Данил Аркадьевич Корецкий

Жаркое рождество в Дубае

Первый раз я встречал Рождество в жаркой зиме пустыни Аравийского полуострова. Собственно, пустыня была закатана в асфальт, застроена не повторяющими друг друга кондиционируемыми небоскребами с вертолетными площадками и бассейнами на крышах, засажена миллионами деревьев и классических английских газонов, причем к каждому деревцу и травинке подводилась орошающая трубка. Так что назвать ее пустыней в полном смысле слова было нельзя.

К тому же я прибыл сюда не развлекаться и отдыхать, а активизировать законсервированного семь лет назад агента, поэтому считать, что я встречаю здесь Рождество, можно было с очень большой натяжкой. И жары особой тоже не было: двадцать пять—двадцать семь, разве если сравнивать с московскими морозами… А вот зима была – это абсолютно бесспорный факт.

Такие коктейли из правды, лжи, догадок, домыслов и преувеличений привыкли пить в нашем ведомстве, причем соотношение ингредиентов в моей первой фразе гораздо более благоприятно, чем в большинстве отчетов.

Активизация – дело отнюдь не столь будничное и безопасное, как кажется на первый взгляд. И все об этом знают. Психология агента темна, как ночь в пустыне, и неустойчива, как поставленный острием на палец нож. Его постоянно мучают сомнения, угрызения совести и страх перед разоблачением. Личность раздваивается, половинки упрекают друг друга, спорят, а иногда начинают жить своей жизнью, тогда бедолаге прямая дорога в дурдом с диагнозом «шизофрения». Поэтому оператор, как недвусмысленно называют в наших кругах курирующего офицера, выполняет функции психотерапевта: постоянно успокаивает своего подопечного, находит для него кучу оправданий и изображает лучшего друга, прекрасно понимающего все сложности его души.

Но после консервации агент остается наедине с самим собой, его проблемы обостряются и могут довести до крайностей. Самоубийства, например. Или добровольной явки с повинной в местную контрразведку. Или переоценке ценностей, при которой бывший друг превращается в коварного врага, виновного во всех твоих бедах. Поэтому, появляясь после длительного перерыва на глаза бывшего помощника, всегда рискуешь – угодить в тюрьму, получить нож под ребро или, в лучшем случае, нарваться на взгляд, полный презрения, ненависти и боли.

Когда Иван сказал мне: «Слетай на недельку в лето, развейся, заодно выкупаешься в Заливе – сказка, а не командировка, я тебе даже завидую», – он врал. Потому что, если бы все действительно обстояло таким образом, он бы сам и отправился сюда или послал своего любимого зятя Петруху. Но он знал печальную статистику активизаций. И надеялся, что я ее не знаю. Впрочем, скорей всего, ему на мои знания, незнания и все другие проблемы было наплевать.

Вдобавок ко всему, работать предстояло с чужим агентом. Его куратором был Олег Павловский. Это он провел вербовку и поддерживал с ним связь долгих шесть лет, он передавал ему деньги Центра, а сверх того, вроде бы от себя, делал дорогие подарки в День рождения, и даже, как тонко чувствующий влюбленный, – в годовщину первой, будто бы случайной встречи. Он вникал в его дела и брался улаживать его проблемы, он искренне интересовался здоровьем жены, матери и детей, передавал им приветы и милые сувениры. Олег вел с ним длинные душеспасительные беседы, исповедовал и помогал облегчить душу, внушал убежденность в правильности и высокой моральности избранного пути.

Как хороший профессионал, он искренне дружил с ведомым, и, судя по официальным отчетам, тот отвечал ему взаимностью.

Это чрезвычайно важно, потому что добрые чувства и теплые воспоминания могут сгладить психологические сложности в момент активизации и исключить эксцессы. Но ко мне все это не относилось. Я видел агента только один раз, и то издали, когда прикрывал Олега на их встрече с передачей секретных материалов. А он меня и вовсе никогда не видел. Естественно, и никакого расположения ко мне не испытывал. Я был сбоку припека. По всем правилам, на активизацию должен был выходить Павловский. Но он, к сожалению, не мог этого сделать, потому что привык мочиться стоя, а не сидя на корточках, как женщина.

По прямой широкой улице с легким шелестом проносятся блестящие дорогие машины. Дешевых, старых, поцарапанных и ржавых здесь просто нет. Яркое солнце отражается в зеркальных боках небоскребов. Прохожих на улице немного. Большая часть в европейской одежде, хотя немало и в местной.

Три молодые девушки с открытыми лицами, но полностью закутанными фигурами заходят в уличное кафе. Лицо, ступни ног и кисти рук не возбраняется показывать посторонним мужчинам. Все остальное тело – это аурат: запретные, срамные места. Чтобы надежней скрыть самый страшный аурат, все дамы обязаны носить длинные кружевные панталоны…

Девчонки весело пересмеиваются, так же, как их сверстницы где-нибудь в Москве или Тиходонске. Так, да не так… У одной абая распахнулась, открывая сапоги, короткую юбку и голые белые ноги между ними – меня как током ударило! Хотя короткими юбками нас не удивишь, по контрасту, невинный кусочек обнаженного тела производит необычно сильное впечатление! К тому же просто голые ноги – это одно, а аурат – совсем другое… Девчонки садятся за столик, будут болтать, пить кофе, может быть, курить кальян. Здесь тоже существует новая формация! А вот старая… На углу стоит женщина – вся в черном, из узкой щели платка выглядывают невыразительные глаза, из открытых тапочек вытарчивают босые ступни. Такие пальцы были у нашего сантехника дяди Пети.

Поспешно перевожу взгляд на апельсиновую «ламборджини», делаю глоток безоблачного голубого неба, ласкаю глаз безупречными костюмами в витрине «Уомо Босса» и постепенно сбиваю оскомину.

Я иду в «Этисалат» – местный концерн сотовой связи, благо от «Метрополитен пэлас» до него рукой подать. На мне легкий, песочного цвета костюм, светлая шведка с расстегнутым воротом и дырчатые туфли из тонкой кожи. Неброско, солидно и элегантно. Именно так и должен одеваться респектабельный русский бизнесмен, прибывший на предстоящий торговый фестиваль. Солидный человек не швыряет деньги на ветер, а тратит их рачительно и разумно, поэтому он первым делом приобретает местную сим-карту, позволяющую в пять раз снизить стоимость разговоров по мобильнику. Таким образом, мой визит в высотное здание с огромным шаром на крыше вполне мотивирован.

А по случайному стечению обстоятельств, именно в «Этисалате» работает человек, который в документах Центра проходит под псевдонимом Анри. Раньше он служил на военно-морской базе в Эль-Фуджэйра и занимался шифрованной радиосвязью между берегом и кораблями, именно тогда Павловский его и завербовал. Конечно, интересовали нашу Службу не столько торпедные катера и малочисленные тральщики Эмиратов, сколько авианосцы, крейсеры и подводные ракетоносцы базирующейся в Заливе группировки американского флота. Но потом Анри ушел в отставку и, как у нас говорят, «утратил разведвозможности», а потому необходимость в его услугах отпала.

Теперь что-то изменилось, и директор торговой фирмы «Столичные огни» Игорь Андреевич Горин идет заключать контракт с местным оператором мобильной связи.

Правда, обеспечивающая работа, которую должны были выполнить коллеги из местной резидентуры, проделана, как всегда, хреново. Совсем молодой паренек по имени Миша – вряд ли он успел получить звездочку старшего лейтенанта – сообщил только то, что Анри входит в число служащих «Этисалата». Выяснить, кем и в каком подразделении работает наш агент, Миша не смог. Как он туманно объяснил – «не представилось возможным».

Конечно, если не отрывать задницу от стула и выходить из посольства только на пляж, в торговый центр и на золотой рынок, то и возможности будут представляться соответствующие: поплавать в Заливе, поглазеть на женщин в купальниках да затариться кольцами, цепочками и браслетами по полной программе. Приятно, полезно, и риска никакого. Но если спросить: «А причем тут разведка?» – то рискуешь нарваться на непонимающий взгляд честных глаз: «Какая разведка? Ах да… Не представилось возможным!»

Новая формация… Поколение «пепси».

Но я-то представитель старой школы и потому, затратив десять минут, с помощью стоящего в холле отеля компьютера и трех монет по пять дирхам такую возможность получил. «Этисалат» – enter, «структура» – enter, «персонал»– enter, и на мониторе появился список фамилий. Отхлебнув из банки холодной колы, нашел нужную: Ахмед Табба – enter, вот и его должность – старший менеджер по работе с VIP-клиентами!

Чуть в стороне, на подиуме, степенно пьют кофе четыре местных жителя в белоснежной, тщательно отглаженной одежде. Араб арабу рознь. Я где-то прочел замечательную фразу: эмиратские арабы отличаются от своих египетских собратьев так же, как английские лорды от румынских цыган. Так оно и есть.

В помещении «Этисалата» кондиционированная прохлада, простор, чистота, солидные интерьеры и вышколенные служащие. Обзавестись сим-картой – дело пяти минут. Нужны ксерокопии паспорта и визы, сто восемьдесят дирхам, что чуть больше пятидесяти долларов, более милых и привычных сердцам моих соотечественников, – и звони по щедрому эмиратскому тарифу, сколько душе угодно и делу необходимо!

Но господин Горин усложняет задачу: сотрудники его фирмы намерены работать в Дубае довольно долго и интенсивно, круглые сутки им придется связываться со всем миром и друг с другом, а потому они хотят образовать корпоративную сеть и получить дополнительные скидки. Молодой араб в белой шведке с бейджиком на кармане мгновенье раздумывает, потом звонит по внутреннему телефону и передает русского бизнесмена мгновенно появившемуся коллеге – почти близнецу, только чуть постарше и одетому в европейский костюм. Судя по карточке на лацкане, его зовут Махмуд. Тот проводит требовательного посетителя в другой зал, предлагает обязательный чай или кофе и начинает излагать правила заключения корпоративного договора. Однако оказывается, что перспективный клиент хочет на первом этапе получить кредит под залог имущества фирмы, точнее, той его части, которая привезена на торговый фестиваль.

Никаких проблем не возникает: клерк откладывает заготовленный бланк и начинает заполнять карточку оценки имущества. Кредит надо погасить в течение месяца, но Горин просит полтора-два. Махмуд перестает писать, бросает короткий испытующий взгляд, но все же кивает. Тогда вводная усложняется: «Столичные огни» намерены осуществлять платежи из России, а местные финансисты с русскими банками не работают.

Фантазия иссякает, если Махмуд опять кивнет, то я не знаю, что еще придумать. Разве что предложить расплачиваться рублями…

Но менеджер, к счастью, достиг потолка компетентности, он отодвигает карточку и начинает звонить начальству. Потом приглашает следовать за ним и приводит меня в просторную комнату, где за столами восседают три человека. Понимая, что близок к цели, я мгновенно сканирую взглядом их лица. Если кто-то думает, что я ищу аккуратный пробор, усики-стрелочки или орден Почетного легиона в петлице, то он ошибается. Прозвище, а точнее, оперативный псевдоним агента, или просто «псевдо», не должно отражать никаких подлинных индивидуальных признаков. Анри может быть седым стариком, негром или даже женщиной. Прикрывая встречу с Павловским, я его не рассмотрел. Поэтому я просто вспоминаю фотографию из личного дела. Симпатичное худощавое лицо, тонкий орлиный нос, ухоженные тонкие усики…

Все трое – арабы, облаченные в национальную одежду: белые рясы и стянутые толстыми черными шнурками платки на головах. На самом деле это не рясы и не платки, а кондуру и гафии. У двоих гафии белые, у одного – в мелкую розовую клеточку. Странно. Такой узор носят жители Саудовской Аравии.

Махмуд ведет меня именно к «саудиту», тот показывает на гнутый, с дырчатыми сиденьем и спинкой стул, с профессиональной приветливостью улыбается. Это явно не Анри. У него одутловатое лицо, мешки под глазами, густые черные усы почти закрывают рот, в них заметны многочисленные седые прожилки. И бейджик с надписью «Ахмед Табба»!

Меня бросило в жар. Подстава! А Махмуд и двое за соседними столами – местные контрразведчики, ловящие «на живца»!

Мелькнула паническая мысль: сбросить уликовые материалы! Но ее догнала следующая: ничего запретного и противозаконного при мне нет. А потом пришло отрезвление: никто в ОАЭ не знал о моем прибытии, а следовательно, никто не мог к нему готовиться! Значит, Анри просто здорово изменился, ведь снимок для личного дела сделан тринадцать лет назад, в те годы и я выглядел совсем по-другому. Да и нервишки были покрепче… Я взял себя в руки, подышал низом живота, перевел дух.

– Чем могу помочь?

Ахмед Табба привычно улыбался клиенту.

Игорь Андреевич Горин улыбнулся в ответ и в очередной раз начал излагать запутанную историю своих намерений. Корпоративная сеть, скидки, кредит под залог имущества, которое еще не привезено…

Менеджер «Этисалата» уже понял, что овчинка не стоит выделки, и утратил интерес к посетителю. Хотя по восточному обыкновению он продолжал кивать и улыбаться, но улыбка завяла, потеряв искреннюю лучезарность, а глаза остекленели и, хотя не закрылись, обратились внутрь себя, будто задернулись матовые полупрозрачные шторки, чтобы никто не мешал всякими глупостями дремать уставшему мозгу. Чиновник ждал, пока скупой клиент закончит, чтобы обтекаемо произнести нейтральную и необидную фразу, что-нибудь типа: «Позвоните, пожалуйста, завтра – я должен проконсультироваться с боссом».

Разговор идет на английском – персонал солидных фирм владеет им довольно прилично, гораздо лучше русских туристов и бизнесменов. Господин Горин составляет приятное исключение – он совершенно свободно говорит по-английски. А сидящий в его оболочке Дмитрий Полянский знает еще девятнадцать языков, правда, в разной степени: некоторые в совершенстве, некоторые лишь настолько, чтобы уметь объясниться. Арабский, к сожалению, во второй категории. Дело усугубляется тем, что в нем более двадцати разновидностей, а фраза «могу объясняться» в личном деле Полянского относится к диалекту «шоа», распространенному в Нигерии и существенно отличающемуся от диалектов Аравийского полуострова.

Поэтому директор фирмы «Столичные огни» нудно и монотонно жует свою невразумительную жвачку на английском. А Полянский дожидается удобного момента и надеется, что он наступит раньше, чем жвачка иссякнет. К счастью, так и произошло.

Махмуд вышел, один из арабов пошел следом, второй увлеченно говорил по телефону.

– Однажды мой соотечественник уже заключал с вами подобный контракт, – вставил я в бессмысленный словесный поток ключевую фразу. И добавил: – Его звали Константин…

Под таким именем Анри знал бедного Олега Павловского.

– Но это было давно, я понимаю, что обстоятельства могли измениться…

Как профессиональный вивисектор, я впился взглядом в лицо собеседника.

