистики – Кустарёв, бесстрашно ринувшийся в хаос современных идей и счастливо избегавший решения исторических «сверхзадач». Круг интересов его публицистики на первый взгляд лежит в стороне от тогдашней современности. В самом деле, идеи Шумахера, Честертона, Вебера, живших в минувшую эпоху, – явно не первой «свежести». Они по хронологии скорее напоминают о прошлом. Только способ осмысления концепций названных представителей западной мысли выводит их с просёлочных дорог на магистральную и делает их для русского читателя современными, дают мощный импульс иному мышлению, движению самой русской общественной мысли в цивилизованном направлении.

Для нетерпеливого читателя, привыкшего читать начало, не добираясь до конца, дадим в двух абзацах обзор исследуемых Кустарёвым концепций и отпустим такого читателя с Богом. Размышляя над Шумахером, публицист рассматривает положение интеллигенции в обществе и предлагает нам подумать над проблемами управления обществом, поразмышлять над перспективами развития систем, с одной стороны, а с другой – над судьбами отдельных классов, групп и так далее. При этом, затрагивая вопросы социологии, экономики, культуры, философии, Кустарёв подмечает глубокий провинциализм русской общественной мысли, тот самый провинциализм, о котором длительное время и не подозревали в метрополии. Прослеживаются ли внешние поводы для статей Кустарёва? И да, и нет.

Статья о западной интеллигенции написана им в связи с романом Нобелевского лауреата Сола Беллоу Очерк о социально-философском фольклоре советской интеллигенции появился в связи с книгой М. Восленского. Два других очерка о социально-политическом фольклоре советской интеллигенции – в связи с книгами В. Зубова и В. Шляпентоха. Статья о престиже интеллигенции в советском обществе вроде бы написана без всякого внешнего повода в культурной жизни, зато в связи с одним из мифов, бытовавших в советской культуре, обозначенном как «высокий престиж советской интеллигенции». Наконец, в эссе Куста-рёва под названием «Похвала в обществе» подвергается анализу, прежде всего, ругательная реакция метропольной критики, исследуются исходные оценок, раздаваемых интеллектуалами метрополии, а также определяется место, которое занимали последние в советском обществе.

Интеллектуалы привлекают внимание Кустарёва не случайно. Он сам – представитель этого племени и о пороках его знает не понаслышке. Эрнст Фридрих Шумахер, западный интеллектуал, пытавшийся объяснить сложившееся индустриальное общество, попал в поле его зрения как воплощение европейских добродетелей. В статье «Цивилизация здравого смысла с точки зрения здравого смысла» Кустарёв перечисляет эти добродетели: здравый смысл и свободомыслие, практичность и духовность, уважение к свободе и неодобрение греха, религиозный и бытовой оппортунизм, глубокая умственная культура и отсутствие интеллектуального высокомерия. Само по себе это перечисление наверняка вызывало недоумение у вдумчивого читателя метрополии. Скажем, отчего в число добродетелей записан ругательный для метропольного слуха оппортунизм? Или практичность? Она-то уж всегда противостояла духовности… Ну, а перед интеллектальным высокомерием читатель метрополии готов пресмыкаться во все времена…

Биографические сведения, приведённые в статье, также вызовут удивление. Оказывается, этот Шумахер, мыслитель и интеллектуал, по профессии был менеджер-экономист, занимал крупный пост – нет, не в каком-либо учебном или исследовательском учреждении, а в Британском управлении угольной промышленности, был президентом – нет, не какого-то академического научного общества, а Британской почвенной ассоциации. Сообщение же о том, что Шумахер умер в 1977 году и вовсе повергнет памятливого читателя в изумление, близкое к помешательству. Ведь он-то наверняка вспомнит погромные реляции о некоем Шумахере в послевоенные годы, а затем навсегда замолченном в СССР. Имя это звучит, в самом деле, как будто из другой эпохи. Между тем Шумахер при глубоком изучении его трудов мог пригодиться и «советским вождям».

Скажем, рабочим, крестьянам, служащим, едва сводящим концы с концами, сидящим за «железным занавесом» вполне пришлись бы сентенции Шумахера, касающиеся «пределов» в благосостоянии людей, самоограничения, необходимости делать над собой усилия, чтобы подавлять свои желания, ибо они всегда будут расти быстрее, чем наши способности их удовлетворять. Разумеется, идеи эти могли бы найти своих сторонников в обществе изобилия при достаточно высоком уровне жизни, но не в обществе недостроенного «изма», которое не смогло удовлетворить элементарные потребности трудящихся.

Впрочем, если быть точным, идеи эти подхватывали время от времени и «леваки», и прекраснодушные вожди, лидеры «изма», разоблачаемые вскоре как вульгарные социалисты. Согласитесь, с такой историей весьма рискованно оживлять наблюдения Шумахера. Публициста же привлекла в этой фигуре прозорливость некоторых высказываний, нашедших подтверждение в последующие десятилетия. Наблюдения Шумахера, на первый взгляд, не отличаются новизной. К примеру, теперь всем очевидно, что индустриальное общество автократично в методах управления, что внедрение новых технологий связано с изъятием огромных людских масс из производства. Такие изъятия на Западе отмечены выездом в Новый Свет, на родине Октября – физическим истреблением, созданием трудовых лагерей. Но уже тогда Шумахер предостерегал от ГИГАНТИЗМА, в том числе и державного. Призыв к сознательному самоограничению направлен именно против гигантизма. Он просто-таки культивировал МАЛОЕ. Он и начинать самоограничение предлагал с малого, не пытаясь «сразу зажечь всё море». Исследователю этой и других проповедей Шумахера предлагается подумать: а так ли уж объективны законы? Неизбежны ли они? Оказывается, в каждом историческом состоянии общество имело несколько вариантов развития. Какой вариант состоится – этого никто не знает и знать не может. Всё будет решено задним числом. И нечего решать о возможном и невозможном в истории. Всё возможно. Никакой предопределённости на самом деле нет.

Шумахер нужен Кустарёву исключительно для того, чтобы освободиться от фатализма, чтобы иметь возможность размышлять над «давно решёнными» проблемами, над укоренившимися в сознании догмами. Конечно же, читатель метрополии готов ответить на эту попытку обвинениями в беспринципности, в отказе от стройного мировоззрения, наконец, в анархизме. Ему страстно хочется цельности. Да только совместимо ли это желание со свободой мышления? Именно отрицанием цельности, пугающей и притягивающей одновременно, отличается статья Кустарёва «Цивилизация здравого смысла…» Она дразнит, эпатирует читателя, как бы говорит намеренный вздор и даже банальности… И всё-таки, смеем уверить, ничего из перечисленного в рассуждениях публициста не найти. Просто читатель впервые столкнётся с непривычным для него стилем исследования, где нет очевидностей, где позиция автора – дело десятое, и он самоустраняется от неё для пользы же читателя, вынужденного вслед за автором размышлять над тем и над этим, над этой и непременно над противоположной точкой зрения. Повторяя же старые шумахеровские истины типа «пока мы не сделаем над собой сознательные усилия, наши желания всегда будут расти быстрее, чем наши способности их удовлетворять», публицист просто делает попытку спасти некоторые важные доктрины Шумахера, которым грозит забвение, но к которым человечество вынуждено будет вернуться.

Собственно, дело даже не в доктринах, а в аргументах, которыми они подкрепляются и к которым теперь мало кто прислушивается. Для примера, можно было бы зачислить автора статьи о Шумахере в банальные традиционалисты, если бы он сожалел, что христианские этические доктрины не выдерживают борьбы с экономической моралью нового времени. Да не сожалеет он об этом, не агитирует, не призывает человечество одуматься, как Шумахер. Статья Кустарёва предлагает подумать над доводами Шумахера, над очевидностями прагматического происхождения. Ну, скажем, над таким выводом Шумахера: «Жизненная стратегия, преследующая благосостояние в узком смысле слова… непригодна в этом мире, потому что ей чужд принцип «предела», тогда как окружающая среда очевидным образом ограничена. Окружающая среда уже даёт нам знать, что определённые напряжения становятся чрезмерными. Решение каждой проблемы приводит к возникновению десяти других».

Ещё одна очевидность практического свойства, подмеченная Шумахером: «принцип беспредельного роста в материальной сфере» порождает определённую организационную структуру, особую технологию, науку и экономическую идеологию. Запад много раньше советского общества осознал это и за минувшие десятилетия успел хотя бы сменить экономическую идеологию. Конечно же, «марксисты» легко выявили утопичность идей Шумахера, зовущего к смене культур. Ещё бы! Они-то наверняка знают, что не повернуть прогресс вспять. И Кустарёв при поверхностном чтении его как бы снова «подставляет» Шумахера для такой критики. На самом деле публицист даже не берётся за критику «утопий Шумахера». Его интересует исключительно волевой момент при конструировании Шумахером новых систем ценностей. А он заслуживает особого внимания, ибо волевой момент – это нечто гораздо более серьёзное в совершенных революциях, чем принято считать «марксистами», съевшими собаку на выявлении объективных условий, на созревании революции и так далее. Как сработает этот волевой момент в будущем, вот что занимает Шумахера. Как отреагируют на «смену культур» средние слои – средний интеллектуал в условиях мифа о бессилии личности, в условиях демонстративного потребления, склонности к самокультивированию? Кустарёв отвечает на сей раз однозначно – отрицательно, потому что на пути волевого элемента встаёт мощная система престижей. Тем не менее к смене культур, к сознательному самоограничению средние слои подойдут. Но их будут толкать не христианские этические доктрины, а экономические и экологические кризисы, конфликты. Это приведёт к развалу централизации и возникновению децентрализации. Иначе говоря, наш публицист приходит к выводу, что шумахерская идея «маленькое – прекрасно!» при всей кажущейся её утопичности весьма перспективна…

Мы только что упомянули о склонности к самокультивированию интеллектуалов. Стало быть, существует система престижей. Плохо или хорошо, что существует такая система, поспешит задаться таким вопросом читатель в метрополии. Да ни плохо, ни хорошо. Скажем, в советском обществе существовал высокий престиж советской интеллигенции. На чём он вырос? На отсутствии демократии, на борьбе с автократией. Но одновременно интеллигенция поддерживала застой, стагнацию. Стало быть, слой этот являлся содержанием и частью системы подавления свобод в метрополии. Так что же, надо теперь отказать ей в высоком престиже?