Потребовалось несколько секунд, чтобы смысл сказанного пробился сквозь пелену безразличного равнодушия. Ахмед Табба вынырнул из глубин самого себя. С таким обреченным отчаянием выныривает на поверхность выдернутая тралом глубоководная рыба.

Мышцы лица окаменели от напряжения, шторки на глазах мгновенно раздернулись. В глубине зрачков страх бился с надеждой на простое совпадение слов и имен. Мало ли на свете Константинов… Брось, Анри, не строй иллюзий – ты достаточно долго занимался шпионажем, чтобы уяснить: в этом деле не бывает ни случайностей, ни совпадений!

– Но вы можете быть уверенными в нашей платежеспособности, наша фирма располагает значительным имуществом, уже сейчас мы завезли компьютеров и средств связи на пятьдесят тысяч долларов, а в ближайшие дни активы утроятся, – я продолжал впустую сотрясать воздух, укрепляя зыбкую надежду агента. Для того, чтобы разбить ее вдребезги, окончательно и бесповоротно.

– К тому же, – я сделал паузу. – В пустыне путника приветливо встречают у каждого оазиса.

Это был пароль. Наступил момент истины. Ахмед Табба мог вызвать полицию, мог послать меня на три буквы или на все четыре стороны света, а мог превратиться в Анри.

Ситуация моделировалась в Центре по всем правилам теории игр, проигрывалась на компьютере с учетом известных нам факторов, и получалось, что шансы на успех составляют от шестидесяти до семидесяти процентов. Показывая компьютерную распечатку, Иван хлопал меня по плечу и оглушительно хохотал: «Ну вот, Маша, а ты боялась!»

Но здесь, «на холоде», как называется поле боя нелегального разведчика, даже если оно находится в жаре аравийской пустыни, тридцать—сорок процентов на неудачу воспринимаются совсем не так оптимистично, как в Москве. Особенно принимая во внимание роль неизвестных факторов, которых за семь лет могло накопиться немало. Если же учесть, что задница Ивана осталась на родине в комфортабельном кабинете, а моя находится в полной юрисдикции эмиратских властей, то ясно, кому из нас процент вероятного провала кажется мизерным, а кому – неоправданно большим.

Правда, предъявить обвинение мне практически невозможно. К тому же, если я через час не позвоню в посольство, то русского бизнесмена Горина начнут искать соотечественники. А они знают, откуда начинать поиски. Но… Силовое задержание, тюрьма, допросы, «детектор лжи», а возможно, и «сыворотка правды» – все это не способствует укреплению здоровья и нервной системы. К тому же неизвестно, как развернутся Миша и его посольские коллеги. Вдруг им «не представится возможным» сделать что-нибудь для моего освобождения!

Ахмед Табба сидел неподвижно, словно каменное изваяние. Только капли пота катились из-под клетчатого платка, нарушая представление о твердом сухом камне. Да выпученные глаза лихорадочно блестели, что у статуй, как правило, не наблюдается. Он явно не знал, что делать. Естественная реакция агента меня обрадовала: значит, местная контрразведка не входит в число неизвестных Центру факторов, определяющих поведение Анри.

Второй араб продолжал говорить по телефону. Я чуть понизил голос.

– Очевидно, мне надо представить дополнительные документы. А не поужинать ли нам сегодня в «Гранд Хайятте»? Там все и обсудим…

Менеджер качнул головой и промокнул потный лоб платком из тончайшего батиста.

– Завтра в два верблюжьи бега. Советую посетить, туристам это всегда интересно.

Окаменелость лица прошла, глаза приняли обычное выражение, пот перестал заливать глаза. Передо мной сидел активизированный Анри.

* * *

Засыпанные снегом серые скалы, россыпи валунов, заснеженные ели в огоньках рождественских гирлянд, подвесная канатная дорога с креслами на три человека… Народ поднимается в гору, а потом сверху несутся лыжники, из ледового желоба вылетают сани, по желобу поменьше скатываются дети на ярких пластиковых матрацах… Я бывал на Чегете, в австрийском Интерлакене и в швейцарском Андерматте – все очень похоже. Изображаю глуповато-удивленную улыбку, мотивированно осматриваюсь по сторонам…

Но «хвоста», сопровождавшего меня от самого «Этисалата», не вижу. Неужели он остался у входа? Самое умное – именно так и поступить. Но преследователь не вел себя особенно умно: довольно грубо шел по пятам, когда я взял такси, он почти открыто вскочил в следующее и ехал следом, даже не пытаясь выдержать дистанцию приличия…

Низкое молочное небо с темной пенкой облаков, кажется, беременно снегопадом, хотя снега и так много: ярко раскрашенный гусеничный «Карпентер» старательно ровняет взлохмаченную лыжню. На неожиданно близком горизонте тускло просматривается неизвестно какой горный хребет. Минус два градуса, зябко поеживаясь, непривычные к морозцу люди заходят в ярко освещенную кофейню. Чуть ниже – здание из грубого камня и деревянных брусьев, похожее на альпийскую гостиницу, только в ней никто не живет… Это странность, причем одна из многих. Лыжники все в одинаковой, явно взятой напрокат одежде: черно-желтых куртках и однотипных ботинках. Очень много смуглых лиц, у некоторых из-под курток выглядывают белые кондуру, кое у кого на головах гафии…

Такого не увидишь ни в Альпах, ни в Приэльбрусье, и можно было бы потеряться в догадках: откуда на горнолыжный курорт высадился арабский десант? Но другие странности придают картине и вовсе сюрреалистический вид… С низкого неба светят не звезды, а ряды квадратных светильников; на горизонте, там, где мутное молочное небо смыкается с горной грядой, висят мощные блоки кондиционеров, хищно оскалившиеся четырнадцатью зарешеченными кругами вентиляторов. Кафка, да и только!

Крашеное небо, нарисованные горы и облака, искусственный снег, подъемники, лыжи и санки – все это находится в огромной, косо торчащей на семьдесят метров вверх трубе, за стальной обшивкой которой температура воздуха доходит до тридцати градусов… Я сказал таксисту первое, что пришло на ум: «В самое интересное место города!» И он привез в «Sky Dubai» – единственный в мире горнолыжный комплекс, рукотворно созданный в пустыне.

Неспешно иду к подъемнику, ловко запрыгиваю на раскачивающееся сиденье, улыбаюсь арабским мальчишкам, бросившим в меня снежок, оборачиваюсь, чтобы помахать им рукой… И вижу своего преследователя! По привычке отражать внешние данные объекта в псевдониме я даю ему прозвище – Амбал.

Сложением он не похож на араба: высокий, широкоплечий и весит не меньше ста килограммов. Впрочем, это не имеет большого значения… Куда важнее другое: на что этот тип настроен, умеет ли он драться, способен ли терпеть боль и причинять ее другим, а главное – приходилось ли ему убивать? Именно эти качества составляют суть уверенности в своих силах, именно они отличают профессионала от дилетанта и определяют исход как психологического противостояния, так и прямой физической схватки! Ну и, конечно, очень важно, какое задание он получил…

Лицо Амбала отражает жесткую решительность и внутреннюю опасность, но то, что он садится на следующее кресло подъемника, окончательно выдает дилетанта. Ну, возьми и пропусти одно для приличия! Ни один агент наружного наблюдения не действует так беспомощно и непрофессионально. К тому же наблюдатели никогда не работают в одиночку. И не заходят туда, откуда нет другого выхода, – куда проще подождать у входа! Кто же это?!

Сиденье слегка раскачивается, постепенно успокаиваясь. Я еду один, Амбал тоже. Сзади и впереди нас – вообще пустые кресла. Похоже, что наверху народу не густо. Может, потому, что уже конец дня, а может, оттого, что сюда, в основном, приходят любители экзотики, а не лыжники…Откуда возьмется в пустыне увлечение горнолыжным спортом? Если Амбал знает это, и если у него задача сломать мне шею, то оценка его действий как беспомощных и дилетантских меняется – тогда это демонстративное преследование обреченной жертвы, призванное подавить ее волю к сопротивлению… Правда, он не знает, что проделать со мной и то, и другое не так-то просто! Как не знает и того, что по планированию оперативных комбинаций у меня всегда была твердая «пятерка»: и в учебе, и в реальной жизни. И сейчас у меня уже созрел вполне приемлемый план…

На верхней площадке искусственность снежного мира становится очевидной. Наверное, оттого, что вблизи грубая имитация горной гряды не способна никого обмануть, а ящики кондиционеров нависают прямо над головой, да и вместо раскинувшегося во все стороны высокогорного простора откровенно открывается только сплющенный овал закамуфлированной трубы.

В трех сотнях метров внизу гораздо многолюдней. Европейская пара готовится к спуску, два араба с любопытством наблюдают, как молодой человек помогает девушке надеть лыжи. Для них в диковинку не только снег и подъемники, но и то, как мужчина прилюдно трогает женщину за ноги. Бедолаги – у них с этими делами строго…

Лыж тут много – целая стойка. Спрыгнув с подъемника, я быстро подхожу к стойке, беру первые попавшиеся, привычно застегиваю крепления прямо на летних туфлях. Так недолго и ноги переломать! Но другого выхода нет…

Я подхожу к краю спуска и перед тем, как устремиться вниз, быстро оглядываюсь. Амбал неловко соскочил с подъемника и застыл, как парализованный, не сводя с меня остекленевшего взгляда. Он явно не ожидал такого оборота событий. Ну что ж, адью!

Искусственный снег хрустит под лыжами, свистит в ушах (или в воображении) кондиционированный воздух пустыни, мелькают пустые кресла подьемника: одни быстро движутся навстречу, другие медленно спускаются вниз, и я легко их обгоняю…

Несколько мгновений, и спуск заканчивается, я торможу, вздымая облако снежной пыли, отстегиваю крепления, сбрасываю прокатную куртку и быстро иду к выходу. По пути оглядываюсь, смотрю наверх, но Амбала нигде не видно. Холодный воздух заползает под летний костюм, кожа покрывается пупырышками, впрочем, ненадолго: по контрасту на улице кажется гораздо жарче, чем раньше. У выхода такси стоят в огромной очереди за людьми. Все машины одной модели – «тойоты-камри». Я не знаю, куда ехать и потому вновь говорю первое, что приходит в голову:

– Магазин «Тойота»!

Водитель-индус в национальном тюрбане кивает и трогает с места. Я напряженно смотрю в заднее стекло. Но «хвоста» нет. Амбал был один. Он не мог принимать быстрых решений и не умел кататься на лыжах. Но кто он вообще такой, черт побери?! Ногам прохладно. Я опускаю взгляд. В летние туфли набился снег.

* * *

Внешне Тиходонский ипподром и Дубайский над-аль шира похожи гораздо больше, чем обозначающие их слова.

Еще вольным подростком, когда мои поступки определялись не холодной логикой и строгой целесообразностью разведзаданий, а совершенно нерациональными наклонностями, пристрастиями и интересами, я с друзьями тайком от родителей ходил на скачки. В субботу скаковой день короче – с двух до пяти, в воскресенье забегов больше, и зрелище длилось с двенадцати до шести. Развлечений тогда было мало, личный автомобиль считался редкостью. Плотные толпы однообразно одетых граждан пешком шли от трамвайной остановки мимо тюрьмы, к огромному зеленому овалу в старой части города, протискивались сквозь узкие калиточки в сером бетонном заборе и попадали в мир запрещенного в те годы азарта и осуждаемого запаха не вполне трудовых денег.

Возбужденно шумящие трибуны, аромат жирных шашлыков и кислый запах разбавленного пива, вечные бесплодные поиски «знатоков» из конюшни с якобы стопроцентно верной «наколкой», жадное бурление у касс тотализатора: «Пять на „тройку“ в ординаре», «Шесть „двапять“ в двойном…»

Это все прелюдия к главному: удар колокола, взмах стартового флажка, и вот уже, высоко вскидывая ноги, несутся по мягкой, как пух, земле породистые донские скакуны, с тонкими, как у шикарных женщин, лодыжками…

Над-аль шира – ипподром для верблюжьих бегов: такой же огромный овал, только в пустыне, обсажен он не тополями и акациями, а пальмами. По внешнему кругу, вытянув длинные шеи и хищно оскалившись, мчатся неузнаваемые стремительные животные, которых у нас привыкли называть степенными кораблями пустыни.

Сейчас от их важной и плавной степенности не осталось и следа: стартовая скорость неведомых горбатых зверей – шестьдесят километров в час, трассовая – тридцать, это легко проверить по стрелке спидометра внедорожника «мицубиси паджеро», который, вздымая облака легкого песка на поворотах, несется параллельно верблюдам. Анри азартно припал к рулевому колесу.

Сегодня он в европейском наряде: белой сорочке с едва подвернутыми рукавами, светлых брюках и кожаных сандалиях на босу ногу. На носу – зеркальные каплевидные очки. Рубашка расстегнута и открывает грудь без малейших признаков растительности. Только в России и на Кавказе волосатость самца homo sapiens рассматривается как символ мужественности и показатель высокой потенции. Над безволосым Иваном в школе все подтрунивали, особенно веселился Тенгиз Кавзадзе, сплошняком заросший иссиня-черной густой шерстью, как снежный человек. В арабском мире все волосы на теле тщательно выбривают, здесь бы смеялись над Тенгизом. Да и на родине приоритеты изменились: лишенный волос Иван теперь генерал и большой начальник, а «снежный человек» Тенгиз ушел на пенсию майором. Причем именно Иван и отправил его в отставку. Кому над кем смеяться?

Интересно, почему Анри оделся столь вызывающе для араба? Насаждаемый журналом «Вог» раскованный стиль подчеркнутой небрежности в этих краях не приветствуется, а он вон даже манжеты не застегнул и грудь на всеобщее обозрение выставил… Чтобы меньше привлекать внимание в толпе, наполовину состоящей из туристов? Но таких жертв от него никто не требовал, да и обстановкой они не вызываются. А люди обычно не делают без необходимости того, что им неприятно. Может, он чувствует себя европейцем? Но тогда нет целостной личности, у него должны быть внутренние противоречия, проблемы, тогда нельзя точно прогнозировать его поведение, а значит, нельзя полностью доверять… Хотя на раздвоение личности в данном случае не похоже… Странно. Изучая агента, я впервые не могу объяснить его мотивацию. Но мы еще слишком мало знакомы…

«Мицубиси паджеро» мчится вперед, ритм мотора входит в резонанс с ритмом скачки. Тонированные стекла ослабляют яркие солнечные лучи, мощный кондиционер насыщает салон прохладой, силы инерции то бросают меня на туго натянутый ремень, то прижимают к кожаному сиденью.

Справа и слева несутся автомобили других болельщиков: темпераментные арабы предпочитают следить за гонкой вблизи, а не с трибун. Такой азарт не бывает бескорыстным, и я понимаю, что отсутствие официального тотализатора компенсируется наличием подпольного. Анри перед началом обронил, что шейхи проигрывают здесь целые состояния. И сам он пригнулся к рулю и хищно оскалился, как беговые верблюды, даже поскрипывает крепкими, чуть желтоватыми зубами.

– Давай! Давай!

Он выворачивает руль, чтобы не столкнуться с желтой «тойотой», притормаживает, пропуская угловатый черный «гелендваген», жмет газ, обходя серебристый «крайслер» и снова вырываясь вперед. Автомобильная гонка идет параллельно верблюжьим скачкам, но она не имеет самостоятельной ценности: каждая машина ведет своего верблюда, в этом и только в этом смысл борьбы моторов.

– Давай, давай! – уже в голос кричит Анри, подбадривая идущего вторым дромадера под яркой лиловой попоной. Крохотный наездник корчится за горбом, бьет тонкой палкой по крупу, я смотрю в бинокль и ужасаюсь – это мальчик, ему не больше семи лет! Если он не удержится, тяжелые копыта размолотят его в клочья…

Но мальчик держится, и тонкая палка делает свое дело: лиловое пятно продвигается вперед и первым пересекает линию финиша!

– Ал-ла-ла! – в восторге кричит Анри, хлопает ладонями по кожаной обшивке руля и громко, восторженно смеется.

А ты азартный, Парамоша!

– Ура! Ура!

Я тоже бурно радуюсь за друга. Пусть мы еще не настоящие друзья, но моя радость ему приятна и способствует ответной симпатии.

Анри сбрасывает скорость и клетчатым платком вытирает вспотевшее от азарта лицо. Платок свежий, не вчерашний, но тоже из тонкого батиста.

– Очень хороший верблюд! – говорит Анри, и улыбается. – Такой стоит триста тысяч, не меньше!

– Да ну?! – изумляюсь я. – Триста тысяч дирхам?!

– Нет, – агент качает головой и улыбается еще шире. – Долларов. Триста тысяч долларов! Однажды самку продали за миллион!

– Не может быть!

– Точно, точно, – кивает головой Анри. – А обычный верблюд – всего две-три тысячи.

И без видимой связи с предыдущим интересуется:

– Ты ел верблюжатину? Она продлевает жизнь и укрепляет мужскую силу!

– Никогда! – оживляюсь я. – Может, посоветуешь хороший ресторан, где можно ее попробовать? Там и пообедаем!

Анри аккуратно паркует свой огромный джип напротив входа в над-аль шира. Он сосредоточен.

– В ресторанах не подают верблюжатину. Ее можно отведать только на свадьбе, когда много гостей. Иначе нет смысла забивать такое большое животное…

Анри выключает двигатель.

– А почему в скачках участвуют дети? – спрашиваю я. Это единственный вопрос, который я задаю без явной или скрытой цели, из чистого любопытства. – Неужели не жалко подвергать их такому риску?

Анри морщится, чувствуется, что эта тема ему неприятна.

– Это не наши дети. Это палестинцы, индусы, малайцы. Их покупают, иногда похищают. Вообще-то принят закон, разрешающий скакать только с пятнадцати лет. Но чем меньше вес всадника, тем больше шансы на успех, так что сам понимаешь…

Он просит меня посидеть в машине и исчезает. Я внимательно осматриваюсь. Парковка забита автомобилями. На площади перед входом бурлит толпа в арабских и европейских нарядах. Привычно разбиваю прилегающую территорию на сектора, внимательно сканирую каждый взглядом. Ничего подозрительного.

Возвращается очень довольный Анри. Я понимаю, что мои предположения о подпольном тотализаторе оправдались. Он нашел подпольного букмекера и получил свой выигрыш. Анри возбужден, у него хорошее настроение. Видно, выигрыш достаточно крупный. Он широко улыбается. И я широко улыбаюсь в ответ. Мы выглядим одинаково весело. Хотя он отдыхает, а я работаю.

Я продолжаю изучать агента и узнаю его все лучше. Он аккуратен, последователен, очень азартен. Азарт в нем перевешивает осторожность. А может, он настолько доверяет мне, что не ощущает опасности? Нет, вряд ли…

Никогда нельзя обольщаться, особенно в столь деликатных делах! Просто у него крепкая нервная система. Еще одна положительная черта – на отдыхе Анри не забывает о страховке: возвращаясь к машине, он несколько раз очень профессионально проверился… И вообще – азарт ли привел его сюда или холодный и очень трезвый расчет? Если выбирать безопасную точку для шпионского контакта, то верблюжьи бега – идеальное место! Ибо, вопреки мнению дилетантов, в многотысячной толпе вести наблюдение очень трудно, а вот оторваться от него довольно легко…

Анри садится за руль, включает двигатель.

– В «Гранд Хайятт» ехать не стоит, – говорит он, будто продолжая разговор.

Значит, мое мимолетное вчерашнее предложение, да еще сделанное в напряженный момент сильнейшего психологического стресса, не кануло в Лету забвения. Оно обдумано и проанализировано. Еще один элемент положительной характеристики агента. Я добавил очередной жирный плюс в невидимый, но очень важный реестр.

– Там действительно хорошие рестораны, но это отель не моего уровня. Появляться там – значит навлекать подозрения. Особенно с иностранцем, – добавил Анри, понизив голос. – Поэтому лучше просто выедем на берег залива…

Плюс очень рационален! И осторожен… Только вот необъясненная раскованность в одежде… Но это такой нюанс, которым в данной ситуации можно пренебречь. В конце концов, мне не работать с ним месяцы и годы…

Джип уверенно идет в плотном потоке машин. Справа открылся фешенебельный район, застроенный богатыми виллами местных жителей.

– Это Джумейра, в переводе «искрящиеся огни», – гостеприимно поясняет Анри. – Всего тридцать семь лет назад здесь была деревушка рыбаков, и костры искрили в ночи… А кроме костров ничего не было!

Поразительно! Теперь кругом ровные, без единой трещины или морщинки, черные дороги, сотни отелей, причем не просто богатых и роскошных – каждый является чудом, поражающим воображение. В одном воспроизведена Венеция – каналы, по которым снуют катера и маленькие лодки, возле другого действует горнолыжный курорт с климатом Альп и искусственным снегом, вот похожий на трехсотметровый парус самый высотный береговой отель мира «Бурдж аль Араб» – единственный семизвездный по международной классификации… И виллы, не похожие одна на другую…

– А теперь видишь, какое великолепие, – улыбается Анри. – Вилла араба должна быть лучше, чем вилла его брата!

Я ошарашенно смотрю на сотни башенных кранов, десятки искрящих огнями электросварки остовов небоскребов, земснаряды, намывающие огромные искусственные острова, и понимаю, что у меня на родине никогда ничего такого не будет. Вообще ничего красивого и путного не будет. Только серость, убожество, грязь и срань. Все «громадье планов», все грандиозные задумки рассеются звуками бесполезных слов и уйдут в вязкий российский глинозем, потому что кто хотел сделать, тот уже это сделал. За неполных сорок лет. А кто не хочет – тот болтает, сотрясает впустую воздух, что позволяет ему безнаказанно воровать…

«Кто знает – молчит. Кто говорит – не знает». Мне нравятся восточные поговорки: лаконичные, образные, парадоксальные и мудрые. Перед командировкой я прочел не меньше сотни, и это, пожалуй, наиболее объемная часть моей подготовки.

– А почему не приехал Константин? – вдруг спрашивает Ахмед Табба, и атмосфера в кондиционированном салоне «мицубиси паджеро» резко меняется.

Размышления о судьбах государств отодвигаются на задний план, потому что на передний выходят не такие глобальные, но куда более важные в конкретной ситуации проблемы. Например, расположенность и искренность подданного эмирата Дубаи Ахмеда Таббы. Ибо даже пять лет в эмиратской тюрьме для директора фирмы «Столичные огни» Игоря Андреевича Горина – гораздо большая катастрофа, чем нереализованные планы на его родине и разворованные там миллиарды…

А пять лет – по местным меркам, минимальный срок! Правосудие в Эмиратах суровое, и получить за шпионаж двадцать—тридцать лет вполне реально. Правда, есть и поблажки: если осужденный наизусть выучит Коран – пятнадцать лет могут скинуть. Я старательный, прилежный, и у меня хорошая память… Но пятьсот страниц вряд ли осилю… Впрочем, кто выучит двадцать сур, а это меньше половины, тому сбрасывают десять лет. Это, конечно, не пятнадцать, но тоже хорошо… И чего я не захватил с собой Коран? Читал бы потихоньку… И для создания положительного образа господина Горина это было бы полезно…

– Он не смог.

– Почему? – Анри требовательно смотрит на меня сквозь зеркальные очки. Он знает азы конспиративных контактов. Посторонний человек не приходит к агенту ни с того ни с сего. Для этого должны быть веские причины. Очень веские!

Но что я могу ему ответить? Что мой друг и коллега Олег Павловский, оперативный псевдоним Константин, мочился так, как и положено европейскому мужчине, – стоя, хотя ситуация требовала, чтобы он делал это сидя? Вряд ли Анри поймет, о чем идет речь. Да и в Центре решили, что говорить агенту правду нецелесообразно: пусть надежда встретиться с куратором согревает ему душу и стимулирует старательность и преданность…

– Потому, что он в очень важной и срочной командировке, – уверенно говорю я. – Вы же знаете нашу работу!

– Да, – Анри кивает. Он не настолько искушен в правилах шпионажа, чтобы определить – говорю я правду или лгу. Поэтому он мне верит и с сожалением вздыхает:

– Ветры всегда дуют не туда, куда хотят корабли…

Эту поговорку в сборнике я не видел, но это и не важно. Важней другое: наш агент еще и философ!

Про вчерашнее приключение с Амбалом я не рассказываю, чтобы раньше времени не спугнуть Таббу. Пусть вначале даст согласие. Как говорится у нас, в России: главное – ввязаться в драку, а там посмотрим…

«Мицубиси паджеро» запрыгал по кочкам и ухабам, будто злой джинн перебросил его за четыре тысячи километров из мира киношных – черных с белой разметкой дорог в царство вечного российского бездорожья. Но это была всего-навсего огромная строительная площадка, засыпанная щебенкой, исчерканной колеями большегрузных самосвалов. Отсюда в Персидский залив уходила насыпная дамба – стебель огромного пальмового листа, на котором построят две тысячи вилл и сорок высотных отелей. А вокруг сделают волнорез из гигантских арабских букв, которые образуют любимую фразу шейха: «Не каждый, кто говорит, – мудрец, не каждый, кто на коне, – всадник…» Прочесть мудрый афоризм можно будет из космоса: со спутника, с Луны, с Марса, с Альфа Центавра. Пусть знают!

Через пару километров наш джип выехал на совершенно пустынный песчаный пляж, и Анри притормозил в пяти метрах от ласковой даже на вид, отблескивающей солнечными бликами воды.

– Здесь можно разговаривать спокойно, – говорит агент, и мы выходим наружу. Песок мягко скрипит под ногами. Пахнет большой водой. Я достаю из кабины свой кейс. Анри слегка напрягается. Я приветливо улыбаюсь, нейтрализуя его озабоченность.

– Мы встречаемся лишь второй раз, но Константин рассказывал о вас только хорошее, – учтиво говорю я. – Надеюсь, что со временем мы станем настоящими друзьями. А пока я прошу принять знаки уважения к вам и вашей семье.

Анри не отказывается. Это хороший знак. Похоже, он согласится продолжать сотрудничество.

– Это вам, – я протягиваю массивные карманные часы из серебра. Судя по удовлетворенному выражению лица, Анри оценил ценность подарка.

– Это для вашей жены, – на свет появляется красивая коробочка французских духов.

Анри удовлетворенно кивает.

– Это для вашей мамы, – я достаю гутру: черный, с серебряной отделкой головной платок.

Все подарки куплены в местных магазинах, они нейтральны и не несут на себе иностранного следа.

– А это деткам, – поскольку я не знаю, сколько детей добавилось к известным Центру мальчику и девочке за прошедшие годы, то вручаю будущему другу две сияющие лаком машинки и две нарядные куклы. Разберутся сами.

Анри доволен, он тепло благодарит, с подчеркнутым восторгом жмет мне ладонь двумя руками и преданно смотрит в глаза. Это производит впечатление полнейшей дружеской расположенности, если не знать, что на арабском Востоке внешние знаки внимания значат еще меньше, чем во всех других краях.

Но как бы то ни было, прелюдия закончена, обе стороны выдержали правила приличия, и теперь можно со спокойной совестью переходить к делу.

– Дорогой друг, – церемонно говорю я и подхожу к агенту на дистанцию доверительного разговора. Теперь хорошо бы взять его под локоть, но здесь это рассматривается как знак фамильярности и бесцеремонности, поэтому я сдерживаюсь и кладу руку на борт собственного пиджака.

– Вы долго и плодотворно сотрудничали с моим другом Константином, причем эта работа приносила пользу обеим сторонам. Я бы хотел просить вас продолжить сотрудничество. На тех же условиях, если у вас нет других предложений…

Анри молча поглаживает тронутые сединой усы. Пауза затягивается, и я сразу понимаю, в чем дело.

– Впрочем, инфляция усиливается, и будет справедливо, если ваше вознаграждение возрастет, н у, скажем… на тридцать процентов!

Я в очередной раз лгу. Нет, это грубое слово, и оно не учитывает специфики нашей Службы. Лучше употребить другой, более мягкий термин. Эвфемизм, как говорят высоколобые интеллектуалы. Я, скажем так, лукавлю. Причем дважды. Первый раз – в пользу Анри, второй – в пользу казны российской разведки.

В Эмиратах никакой инфляции нет, последние десять лет за доллар в любом обменнике дают три, шестьдесят шесть дирхам. К тому же, я уполномочен увеличить гонорар агента до пятидесяти процентов.

Но Анри первое лукавство вполне устраивает, а о втором он не догадывается. Одутловатое лицо расплывается в улыбке, он удовлетворенно кивает.

– По рукам! – закрепляя достигнутую договоренность, мы обмениваемся крепким рукопожатием.

Обе стороны удовлетворены. У Анри вновь появляется стабильный источник дополнительного дохода. А мое удовлетворение носит чисто моральный характер. Задание выполнено, и я уже сегодня могу улететь. А до этого выкупаться в заливе. Похоже, на этот раз Иван не соврал.

– Теперь я буду работать с вами? – спрашивает Анри.

Я неопределенно дергаю головой. Такой жест можно с равной вероятностью истолковать как согласие, как отрицание и как неуверенность. Очень часто это зависит от настроения толкователя. Агент выбрал первый вариант.

– По крайней мере, до того времени, как освободится Константин, – уточняет он, как бы для самого себя.

Я не возражаю. Это уже не мои проблемы. Мысленно я уже в Москве.

– Выкупаемся? – я быстро сбрасываю одежду.

Анри качает головой и целомудренно отворачивается.

Здесь не принято демонстрировать свою голую задницу другому мужчине. И смотреть на нее тоже не принято. Но на всякий случай я заранее надел плавки, поэтому чувство приличия моего нового друга не было оскорблено.