Есть основания полагать, что Кустарёв возражает против поддержки высокого престижа, потому что не видит в советской интеллигенции той единственной прослойки или того единственного слоя населения, который только способен был в советском обществе выработать идеологию борьбы за демократию, слома машины подавления свобод. Статья «Престиж интеллигенции в советском обществе и его отражение в литературе 60–70-х годов» (журнал «22», № 36) подтверждает, по существу, шумахеровский прогноз смены культур, потому что речь идёт о разрушении одной из систем престижа, встающей на пути этой смены. Ведь системой престижа живёт и западная интеллигенция, о чём речь впереди. В статье Кустарёва анализируется система престижа советской интеллигенции. Тут складывается драматическая ситуация, нестерпимо обидная для причастных к этой системе, считавших себя жертвами тоталитаризма, её заложниками и борцами, дорого заплатившими за эту принадлежность. Тем не менее разговора о борьбе за престижность не избежать – ею отмечена история советского общества.

Один из наиболее устойчивых мифов советской культуры – высокий престиж советской интеллигенции. Пик роста этого престижа пришёлся на начало 60-х годов. Именно тогда в советском обществе стало престижным обладание имуществом, культурность, заграничность, профессионализм. На чём рос этот высокий престиж, какова почва, чем подпитывался? Читатель метрополии в своей массе пока ещё не склонен к такого рода размышлениям. Потому рискнём дать близкое к оригиналу описание совершенно уникального явления в советском обществе, которое Кустарёв назвал «симуляцией интеллектуализма».

Итак, интеллигенция пострадала при Сталине. Интеллигент преследовался властью. Интеллигент-нонкомформист стоял в оппозиции к режиму. В результате престиж интеллигенции вырос, а престиж партии упал. В условиях отсутствия демократии, гласности, свобод этот престиж культивировался в устном фольклоре, в разговорной традиции, что являлось содержанием публичной жизни. Разговор на кухне в советском обществе заменял общение через несвободную прессу, занял место личной переписки, которая, с одной стороны, вымирала из-за телефона, а с другой, из-за страха перед почтовой цензурой. При том, что доходы у всех примерно одинаковы, интеллигентность становилась… товаром. Получили распространение такие обозначенные Кустарёвым явления, как престижные знаки и амбиции, выполняющие функцию денег. Шла тотальная симуляция интеллектуализма…

В последующих статьях Кустарёв обращает внимание читателя на разрыв между истинной культурой, наукой, искусством, с одной стороны, и этими знаками, амбициями, сигналами интеллигентности, с другой стороны. Знаки эти прослеживаются не только в устной, разговорной традиции, но и в «дозволенной» режимом прессе, литературе, искусстве. Появилась даже мода писать интеллигентно об интеллигентах. В советской литературе были среди писателей и так называемые «дежурные интеллигенты», проза которых буквально нашпигована сигналами интеллигентности…

Для полноты картины скажем, что знаки интеллигентности заметны и в русской эмигрантской литературе. Строго говоря, сигналы интеллигентности можно найти и в статье самого публициста, возможно, сделанные в провокационных целях. Об одной из систем престижности под названием «заграничность» идёт речь в статье Кустарёва, посвящённой скандальному эмигрантскому литературному явлению под именем Эдуард Лимонов (статья «Эдуард, Эдик и Эдичка» в журнале «22», № 31). Тут читатель метрополии мог найти весьма любопытные замечания, как общего порядка – поэты обычно идеалисты, для них мир – хаос, и творчество поэта есть процедура преодоления хаоса, так и частного – Лимонов вырос на советской панели.

Престиж «заграничности» Кустарёв рассматривает наряду и в сочетании с явлением самолюбования как предметом творчества писателя Лимонова. Впрочем, тут есть и ещё одно наблюдение: люди везде люди, а различия между общественными системами сильно преувеличены. Лимонов – это голос толпы, он и пишет языком толпы. Вот вам и исключительность, и высокий престиж! На самом деле, нарциссизм, эгоцентризм – совсем не повод ставить писателю Лимонову в вину. Лимонов любит себя? Да кто не любит себя? Весь вопрос, за что себя любить и как любить. Вглядываясь в эротическую актуализацию этой личности, в симуляцию биографии, тем не менее не испытываешь такой неловкости, как от осознания культа Америки, охватившего средние слои населения советской империи. Кустарёв готов поддержать склонность Лимонова к эпатажу, но с оговоркой: эротические сцены им в должной степени не разработаны. А вот тоску героя Лимонова, оказавшегося в эмиграции, Кустарёв препарирует основательно. Несостоятельность этого чувства заключается в том, что герой – жертва одного из мифов, обозначенного как «престиж заграничности». Читатель метрополии, конечно же, будет протестовать против утверждения Кустарёва, что отнюдь не советская пропаганда, изображавшая советского человека как самого лучшего в мире и жизнь в Советском Союзе называвшая раем, а жизнь на Западе – адом, сбила с толку советского парня. Это антисоветчики утверждали обратное: жизнь на Западе – рай, а в Стране Советов – ад. Лимонов не поверил именно в советскую пропаганду, а поверил антисоветчикам, сбежав в Америку, где его ждали сплошные разочарования. На самом деле образ мыслей сбивал с толку «смышлёных» советских парней и девушек, твёрдо знавших, что в Стране Советов всё плохо, а в Америке всё хорошо. Не так просто было поменять советскую ментальность. И далеко не всем в эмиграции удавалось обрести скепсис по отношению к советскому раю, необратимый скепсис, поменять ментальность, избавиться от мифов и увидеть разницу между этими «раями…»

Вот такой итог свободного размышления над устоявшимися догмами. Читателю метрополии, смеем надеяться, такая публицистика станет доступной, и он поймёт её притягательность. Знакомство это, разумеется, доставит много хлопот. Ведь придётся пересматривать усвоенное с молоком матери. Придётся подвергнуть анализу самые дорогие идеи и, возможно, распрощаться с большинством из них, как и с носителями этих идей.

Пишу эти строки и читаю сообщение – едва переступив 90-летний рубеж, умер легенда факультета журналистики МГУ Ясен Николаевич Засурский. Он работал на этом факультете со времён Сталина. Он пестовал нас, журналистов, наставлял, но со своим скепсисом, оставлявшим его за чертой оголтелых советских пропагандистов, которые выбирались из-под его крыла, улетали за границу в роли спецкорреспондентов и собственных корреспондентов ведущих газет… Был ли Засурский символом устоявшихся догм? Конечно. Я встречался с ним однажды в середине 90-х, в один из наездов в Москву уже прочно осев в Англии. И первый его вопрос был о моём однокурснике 60-х годов, который, получив диплом, сразу поехал в Лондон собственным корреспондентом газеты «Труд», жил и работал там много лет и вдруг покончил с собой. Вот этого наш наставник никак не мог понять. Смысл его вопросов заключался в одном – чего ему, очень милому парню, не хватало, как он мог? Допустить крушение каких-то догм, утерю дорогих идеалов весьма успешного журналиста, ну, кажется, слегка увлёкшегося алкоголем, нашему наставнику, похоже, не приходило в голову…

Но о дорогих идеях. Они, в представлении опять же вдумчивого читателя метрополии, бывают, как и люди, хорошие и плохие. В коротком эссе Кустарёва «Одна идея и два-три философа» (журнал «22», № 33) как раз собраны весьма незаурядные рассуждения насчёт нужности именно плохих людей и живучести плохих идей. На вопрос обывателя: как это земля носит плохих людей, публицист не без запальчивости отвечает: земля знает, кого ей носить. Носит же она сорняки. Зачем-то это ей надо. Не наша забота. Да, куражится публицист, некоторые особо нахальные, плохие идеи кирпича просят. Но вот живут. Живучесть же их объясняется, надо думать, тем, что они… хороши. Иначе говоря, мол, стоит допустить, что и в плохих идеях содержится, возможно, кое-что хорошее. Вот такой своевременный для страстных борцов за демократию панегирик в пользу терпимости. Так что же, спросит добросовестный читатель новой публицистики, основное её достоинство в том, чтобы выдвигать абсурдные идеи и их же опровергать? Именно, ответим мы, дело обстоит именно так. Мы даже поможем прояснить ещё одну задачу такой публицистики – дурачить наивного читателя. Статья Кустарёва «Чего же ты хочешь?» (журнал «22», № 37) по поводу романа Сола Беллоу «Декабрь декана» утверждает, что роман должен быть… неясным. Читатель метрополии, воспитанный на определённости, однозначности, верности идеям (не важно каким, но верности), знает, каким должен быть роман. Его не объегоришь! Или вопрос, обращённый автором самому себе в уже упомянутой выше статье «Эдуард, Эдик и Эдичка»: стоило ли писать книгу Лимонову или не стоило? Кустарёв поначалу отвечает: «Не стоило». Но вот в следующем абзаце следует противоположное суждение: «А может быть, стоило». В итоге автор статьи перекинул вопрос читателю вот в такой слегка замысловатой редакции: стоило ли Лимонову писать книгу, воспользовавшись одиозными формулами советской пропаганды, чтобы выразить стихийную реакцию героя? Пускай решает.

Ещё большее раздражение наивный читатель метрополии испытывает к подобной публицистике, без всякого успеха призывающей и сегодня отказаться от житейских мудростей типа «всё течёт, всё изменяется», «такова жизнь», «один в поле не воин» и так далее. Эти премудрости так разукрашивают речь, так сближают с философией и содержат столько правды, что исчезни они, и жизнь померкнет. Всё это добро, нажитое в отсутствие навыков осмыслять и отбирать, от частого употребления ставшее банальным, наивный читатель метрополии использует, так сказать, в быту. Бог с ним! Хуже другое. Сродни им премудрости, ставшие мифами, фольклором, искажающим действительное положение вещей. Ну, к примеру, в метрополии длительное время были убеждены: все беды советского общества в том, что система не подпускает к власти интеллектуалов. Во времена, обозначавшиеся в метрополии как «перестроечные», подпустили. В правительстве среди советников президента была туча профессоров и докторов. А воз и ныне там, как сказал бы всё тот же житейский мудрец. Но вот в статье «Орвелл и революция менеджеров» (журнал «22», № 41), между прочим, убедительно опровергается эта широко распространённая в салонах сентенция. Более того, наш публицист убеждает в противоположном: интеллектуалы не имеют права на господство в обществе. Лозунг «Власть – рыжим!» кажется Кустарёву куда менее опасным, чем лозунг «Власть – интеллектуалам!» Между делом он берёт под защиту и Орвелла. Оказывается, Орвелл никогда не писал пародий на социализм. Уже после опубликования «Скотского хутора», во время работы над «1984» Орвелл утверждал, что каждая его строчка посвящена защите демократического социализма. Да, Орвелл принципиально выступал против всяких партий с их идеологической односторонностью, их тенденцией к авторитарности, коррупции. Но сам факт, что Орвелл, оказывается, последовательный социалист, что ему близка идеология равенства, традиции свободы, стремление к мирному разрешению конфликтов и так далее, должен был ещё раз перевернуть само отношение к салонным представлениям метропольного читателя. А вот вердикт претензиям интеллектуалов: не они, а менеджеры займут господствующее положение в обществе. И это та правда, которая должна быть сказана интеллектуалами метрополии о самих себе. Идеология менеджеризма превалирует в западном обществе, эта идеология займёт своё место и на Востоке. Что же остаётся с интеллектуалами? Демократический образ мышления? Заблуждения, мифы, фольклоры, предрассудки?

Скажем, на чём строился едва ли не самый устойчивый миф о благополучной загранице, миф, который усердно поддерживался в интеллигентских салонах метрополии? Русский человек, оказавшись в эмиграции, отнюдь не избавлялся от советских предрассудков и мифов. Он был и есть нашпигован всем тем, чем жил в метрополии. В статье «Три сновидения» (журнал «22», № 45), исследуется мир представителя средних слоёв, выбравшегося из метрополии за границу. О чём эмигранты рассказывают друг другу? О снах. «Чудо как интересно!», – восклицает наш публицист. Оказывается, ни музыки, ни живописи, ни литературы, ни кино этот народ не знает. О чём сны – неважно. Важно явление – эмигрант оторван от родной почвы и не находит себе места в иной культурной среде. Духовная жизнь его сравнима разве что с духовной жизнью одного маленького индейского племени, которая состоит исключительно из пересказов сновидений…

Конечно, резвый читатель из метропольного салона скорее верил сентенциям типа «бежать из СССР – единственный случай, когда сперва надо делать, а потом думать». «Три сновидения» он отложит в сторону, посчитав эту публикацию как исключение из правил, как следствие неудачного частного опыта, не более. И напрасно. Ибо лишит себя возможности разобраться в действительных предрассудках об эмигрантской жизни. И если они вполне терпимы для жизни в метрополии, то в эмиграции ранее приобретённые представления становятся объектом весьма серьёзных эстетических переживаний. Скажем, убеждение, что антисемитизма за границей нет. Действительность, однако, гораздо сложнее. «Кого считать антисемитом» – такая дискуссия развернулась на страницах журнала «22». Поводом для этой дискуссии послужило частное письмо А. Куприна, напечатанное в № 36 и вызвавшее негодование эмигрантов в Израиле. В письме между тем действительно содержатся резкие высказывания Куприна о евреях. Но, как убеждён Кустарёв, это ещё не значит, что Куприн антисемит.

В эссе «Урок Куприна», опубликованном в журнале «22» (№ 44), мы читаем у Кустарёва, что не любить евреев – это ещё не значит быть антисемитом. Так же, как и принадлежность к еврейству по крови ещё не гарантия от антисемитизма. И, в самом деле, метропольный читатель не слышал об антисемитизме канонизированного Карла Маркса – для этого ему надо прочитать его статью «К еврейскому вопросу». Эмигрант, конечно, знает об антисемитизме карикатурного Гитлера, ненавидевшего (как и Маркс) свободу, демократию и евреев. Дотошные исследователи на Западе пытаются выяснить, кстати, на чём был замешан антисемитизм Фюрера. Во всяком случае, есть сильные подозрения, что он читал именно эту статью Маркса в период духовного созревания, случившегося чуть позже полового…

Однако мы отвлеклись от эссе Кустарёва, в котором речь идёт, с одной стороны, о чувствах (автор соглашается, что можно не любить евреев), а с другой – об общественном поведении (тут признаком цивилизованного поведения как раз есть всяческое укрытие от общества своих чувств и полное неприятие антисемитских акций, в том числе и печатного свойства). Да, нелюбовь к евреям и антисемитизм – вещи разные. На любовь вообще нельзя полагаться, иронизирует автор эссе, намекая на непостоянство. Цивилизованное же поведение в обществе – это тот постоянный фактор, без которого человечеству, судя по всему, не выжить. И тут компромисс неуместен, потому что антисемитизм – это не просто еврейское несчастье, а общественный порок. Так что же есть письмо Куприна? До тех пор, пока оно является предметом частой переписки, оно не может быть рассмотрено, убеждён Кустарёв, как антисемитское выступление. Ибо оно не предназначалось автором для печати. Журнал же, публикующий это письмо, желая того или нет, провоцирует антисемитизм. Но при чём тут Куприн?

Ещё раз по теме эссе: письмо, как предмет частной переписки, и… выступление в печати. Письмо, адресованное Ф. Батюшкову, с одной стороны, а с другой – «проеврейская деятельность Куприна в печати» (тут в эссе приводится множество фактов: и рассказ «Суламифь», и пожертвования Куприна в пользу голодающих иудеев, и подпись под письмом в защиту Бейлиса). Значит, тут два разных рода языкового общения. Да, Куприн мог не любить евреев, но в печати об этом всегда молчал, потому что в России был антисемитизм…

Читатель, конечно же, примется обвинять Кустарёва в потворстве двойственности, лицемерии, неискренности русского писателя, говорившего в письме одно, а в печатных вступлениях другое. И, честно говоря, это морализаторство, к которому привык метропольный читатель, как и к однозначности суждений, мне понятнее. Ну, чего уж тут поделаешь. Однако и тут придётся нам прислушаться к здравому замечанию, касающемуся не только Куприна и не только темы антисемитизма. Бестактно было, читаем мы у Кустарёва в эссе, заявлять в 30-е годы о любви к композитору Вагнеру, кумиру фашистов. И музыка Вагнера тут ни при чём. Бестактно было в 60-е годы ругать Солженицына, хотя сегодня с ним можно спорить… Ну, и ещё один аргумент в пользу автора эссе: пометка на письме Куприна: «Сие письмо, конечно, не для печати и ни для кого, кроме тебя» – признак цивилизованности – в открытой печати не позволять себе ничего, что спровоцировало бы новую вспышку антисемитизма. Положа руку на сердце, спросим себя – так ли уж мы сами интернациональны в выборе нашего окружения, чтобы осуждать Куприна за это вот «сие письмо… ни для кого, кроме тебя…»

Ещё один поворот в непредвзятом разговоре на тему, которой спекулировали прогрессисты в «перестроечной» метрополии. Рассуждения об истоках антисемитизма как общественного порока выглядят ещё более убедительно в предисловии Кустарёва, выступившего одновременно и в роли переводчика первой части работы Анны Арендт «О тоталитаризме», которая так и называется «Антисемитизм» (журнал «22», № 50). Речь о взглядах одного из крупнейших политических мыслителей нашего времени на микросреду, благоприятную для зарождения современных форм антисемитизма. Взгляды эти при их изучении привели нашего публициста к выводу, что «реальным объектом статусно-конкурентной ненависти является еврей-интеллигент». Носителем антисемитизма оказывается при этом (довольно естественно) интеллигенция. Образцовым типом еврея, становящегося бациллой антисемитизма, оказывается салонный еврей-импресарио, артист, литератор. Читателю метрополии полезно без предубеждений познакомиться с историей братания и соперничества между евреями и русской интеллигенцией в России. По крайней мере это отбивает охоту доморощенным теоретикам представлять свои провинциальные изыски новым изобретением. «Еврейский вопрос» не сходил со страниц «перестроечной» прессы именно из-за кажущейся неразработанности, замалчивания…

Отнесёмся с сочувствием к читателю, который не находит чётких и ясных ответов в рассуждениях скептика Кустарёва. Замечу, а он и не кичится даже очевидным литературным мастерством. Совсем наоборот, требовательный читатель может найти в упомянутых «Трёх сновидениях» нечто вроде покаяния, которому, впрочем, доверять не следует: «Конечно, с литературной точки зрения, наверное, не всё гладко, хотя я старался, как мог. Но многое от меня попросту не зависело. Нынешнее сырьё такое заковыристое, что и Пушкин навряд ли справился бы. Год перерабатывай – не переработаешь». Стало быть, ежели не доверять собственному вкусу, а как доверять, коли он не выработан, никакого наслаждения от такой публицистики читатель метрополии получить не мог, а даже совсем наоборот, он становился раздражительным, придирчивым и спешил объявить её чепухой на постном масле. Тут можно было прочитать у автора и признание, что он ДИЛЕТАНТ. Но на его вопрос: «кто же все остальные?» читатель получал ответ «г…но».

Тем не менее, если знать, что для обобщений Господь и в самом деле сотворил ДИЛЕТАНТОВ, которым море по колено, если найдутся всё-таки среди читателей склонные к скепсису, если читатель терпит, когда над ним трунят, его дурачат, провоцируют, над ним экспериментируют, если читатель способен уловить имитацию чужих взглядов как метод размышлений, тогда пускай он берётся за три статьи Кустарёва, посвящённые советской интеллигенции. Потому что автор этих статей, конечно, ДИЛЕТАНТ в… области космических исследований. Только дилетант ли он в социологии, экономике, критике или всё же специалист, человек широкого взгляда на вещи – лучше судить, если удастся хотя бы осмысленно прочитать очерки Кустарёва об интеллигенции, опубликованные в журнале «22» (№№ 44,45,49). Быть может, этот обзор спровоцирует и нынешнего читателя на подвиг: сначала внимательно прочитать, а потом уж бичевать, отвергать, навешивать ярлыки, объявлять несостоятельным, подвергать уничтожающей критике их автора…

В первом очерке «Социально-философский фольклор советской интеллигенции» автор исходит из того, что независимая русская мысль существует, условно говоря, двадцать лет. Какие идеи она за это время выдвинула, обсуждая и обличая советское общество? Никаких или почти никаких, бесстрашно объявляет Кустарёв. Понятное дело, как шокирует объявление в интеллектуальном бесплодии общественной русской мысли думающих читателей метрополии. Оно, разумеется, показалось всякому беспристрастному взгляду, как любят выражаться в метрополии, словно есть такой взгляд в природе, преувеличенно несправедливым. Тут уж иные готовы были поступиться преклонением перед Западом (тайным или явным). Впрочем, такая реакция не была неожиданностью для автора очерка. Устами читателя метрополии он назовёт собственное же обвинение наглой клеветой. Но при том не отступит. Не отступит весьма странно. Поначалу он объявит о наличии исключений, например, кибернетическая критика советской общественно-политической системы в книге В. Турчина «Инерция страха», но тут же и заявит, что это уникальное как раз и не породило никакой дискуссии. Почему? Да потому что уникальное вообще не рождает дискуссий. И тогда возникает справедливый вопрос: а что же в таком случае обсуждала на протяжении двадцати лет эта самая независимая пресса – тамиздатские и самиздатские произведения, диссидентскую литературу, журналы русской эмиграции за рубежом? Ответ Кустарёва обескураживающий: «Дело в том, что все идеи, которые муссировала русская публицистика, почерпнуты из УСТНОГО ФОЛЬКЛОРА. Они давно сформулированы безвестными и бесчисленными участниками полуподпольных салонов. Они циркулируют в салонах, начиная с первых признаков исторической «Оттепели».