С разбега я разбиваю гладкую, чуть морщинящую редкими волнами поверхность залива, быстро отплываю от берега, ложусь на спину, снова переворачиваюсь на живот, кручусь веретеном, поднимая фонтаны брызг… Вода чистая, не такая плотная, как в Средиземном море или Тихом океане, и цвет у нее другой – не синий, а сероватый. Она достаточно теплая, но внутри спрятана приятная прохлада, как будто в каждой водяной молекуле кто-то охладил ядро – специально, чтобы сделать туристам контрастный расслабляющий массаж. Напряженная нервная система успокаивается, я начинаю по-другому воспринимать окружающий мир. Солнце бликует на гладкой поверхности, слепит глаза, заставляя щуриться. В щенячьем восторге я оборачиваюсь. Справа многозвездные отели, прямо вдали – строящиеся небоскребы, слева возводится то самое восьмое чудо света – остров в форме пальмового листа… А передо мной на диком неухоженном пляже прогуливается активизированный агент Анри… Умиротворяющая картина…

Вдруг яркий «зайчик» смазывает меня по прищуренным глазам: будто солнце отразилось в оптике – бинокля, фотоаппарата, снайперского прицела! Я по пояс выпрыгиваю из воды, фиксирую место: десятиметровая куча щебня, почти на самом верху хорошая точка для наблюдения и для снайперской засады вполне подходящая… Только кто может за мной наблюдать, а тем более – кому придет в голову в меня целиться? Может, тем, кто послал за мной Амбала?

Интерес к нашим скромным персонам мог возникнуть в двух случаях – если Анри раскрылся местной контрразведке или если информация утекла из нашего Центра. Но даже если так, все равно оснований для «острых акций» нет: мы еще не успели ничего сделать!

Настроение испортилось, нервы снова напряглись. Я бултыхался в теплой воде уже не с таким азартом, как минуту назад. А сам настороженно не сводил глаз с груды щебня.

Световая вспышка не повторялась. Это мог быть бинокль туриста, осколок стекла, да все что угодно. Но желание нежиться в ласковой прохладно-теплой воде Персидского залива пропало. Я быстро выбрался на берег, наспех вытерся, оделся, на миг задумался… Что делать?

Оставлять за спиной сомнительные события и непонятные явления у нас не принято. Значит, надо пройти сто метров, забраться на кучу щебенки и выяснить, что там блестит. Но делать этого совершенно не хочется. И я понял – почему. Когда собираешься разбить палатку для ночлега и обнаруживаешь рядом расщелину, похожую на змеиное гнездо, то крути не верти, а обязательно придется ее проверить. Но если просто идешь мимо, то надо быть идиотом, чтобы совать палку в подозрительную дыру. А я именно шел мимо – прямиком к трапу самолета на Москву. Хрен с ней, с этой вспышкой!

Анри смотрел выжидающе. Игорь Андреевич Горин довольно естественно улыбнулся ему и забрался в успевший нагреться салон «мицубиси паджеро».

* * *

От Дубаи до Шарджи всего двадцать пять километров. Но это другой эмират, здесь более жесткие законы, и огромный памятник Корану на центральной площади подтверждает, что они неукоснительно исполняются. И действительно: запрет на хранение и употребление спиртного, в отличие от более либерального Дубаи, не знает исключений. За бутылку водки в дорожной сумке придется заплатить штраф в тысячу дирхам, а за появление на улице в обычном веселом состоянии русского туриста на отдыхе можно получить двадцать пять ударов палкой по пяткам!

Казалось бы, наши соотечественники должны бежать без оглядки из столь негостеприимного и сурового места! Но вопреки очевидной и безукоризненной логике, всюду: и в отелях, и в магазинах, и на пляже – господствует русская речь… Что перевешивает невиданную угрозу телесных наказаний за невинную национальную забаву? Для этого есть только один весомый аргумент, и именно он играет здесь решающую роль. В Шарджи все дешевле: жилплощадь, золото, промтовары, продукты, взлет и посадка самолетов… Поэтому наиболее дешевые рейсы «Аэрофлота» выполняются через Шарджу. А посольство экономит на всем, и нет ничего удивительного, что сейчас я сижу в зале местного аэропорта – небольшого, но вместительного и опрятного.

Совесть у меня чиста, я устал, но испытываю удовлетворение: задание выполнено. Я активизировал Анри, написал подробный отчет, дал агенту достаточно полную характеристику и даже предложил несколько рекомендаций для офицера, который будет с ним работать. Скажу, не хвастая: никто из моих нынешних коллег новой формации не сделает столько за несколько дней! «Поколению пепси» вообще не пришло бы в голову выполнять столько «лишней», на их взгляд, работы. Поэтому, перед тем, как отправиться в аэропорт, я снисходительно похлопал Мишу по плечу и сказал:

– Учись, парень, пока я жив!

Но тот только удивленно моргнул. Он явно не понял, чему он должен учиться, не понял причин моей снисходительности, а главное – не понял, зачем я исписал по пустяковому поводу семь страниц. Но ничего не спросил, не возразил, вообще не проявил никаких эмоций. Это тоже у нынешнего молодняка в крови: не ссориться ни с кем, кто может доложить в Центр, не обострять отношений, не заводить врагов… Только как тогда работать? Как заниматься разведкой? Лично у меня полно врагов по всему миру…

В зале появилась большая группа людей, обмотанных белой тканью: паломники совершают хадж, здесь у них пересадка на пути в Мекку. Только что возникла сумятица на эскалаторе: они никогда не видели движущихся лестниц, но, вверяя судьбу Аллаху, покорно становились на стальные ступени и опрокидывались назад силой инерции, не пытаясь даже удержаться на ногах. Чуть не возникла свалка, но быстрый жилистый полицейский вмешался вовремя: остановил эскалатор, помог упавшим подняться и пустил всех пешком. Молодец! Это не наш ленивый и безынициативный увалень…

А вот еще один полицейский – в форме, черный берет засунут под погон, на поясе большой пистолет, а на босых ногах… тапочки! Он заходит в туалет, потом появляется опять, держа в руке ботинки, неторопливо обувается, надевает берет и уже другим, «служебным» шагом идет на линию контроля. Наверное, вымыл ноги. Такого у нас не увидишь, это местная экзотика…

Я смотрю на часы. Через час объявят посадку. Что ж, напрасно я плохо думал про Ивана. На этот раз он не соврал: командировка оказалась удачной, я развеялся, погрелся на солнце и даже выкупался в заливе. Все так, как он обещал.

Хорошо бы перекусить. Но за столиками буфета свободных мест нет. Можно купить пару бутербродов и съесть прямо в зале ожидания. Но это Шарджа… Здесь хорошо известна история про трех англичан, которые в священный месяц рамадан пили на улице пепси-колу и курили. Полицейский патруль сделал им замечание, а те завели свою обычную демагогию про свободу, демократию и права человека… В результате получили по месяцу тюрьмы и по пятьсот долларов штрафа! Так это англичане – привилегированная нация, именно англичане нашли здесь нефть, поэтому у них много льгот… А что говорить о подозрительном русском, если он даст повод копаться в своей биографии? Нет, лучше потерплю. Поем в самолете.

К регистрационной стойке тянулась длинная очередь. Мои соотечественники, как штангисты-тяжеловесы, тащили на себе огромные коробки с плазменными панелями и стереосистемами, аккуратно упакованные в пластик автомобильные покрышки, неподъемные «челночные» сумки из рогожки, в которых мог поместиться нерасчлененный труп. Зачем они это делают? Сейчас, когда эпоха тотального дефицита закончилась, все это добро есть и в российских магазинах, причем практически по той же цене. Наверное, это синдром голодного…

Я поднялся, собираясь идти в зону вылета. Больше всего мне хотелось пересечь линию границы и оказаться на борту российского самолета. А потом взлететь и взять курс на Москву. А потом приземлиться в «Шереметьево 2» и, наконец, расслабиться по-настоящему.

– Игорь Андреевич! – послышалось сзади.

Я даже оборачиваться не стал. Это, конечно, слуховая галлюцинация. Или какой-то русский турист окликает другого русского туриста. Во всяком случае, ко мне названное имя не имеет никакого отношения. Потому что меня зовут Дмитрий Полянский. А Игорь Андреевич – оперативный псевдоним для той операции, которая уже закончилась. Мало ли у меня было оперативных псевдонимов?! Так что – каждый помнить и на каждый откликаться?

– Игорь Андреевич! – человек, выкрикивавший чужое имя, приближался, и, что самое скверное, его голос показался мне знакомым.

Самообман – самое последнее дело, это удел слабаков. Страус, засунувший голову в песок, успокаивается на несколько минут, но с этого момента он обречен стать легкой добычей. Лучше бы использовал свои возможности – быстрый бег и мощный удар когтистой лапой.

Я остановился и обернулся. Лавируя в шумящей толпе, меня догонял заметно возбужденный Миша. Все ясно: возвращение домой отменяется!

Я отогнал первую мысль, хотя обычно она является самой правильной. Почему «отменяется»? Может, пришла шифротелеграмма о награждении меня орденом или медалью, и посольские коллеги спешат сообщить приятную новость? Увы, и ежу понятно, что ради того, чтобы меня обрадовать, никто не стал бы отрывать свою задницу от посольского кресла!

Миша подошел вплотную и наклонился к моему уху.

– Поступило срочное указание из Центра. Вы должны остаться и продолжить выполнение задания. В посольстве я покажу вам шифровку.

Очередь у стойки «Аэрофлота» почти рассосалась. Бесшумный транспортер втянул огромные тюки, коробки, спаренные кругляши шин и набитые трупами или свинцом сумки в бездонный черный зев багажного отсека. По радио объявили посадку на московский рейс.

Я грубо выругался в пространство.

– Да, надо сдать билет, – Миша хлопнул себя по лбу. – Чтобы отчитаться перед бухгалтерией… Хорошо, что вспомнил!

Я тоже вспомнил. Блеск неизвестной оптики на берегу залива! Пару часов назад этот мимолетный эпизод был напрочь стерт с избирательной ленты памяти, а сейчас он раскаленным гвоздем торчал в мозгу… И вряд ли это был блик разбитой бутылки: простые объяснения в разведке – верный путь в тюрьму. Или на эшафот…

Шумные соотечественники, озабоченно рассматривая посадочные талоны, шли на посадку, не подозревая, какие они счастливые.

Тяжело вздохнув, я направился к выходу из аэропорта. Меня заставляли ночевать у расщелины, которая скорей всего была змеиной норой!

* * *

Мы сидим в «подводной лодке». Не в настоящей, конечно: на профессиональном жаргоне так называется специальное помещение, скрытое в чреве посольского здания и защищенное от любой возможности прослушивания. «Чистые» дипломаты им не пользуются и даже не подозревают о его существовании. Зато все совещания и служебные переговоры сотрудников разведки проводятся именно здесь.

«Подводная лодка» отличается от остальных комнат посольствав той же степени, в какой шпионаж отличается от дипломатической работы. Полуметровые стены без окон обшиты толстым слоем звукоизоляции, обиты железом и обтянуты медной проволокой, по которой, при включении освещения, хаотическими импульсами пропускается электрический ток. Кроме того, здесь имеется и генератор «белого шума», и электромагнитное экранирование, и противофазный радиоизлучатель… Внутри нет ничего лишнего: голые белые стены и потолок, гладкий пол, прозрачный стол и стулья. Спрятать здесь «жучка» практически невозможно, посторонние сюда не заходят, но дважды в день специалист по технической разведке обследует «подводную лодку» так же скрупулезно, как комнату для приема граждан. Это меры против предательства. Считается, что благодаря им мы можем разговаривать свободно.

«Мы» – это я и Петр Васильевич Попов, второй секретарь посольства, он же руководитель местной резидентуры. Смуглолицый, худощавый, с узкими щегольскими усиками, он похож на араба. Лет десять назад мы встречались в Каире, тогда он был рядовым разведчиком и носил фамилию Гуссейнов. Я проводил довольно рискованную операцию, а он ее обеспечивал, сливаясь, благодаря своей восточной внешности, с местным населением. Тогда он произвел прекрасное впечатление: смелый, рисковый, один из лучших специалистов по арабскому миру… О нем ходили легенды, как о Лоуренсе Аравийском.

Но с памятью у Попова-Гуссейнова плоховато: он начисто забыл и нашу встречу, и ту операцию. Хотя, скорей всего, дело тут не в памяти: тогда он был капитаном, таким же исполнителем, как я, а теперь стал полковником и перешел в ранг руководителей. Подобные трансформации часто портят людей… Если бы не лежащая на столе шифротелеграмма, он бы вообще не стал со мной встречаться.

«Страннику. Константин оставил у Анри объект номер ноль. Вам надлежит изъять этот объект и, взаимодействуя с резидентурой, обеспечить срочное доставление его в Центр. Иван».

Я прочел телеграмму трижды и все же не мог понять, о чем идет речь. Анри законсервирован семь лет назад. Константина нет в живых уже три года. Когда же он оставил агенту неизвестный объект? И почему нужда в нем возникла только сейчас? Да еще такая срочная? Бред какой-то!

Я поделился своими сомнениями с резидентом. Впрочем, Попова это не особенно удивило.

– Скорей всего, семь лет назад и оставил, – буднично пожал он плечами. – Дело-то обычное. В Центре не успевают перерабатывать поступающую информацию. Расшифровка телеграмм, изучение документов, микропленок, звукозаписей, видеоматериалов – все это требует времени и ресурсов… В первую очередь занимаются теми, где есть пометка «Срочно!» А остальные накапливаются, пока руки дойдут… Может, только сейчас и дошли! А там нечто такое, что их заинтересовало! Отсюда и срочность.

– Гм…

«Неужели они такие идиоты?» – чуть не спросил я, сдержавшись в последний момент. Я и так знал ответ на этот вопрос.

Попов по-своему истолковал сомнение на моем лице.

– Или другой вариант, – продолжил он. – Семь лет назад этот объект не представлял интереса для Центра, но сейчас произошло нечто, что изменило ситуацию… Например, резко повысилась ценность информации!

– А вы не знаете, о чем идет речь? Что это за объект номер ноль?

Резидент неопределенно пожал плечами.

– Шифровки только в Центре хранятся вечно, у нас они уничтожаются через три года. Можно только догадываться…

– Надо опираться на какие-то яркие события, имевшие место семь лет назад, – ненавязчиво подсказал старшему по должности и званию опытный, но скромный майор Полянский.

И подсказка возымела действие. Попов оживился, кивнул и потер ладони, как будто хотел таким архаичным способом добыть огонь правды.

– Тогда можно выдвинуть несколько версий…

Он помолчал и наморщил лоб, вспоминая.

– Во-первых, семь лет назад ушел к американцам шифровальщик нашего посольства в Саудовской Аравии. Все резидентуры региона получили задание на его розыск. Возможно, Павловский установил местонахождение гада, но тогда его данные не были реализованы. А теперь перебежчик как-то проявил себя, например, начал писать разоблачительную книгу… И вопрос опять обрел остроту!

«Слабо! Сейчас каждый пишет, что хочет, причем даже не выезжая из России. И это никого не шибет. К тому же информация в архивной шифровке никуда не делась, ее можно вытащить из архива и прочесть в любой момент. Зачем тогда искать какой-то объект здесь, в Дубаи? Речь явно идет не об информации, а о материальном предмете!»