Вот те на! Свободная мысль, начиная со времён «Оттепели», рвавшаяся на страницы открытой советской печати, представляется бесплодной, интеллектуально несостоятельной. Ну, знаете ли, объявлять интеллектуально несостоятельной мысль, за которую по крайней мере поколение шестидесятников расплачивалось судьбой, а порой и жизнью, это значит насмерть поссориться, размежеваться окончательно и навсегда со всем светлым, чистым, благородным, что осталось в метрополии, спустя семьдесят истребительных для интеллигенции лет. Да помнит ли Кустарёв о жертвах, которые принесены в движении к посткоммунистическим свободам? Отдаёт ли должное тем, кто долгие годы был в небытие, кто отсидел сроки, кто оказался в изгнании отнюдь не по своей воле?

И помнит, и отдаёт должное. Только истина, открывшаяся в ходе свободных размышлений, Кустарёву дороже. Потому и не боится навлечь на себя гнев не только справа, но и слева, не только со стороны интеллектуалов метрополии, но и со стороны Русского Зарубежья. Оставив в стороне причитания, попробуем всё-таки, вслед за очеркистом разобраться, чему же поклонялись на самом деле в годы застоя, что обсуждали на кухнях и сгоряча в аудиториях, о чём писали на страницах русской зарубежной прессы и в подпольных изданиях метрополии, за что давались сроки и заключали в «психушки»? Вот они, эти идеи. Их добросовестно перечисляет наш публицист. Идея о русско-национальных корнях советской общественной структуры. Впрочем, тут же называется и противоположная ей идея полной чужеродности марксистского общественного проекта русской традиции. Далее, идея духовного аристократизма и принципиальной совестливости интеллигенции. И опять-таки противоположная ей идея генетической бессовестности интеллигенции. Идея тоталитарной сущности социализма, идея «гомо советикус» как особого антропологического явления, идея капитализма и реставрации капитализма в СССР как единственного способа решения его экономических проблем… Все эти и другие им подобные идеи, однако, при их серьёзном научном анализе оказываются сырыми фольклорными идеями, назначение которых в интеллектуальной жизни одно – обозначить политическую ориентацию пишущей братии при их чрезвычайной неприхотливости и умственном конформизме.

Интеллектуалы метрополии, ознакомившись с этим списком, поспешат перекинуть упрёки в легковесности и псевдонаучности с себя на нравы советской прессы, советской публицистики, в том числе научной… Скептик Кустарёв упреждает эту попытку. Он защищает советскую прессу от советских интеллигентов, утверждая, что всякая массовая печать – и русская, и западная, и свободная, и подцензурная, всегда живёт мифами и клише. Это нормальная действительность, о которой не стоит даже и сожалеть. Беда в другом: в русской печати, и не только в ней, «с помощью терминологического, ссылочного, стилистического и композиционного маскарада фольклорным идеям придаётся вид теоретических концепций». Но… чьей волею придаётся этим идеям наукообразный вид? Как чьей, слетает с губ вопрос. Злой волей аппарата тоталитарного общества. Чьей же ещё? И снова Кустарёв как бы встаёт на защиту… ненавистного ему аппарата. На его взгляд, псевдотеоретические концепции, как таковые, вообще не есть изобретение или уникальное явление советского общества, советской массовой прессы, публицистики, литературы. И здесь, на Западе, широкая читающая публика испытывает потребность в них, потому что всякому читателю приятно, что теоретики думают также, как они, потому что так создаётся иллюзия, будто научные концепции может обсуждать кто угодно и их можно воспроизводить бесконечно в слегка модернизированном виде. Это даёт иллюзию творчества…

Таким образом, аппарат и в самом деле ни при чём. Нет никакого повода также клеймить позором или просто стыдить, призывать к добросовестности 95 процентов советских журналистов и публицистов. (Замечу, не стоит упрекать и высоколобых авторов, а также и широкую пишущую публику уникального интернетного проекта «Сноб», участником которого я являюсь уже больше десяти лет и наблюдаю те же самые пороки советской публицистики и научной мысли, о которых нам рассказывает Кустарёв в своих статьях о советской интеллигенции. За минувшие 30 лет ровным счётом ничего не изменилось в русской общественной мысли. И не надо упрекать её в уникальной консервативности. Тут, оказывается, действует общий закон для советских и западных интеллектуалов, интеллигентов, средних слоёв, читающей публики, как хотите, так и называйте. – Э.Г.)

Псевдотеоретические концепции существуют в любой культуре – и в «сермяжной» русской, и в «компьютерной» американской. Мало того, Кустарёв (кстати, и сам отчасти носитель описываемой им бациллы наукообразия) утверждает вообще невообразимое для пронизанного культом западничества метропольного сознания салонной интеллигенции: оказывается, пресса мнений на Западе в десятки, сотни раз превосходила русскую по тиражам и числу занятых в ней. А значит, и публикуемые там псевдонаучные бредни, мифы были куда более вздорные и распространённые, чем в русской прессе Советского Союза и Зарубежья.

Однако винить западную прессу, как и русскую, подобно нынешним критикам застойных времён в метрополии, смешно. Это то же самое, что винить ветер за то, что он дует. Псевдонаучные концепции для того и рождаются, чтобы ублажать широкую публику. Пресса для массового читателя существует для того, чтобы эти концепции развивать, муссировать, представлять. Так в чём же разница в таком случае между русской и западной прессой? В том, что наряду с массовой прессой, массовой публицистикой на Западе существуют ДРУГИЕ институты: академическая наука, элитарная публицистика, да, со своими недостатками, но с главной функцией: ставить на все фольклорные идеи, псевдонаучные концепции соответствующее КЛЕЙМО. Академическая наука и элитарная пресса на Западе обеспечивает критику фольклора, в процессе которой и совершается «подлинное движение культуры». В Советском Союзе такую критику осуществлял (как, впрочем, и любую критику) аппарат, цензура. Но и теперь, когда эта критика в значительной мере ослабла, положение не изменилось. Потому что русскоязычная пресса и в метрополии, и за рубежом не разделена на прессу мнений и прессу критического контроля и интерпретаций.

Продолжая оставаться неразделённой, эта пресса обречена жевать разного рода мифы, фольклоры не только в «перестроечную» пору, но и в нынешнюю, компрометируя оставшиеся демократические, независимые от Кремля издания. Ничего не подозревающее демократически настроенное сознание и тогда, и нынче борется в метрополии с ветряными мельницами, обнаруживая поразительную провинциальность. Достаточно заглянуть в любой «толстый» журнал метрополии, где публикуются молчавшие в застойные годы модные писатели. Наугад открываем первый номер за 1991 год журнала «Москва». Здесь Валентин Курбатов, судя по всему, вполне искренне корит тех, кто потворствует нашему повседневному, склонному к дилетантизму уму, кто обращается не к страдающему, серьёзно думающему о судьбе России читателю, а к некоему «бойкому массовому сознанию», развращаемому газетами. Он требовательно вопрошает, отчего читателю метрополии вместо… взвешенных, хорошо обработанных, глубинных работ академиков подсовываются коротенькие, не требующие умственных усилий статейки в разных средствах массовой информации?

Оставим писателя, вовсе не обязанного знать о необходимости существования, наряду с прессой мнений, элитарной публицистики. Лучше вникнем в объяснение Кустарёва, почему всякую мораль в метропольной прессе мнений считают необходимым подавать и оформлять как теоретическую? Оказывается, вовсе не для того, чтобы отыскать истину, а исключительно из-за престижности, из-за желания в глазах публики оказаться правым. Учёные мужи бессознательно сражаются с истиной в прессе мнений именно из-за отсутствия академической, элитарной. Но в прессе мнений свои нормы, свои правила, по которым мнения бывают правильные (научные) и неправильные (ненаучные). Так русская общественная мысль десятилетиями воспроизводит фольклорные концепции, ничего общего не имеющие с наукой, содержащей правильные и неправильные идеи, бывшие правильными и ставшие неправильными, и наоборот… Кстати, у элитарности есть свои пороки, о которых не подозревают в метрополии, но которые также стоит подвергнуть критическому анализу.

Таким образом, ругать подцензурную или свободную массовую печать, прессу за то, что она не берёт на себя функции научной, академической, элитарной, совершенно бессмысленно, как и безудержно восхвалять последнюю. Кустарёв не бичует «фольклористов», а объясняет их задачи, ничуть не менее важные, чем те, которые выполняет наука. Фольклористы русской прессы делаются дилетантами, когда простым воспроизводством фольклора они пробуют подменить академическую науку, элитарную публицистику, когда научной обработкой мифов симулируют научные концепции, иначе говоря, укрепляют мифы авторитетом науки.

Подмеченное нашим очеркистом, впрочем, имеет отношение и к осознанию причин неуспеха новаций деятелей перестройки, а не только эпохи застоя. В их распоряжении, судя по результатам, оказывались научно обработанные мифы, выдаваемые за научные концепции. Советники вождей переносили наивный фольклор, подаваемый «прессой мнений», в сферу науки, придавая получаемым концепциям вид теории, серьёзных научных разработок, рекомендаций. Попытки реализовать «наивный фольклор» в политике, экономике неизменно вели к провалу. К тому же, общество, где процветает наивный фольклор, намеренно или ненамеренно преследует профессионалов. Вместо них господствуют дилетанты-карьеристы, работающие на потребу дня, или добросовестные дилетанты, обеспокоенные поиском истины, что абсолютно безразлично для общества, тем более изолированного от мировой науки. Вероятность выбора приемлемой концепции тут случайна, не более.

Кустарёв подвергает анализу псевдонаучные концепции, изложенные в книгах М. Восленского, В. Зубова и В. Шляпентоха. Авторам этим, конечно, не повезло на критика, ибо не будь столь разрушительного анализа их работ, они и поныне полагали бы, что занимаются самой что ни на есть первородной элитарной наукой, поднимающей общественную мысль до мирового уровня. Анализ этот может сделать авторов осторожнее в своих амбициях или толкнёт попробовать себя в других областях, не связанных с тем, что они понимали под наукой. Мы же по мере сил проследим за ходом мысли Кустарёва, когда он разбирается с книгой М. Восленского «Номенклатура – правящий класс», выставляющего сразу именитого «секунданта» М. Джиласа, назвавшего в предисловии эту книгу теоретическим трудом.

Кустарёв утверждает противоположное, опровергая смысл заголовка книги, а именно, что номенклатура никогда не была правящим классом в СССР. Управившись с названием книги, наш очеркист вовсе не отрицает новизны поднимаемой Восленским темы. Тема действительно нова и в этом смысле могла бы восполнить пробел, поскольку на русском языке проблема социальной стратификации советского общества тридцать лет назад вообще не обсуждалась никогда и никем. Но заполняется этот вакуум в книге, увы, при полном неведении Восленского о мировой теоретической литературе по этому вопросу, между прочим, огромной, богатой идеями, противоречиями, традициями. И дело не в списке литературы, приведённом Восленским, которую он использовал. В конце концов, можно и пренебречь библиографией. Дело в грамматике рассуждений Восленского, логика которой не содержит признаков знакомства с состоянием мировой дискуссии.

Заметим, невинное замечание Кустарёва насчёт библиографии не такое уж невинное. Оно сводится к весьма болезненному для самого здорового авторского самолюбия выводу «Автор, видимо, работал в вакууме, хотя собрался его заполнить». Между тем речь идёт о выдвинутой Восленским гипотетической модели социальной стратификации советского общества. Для нас, непосвящённых, критик замечает, что социальная стратификация не есть нечто второстепенное. Совсем наоборот, она есть ядро социальной философии и теоретической социологии. В рамках принятых в метрополии правил читатель ожидает после такого замечания, что критик выдвинет сейчас свою оригинальную модель этой самой стратификации, которая начисто уничтожит модель Восленского.

Но тут опять Кустарёв делает заявление, совершенно дезориентирующее вдумчивого читателя, поднаторевшего в тонкостях литературной борьбы, знакомой ему едва ли не с девятнадцатого века. «Я пишу, – заявляет очеркист, – не для того, чтобы опровергать мнение Восленского и, тем более, чтобы выдвигать собственное, которого у меня в сущности и нет, во всяком случае, такого, которое я осмелился бы выдавать за концепцию». Однако понимание есть. В противном случае невозможно было бы обнаружить и обосновать предположение подмены. Кустарёв и обнаружил, и обосновал эту подмену. Да на таком уровне, что в лице Восленского есть повод посочувствовать едва ли не всей русской общественной свободной мысли, замкнувшейся в самой себе, подменившей академическую науку псевдонаучными концепциями. Более того, наш очеркист после такого ещё и отчитал редакцию журнала «22», которая не поверила, что тут нет никакой полемики. Отчитал редакцию так, что ей пришлось-таки в последующем за публикацией статьи Кустарёва номере опубликовать его гневное письмо, где он настаивает: полемики не может быть, потому что модель Восленского не теоретическая концепция, а типичный ФОЛЬКЛОР. Суть критики в том, что Восленский, думая, что он описывает и анализирует, на самом деле ОБЛИЧАЕТ, что совершенно недостаточно для теоретического изыскания. Именно это обстоятельство исключает научную полемику.

Кустарёв, конечно же, прекрасно разбирается в предмете исследования. Он точно находит болевые точки модели Восленского и последовательно разрушает её фундамент и предпосылки. Взять концепцию классов. Она для Восленского единственная, а именно, принятая Лениным. Но существуют другие концепции, существуют иные реалии социального расслоения, иные категории, кроме класса. Обзор существующих в мировой науке концепций класса, представленный Кустарёвым, сам по себе обнажает фольклорный характер суждений в книге Восленского. Последний называет классом то, что на самом деле есть политическая элита, которая, не являясь собственником, тем не менее устанавливает политический контроль над собственностью. В результате собственность теряет смысл, что и произошло в советском обществе. Таким образом, власть имущие не обязательно собственники. Но и собственники не всегда властители…

В предложенной Восленском модели один миф рождает другой. Здесь вы встретите весьма расхожую «истину», будто в советском обществе было всё как при капитализме, только хуже, что абсолютно не отвечает действительности. При описании социальной стратификации игнорируется категория статуса. На самом деле революция в России уничтожила классы и сословия, но не уничтожила статусные группы. Хребет советского общества – средние слои. Они не богаты и не бедны. Восленский пишет о паразитизме номенклатуры. Но и в этих рассуждениях столько же научной корректности, сколько в утверждении, что буржуазия паразитирует. Это всё из области фольклора.

Заметим, ситуация складывается необычная. Эмигрант-публицист Кустарёв, утверждая, что советская номенклатура вовсе не паразитирует, как бы «защищает» её. Во втором очерке, посвящённом разбору книги В. Зубова «16-я республика СССР», Кустарёв и вовсе вступается за советских людей, как таковых, отвергая существование особого вида человека под названием «гомо советикус». Такого человека не существует, как и паразитизма номенклатуры. Все эти суждения неправомерны и имеют хождение в литературе, публицистике, научных изысканиях исключительно как предмет фольклорных измышлений. Нет в природе такого: ангел с демократической структурой психики, дьявол с тоталитарной структурой психики. Это легко обнаруживается при серьёзном анализе именно работ, претендующих на научное исследование. При определении понятия «гомо советикус» Зубов в своей книге, к примеру, исключает социологический фактор, условия существования, крайне ожесточённое отношение к несогласным и… пользуется, увы, множеством именно таких фольклорных суждений, с которыми в метрополии, да и за рубежом, давно свыклись. Эти суждения неизбежны, с ними не надо бороться, их не надо разоблачать. Над ними надо размышлять. И с ними надо считаться. Иначе говоря, учёному следует не повторять и не обличать широко распространённое мнение о том или ином предмете, а лишь интерпретировать. Разумеется, социологическая интерпретация требует специальных знаний, широкой информированности, способности непредвзято рассуждать, анализировать, а не только умения писать. Зубов же, по мнению нашего публициста, взявшись за разработку темы «гомо советикус», просто повторяет мифы. Кустарёв в своём очерке, размышляя над привычными формулировками, составляющими убеждения большинства, легко находит изъяны в рассуждениях Зубова.

Взять, к примеру, фольклорное утверждение, будто советская интеллигенция – носитель любви к свободе, а все остальные – «носители полицейской сущности советского государства». Кустарёв доказывает ложность этого утверждения. Затем он берёт из книги ещё одно абсолютно обывательское суждение: «В споре рождается истина». И это неправда, уверяет публицист, потому что истина рождается в размышлениях, ещё точнее в совместном рассуждении. В споре же рождается СТАТУС. Весьма поучительны суждения очеркиста о страсти русских читателей и авторов к цитатам. С помощью цитат придаётся учёность, основательность суждениям. Цитаты в тоталитарном обществе способствуют ещё и демонстрации верноподданических чувств, единомыслия. Но такое цитирование ничего не добавляет к мысли. Книга Зубова буквально нашпигована цитатами. Их использование хаотично, бессистемно, цитаты не развивают суждений других авторов, не вступают с ними в спор, а лишь предназначаются для развития собственных мыслей, отказывая самому себе в оригинальности и самостоятельности суждений. Все эти цитаты – светские ссылки, как удачно называет их Кустарёв, с которыми должен считаться всякий здравомыслящий человек, ссылки на авторитеты, известные всем…

Размышляя над текстами Зубова, наш публицист возвращается к излюбленной фигуре советского интеллигентского фольклора «гомо советикус». На самом деле, по мнению очеркиста, советская нация была чрезвычайно разнообразна, впрочем, как и всякая другая нация. И приписывать психике человека свойства общества, в котором он живёт, – такой же фольклор, как мудрость в поговорке «каков поп – таков приход», не более. Искать теоретический подтекст в рассуждениях подобного рода бессмысленно. Его нет. Социально-политическая фольклористика советской интеллигенции становится ещё более очевидной, когда она вывозится из страны русскими же эмигрантами. Скажем, в метрополии было принято считать, что советское общество «неденежно». На самом деле оно всё равно жило по денежным законам. Только функцию денег выполняли «натуральное уважение, словесные знаки признания». Эти признаки в качестве функций денег в метрополии видны хуже, чем в эмиграции, потому что споры, языковые битвы там остаются в устном салонном быте. В эмиграции же споры за «статус» из устного быта переносятся в письменный, то есть в эмигрантскую русскую публицистику, литературу. И тут уж социально-политическая фольклористика советской интеллигенции, вывезенная эмигрантами из страны, становится очевидной.

Как видим, Кустарёв не выставляет метропольную литературу и эмигрантскую как нечто противоречащее друг другу, не ставит одну выше другой, не отстраняется и от корней, из которых происходит его собственная публицистика. Он настроен вполне «патриотично» и переносит все заблуждения, свойственные интеллигенции, живущей в метрополии, на сумевших эмигрировать, но оставшихся, по сути, в плену тех же мифов. И это весьма увлекательно, потому что такие исследования сами по себе заставляют засомневаться в соответствии характера общества и характера людей, живущих в нём. Эта стихийная догадка, взятая Зубовым как теоретическая предпосылка, при ближайшем рассмотрении оказывается неправомерной. Стало быть, заключает Кустарёв, прямо переносить на «гомо советикус» все предполагаемые пороки советского общества, значит находиться в плену фольклорного сознания. Тип поведения и тип личности – разные вещи. Поведение определяется не только типом личности, но и ситуацией с её бесчисленными параметрами.

На самом деле те, кто В. Зубову кажутся демонами тоталитаризма, эти личности – просто участники статусной конкуренции, которая присуща всем обществам, не только советскому. И сетования на вынужденную необходимость жить среди советских людей у Кустарёва не находят поддержки. Не такая уж это трагическая неудача, возражает он Зубову. Среди других людей жить не легче, хотя и не тяжелее. И затем следует обескураживающее обобщение очеркиста: «Советские люди слишком много думают друг о друге и о самих себе в сравнении с кем-нибудь ещё. Лучше бы они попытались понять условия, в которые попали. То, что с ними происходит, зависело не столько от типа личности, сколько от условий их существования: изоляции, невежества, бедности…»

Последние две книги, послужившие поводом для выступления Кустарёва, вероятно, были удобны ему именно своей уязвимостью. Можно подумать, если бы нашлись более значительные работы, такой яркой публицистики бы и не получилось. Предположение это поверхностно: на самом деле не имеет никакого значения – хороши или плохи книги Восленского и Зубова. По выражению публициста, «они рисуют вопиюще неправдивую и поразительно правдивую картину» именно как предмет фольклористики и источник её. Это главное. Но и второстепенное не удовлетворяет Кустарёва. Он отыскивает некую близость псевдонаучной книги Зубова к… художественному произведению тем, что Зубов пробует персонифицировать явление жизни в обществе, указывая на «гомо советикус». Увы, и персонификации не получилось из-за неспособности осмыслить это явление именно как общественное. К тому же он пал жертвой импульса, тоже связанного с художественным подходом к действительности, а именно – тяги к драматизации. Тут у Зубова, возможно, литературный стиль взял верх над мыслью, которая, конечно же, совершеннее всяких художественных восторгов и драматических коллизий.