Внешне я никак не проявляю своего скептицизма, напротив – слушаю резидента почтительно и внимательно, как старательный ученик.

– Хотя нет, это вряд ли, – поправился Попов-Гуссейнов, поддержав свою репутацию Лоуренса Аравийского. – А вот взрыв на атомном ракетоносце «Джордж Вашингтон» – вполне реальная версия!

– Что за взрыв? – как можно деликатней спросил я.

– Это был экспериментальный подводный крейсер с новой противорадиационной защитой. Какой-то суперсекретный материал, задерживающий гамма-излучение не хуже, чем свинец. Только он легче свинца в тысячи раз!

Я насторожился, хотя и не подал вида.

– И надо же, в реакторном отсеке произошел взрыв. Обычный тепловой взрыв: перегрелся контур охлаждения. Реактор вовремя заглушили, так что никаких серьезных последствий не наступило. «Джорджа Вашингтона» отбуксировали в порт базы Эль-Фуджэйра. Вот и все…

Это уже больше похоже на правду. Потому что именно на военно-морской базе в Эль-Фуджэйра служил агент российской внешней разведки, носящий псевдоним Анри! Надолго забытый, а теперь вдруг ставший необходимым.

– Но почему через столько лет? – Разговор надо поддерживать, а задавать риторические вопросы гораздо целесообразней, чем делиться собственными выводами и умозаключениями, которые очень легко присвоить.

Лоб резидента наморщился еще сильнее.

– Вполне возможно, что Центр тогда не заинтересовался его сообщением: авария перечеркивает любой эксперимент, а к чему документировать провалы Главного противника, если нас куда больше интересуют его успехи? А теперь что-то могло измениться, например, у нас разрабатывается новый проект атомных субмарин, и кто-то вспомнил про «Джорджа Вашингтона»…

Да, это ближе к истине! Наши никогда не работают на опережение: сели обедать – тогда и начинают искать ложку… Могу поспорить, что «объект номер ноль» – это кусок антирадиационной защиты реактора!

– А вот еще один вариант… – продолжал Лоуренс Аравийский, но я уже погрузился в другие мысли.

Всего резидент выдвинул четыре версии. Но правдоподобней второй я так и не услышал. Наконец он прервался, повертел в руках телеграмму из Центра, небрежно бросил ее на стол.

– Короче, раз уж мы должны взаимодействовать, готовь план проведения операции…

Я отвел взгляд и принялся рассматривать белые стены. Тихо шумели звукоподавляющие устройства. Хитроумные системы разрывали слова на звуки, перемешивали их в неразборчивый коктейль, просеивали сквозь мелкое сито сглаживающих фильтров и бесследно растворяли в пространстве. Все сказанное оставалось в «подводной лодке». И в памяти собеседников. Поэтому предательство напрочь перечеркивало самые продуманные меры предосторожности. А измена, к сожалению, непременный спутник разведки, поэтому каждый разведчик страхуется, как может.

Я избежал многих неприятностей потому, что никогда не рассказывал о своих планах. Даже коллегам и начальникам. Сейчас я тоже не собирался нарушать этого правила. Но обижать резидента недоверием нельзя, поэтому обнародовать свой принцип надо аккуратно.

Посланец Центра деликатно прокашлялся.

– План в данном случае не нужен. Взаимодействие заключается в том, что вы меня прикрываете. А операцию я провожу сам!

– Вот как…

Резидент заметно поскучнел. Одно дело – утверждать чужие планы, другое – самому обеспечивать ответственную работу.

– Мне кажется, что за мной наблюдают. С того самого момента, как я вошел в контакт с Анри. Поэтому прикрытие должно быть основательным.

Лоуренс Аравийский встрепенулся.

– Вы уверены? Может, показалось? Или совпадение?

– Может быть. Но все же выделите мне помощников для страховки и контрнаблюдения.

– Но у нас очень напряженно с людьми…

Московский посланник развел руками, и резидент устыдился: негоже грузить гостя своими проблемами!

– Впрочем, я выделю вам лейтенанта Горчакова, вы с ним уже контактировали.

– Это Миша, что ли?!

– Ну да, Михаил Евгеньевич. А что?

Ясно, что от Миши никакого толка не будет. Придется обходиться своими силами. Впрочем, как всегда.

– Нет, ничего. Очень симпатичный парень. Я с ним свяжусь, когда возникнет необходимость…

* * *

«Мицубиси паджеро» ходко мчится по черному гудрону. Это эмират Фуджэйра, дороги здесь поуже, но такие же ровные и безупречно гладкие – как ноги следящей за собой ухоженной женщины…

Образ, выбранный для сравнения, безошибочно выдал направленность вектора озабоченности Игоря Андреевича Горина. Не подумал же, сластолюбец, про клинок морского кортика, железнодорожный рельс, выбритую щеку педантичного немца, или еще нечто подобное, но лишенное сексуального подтекста! Строгий и безупречный в вопросах морали Дмитрий Полянский вздохнул и, осуждающе покачав головой, снова уставился в окно.

Мои подозрения в очередной раз блестяще подтвердились. Анри рассказал, что участвовал в аварийных работах на «Джордже Вашингтоне» и ухитрился похитить кусок строго секретного металлопластика, сохранности которого американцы придавали большое значение. Константин присвоил экспериментальному материалу обозначение «объект номер ноль» и распорядился спрятать его в надежном месте, поскольку он обязательно потребуется.

«Рано или поздно объект очень понадобится, – сказал прозорливый капитан Павловский. – И тогда мы с тобой его заберем».

Он был хороший разведчик и прекрасный аналитик, но предвидеть всего не может ни один смертный. «Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах», – гласит мудрая поговорка, и судьба самого Олега явилась наглядным тому подтверждением.

Пейзаж вокруг кардинально изменился. Пески и оазисы остались позади: по обе стороны шоссе громоздятся дикие черные скалы, кое-где контрастно выделяются россыпи серых и белых блестящих камней.

– Этим горам двести миллионов лет, – рассказывает Анри. Сегодня он опять в национальном наряде: гафия в мелкую клетку, белоснежное хлопковое платье до пят, на ногах открытые сандалии без задника. Он не знает, что вчера я чуть не улетел на родину, для него все происходящее в порядке вещей: прибыл новый куратор, а с ним – новые задания, новая работа, новые заработки.

– Ни нефти, ни других полезных ископаемых тут нет, только камень для строительства. Живут здесь бедно, в горных селениях совсем недавно появилось электричество… Климат тоже не такой, как везде, недавно в горах выпал снег! Представляете, впервые за всю историю! Правда, он быстро растаял…

Анри словоохотлив и, по-моему, испытывает ко мне симпатию. Сейчас мы едем к его брату Саиду. Именно с братом Анри спрятал «объект номер ноль». И найти его может тоже только с ним.

– А если его уже нашли? За семь-то лет? – спрашиваю я сам не знаю зачем: такой вопрос выдает занудливого пессимиста и не рассчитан на рациональный ответ. Но с другой стороны, бесполезных вопросов не бывает: любые способствуют добыванию новой информации.

Анри довольно улыбается и качает головой.

– Саид очень предусмотрительный. Он специально выбрал Черное ущелье. Оно пользуется дурной славой, поэтому там редко бывают люди. И уж конечно, никому в голову не придет шарить по тамошним пещерам!

– Это очень хорошо, – киваю я. – Саид мудрый человек…

Я собираюсь спросить, почему у Черного ущелья дурная слава, но Анри стал увлеченно рассказывать о своем брате – какой он честный, принципиальный, как хорошо знает Коран и строго его соблюдает… Перебивать его было просто неприлично, оставалось лишь поддакивать и восхищаться вместе с рассказчиком.

– Я много раз звал Саида переехать в Дубаи, но тогда он потеряет хорошую работу… Сейчас у него высокий заработок, полный социальный пакет, в будущем – приличная пенсия… К тому же авторитет, уважение. Утратить все это? Вот он и отказывается…

Как выглядит «объект номер ноль», я до сих пор так и не узнал: Анри не смог подобрать нужное слово на английском. Он произносил что-то типа «карта» или «пластина» и складывал пальцами прямоугольник пятнадцать на двадцать сантиметров. Размер был вполне транспортабельным, и это радовало.

Горы кончились, теперь шоссе идет вдоль побережья. Промелькнул высотный отель на самом берегу. Вокруг деревья, газоны, шезлонги, голубое блюдце бассейна, бар под конической камышовой крышей, муравьями копошатся маленькие загорелые фигурки.

Анри увеличил скорость. Оазис цивилизации остался позади. Прибрежный песок, черные валуны – и все. Длинные океанские волны привольно выкатываются на пустынные пляжи. Стрелка спидометра подрагивает на отметке сто двадцать. До Эль-Фуджэйры остается около часа езды. Я периодически контролирую дорогу. Сзади, все больше отставая, тащится грузовичок, который мы только что обогнали. Из-за него резво вынырнула серебристая «тойота». В Эмиратах много японских машин, здесь их любят.

Ничего подозрительного: никто не висит на хвосте. По крайней мере, явно не висит. Хотя, если нас профессионально «ведут», то это ничего не значит. Машины наблюдения могут идти то сзади, то впереди, к тому же они постоянно меняются.

– Саид сегодня работает, – продолжает рассказывать Анри. – Придется его немного подождать. А потом мы втроем поедем в Черное ущелье. Пока доедем, пока найдем… Может быть, придется заночевать в горах…

– Заночуем, – из вежливости соглашаюсь я, хотя такая перспектива совершенно не вызывает энтузиазма. Что-то беспокоит меня на подсознательном уровне. Никаких фактов для этого нет. Тревожит не аналитика, а интуиция. Внимательно смотрю в правое зеркало заднего вида.

Грузовичок безнадежно отстал и пропал из виду. Серебристая «тойота» идет сзади, как привязанная. Почему? Будто отвечая на этот вопрос, «японка» рванула на обгон. Ч-чух! Серебристый снаряд со свистом пролетел мимо, как будто наш джип стоял на месте. Километров сто пятьдесят, не меньше! На такой скорости «тойота» должна была через пару минут скрыться из глаз, но нет – пошла в паре сотен метров впереди. Опять-таки – почему?

– Там много пещер, – объясняет Анри, хотя я ни о чем не спрашиваю.

– Самое трудное – вспомнить нужную пещеру. – Честно говоря, я бы вряд ли ее узнал. Но Саид найдет, нет сомнений…

– За нами могут следить? – перебиваю я.

– Что?!

– Мне кажется, за нами следят. Причем профессионально. Вон та «тойота».

«Мицубиси паджеро» слегка «рыскнул», будто дрогнули руки, лежащие на чутком руле. Водитель на миг потерял обычную восточную невозмутимость.

– Я не знаю… Кто может за нами следить? – Лоб Анри покрылся потом, на этот раз он вытер его не платком, а тыльной стороной ладони.

А ведь в салоне прохладно… Неужели он сдал меня контрразведке?!

– И вчера, на берегу залива, я видел блеск оптики! – тоном следователя говорю я, впиваясь взглядом в одутловатый профиль агента. Хотя утром он побрился, его щеки не могут служить эталоном гладкости: жесткая черная щетина уже выглядывает из волосяных луковиц.

– Скорей всего, кто-то наблюдал за нами в бинокль, – дожимаю я. – А позавчера после нашей встречи мне пришлось отрываться от слежки!

Но прошлые эпизоды не волнуют Анри так, как сегодняшняя слежка. А если и волнуют, то внешне это никак не проявляется, по крайней мере, потоотделение не усилилось. Он пристально смотрит в зеркало.

Я тоже, уже без всякой конспирации обернулся назад. Там появился бежевый видавший виды «фольксваген». Он шел в пятистах метрах, не сокращая дистанции, будто на невидимом буксире.

А что у нас впереди? Ага, «тойота» с некоторым запозданием прибавила скорость и быстро уходит к горизонту!

Была в этих двух событиях некоторая синхронность… Очень похоже на смену экипажей наблюдателей. Но… Убитый, по здешним меркам, «немец» не очень похож на оперативную машину спецслужб. Честно говоря, совсем не похож! Впрочем, эмират Фуджэйра победнее соседей, и автомобили здесь поплоше. Но, по идее, вести нас должны дубайцы… Или у них хорошее взаимодействие?

Я попытался вспомнить все, что знаю про контрразведку Эмиратов. Увы, этот файл памяти был совершенно пуст…

Другое дело – Европа! Немецкая БНД – в мозгу немедленно высветились структура, штаты, персонал, оперативные сотрудники… Французские контрразведка DST и главная военная разведка DGSE – дислокация, вооружение, методы работы… Надо сказать, что методы у них самые грубые в цивилизованном мире, б-р-р-р… Но эффективные. Точнее, потому и эффективные! Британская МИ-5 – настоящие фамилии и псевдонимы наиболее талантливых розыскников, особенности взаимодействия с пограничниками и таможней…

Даже разделение компетенции американского ФБР с полицией штатов четко отпечаталось на ленте памяти!

А про спецслужбы Эмиратов я ничего не знал! Я ведь не специалист по Ближнему Востоку и, если не считать изучения арабских поговорок, не проходил специальную подготовку для выполнения этого задания! Даже языком не владею! Я ехал на недельку «развеяться», выкупаться в заливе и позагорать, провернув заодно «пустяковую» операцию по активизации нашего агента. Ну и сука этот Иван! Из-за него я не в первый раз попадаю как кур в ощип!

«Фольксваген» держится на том же расстоянии.

– Ну-ка, Ахмед, попробуй оторваться!

Анри прибавляет газ. Особенность «мицубиси паджеро» в том, что у него низкий центр тяжести, поэтому, в отличие от других внедорожников, он хорошо приспособлен для шоссейных гонок. Стрелка спидометра резко кренится вправо: сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят…

Если нас преследует машина «наружки», то под ее обшарпанным капотом скрыт мощный движок, и сейчас он себя проявит… Но «фольксваген» то ли не хочет себя проявлять, то ли не может этого сделать. Он быстро и безнадежно отстает. «Тойоты» впереди тоже не видно. Может, все это случайное совпадение? Какой-то блеск, какие-то машины… Похоже на паранойю!

Шоссе пустынно – и впереди, и сзади. Анри переводит дух и насухо вытирает лицо – на этот раз платком. Он успокаивается. Но значит, он чего-то боится? Интересно, чего?

– Я куплю воды, – он сбрасывает скорость и останавливается у заправки.

Губы у агента действительно пересохли. Он хлопает дверцей сильней, чем обычно, и идет к маленькому магазинчику так быстро, что его белая кондуру развевается, словно парус. А может, его надувает встречный ветер.

Ключи Ахмед оставил в замке зажигания. Но они не понадобились: вещевой ящик, который во всем мире именуют «перчаточным», а в России почему-то – «бардачком», оказывается незапертым. Я быстро перебираю его содержимое. Некрасиво, конечно, но если бы не подозрительное поведение Анри, я бы себе не позволил такой вольности… Хотя, что скрывать – за десятилетия службы приходилось позволять и не такое. Причем очень часто нескромность и бесцеремонность приносили хорошие результаты. Как и на этот раз.