Впрочем, помимо уже упомянутого обилия цитат, наш суровый критик усмотрел в работе В. Зубова «несколько планов содержания, но только один из них автор контролирует». Вот эту его удачу Кустарёв с вдохновением подверг анализу, демонстрируя непредвзятость и доброжелательность. Но что же делать, коли и этот единственный план оказался несостоятельным. То же и с литературным стилем книги, который Кустарёв готов был, по его словам, похвалить. В конце концов, почему бы не утешить автора неудачного исследования признанием живописности, богатства языка, стилистического ряда, почему бы не поощрить человека, решившегося представить публике своё произведение. Увы, и зубовская проза, уверяет Кустарёв, отмечена тем же, чем русская литература – как эмигрантская, так и метропольная, освободившаяся от цензуры: «Слог страстный, невнятный, высокопарный, многозначительно язвительный, полный иронического словотворчества, тяжёлых каламбуров, громоздкой риторики – сплошная неврастеническая буря явно невротического свойства…»

Третий очерк посвящён социально-философскому фольклору советской интеллигенции (журнал «22», № 49). В нём Кустарёв разбирает статью В. Шляпентоха, опубликованную первоначально на английском языке под названием «Интеллектуалы как носители специфических ценностей: там и здесь». И тут фольклорное, утверждает Кустарёв, выдаётся Шляпентохом за научную концепцию, в основе которой миф, будто советская интеллигенция – это профессиональные интеллектуалы, люди особые, которые «умнее и учёнее нас». Утверждение это такое же, как ходячие истины «ничто не вечно», «всё течёт, всё изменяется» и так далее. На самом деле нет никаких оснований выделять интеллектуалов в особую социальную группу, наделяя их особой культурой, а тем более исключительными гражданскими добродетелями, признавать особую роль в обществе и в историческом процессе.

Используемые Шляпентохом факты исследовательски-научного характера основываются на результатах социологического опроса, якобы утверждающих, что гуманитарии более безразличны к материальному благополучию, чем другие группы, что им свойственен альтруизм. Сам этот опрос, на котором Шляпентох основывает свои суждения, проведён некорректно, непрофессионально. В его рассуждениях подхваченные советской статистикой фольклорные утверждения салонного быта, которые, кстати, относят к интеллигенции тех, кого на Западе именуют просто «средними слоями». Фольклорные представления самого В. Шляпентоха, будто интеллигенты имеют свой Моральный кодекс (подобных толкователей свойств интеллигенции Кустарёв обзывает моралистами), будто интеллигентность передаётся по наследству (расхожее мнение о настоящих интеллигентах в пятом-десятом поколении), будто интеллигента можно распознать по происхождению, ну, а дальше, по роду занятий, характеру труда и так далее, не имеют никакого отношения к науке, к серьёзному анализу, теоретическому осмыслению. Всё это – расхожие представления, не более…

Согласно Шляпентоху настоящие интеллигенты заняты творческим трудом, тогда как ненастоящие, то есть массовая интеллигенция, занята в основном выполнением рутинных функций. Стало быть, Эйнштейн и Фолкнер – интеллектуалы, настоящие интеллигенты. А вот, извините, инженеры, дантисты – ненастоящие или всего лишь интеллигенты, но не интеллектуалы. Кустарёв, возражая против этой очевидности, против такой сортировки людей, полагает: понятие «творчество» и «рутина» субъективны. Читатель метрополии настолько свыкся с подобной фольклористикой, что не способен размышлять над фактами, очищенными от искажений идеологического характера в насквозь идеологизированном обществе, каковым являлось советское общество. Как можно всерьёз полагать, спрашивает наш очеркист, будто интеллектуалы являются носителями таких ценностей, как демократия, религия, социализм, национализм? Ценности – это что есть, а не то, чего нет. Для советских интеллектуалов, утверждает В. Шляпентох, главная ценность – демократия, а для западных – равенство. Почему? Да потому, что, видите ли, в советском обществе нет демократии, а на Западе – равенства. Абсурд такого утверждения заключается в том, что ценности – это всё же экономическое понятие. В. Шляпентоха же, подмечает Кустарёв, вводит в заблуждение понятие «культурные ценности», которые существуют как бы в противовес «материальным ценностям». Он не подозревает, что и культурные ценности в нормальном денежном обществе являются товаром.

По мнению критика, интеллектуалы – это никакая не особая группа, наделённая восхитительными качествами, хотя бы потому, что простые люди (типа Леха Валенсы), если они могут выразить то, что нужно простому народу, переходят в разряд интеллектуалов. Просто интеллектуалы – это профессионально-функциональная группа людей, размышляющая об обществе, формирующая цели, выясняющая интересы общества. Стало быть, интеллигенцию сегодня совершенно невозможно рассматривать как единую группу. На самом деле интеллигенция расслоена по профессиям, по функциям, по социальной (включая классовую) принадлежности, по идеологии, по материальной базе существования…

Иерархическая же классификация интеллигенции (по вертикали), предложенная В. Шляпентохом, не что иное, как снобизм, достижение фольклористики, достояние мифотворчества. Если интеллектуалы жаждут свободы для всех, если они знают всё и понимают, кому что нужно, если, к тому же, по Шляпентоху, они альтруисты, то им следовало бы говорить, замечает Кустарёв, о своей обязанности, о своём долге перед народом, а не о своей монополии на знания и нравственность. То есть, об интеллектуалах следует говорить то, что говорила ПАРТИЯ на протяжении семи десятков лет: что интеллектуалы – слуги народа, что интеллигенция должна служить народу. Отношение же к слугам известно. Уже в перестроечные времена властители дум с огорчением отмечали, что в народе падает уважение к учёным и к науке, к литературе и писателям, к школе и учителям, медикам и врачам. Об этом, в частности, писал в «Литературной газете» В. Лакшин (1 мая 1991 г.). Вспоминая лозунги ленинских времён «Долой литераторов-беспартийных!», «Долой литераторов-сверхчеловеков!», он отметил, что писатель никак не может быть рупором партии, групп, кружка, что он должен быть сам по себе, и только сам по себе… Но потом, позабыв об этом суждении, вдруг призвал советских писателей и в перестрочные времена оставаться совестью народа… для сохранения нравственного здоровья народа. Ну что тут скажешь, если даже демократически мыслящий литератор забывает, что настоящий писатель по природе своей индивидуалист и потому не может быть чьей-то совестью.

В серию очерков Кустарёва, вскрывающих псевдонаучность суждений об интеллектуалах и интеллигенции, встраиваются два его эссе. Первое опубликовано в журнале «Синтаксис» (№ 23, 1988 год) под названием «Похвала в обществе» – в нём меня увлекло решительное опровержение общепринятого, будто есть корыстная похвала и есть бескорыстная. Тема второго эссе, опубликованного в журнале «22» (№ 67, 1989 год) под названием «Равенство и неравенство», обращена к защите идеи равенства, которое должно существовать наряду с нормальным неравенством.

В эссе «Похвала в обществе» утверждается то, о чём не принято говорить вслух: похвалы бескорыстной, искренней в обществе быть не может, похвала редко бывает невинной, экономически бесцельной, то есть, не преследующей никакой выгоды для говорящего. Произнося слова, человек наживает себе социальный капитал, постольку поскольку «слова и выражения», «интонации» имеют статусный вес. Кустарёв определяет похвалу как одну из форм статусной политики, переосмысляя для наглядности знакомые читателю метрополии сентенции Крылова «кукушка хвалит петуха», Окуджавы «давайте говорить друг другу комплименты», Райкина «ты меня уважаешь, я тебя уважаю: мы с тобой уважаемые люди», а затем вводит нас в круг интеллигентов, где слова Ахматова, Достоевский, Булгаков, Солженицын, Бродский сразу определяют принадлежность к салону, к группе восхвалителей, к влиятельным сферам, претендующим на господство в общественном сознании.

Впрочем, из всех этих ключевых слов выделяется слово ПУШКИН. Восхвалители Пушкина занимают уникальное место в статусной борьбе. Участники этой борьбы настаивают на обладании чистым Пушкиным, «нашим» Пушкиным, как национальным достоянием. И борьба за такого Пушкина в метрополии действительно идёт нешуточная. Трактовки Пушкина канонизированы, отношение к нему определено раз и навсегда. Вешки расставлены, и «специалисты» не подпускают никого со стороны. Когда же правила нарушаются, в ход идут обвинения в клевете на Пушкина, в неуважении к народу, в идеологической диверсии против народного поэта, которого хотели отнять у советских людей. Книга «Прогулки с Пушкиным» Терца-Синявского, отрывки из которой опубликовал в своё время журнал «Октябрь», как подмечает Кустарёв в своём эссе, «конечно, никакой идеологической мины не содержала. Просто «хвалители» Пушкина забеспокоились, что их Пушкина захватил человек иного круга. Конечно же, они поняли, что Синявский выступил не как поклонник Пушкина, желающий отметиться в лучах чужой гениальности, не как обыватель из подполья, опять-таки стремящийся заявить о себе хотя бы в ненависти к чужой гениальности. Он взглянул на Пушкина, как равный, он «демистифицировал» фигуру Пушкина, оживил её и попытался понять».

Иначе говоря, Кустарёв своей критикой задел целое сословие интеллигентов – жрецов Поэта, отметившихся злобными откликами на публикацию «Прогулок» в «Октябре». По сути, эта история уличает советских интеллигентов с имиджем самой свободолюбивой социальной группы общества в противоположном – в склонности к рабскому поклонению, в страхе утратить право на исключительное владение наследием Поэта. Тут уж не до свободы, не до демократии, а скорее о попытке доноса, призыва к властям принять меры, наказать… Впрочем, Кустарёв ведёт речь не о нравах, а о стереотипах поведения, бытовавших в общественных институтах, структурах и организациях метрополии, о стереотипах, которые выражаются, прежде всего, в Похвале. И тут я хватаю себя за руку, чтоб в намерении сказать похвальное слово, не писать ничего лишнего в адрес самого Кустарёва. Он ведь даёт пример такой публицистики, которая уважает свободу суждений самого крайнего порядка, он не старается доказать своё превосходство, настоять на своём вопреки очевидности, запутать, подавить. Нет и нет. Вот пример его рассуждений о сносках кто, где, когда жил, чем отметился. Да, ими злоупотребляют, их зачастую выставляют ни к селу, ни к городу, чтобы прикрыться именем. У самого же Кустарёва сноски не прерывают ход размышлений в тексте, и одновременно вы чувствуете, что с вами беседует не «софист», не «анархист», не «нигилист», готовый возразить самому Господу Богу, а просветитель, взявший на себя вовсе необременительную для него задачу – поговорить, поделиться тем, что давно усвоено миром, что совершенно необходимо для дальнейших размышлений, для общения с читателем почти как с равным. Только рассчитывать на лёгкое чтение такой публицистики (со сносками или без) – опрометчиво. Тут надо приготовиться к серьёзной работе мысли с текстом Кустарёва. Его публицистика альтернативна. Она не обсуждает саму себя, она занимает отстранённую позицию, а ряд смехотворных фольклорных откровений, которые он приводит, делает невозможной и саму полемику.