Потому что под безобидной программкой верблюжьих бегов, под полезным для любого водителя атласом дорог зоны Персидского залива, под чистой хлопчатобумажной тряпицей, которая пригодится на все случаи жизни обнаруживается самый мощный пистолет в мире: израильский «Дезерт Игл», в переводе – «Степной Орел». Рядом – запасной магазин, и по револьверным, с мой мизинец, патронам я определяю, что это наиболее убойная модификация «Орла»: калибр сорок четыре «магнум». В переводе на понятные российские единицы это означает, что диаметр каждой пули одиннадцать целых тридцать пять сотых миллиметра, а удлиненная гильза содержит усиленный заряд пороха. В рекламах израильских оружейников утверждается, что грохот этого монстра способен оглушить всех в радиусе двадцати метров, а за пулей даже днем остается белый след, как за истребителем в синем небе!

Быстро закрываю ящик. Если бы там лежал крохотный дамский «Браунинг» 6,35 мм, и то это было бы грубым нарушением закона. В Эмиратах запрещено огнестрельное оружие, даже охотничьи ружья! Это не Оман, Саудовская Аравия или Иордания, где можно купить все, что угодно, включая автомат Калашникова!

Ай да скромный служащий компании сотовой связи Ахмед Табба! И кто его научил возить с собой пистолет? Кто достал ему сверхубойного «Степного Орла»? Уж точно не мы, в смысле, не кураторы из российской разведки! Оружие агенту не нужно, оно только повышает его уязвимость и привлекает неприятности. Олег Павловский, конечно же, не знал о пистолете. А скорей всего, тогда у Анри еще не было оружия. Девять против одного, что это приобретение последнего времени! Но значит, он не связан с контрразведкой: спецслужбы любого государства не поощряют противоправную деятельность своих подданных…

Анри возвращается. Теперь он идет неспешной походкой, в руке – большая бутылка минеральной воды. Я прикрываю глаза и делаю вид, что дремлю. Мягко хлопает дверца, с легким скрипом прогибается водительское сиденье, деликатно включается двигатель. Джип трогается с места. Кожей лица чувствую косой изучающий взгляд. Но что он может заметить? Новый куратор безмятежно спит: ровное дыхание, расслабленные мышцы, даже глазные яблоки неподвижны под тонкой кожей век, а это особенно трудно – именно они обычно выдают имитацию.

Однако внезапно пришедшая мысль разрушает гениальную мизансцену, и я бурно просыпаюсь.

– Скажи, Ахмед, ты видел бежевый «фольксваген»? Он должен был пройти мимо!

Я точно знаю, что «немец» не появлялся. И свернуть ему было некуда.

Ахмед отрицательно качает головой.

– Может, шину проколол, – меланхолично говорит он. – Или остановился отдохнуть…

Что ж, может быть. Но мне все это не нравится. Хотя что именно «все это», я объяснить не могу: ведь ничего не произошло! Только ощущения, предчувствия, сомнения, подозрения…

– Через несколько километров неплохой ресторанчик, мы тоже остановимся и перекусим, – говорит Ахмед.

– Очень хорошо! – соглашается покладистый Игорь Андреевич.

* * *

– Судя по количеству ламп Алладина, вы верите в джиннов?

Витрина сувенирного магазинчика наполовину заставлена муляжами арабских масляных ламп трех размеров: по три, пять и десять дирхам.

Ахмед Табба усмехается.

– А судя по количеству верблюдов, во что мы верим? Он не лишен чувства юмора. Действительно, вторую половину витрины занимают верблюды разных цветов и размеров, причем разнообразия здесь куда больше: деревянные, стеклянные, мягко-набивные, с резными боками, сквозь которые проглядывает сидящий внутри верблюжонок…

– Верблюды – это реальность, а волшебные лампы и джинны – сказки. Верят ли местные жители в сказки?

Мы сидим на веранде маленького ресторанчика, где половина столиков занята моими соотечественниками, как будто дело происходит в Адлере, Лазаревской или Лоо. Здесь есть даже бар со спиртным, только выносить его запрещено: заказывай и пей, но в помещении.

По левую руку желтая полоса песка, синяя водная гладь, из которой торчит живописная светло-коричневая скала, осаждаемая пловцами в прокатных масках и ластах. Справа магазин сувениров и достаточно скромный мотель, больше подходящий для района Большого Сочи, чуть дальше – несколько комфортабельных туристских автобусов.

– На Востоке реальность и сказка переплетаются, – вполне серьезно говорит Ахмед.

Он не торопясь ест говяжий кебаб, снимая крохотные кусочки с шампура пухленькими, перепачканными жиром пальцами. Я пытаюсь представить, как он этими пальцами управляется со «Степным Орлом», но ничего не выходит. Теперь ясно, что мои смутные подозрения оправдались: Ахмед Табба отнюдь не цельная личность. И даже не двойная матрешка, как мы думали. Скорей тройная. Внешняя оболочка для соотечественников: скромный служащий компании сотовой связи, правоверный мусульманин, внимательный муж и заботливый отец, любитель верблюжьих бегов, позволяющий себе столь невинное развлечение по выходным дням… Во второй ипостаси это агент российской внешней разведки Анри – толковый, добросовестный и инициативный добыватель секретной информации… А вот кто он в своей третьей роли, где прорисовывается европейская ориентация и присутствует грозный «Дезерт Игл»?

Внешне тройственность натуры агента никак не проявляется, его основная оболочка выглядит вполне убедительно. Проголодавшийся Ахмед Табба ловко поддевает кусочками лаваша острый и пряный хумус. Когда он жует, желваки под ушами напрягаются и лицо приобретает грушевидную форму. Но за едой он не забывает любезно просвещать меня.

– Здесь много нераскрытых тайн, загадочных историй и мрачных преданий, которые отражаются в реальной жизни… Знаешь, как раньше называлось это побережье? Пиратский берег! Потому что сюда приставали торговые суда из Индии, Китая, Индонезии. А за купцами охотились морские разбойники, и кораблей с черными флагами здесь тожебыло великое множество. Пиратов нет уже много лет, а название осталось и не дает их забыть…

Я заказал запеченную на углях рыбу и теперь вилкой цепляю кусочки рассыпчатого белого мяса, которому обгоревшая шкурка придает пикантный привкус. Океанский ветерок несет приятную прохладу, отчетливо пахнет морской солью и водорослями.

– Или взять легенду Черного ущелья, – Ахмед запивает еду свежевыжатым соком манго, помешкав, вытирает жирные пальцы салфеткой и уже вилкой набирает овощи из общей вазы.

– Кстати, почему у него дурная слава? – задаю я застрявший в памяти вопрос.

– Из-за Черного Бедуина, – отвечает Ахмед, продолжая жевать. Не каждый человек может одновременно есть и рассказывать, но у него это получается вполне непринужденно. – А точнее, из-за вероломства, злодейства и пролитой крови.

– Расскажи мне эту легенду, – прошу я, и мой собеседник со значением кивает головой, принимаясь за очередной шампур с кебабом.

– Когда-то давным-давно, когда это государство еще называлось Эс-Сира, – Ахмед обводит рукой вокруг, захватив и часть оманского залива, и ставшую выше из-за отлива скалу, и даже туристские автобусы «мерседес», которых в Эс-Сире, разумеется, не было и быть не могло.

– Так вот, в те далекие времена Черное ущелье напрямую соединяло побережье с равниной. По нему, сокращая дорогу и выигрывая время, проходили торговые караваны. С Пиратского берега везли таинственно мерцающий жемчуг, тонкие скользкие шелка, серебристую вяленую рыбу, дурманяще-ароматные индийские пряности, матово-прозрачный китайский фарфор, узорчатые дамасские клинки. Навстречу транспортировали красивые, ручной работы ковры, искусно выделанные бараньи и верблюжьи шкуры, лечебные снадобья из яда и желчи рогатой гадюки, дрессированных охотничьих соколов в просторных клетках…

Теперь Ахмед вцеплялся зубами в кебаб и резким движением головы снимал кусочек с шампура, мне показалось, что зубы скрежещут о металл, даже мурашки по спине пробежали.

– Но разве это самые большие ценности в пустыне? Что толку в шелках и жемчуге, если их некому подарить? Для чего оружие, если им некого защищать? Разве может твердый и острый холод даже самой лучшей стали сравниться с мягким, нежным и горячим женским телом?!

На миг он перестал жевать и воздел указательный палец к небу.

– Женщина есть самая большая ценность в песках и голых скалах! Поэтому пираты привозили на берег Эс-Сира прекрасных пленниц и продавали их на многочисленных невольничьих рынках. На торги приезжали богатейшие шейхи пустыни, иногда за очаровательную рабыню давали столько золота, сколько она весит! Потом караваны развозили драгоценный живой товар по оазисам их новых властителей. Невольниц закутывали с ног до головы, на лица надевали похожие на птичьи клювы кожаные маски – бурги, чтобы кочевники не распознали, что в караване есть женщина. Иначе не избежать нападения: ведь многие мужчины пустыни всю жизнь не знали женской ласки, довольствуясь ее суррогатами – равнодушным теплом верблюдицы или овцы…

– Да, это очень интересная тема, – подбодрил я рассказчика. Но прозвучало это довольно двусмысленно: однополая любовь – ахиллесова пята арабского мира…

Ахмед стал жевать чуть медленнее и опустил веки, будто анализируя фразу. С Востоком связано много историй про содомский грех. Собственно, если судить по «Тысяча и одной ночи», он и грехом-то здесь не считался. И незачем бестактно лезть грязными ногами, или чем-то там еще, в интимные глубины чужой культуры.

– И мало кто ее знает. Я имею в виду тему женщин Востока.

Как мог, я попытался реабилитироваться. Мой спутник удовлетворенно кивнул.

– Это точно. В пустыне нет некрасивых женщин: закрытые, бесформенные наряды, как и высокая стоимость того, что под ними скрыто, только усиливают желание…

Ахмед доел свой кебаб и удовлетворенно откинулся на спинку стула. Тут же появился официант – смуглый молодой человек в белой рубашке, черных брюках и закрытых, тщательно начищенных туфлях.

– Два кофе, – сказал Ахмед, и я понял оба слова. Все-таки у меня несомненные способности к языкам!

Одна группа туристов шумно грузилась в автобус, остальные с фотокамерами в руках еще исследовали остров. Отлив продолжался, и теперь добраться до него можно было вброд.

На другом конце веранды разгорелся скандал. Русский, в безвкусной пестрой рубахе навыпуск, тыкал наполненный стакан в лицо низкорослому официанту с плоским лицом – филиппинцу или малайцу.

– Ты зачем налил сюда воды, чучело?! Здесь у меня водка, понимаешь, водка! Я за нее заплатил шестьдесят дирхам! На, нюхай, скотина!

Официант морщился и отворачивался. Выносить из бара водку нельзя, поэтому он был уверен, что доливает воду в воду. На помощь пришел метрдотель в белой рубашке с черной бабочкой, похоже, тоже филиппинец. Он принялся тщательно, как парфюмер, нюхать содержимое стакана.

– Ну что, обезьяна, убедился? Думаешь, я вас развожу? Это вы, козлы, всех тут разводите, такие бабки на водке косите, а потом разбавляете!

У скандалиста было лицо дегенерата и развязные манеры уголовника, к тому же пьяного. То, что он делал, тянуло по местным меркам на три месяца суровой эмиратской тюрьмы. Но, привыкнув к безнаказанности на своей терпеливой, всепрощающей родине, он об этом даже не подозревал.

– Это русский? – с презрительным прищуром спросил Ахмед Табба.

– Что ты, конечно, нет! – я замахал руками. – Это поляк…

Простите меня, братья-славяне, но имидж русского человека должен быть незапятнан в глазах агента. Сейчас это особенно важно.

Я ждал, что официанты вызовут полицию, и предвкушал, как на позорящего нацию дегенерата наденут наручники. Но метрдотель решил по-другому: извинился и послал официанта исправлять ошибку.

– Дабл! Двойная водка! – кричал ему вслед ублюдок в пестрой рубашке и грозил вилкой. Хотя мне следовало держаться как можно дальше от полиции, я испытал разочарование. Наверное, мигранты-филиппинцы сами побаиваются властей и избегают обращаться к ним без крайней необходимости. Инцидент был исчерпан.

Смуглый молодой человек принес кофейную турку, две чашечки и разлил по ним черную, пряно пахнущую жидкость с густой пеной. Ахмед сделал первый глоток.

– В те времена в оазисе Аль Даид подросла дочь шейха Рашида бин Мухаммеда Аль Тайера прекрасная Фади, – продолжил он свой рассказ. – Ее голос напоминал пение соловья, глаза сверкали, как мастерски ограненные алмазы, ходила она так легко и грациозно, что даже не оставляла следов на песке. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, старейшины двух уважаемых родов, у которых подросли сыновья, пришли к шейху Рашиду с дарами свадебного предложения. Каждый привел шесть верблюдов, навьюченных тканями, утварью, специями и другим добром. Каждый пригнал десять курдючных баранов и семь длиннорогих коз. С каждым приехал жених – статный и сильный красавец на быстром коне. Только двадцатилетний Самир был в черном кондуру и сидел на черном, как ночь, скакуне, а девятнадцатилетний Зайед, одетый во все белое – на безупречно белом.

Они были хорошо вооружены: за спиной у Самира висело ружье изготовления знаменитого Гаджи Мустафы, а у Зайеда – мадьярское ружье не уступающего в известности мастера Серали. За пояс Зайед заткнул отделанный серебром кинжал оружейника Базалай Али, а Самир – кинжал Абдул Хазиза, который был ничуть не хуже. На поясе Самира болталась кривая Хоросанская сабля, а у Зайеда – острая сабля выделки Исфаганского Уста-Асада. Самый придирчивый знаток оружия затруднился бы определить, чья сабля лучше!

Одним словом, женихи были достойны и ни в чем не уступали друг другу. Поскольку они пришли одновременно, мудрый шейх решил никого не обижать отказом, а предоставить дело на разрешение Судьбы. Самир и Зайед должны были соревноваться между собой, а победитель становился мужем несравненной Фади. Это решение соответствовало обычаям пустыни, оно было справедливым, поэтому обе стороны охотно на него согласились.

На следующий день, рано утром, как только солнечные лучи позолотили пальмы оазиса, Самир и Зайед выехали на центральную площадь поселка Аль Даид. Здесь уже собралось много зрителей, желающих посмотреть состязание. В первом ряду на покрытых коврами скамьях сидели сам шейх Рашид, два его сына, три племянника и другие родственники. Они выполняли роль судей.

Но здесь были только мужчины. Прекрасная Фади и две ее сестры должны были остаться дома, ибо таков удел женщин Эс-Сира: ждать, как мужчины решат их судьбу, и беспрекословно повиноваться им…

Но Фади нарушила приказ отца и обычаи пустыни: она закуталась в мужскую одежду, взобралась на верблюда и тоже выехала на площадь, смешавшись с другими бедуинами.

Первым испытанием была скачка. По сигналу шейха Рашида женихи с места помчались во весь опор, вскоре белый и вороной кони, вздымая песок, скрылись из глаз. Их сопровождали несколько всадников, которые следили за тем, чтобы состязание шло честно и по правилам. Томительно тянулось время, наконец, вдали заклубилось облако песка, которое быстро приближалось. Вороной и белый скакуны шли бок о бок, они были в мыле, на губах пузырилась пена. Самир изо всех сил нещадно хлестал коня, круп несчастного животного покрывали кровоточащие рубцы. Вдруг удар тяжелой плети с вплетенной в конец пулей обрушился на плечо скакавшего рядом соперника. Зайед пошатнулся, но удержался в седле.

Глаза Фади яростно сверкнули сквозь щель закутавшей лицо гафии, шейх Рашид сурово нахмурился, зрители насторожились, азартные приветственные крики смолкли. Произошедшее могло быть случайностью, но такая случайность не красила того, кто ее допустил. К тому же все понимали: попади плеть по лицу Зайеда, вряд ли он смог бы продолжать состязание.

Белый и черный всадники вихрем пронеслись по площади. Их кони шли голова в голову, ноздря в ноздрю, ухо, в ухо и никто из сидящих на коврах судей не смог определить победителя. Шейх Рашид объявил ничью.

Следующим испытанием стало состязание в меткости. Как всегда, над оазисом кружили ястребы, высматривая возможную поживу. Самир вызвался стрелять первым. Он поднял к небу ружье и замер, как статуя, выжидая удобный момент. Прошла минута, вторая, третья… Наконец грянул выстрел. Паривший ниже других ястреб дрогнул, кувыркнулся через подломившееся крыло и начал медленно снижаться. Одно крыло у него было перебито, а второе не могло удержать раненую птицу в небе, как она ни старалась… Отчаянная борьба за жизнь оказалась проигранной: вскоре ястреб коснулся земли и конвульсивно бился в пыли, надеясь оттолкнуться от гибельной тверди и снова набрать спасительную высоту. Тщетно! К нему подбежал Самир, наступил тяжелым сапогом, цепкими сильными пальцами вмиг оторвал голову и с торжеством бросил смятую тушку к ногам судей.

Теперь настал черед Зайеда, но испуганные ястребы разлетелись, либо взлетели так высоко, что казались крохотными точками. На таком расстоянии их невозможно достать пулей… Зайед ненадолго задумался, потом вскинул ружье и выстрелил не целясь. Результат был таким, какого и следовало ожидать, – промах! Но, к удивлению собравшихся, а особенно пришлых людей, не знавших мудрости правителя Аль Даида, шейх Рашид снова объявил ничью. Более удачливый стрелок помрачнел, его родственники недовольно зашумели. Но делать нечего – сейчас решающий голос принадлежал отцу невесты.

Третьим испытанием стала борьба. Отложив оружие и разувшись, женихи сошлись вплотную и обхватили друг друга сильными руками, пытаясь сломить соперника и повергнуть его на землю. Они долго кружили на одном месте, не разжимая стальных объятий и вытаптывая песок под ногами, но никто не мог взять верх. Несколько раз они падали, но тут же упруго вскакивали и снова бросались в схватку стремительно, как атакующая песчаная мамба. Один раз из протянутой руки Самира вылетела горсть песка и только по случайности не запорошила глаза Зайеда. И снова яростно сверкнул взгляд Фади, и вновь нахмурился шейх Рашид, и снова настороженно смолкла толпа зрителей. Ибо повторенная случайность становится закономерностью.

Борьба продолжалась, но никому не приносила перевеса. Стало очевидно, что силы соперников равны.

И шейх Рашид остановил схватку, в очередной раз признав ничью.

Настал кульминационный момент. Потому что в отличие от спортивных состязаний, при покупке жены ничьих не бывает. И сейчас отец невесты должен был объявить победителя. Толпа зрителей затихла. Умолкли родственники женихов. Замерли перед почетными местами судей черный и белый всадники. Они тяжело дышали, и их кони еще не отошли от головокружительной скачки. Наступила тишина. Только в кронах окружающих площадь пальм щебетали неприметные пустынные птички.

Шейх Рашид бин Мухаммед Аль Тайер встал и торжественным голосом объявил свое решение.

– Оба жениха равны по силе и ловкости, они происходят из известных и достойных родов. У них равно замечательное оружие и непревзойденные скакуны. Их дары щедры и выражают уважение к нашему роду. Но только один может стать мужем моей дочери. Принимая решение, я исходил не из результатов состязаний, а из того, как проявили себя соперники. В скачке Самир ударил плетью Зайеда. Может быть это произошло случайно? Но я не видел, чтобы он принес извинения и объяснился с судьями! Зато я видел, что Зайед проявил сдержанность и благоразумие, сделав вид, что не заметил удара!

Черный всадник потупился. Белый продолжал смотреть перед собой.

– При втором испытании Самир целил в самую легкую мишень – продолжил шейх. – Он доказал свою меткость. Но тут же проявил неоправданную жестокость: вместо того, чтобы вылечить раненого ястреба и выдрессировать его для охоты, он оторвал ему голову. И я понял: побежденный им, или более слабый, не может рассчитывать на снисхождение! А Зайед явил всем свое благородство: он участвовал в состязании даже без шансов на успех!

По площади прокатился одобрительный гул.

– В третьем испытании соперники оказались равны. Но Самир бросил в лицо Зайеду песок! Это подлый прием, он запрещен правилами состязаний… Может, это тоже была случайность? Нет. То, что произошло один раз, может никогда не повториться, но если нечто случилось дважды, то обязательно свершится и в третий раз!

Шейх замолчал, и запруженная людьми площадь превратилась в слух.

– Поэтому я отдаю свою дочь Фади славному Зайеду!

Толпа взорвалась радостными криками. Люди славили своего мудрого и справедливого правителя. Все радовались, только черный всадник, яростно нахлестывая коня, мчался прочь из Аль Даида. И еще один бедуин, хрупкого телосложения, но с блестящими от счастья глазами, выбрался с площади и погнал своего верблюда к дому правителя.

Вскоре все жители оазиса Аль Даид пышно и весело отмечали свадьбу Зайеда и Фади. На многочисленных кострах жарилось и варилось верблюжье мясо, целиком запекались бараны, начиненные сладким шемарханским рисом и фруктами, в огромных котлах готовился жирный рассыпчатый плов. Ветры разносили по окрестностям вкусные запахи, звуки музыки, радостные возгласы и выстрелы, которыми салютовали новобрачным. С высокого купола неба светили крупные звезды, которые с холодным безразличием взирали на происходящее торжество и на человека, затаившегося в ночи неподалеку от поселка.

Черные одежды, черная душа и черные мысли – вот что отличало его от сотен предающихся веселью людей. Оскорбленный Самир источал злобу и ненависть, как весенний скорпион источает смертельный яд. Вопреки воле родственников, он не смирился с происшедшим, считая, что это он выиграл состязание, и что именно ему должна принадлежать красавица Фади. Покинув отчий дом, он рыскал по пустыне, находил живущих в уединении прорицателей, алхимиков и отвергнутых людьми колдунов, выведывая способы изменения судьбы… Однажды, в Мертвом треугольнике зыбучих песков, один чернокнижник подсказал ему, что для этого надо продать душу шайтану, и научил, как вызвать врага всех правоверных.

После свадьбы Зайед повез жену на побережье. Небольшой караван неспешно двигался по пустыне, причем дневные переходы были короткими, а ночные стоянки – длинными, ибо в красивом шатре молодые предавались любви, осваивая тонкости этого сладкого искусства, а потом долго спали, набираясь сил. Через несколько дней пути караван преодолел большую часть расстояния и вошел в Черное ущелье, название которого тогда еще не имело зловещего смысла, а лишь отражало цвет окружающих его скал.

Когда путники готовились к ночлегу, их настиг взбешенный Самир. Доподлинно неизвестно, встретился ли он с нечистым и получил ли от него адскую силу, но он налетел на лагерь, как тайфун, сметающий все на своем пути. Нападение было столь быстрым и внезапным, что никто не сумел оказать сопротивления. Чудовищный удар острой сабли обезглавил Зайеда, второй взмах клинка отсек руку одному его другу, выстрел в правый глаз убил другого. Испуганные погонщики разбежались, а когда они нашли с себе мужество вернуться, у догорающего костра лежали только три холодеющих трупа.

А перебросивший обезумевшую от горя Фади через седло черный всадник несся обратно – к выходу из ущелья. Он торжествовал победу и крепко сжимал мягкое теплое тело своей добычи. Пытаясь освободиться, девушка билась, царапалась, кусалась, но как степной орел не обращает внимания на конвульсии схваченного когтями зайца, так и добившийся своей цели Самир не замечал отчаянного сопротивления жертвы. У нее не было шансов вырваться из сильных рук похитителя.

В отчаянии Фади исхитрилась вытащить из-за пояса похитителя его замечательный кинжал знаменитого мастера Абдул Хазиза и вонзила острый голубоватый клинок себе под левую грудь. Холодная сталь легко пронзила горячее, разрывающееся от любви и горечи сердце.

Возбужденный совершенным и мыслями о предстоящем, Самир не расслышал последнего стона, слетевшего с нежных губ молодой вдовы. Только уже в устье ущелья он понял, что добыча перестала биться, обмякла, и жизнь больше не наполняет ее великолепное тело. Перевернув пленницу, он уперся непонимающим взглядом в отделанную золотом рукоять кинжала, торчащую из груди прекрасной невольницы. В ярости Самир спрыгнул с коня и вознес к небу невиданную хулу на Всевышнего, ругаясь черными словами и призывая на помощь шайтана.

И тут же сверху посыпались камни – вначале мелкие, потом покрупнее, потом, вздымая пыль, покатились огромные валуны, и, наконец, стали рушиться скалы, засыпая ущелье и погребая злодея под многотонной массой скальных пород… Стоял такой треск и гром, что в пустыне начали разбегаться тушканчики и ящерицы, а облака пыли заволокли небо, закрыв звезды и острый, как клинок сабли, молодой месяц.

С тех пор дорога через Черное ущелье упирается в завал: короткий путь с побережья на равнину перестал существовать. Больше не шли по каменистому дну ущелья торговые караваны, а люди, искавшие в Черных скалах медь, стали видеть черного всадника, который появлялся и на крутых склонах, и на неприступных вершинах… Его трубный голос вселял ужас в сердца случайных путников, а некоторых из них находили убитыми, причем одним и тем же способом: отсеченные голова и рука, выпущенная в глаз пуля… Всегда в правый глаз!

Постепенно желающих побывать в ущелье становилось все меньше, и оно обезлюдело на века. А молва окрестила его ущельем Черного бедуина…

Ахмед замолчал, и я перенесся из жуткого и кровавого мира средневековья в цивилизованную современность. Приятно горчил кофе с кардамоном, аккуратный официант, скорее всего индус, принес счет. Расплатился я, как и положено в таких случаях. Тем более что рассказчиком Ахмед был хорошим.

* * *

Эль-Фуджэйра – обычный эмиратский город. Выглядит он значительно скромнее, чем Дубаи или Абу-Даби, но гораздо помпезней, чем мой родной Тиходонск, Саратов или любой другой российский областной центр. Здесь нет потрясающих воображение шикарных небоскребов, поменьше зелени, не видно вызывающе журчащих фонтанов и голубых бассейнов, но зато много красивых пяти-девятиэтажных зданий с зеркальными и тонированными стеклами, хорошие дороги, изобилие мечетей и минаретов, богатых магазинов, уличных кафе. Бросается в глаза почти полное отсутствие туристов – за столиками пьют кофе, колу и курят кальяны арабы в национальных нарядах, причем не только белого, но и желтого цвета. Тротуары пустынны, людей в европейской одежде очень мало. Ярко светит солнце, жарко.

Мы оставили машину на платной парковке и по неширокой улице вышли на небольшую площадь, окруженную довольно мрачными домами. Темные фасады, закрытые деревянными ставнями-жалюзи узкие окна, напоминающие бойницы осажденной крепости. Справа тянулся двухметровый забор, за которым пряталось двухэтажное здание вообще без окон. Зловещим, угнетающим видом оно было похоже на крематорий. Или в лучшем случае – на тюрьму.

Здесь, к моему удивлению, оказалось многолюдно: человек сорок молча стояли полукругом и явно чего-то ожидали. В тишине слышалось тяжелое дыхание толпы. Почти все были в головных платках с обручами и длинных белых «сюртуках», как у Анри. Мне вначале показалось, что собравшиеся осуждающе смотрят на мой респектабельный летний костюм, но потом я заметил еще несколько человек в брюках и легких рубашках.

– Надо подождать, Саид скоро освободится, – извиняющимся тоном сказал Анри, и я покладисто кивнул головой: дескать, конечно, подождем, сколько надо, какие проблемы, мы же никуда не торопимся!

Оператор должен быть максимально приятным для агента. Разумеется, до тех пор, пока это не вредит делу. А лучший и самый легкий способ расположить к себе человека – во всем соглашаться с ним, не ставить его в неудобное положение и не задавать неприятных вопросов. Например, таких, какой вертелся у меня на языке: «Зачем служащему сотовой компании пистолет?» На редкость бестактный вопрос, надо сказать!

Черные ворота в серой бетонной стене, залязгав разболтанным механизмом, откатились в сторону, и на площадь вышли пять человек в национальной одежде. Один был без головного платка и со скованными за спиной руками. Его держали под локти два рослых охранника с автоматами Калашникова поперек груди. Современное автоматическое оружие диссонировало с древней одеждой жителей пустыни, как будто перепутались разные исторические эпохи. Похоже на ошибку реквизиторов при съемке кинофильма, но здесь не было ни камеры, ни оператора, ни реквизиторов, ни режиссера – только зрители.

Сзади шел высокий араб лет сорока, а чуть за ним скромно держался юноша со свернутым в рулон ковриком, который был намотан на какой-то стержень.

– Это Саид! – обрадованно сказал Анри. – А сзади – его сын Мухаммед!

– Очень приятно, – как можно любезней ответил я и приветливо улыбнулся. – Твой брат очень симпатичный, и сын на него похож.

Охранник, подчиняясь гортанной команде Саида, снял сарестованного наручники, и тот, опустившись на колени, принялся молиться, при поклонах утыкаясь лбом прямо в асфальт. Ему было лет двадцать пять, смуглое лицо побледнело, черты заострились. На нем лежала печать смерти!

Я перестал улыбаться. Неужели это приготовление к казни? Не может быть! Где эшафот, где бой барабанов, где подобающая случаю торжественность? Какая-то совершенно обыденная процедура, наверное, провинившийся попросит прощения у собравшихся здесь людей, и этим все закончится… Я скосил глаза на Анри. Он смотрел на брата с племянником и умильно улыбался.