Во втором эссе «О равенстве и неравенстве» речь идёт о механизме идей, которые принимала или отвергала интеллигенция метрополии «перестроечного» периода. Тогда активное разговорное общество выступило противником идей равенства. Тут Кустарёв замечает: нет, не все отказались от этой идеи, но отказавшиеся вели себя тихо и испуганно. А вот противники этой идеи, наоборот, заявляли себя громко и агрессивно. Конечно, читателю хочется понять, кто прав – те, кто за равенство, или те, кто против. Эссеист же наш выступает против «безусловной правоты» советской интеллигенции, живущей фольклорными представлениями. Он попросту предостерегает «перестройщиков» от желания раз и навсегда отбросить идею равенства в угоду публики, страстно возжелавшей после семи десятков лет советской власти исключительного неравенства. Аргументов тут множество. Начиная с самых простых, расистских: люди от природы не равны, стало быть, они и не должны находиться в равном положении. И кончая указанием на генетические резоны за неравенство в природе, которых, увы, нет. То есть, вопреки советским мифам, интеллигентами не рождаются…

Если посчитать доводы Кустарёва за равенство и против, то их окажется равное количество, что, конечно, повод заподозрить автора эссе в полнейшей беспринципности. Всё дело в том, что общество развивается фазами. И, как ни огорчителен этот факт для сознания метропольного читателя, однозначность тут не отражает действительного положения вещей. Смена принципа равенства на принцип неравенства и наоборот – это норма. Сначала общество достигает достаточно высокой степени равенства. Затем, чтобы двигаться дальше, оно должно допустить новую фазу социального расслоения. Эта цикличность действует в экономике Запада. В тоталитарно-плановом способе развития экономики подобная цикличность отрицалась. Правильнее, подытоживает Кустарёв, если цикличность принять как закон и пользоваться им, а не отвергать. Вот и всё.

Урок, который получила «самая свободолюбивая и демократически настроенная интеллигенция» Той Страны, каковой она считала себя сама, весьма поучителен. Выдававшие себя за совесть нации, то есть фольклористы, конечно, возмущались Кустарёвым. Но он же дал им повод заново проанализировать их псевдонаучные концепции, которыми они питали народ, противоборствуя властям. Никудышные их идеи, рождаемые в застенках, как и слабые стихи, проза, написанные в лагерях, не становились предметом науки и искусства оттого, что их сочинители были мучениками РЕЖИМА, тоталитаризма, что они расплачивались за своё несогласие судьбами, порой жизнями. Законы науки, искусства жестоки. И с этим надо примириться.

Теперь об истоках взглядов Кустарёва. Они, полагаем, произросли из свободной западной европейской мысли. При этом немногие из русских эмигрантов сумели прочитать европейскую публицистику, ибо языковый барьер, с которым выезжали наши писатели (те же Солженицын, Синявский), не мог не давать себя знать. Ещё меньше из числа прочитавших смогли понять традиции этой мысли, и совсем немногие – усвоить эти традиции и принести их в возрождавшуюся тогда, тридцать лет назад, русскую публицистическую мысль. Надежду давало витание нужных идей в воздухе. Статья Кустарёва «Честертон» (журнал «22», № 52) – пример такого витания. Что заинтересовало нашего публициста в творчестве выдающегося английского писателя аккурат под знаменательную дату – 50-летие со дня его смерти? Как что? Критика современной цивилизации, противоречивость и старомодность суждений, идеологическая непопулярность его идей для общества Перестройки.

В самом деле, всё в биографии Честертона для читателя метрополии постсоветского периода не в жилу, всё невпопад Оказывается, Честертон был воинствующий христианин-католик, ненавидел… капитализм и индустриализацию, защищал сельскую Англию, консерватор, популист (слово ругательное теперь в устах политиков). Под пером автора статьи Честертон и вовсе выглядит странным для читателя метрополии: индивидуалист, регионалист, волюнтарист, в политике отметился переходом из партии либералов в партию консерваторов. Заподозрен в антисемитизме. Горячий поклонник Муссолини. Да и его отношение к фашизму было двусмысленным… Все эти «зигзаги» в мышлении Честертона скрывали от читателей метрополии, когда вдруг решили издать его. Аттестовали «прогрессивным английским писателем», чтоб не разрушать цельность мировоззрения.

Кустарёв как раз наоборот находит возможным в статье, посвящённой юбилею писателя, говорить именно о непопулярных идеях Честертона, о его «ошибках». Честертон, оказывается, воспевал волшебную красоту не прогресса человечества, а НЕИЗМЕННОСТИ, потому что движение вперёд непременно связано с… нарушением ПОРЯДКА, болезнями, смертями. Честертон не любил прогресс и полагал, что наука не в состоянии дать нам картину мира, что католическая догматика в этом смысле куда рациональнее… Ну, чем не повод отвернуть нашего современника от Честертона раз и навсегда. А автора статьи, взявшего на себя задачу оправдывать честертоновы взгляды, причудливые зигзаги в его мышлении, обозвать махровым реакционером и перекрыть ему кислород в перестроечной метрополии. Тем более что этот его Честертон на самом деле намекал ещё и на… абсурдность общества, построенного на рыночных отношениях. Переведём дыхание и попробуем понять метропольных деятелей перестройки, двигавших массы по направлению к «счастливым» рыночным отношениям, отвергавших в принципе этого Честертона с его идеей, что рыночное общество – явление уникальное и исторически очень краткое и что это великое несчастье – замена человеческих отношений рыночными.

Есть соблазн объяснить всё это читателю метрополии «заблуждениями великого человека». Новаторство же статьи Куста-рёва в том, что все эти рассуждения Честертона он вовсе не склонен объявлять ошибками, заблуждениями. Наоборот, он настаивает: всё, что не укладывается в привычные догмы, в известные схемы, вовсе не обязательно объявлять реакционным мировоззрением. Гораздо продуктивнее не уличать в ошибках великого человека, а попробовать разобраться в его взглядах, понять истоки спора Честертона с цивилизацией, наукой, прогрессом, не отмахиваться от проповедей Честертона, обращённых к массам, от призывов его вернуться назад, к Средневековью, к прошлому, к которому – мы так привыкли думать – возврата нет. Но почему же нет, возражает Кустарёв, если человечеству в противном случае грозит гибель? Одним этим риторическим вопросом автор статьи захватывает своими рассуждениями, восклицая: «Мы будем неблагодарны, если не выслушаем его». И тут нас ожидает множество неожиданных суждений Честертона, толкающих к осмыслению давно усвоенного. Скажем, как Честертон относился к идее коммунизма? Прочитав книгу Мидлтона Марри под весьма оптимистическим заголовком «Необходимость коммунизма», Честертон метко подметил: «Я испытываю больше симпатий к Коммунизму, чем к НЕОБХОДИМОСТИ». Ещё один сюрприз. Честертон – противник предначертанности и неизбежности. Он полагал, что биография человека (а почему не предположить, и человечества) – это принимаемые человеком решения. Здесь истоки волюнтаризма Честертона. Да, мифология Честертона – факт, советы его выглядят банальными, но заставить себя вдуматься, вчитаться всё же стоит, полагает наш публицист. Именно потому, пишет Кустарёв, что сегодня люди понимают: не советы, не предостережения, а лишь КАТАСТРОФА может вернуть их назад.

Статья «Честертон» представляет её героя мыслителем, графоманом, гоняющимся, подобно кошке, за собственным хвостом. Читатель, воспитанный на догмах, предсказывает Кустарёв, конечно, отберёт из написанного Честертоном всё нужное, пропустив ненужное, противоречивое, устаревшее. И напрасно. Потому что любить – не любить, приемлеть – не приемлеть, разделять взгляды или не разделять – все эти вопросы на самом деле второстепенные. Первостепенно же – узнать истинного Честертона, каким он был в действительности. Согласимся, несколько неожиданный взгляд, отличающийся даже от традиционно русской критической мысли, когда она ещё была таковой, то есть до советского периода.

Ещё более очевидны эти отличия, когда Кустарёв представляет нам Макса Вебера, являющегося ядром западной общественной мысли. Имя Макса Вебера было знакомо читателю метрополии, занимавшемуся социологией, обществоведением, исключительно по критическим статьям о нём в 60-е годы преимущественно разоблачительного характера. Между тем, по мнению Кустарёва, сегодня читать Вебера надо не только специалистам (а он переводился на русский язык ещё в начале прошлого века и потом был забыт), но и широкой публике. Как Вебера сделать привлекательным, как привлечь к нему внимание, коли так важно прочитать его? Конечно, для этого нужна компетентная публицистика.

Пример такой публицистики – предисловие Кустарёва к переведённой им знаменитой статье Макса Вебера «Три типа легитимного господства» (журнал «22», № 72, 1990). Предисловие поясняет его интерес к Веберу не только как к одному из интереснейших явлений западной мысли, но и как возможность осмыслить именно тогда, три десятка лет назад, что происходило в советском обществе. Имя Макса Вебера (1864–1920), предполагает автор предисловия, должно вызвать у читателей метрополии, воспитанных на псевдомарксистской литературе семи десятков лет существования советской власти, интерес именно тем, что он стоит в ряду европейских мыслителей – Канта, Гегеля, Маркса.

Вебер был социологом, знакомит нас с этим мыслителем Кустарёв, причём выдающимся социологом, создавшим собственную версию социологии и предпринявшим попытку, титаническую попытку рассмотреть в собственных терминах всё общество в целом и по частям. Его работа «Хозяйство и общество» выглядит не менее внушительно, если не более внушительно, чем «Капитал» Маркса. Разумеется, мало кто из читателей метрополии одолел «Капитал». Им достаточно было цитировать Маркса, то есть быть участником статусных оценок. Ничего удивительного, что марксисты просто не заметили фундаментального Вебера, переплюнувшего самого Маркса в попытке объяснить общество. Вебер создал ряд фундаментальных понятий и ряд аналитических инструментариев.

Строго говоря, утверждениями, что Вебер важен для всякого серьёзного учёного, можно было бы пренебречь. Да вся штука как раз в том, что, по убеждению автора предисловия, этот самый Вебер нужен был в советском обществе не только учёным, но и всякому, кто любит порассуждать о большой политике. И тем, и другим, впрочем, следует существенное предостережение: те, кто ищет в Вебере готовые суждения на нынешнюю ситуацию, их не найдут. Прочитав про три типа господства, которые разбирает Вебер: легальное, на основании устава, традиционное, покоящееся на вере в священное происхождение существующих порядков, и харизматическое, основанное на эффективной преданности вождю и на дарованной ему благодати (харизме), читатель метрополии, предполагает Кустарёв, разумеется, кинется примерять один из названных типов власти к нынешней. Такие примерки абсолютно бессмысленны, потому что рассматриваемые Вебером эти три типа господства в чистом виде отыскать невозможно. И если, начитавшись Вебера, кто-то решит реально существующую систему подогнать под один из этих типов, предупреждает Кустарёв, то рискует скатиться к сознательному упрощению и вообще уклониться от анализа.

Итак, эти типы господства Вебер создал лишь для анализа. В реальных же системах, оказывается, можно обнаружить признаки сразу трёх типов господства. Чистый тип господства, по Веберу, – утопия. Его нельзя осуществить сознательно. В малой системе – семье, производственной ячейке – это ещё возможно. Но в больших системах нет, это нереально.

Да, «харизмой» объяснить всё очень просто. Однако Кустарёв, зная, с каким читателем имеет дело, предупреждает о журнализированности понятия «харизма». Ведь этот читатель отягощён тяжёлыми психологическими последствиями культа личности. Так что рассматривать харизматическую власть в отрыве от отношений с аудиторией вообще некорректно. В харизме важны именно отношения между возвещающим благую весть «харизматиком» и слушателями. Между ними проскакивает искра, они испытывают совместный подъём. В результате аудитория соглашается временно принять нечто новое, в обычных условиях для неё неприемлемое. Однако толпу, идущую, открыв рот, за «харизматиком», ни в коем случае нельзя путать с толпой, смотрящей в рот «уполномоченному авторитету». Тут важно понять разницу между харизматическим господством и харизматическим лидерством. Лидерство связано с персонифицированной харизмой, которая, как бабочка, живёт один день. Она кратковременна. Она годится лишь, чтобы уговорить людей совершить резкий поворот, порвать с традициями и старыми законами, согласиться в течение некоторого времени приносить нестандартные жертвы. Персонифицированная харизма годится лишь, чтобы управлять толпой, а не обществом. Для длительного господства, поясняет Кустарёв, нужны харизматические институты – церковь, «партия нового типа» и так далее. Нужна обезличенная харизма, действующая в реальных и длительно существующих политических системах…

Разумеется, удержать читателя от соблазна развесить ярлыки на нынешних правителей в метрополии, составить мнения и ими руководствоваться в создании новых мифов весьма проблематично. Кустарёв предостерегает, представляя нам Вебера, и даёт пример совершенно другого стиля мышления: рассуждать о власти, – это не значит учить, как захватывать власть, не подсказывать, как с помощью этой власти подавлять людей, душить свободную мысль. Размышлять о власти, – это значит размышлять о человеческих отношениях вообще. А эти отношения бывают весьма непростыми. Они усложнились и стали болезненны с той поры, как нашу культуру посетила идея равенства.

К чести Кустарёва добавим, что он первым обратил внимание на Вебера. И не только публикациями в конце 80-х своих переводов в эмигрантских журналах «22», «Синтаксис», но и в метропольном журнале «Вопросы философии» (№ 8, 1990), где дан перевод двух работ Вебера под заголовком, определяющим тему достаточно полно: «Начало русской революции: версия Макса Вебера». Тут есть повод удивиться, что Вебер интересовался Россией в связи с первой русской революцией. В 1904 году за две недели он освоил русский язык и стал читать русские газеты. В этой публикации читатель найдёт множество весьма примечательных комментариев переводчика. Например, утверждение, что Вебер вполне заслуженно и давно превратился на Западе в источник идей для всех.

Версии Вебера, на взгляд Кустарёва, весьма существенно отличаются от фольклорных представлений как «доперестроечного», так и «перестроечного» времени. Скажем, ухо русского интеллигента привыкло слышать, будто русская революция произошла слишком рано. По Веберу, она произошла, наоборот, слишком поздно. Оказывается, Россия уже тогда была вынуждена одновременно догонять капитализм… и убегать от него. Почему? Да потому, что капитализм в России возник уже в его поздних зрелых формах. Импортированный же в Россию с Запада, этот капитализм не гарантировал свободу. Вебер симпатизирует русскому демократическому движению. Но согласно его анализу, оно обречено. Ни зрелый денежный класс, ни социал-демократия, ни говоря уже о бюрократии, не способны и не намерены сделать то, что было сделано ЮНОЙ буржуазией в Европе.

Можно себе представить, как могла бы отрезвляюще подействовать эта презентация Вебера на тех в метрополии, которые надеялись внедрить в России «западные модели» хозяйствования, демократии и так далее. Всё оказалось не так просто. Более того, есть мнение, что революционный процесс в России не завершился до сих пор. А раз так, то интерпретации Вебера, уверяет читателя Кустарёв, как нельзя более кстати. Весьма любопытно, что Вебер с большой симпатией относился к земству, полагая, очевидно, не без оснований, что многое тут в начале прошлого века сводилось к борьбе этого земства с центральной властью. Маниакальная борьба, вражда центральной бюрократии к земству рассматривалась Вебером весьма пристально. На основе анализа этой борьбы Вебер и отказался в 1906 году считать, что в России возникнет подлинно конституционное общество. Вебер предсказывал и нынешний конфликт между народами, массами и бюрократией, потому что, по версии Вебера, первая революция в России завершилась победой бюрократии. Вебер помогает осмыслить попытки сохранить идеи архаического аграрного коммунизма, понять живучесть принятых в народе идей равенства, отсутствия эксплуатации человека человеком и социальной защищённости, ростки свободного предпринимательства, которые душатся на вполне «законных» основаниях…

Ещё раз подчеркну, даже не придавая излишне прагматический смысл публикациям Кустарёва как в зарубежной прессе, так и в метропольной, стоит заметить, что его очерки и переводы могли бы помочь обществу перестроечной эры действительно разобраться в хаосе современных идей. Для начала русской просвещённой публике представлялся шанс усвоить «новые идеи» Запада, многие из которых были известны с прошлого века. Следовало преодолеть изоляцию и избавиться от самодовольного провинциализма, заимствованного из советской официальной литературы. Тогда интеллигенция в метрополии действительно могла бы стать реальной социальной силой. Первый шаг на этом пути: правильно осознать саму себя, то есть вне обыденного сознания. Увы, этого не случилось.

Статья «В хаосе современных идей» по существу есть расширенное реферирование работ Кустарёва. Укрываться мне, автору статьи, от подобного взгляда бессмысленно хотя бы потому, что и сам публицист, будучи заядлым скептиком, охотно пользуется этим методом – реферированием, разумеется, в значительно более самостоятельной форме. Цель такого реферирования отражала тогда, по выражению Кустарёва, слабую надежду, что советская интеллигенция «заинтересуется образцом исторически гораздо более передового уровня самосознания». Речь, в частности, шла о его реферате на работу Элвина Гулднера «Будущее интеллектуалов и восхождение нового класса» (журнал «Синтаксис», № 20, 1987). Тема реферата всё о том же – об осознании отсталости технологии собственного мышления русской общественной мыслью. Злободневно, однако. Но на этом поставим точку.

Примечания

1

На русский язык «скепсис» часто переводят как «сомнение», но при этом теряются важные оттенки смысла: желание познания искажается до самодовольного неверия; если и не невежества, то интеллектуального бессилия. Между тем скептики стремятся к расширению своего познавательного опыта. Скептицизм с психологической точки зрения часто не понятен тем, кто привык лишь верить. Но скептику важен не конечный результат, а процесс: да, истина, вероятнее всего, непостижима; но это не точно – поэтому надо вести себя так, будто бы она постижима, то есть, лучше познавать действительность, отвергая «простые решения» и воспринимая всё как проблему, которую надо решить, и двигаясь по её поводу в глубь знания. Скептик, не веря в истину, ищет её, тем самым создавая самую тщательно проверенную философию. Скептицизм можно охарактеризовать как самосомневающееся сомнение, которое, являясь вполне нетрадиционным философским решением, представляет собой вечно ищущее, никогда не удовлетворённое, ни на чем окончательно не останавливающееся философское мышление».

Content

Эдуард Гурвич
Англия страна скептиков

Слово к читателю

Введение

Раздел 1. Глазами русского эмигранта

Предисловие

1. Когда становишься британцем…

2. Диалог американца и британца за кухонным столом

3. Можно ли стать английским джентльменом?

4. Англия – родина Страны Советов

5. Про национальную гордость и… мелкие неприятности

6. Англия: сопротивление прогрессу

7. Такая ли уж она умеренная, Англия?

8. Что случается за лондонскими чаепитиями

9. Кому в Лондоне принадлежали 90-е годы

10. С английским юмором и скепсисом

11. Мелочи жизни

12. В Англии, стране «сексуальных пигмеев»

13. Можно ли задавать вопросы в Англии

14. Лондонский марафон

15. И ещё раз о нравах в Англии

16. Про Рождество в Англии…

17. Базар в Лондоне

18. Что помнит публика…

19. В Лондоне опасны лишь… зонтики

20. «Как сохранить осанку…»

21. Что означают мосты в Англии

22. В поисках новой концепции семьи

23. О полицейских и тюрьмах Лондона

24. Лондон: лето-97

25. Билл-«белоручка»

Раздел 2. Россия глазами скептика-британца

Предисловие

1. Один на дороге

2. «Папины» дочки

3. Эх, калинка, малинка моя…

4. Ленин в Лондоне

5. От первого лица

6. Стыдно жить в такой стране…

Раздел 3. Мир глазами скептика-британца

Предисловие

1. Можно ли на Мальте обойтись без сравнений

2. На отдыхе в Испании

3. Из Британии в Бретань

4. Я влюбился в… Израиль

5. Доктор Рохкинд из Тель-Авива

6. Из дальних странствий возвратясь…

Раздел 4. О литературе, моде, спорте, и тоже со скепсисом

Предисловие

1. Там, где росли вязы…

2. Что думать об англичанах

3. Из истории королевского замка в Виндзоре

4. Так ли уж гостеприимны лондонцы

5. Молодец, вот тебе огурец!

6. Лондон чествует королеву Елизавету II

7. Лондон 90-х – в зеркале мировой моды…

8. На кортах Уимблдона и на стадионе Твикенхэм

Про «Свеченье слов» Олега Прокофьева и его отца-композитора

Борис Аронштейн. О лестнице, ведущей вниз…

Борис Аронштейн. Роман с Графоманом, или как надо писать, чтобы показать, как писать не надо

Эпилог

Вместо послесловия. В хаосе современных идей

Примечания