Мухаммед раскатал коврик чуть в стороне от молящегося, а «стержень» передал Саиду. Это оказался никакой не стержень, а кривая арабская сабля, тусклый блеск которой не оставлял сомнений в конечной цели происходящего. Мне захотелось уйти. Конечно, я видел, как убивали людей, да и самому приходилось это делать, но никогда это не выполнялось столь демонстративно, расчетливо и хладнокровно. К тому же мне никогда не нравились убийства, как бы их ни называли…

Если бы я знал, в чем состоит замечательная работа Саида, то лучше под благовидным предлогом подождал бы в каком-нибудь кафе… Но уйти сейчас – значит оскорбить чувства Ахмеда и проявить неуважение к его брату. Оператор не может себе такого позволить. Я незаметно вздохнул.

Молитва закончилась. Держа саблю в левой руке, Саид принял у сына листок бумаги и принялся громко читать. В мертвой тишине замершей площади отчетливо слышалось каждое слово. Я разобрал, что вина приговоренного состоит в убийстве.

– Он убил троих человек! – возбужденно прошептал мне в ухо Ахмед. – Мужа, жену и их ребенка!

Убийца стоял на коленях, слова приговора обрушивались на него, словно тяжелые камни, и он опускал голову все ниже и ниже.

Саид оказался левшой. Он взмахнул саблей, не перекладывая ее в другую руку. Блестящая сталь описала полукруг, обрушилась на открытую шею приговоренного и легко прошла сквозь нее, украсившись широким красным мазком.

Чох! Из открывшегося среза толчком выплеснулось что-то густое и черное, как будто отключаемый насос натужно вытолкнул последнюю порцию мазута или машинного масла. Неровный шар со стуком упал на асфальт и откатился недалеко в сторону, укоротившееся тело повалилось вперед и, дернувшись несколько раз, застыло навсегда.

По площади прокатился гул, крики, мужчина в европейской одежде упал в обморок, еще один, в национальном наряде, мешком опустился на землю. Честно говоря, и у меня закружилась голова, на миг померк свет в глазах, и только чудовищным усилием воли я удержал себя на ногах. Ведь за шпионаж здесь тоже предусмотрена смертная казнь!

Не обращая внимания на происходящее, Саид опустился на коврик и, положив рядом саблю, принялся молиться. Тем временем из ворот вышли два человека в красных, как у строительных рабочих, комбинезонах и длинных, до локтей, перчатках. Один тянул за собой шланг. Они привычно уложили останки казненного в черный пластиковый мешок, быстро смыли кровь с асфальта.

Расторопный Мухаммед протянул саблю, и они старательно омыли клинок. Полированная сталь заблестела первозданной чистотой. Так кисть художника, отмытая после окончания работы, готова накладывать новые краски на следующие картины. Мухаммед тщательно вытер саблю и вложил ее в ножны.

Через несколько минут ничто не напоминало о совершенной экзекуции. Упавших привели в чувство, толпа разошлась, площадь опустела. Саид поднялся с коврика, в это время к нему подбежал широко улыбающийся Ахмед. Братья радостно обнялись, троекратно соприкоснулись щеками.

Выждав момент, я подошел поближе, и Ахмед представил меня Саиду на арабском, тут же повторив по-английски уже для меня:

– Это мой друг, он порядочный человек, и я хочу, чтобы вы познакомились.

Саид доброжелательно улыбнулся и протянул руку. И хотя правосудие он свершил левой, а мне протянул правую, я невольно замешкался и, только сделав над собой усилие, пожал широкую тяжелую кисть. Не знаю, заметил ли Саид эту заминку, но виду он не подал.

Мухаммед, по-хозяйски скатав коврик, деликатно замер, выжидая, пока старшие уделят ему внимание. Ахмед погладил племянника по плечу и прижал к себе. Все-таки у них была хорошая, дружная семья.

* * *

Ночь в ущелье черна, как антрацит. Кругом нависают черные скалы, которые усугубляют это впечатление. Вверху глубокое черное небо с крупными звездами и острым желто-красным полумесяцем, напоминающим клинок сабли. Той самой, которую осторожно, как настройщик скрипку, держит Саид, нежно касаясь бритвенного лезвия то одной, то другой стороной алмазного точильного бруска. У него чуткие пальцы музыканта. Короткие, ювелирно точные движения сопровождаются тихим скрежетом: «Вж… Вж… Вж…»

Трогательная картина, на язык так и просится газетный шаблон социалистических времен, что-то типа: передовой слесарь дядя Вася готовит рабочий инструмент к новым трудовым свершениям…

«Вж… Вж… Вж…»

Часа два мы ехали по узкой и совершенно пустынной дороге, вьющейся по дну Черного ущелья. Это была первая увиденная мною дорога без покрытия: неровные базальтовые пласты, какая-то щебенка, валуны на обочинах… Ничего зловещего и устрашающего вокруг не было: ущелье как ущелье.

Братья переоделись: теперь на них были просторные брюки, цивильные шведки и прочные жилеты со множеством карманов, тяжелые ботинки на толстой подошве.

– В пещерах могут быть змеи, – пояснил Ахмед, перехватив мой взгляд.

– Ядовитые?!

Он кивнул.

– Мы с Саидом будем искать, а ты стой у входа. Так будет лучше.

Действительно, так будет лучше. Элегантный светлый костюм, галстук и дырчатые туфли хороши для асфальта и кондиционированных офисов, но не для дикой природы. Однако, отправляясь в командировку, я и представить не мог, что придется лазать по кишащим змеями диким пещерам. Зато братья экипировались со знанием дела и выглядят как заправские туристы. Только клетчатые платки на головах выдают в них коренных жителей пустыни.

«Паджеро» мягко затормозил. Ахмед достал из багажника длинную палку, пару фонарей и по каменной осыпи полез вверх, к зияющей черной расщелине. За ним ловко устремился Саид. Конечно, рифленые подошвы армейских ботинок куда надежней тонкой гладкой кожи модельных туфель. Скользя и падая на руки, я полз следом. Острые камешки кололи ступни и струйками катились из-под ног. Ладони покрылись кровоточащими царапинами. Те слова, которые рвались наружу, не могли украсить сотрудника российской разведки, но то, что их удавалось сдерживать, характеризовало меня положительно.

Тыча перед собой палкой, как сапер миноискателем, Ахмед пролез в расщелину. Брат ящерицей скользнул за ним. Тяжело дыша, я отряхнулся и заглянул в пещеру. В непроглядном мраке метались два световых луча. Мне показалось, что из темноты доносится угрожающее шипение. В детстве и юности я панически боялся змей. Работа притупила этот страх, как и многие другие, но без крайней необходимости я бы не стал туда заходить.

Я перевел взгляд вниз, на дорогу. Перепад высот метров восемь-десять, а спускаться всегда труднее, чем подниматься…

Слева на скалах что-то шевельнулось. Я всмотрелся, но ничего не увидел. Прищурившись, с минуту внимательно вглядывался в подозрительный участок, но шевеление не повторялось. Может, качнулся камень, проскользнуло какое-то животное, или просто свет сменился тенью… Когда после темноты смотришь на свет, всякое может померещиться… Но камни сами по себе не шевелятся, крупные животные здесь, по-моему, не водятся, даже тени просто так не играют! Разве что бесплотный черный всадник… Но я материалист! Если бы в руках был бинокль, а еще лучше – оптический прицел, надетый на что положено, можно было бы разрешить свои сомнения, а во втором случае – сразу и устранить их причину. Но если бы да кабы – известно, что бы и где выросло…

Братья вышли из расщелины через сорок минут, причем с пустыми руками. Нет, не совсем с пустыми: фонари и палочка у них остались, но ничего нового не прибавилось.

– Не нашли, это не та пещера, – пояснил Ахмед, хотя все было ясно и без пояснений.

– Жалко! – совершенно искренне сказал я.

Он пожал плечами.

– Ветер всегда дует не туда, куда хотят корабли…

Оценив всю глубину восточной мудрости, я в очередной раз впился взглядом ему в лицо.

– Здесь есть какие-нибудь животные?

Агент равнодушно пожал плечами.

– Ящерицы, змеи, тушканчики… А что?

– По-моему, я видел какое-то движение на той стороне. Кто это мог быть?

Ахмед улыбнулся и махнул рукой.

– Никто. Показалось.

Когда человек врет, у него чуть плотнее сжимаются губы, слегка прищуриваются глаза, четче очерчиваются носогубные складки. Эти изменения нелегко заметить, но я проходил специальную подготовку… И должен признать, что выражение лица Ахмеда осталось совершенно спокойным. Мимика лжи никак себя не проявила. Интересно, если бы я спросил про пистолет, он бы сумел совладать с собой?

Не буду описывать спуск к машине, скажу только, что половину пути я катился колобком, и мой щегольской костюм теперь больше подходил не для преуспевающего российского бизнесмена, а для огородного пугала. Потом мы поехали дальше, я внимательно смотрел по сторонам, и обилие пещер приводило меня в уныние: какой-то швейцарский сыр, только черный. Сколько же времени уйдет на поиски?

Но Саид вел себя довольно уверенно: он знал, с какой стороны расположена нужная пещера, помнил сопутствующие приметы и не отвлекался зря. Второй раз джип остановился у похожей каменной осыпи, ведущей к такой же, как первая, расщелине.

На этот раз русский бизнесмен Горин остался внизу, вознамерившись подремать на удобном кожаном сиденье для восстановления сил. Его плачевный вид вполне оправдывал это желание.

Когда братья скрылись в пещере, я в очередной раз внимательно осмотрел окрестности. Потом, подчиняясь внезапно пришедшей мысли, открыл перчаточный ящик и осторожно извлек тяжелый «Дезерт Игл» на свет божий.

Тусклый блеск и завораживающие обводы совершенной машины убийства гипнотизировали, пальцы непроизвольно сжали рифленую рукоятку. По привычке чуть оттянув затвор, я увидел матово-желтый цилиндр патрона. Однако! Только отчаянные, привыкшие к оружию люди досылают патрон в ствол, чтобы сэкономить несколько секунд для первого выстрела. Так делают те, которые ходят «по краю», постоянно рискуют своей шкурой… Или готовятся к тому, чтобы отобрать чужую жизнь…

Мысли бежали быстро, а руки действовали сами по себе, подчиняясь выработанным рефлексам. Через мгновенье «ускоряющий» патрон оказался у меня в кармане. Зачем? Этого я и сам точно не знал. Просто чтобы изменить ситуацию, которая потенциально может представлять угрозу. Так когда-то учил дядя Витя в учебном спецкурсе «Тактика оперативно-разведывательных действий». Нарушить тщательно выстроенные кем-то планы всегда полезно. Этим ты повышаешь свои шансы и, соответственно, уменьшаешь шансы того, кто играет против тебя.

Я полез за платком, чтобы обтереть пистолет.

– Э-гей! Э-э-ге-гей! – раздался крик сверху. – Э-ге-ге-гей!

Клич привлечения внимания на всех языках звучит одинаково и понятен без перевода, как универсальный, но так никем и не выученный язык эсперанто.

«Дезерт Игл» мгновенно оказался в «бардачке», крышка ящика мягко захлопнулась, а выведенный из дремы Игорь Андреевич Горин, протирая глаза, неловко выбрался из автомобиля.

Ахмед Табба, он же Анри, он же неизвестно кто, обладающий запрещенным оружием, приготовленным к мгновенному использованию, выбрался из пещеры и, широко улыбаясь, размахивал брезентовым свертком. Рядом стоял Саид. Его лицо было невозмутимым, как и полагается при такой профессии…

Довольно ловко братья спустились вниз, и я, отойдя в сторону, с трепетом развернул брезентовый прямоугольник. Можно было подумать, что внутри икона или картина размером двадцать на пятнадцать сантиметров. Но «объект номер ноль» был чем-то похож на медовую соту светло-желтого цвета, только ячейки наполнены не медом, а прозрачными кристалликами… Это было совершенно необычное вещество, твердое и легкое. Очень легкое… Если оно действительно заменяет свинец десятисантиметровой толщины, то его применение на подводном крейсере даст выигрыш в весе не меньше, чем несколько тонн! А это скорость, маневренность, дополнительное вооружение… Да и для космического дела весьма перспективно. А может, и еще для чего-то, недаром же в Центре вдруг встрепенулись!

Края объекта были неровными, рваными, некоторые ячейки оплавились, заполнявшее их прозрачное вещество вытекло и застыло маленькими помутневшими слезинками. От неизвестного материала доносился отчетливый запах взрыва, пожара, катастрофы…

Завернув «объект номер ноль» обратно в брезент, я отдал его Ахмеду.

– Пусть пока побудет у тебя.

Небольшая хитрость, мера предосторожности: если местная контрразведка собирается захватить честного российского гражданина Игоря Андреевича Горина с поличным, то никакого «поличного» при нем не окажется, и тогда каждому непредвзятому человеку в мире станет ясно, что это просто грязная провокация.

Ахмед не возражал и послушно спрятал находку под свой жилет. Он еще не знал, что если захочет застрелить своего нового куратора, то не сможет этого сделать. По крайней мере, сразу. Осечка вызовет у него замешательство, растерянность, а скромный Игорь Андреевич, выгадавший бесценные секунды, может преподнести несостоявшемуся убийце сюрприз. Очень неожиданный сюрприз…

Теперь, когда цель достигнута, я настроился на немедленное возвращение, но ночь упала на горное ущелье мгновенно, как сокол-сапсан на тушканчика, и братья решили заночевать здесь. Дурная слава ущелья их не пугала. «Свершается только то, что допускает Аллах», – в ответ на мой вопрос перевел Ахмед слова Саида. Похоже, он был полностью согласен с такой позицией.

Под длинным и узким, как палец, камнем братья сноровисто разбили лагерь. На крыше джипа закрепили мощную аккумуляторную лампу дневного света, рядом установили небольшую желтую палатку с надувным матрацем. Ахмед достал портативную газовую плиту, поставил на голубой венчик огня компактную тефлоновую сковородку…

Дикая природа подействовала на Ахмеда благотворно – он как будто помолодел: спина распрямилась, фигура утратила кабинетную грузность, движения стали быстрыми, уверенными и точными. Лицо уже не казалось одутловатым, быстрый цепкий взгляд выдавал авантюрный склад характера и способность к решительным действиям. Написанная мной характеристика оказалась неточной и требовала существенного дополнения. Сейчас Анри мало походил на законопослушного менеджера «Этисалата» и тайного агента российской разведки. Сейчас он находился в своей третьей ипостаси и вполне мог быть контрабандистом, торговцем живым товаром или разбойником пустыни. Когда первая и вторая оболочка оказались сброшенными, он приобрел новый облик и стал вполне похож на человека, который держит под рукой мощный пистолет с досланным в ствол патроном! И я похвалил себя за то, что переложил этот патрон себе в карман. Хотя, конечно, это слабое утешение.

В просторном багажнике «мицубиси паджеро» оказалась уйма полезных вещей: и небольшой холодильник с телячьими антрекотами, и раскладной столик с четырьмя стульями, и одеяла, и канистра с водой, – словом, все, что надо для более-менее комфортабельного ночлега.

Вскоре по ущелью поплыл будоражащий аромат жареного мяса. Мы сели за стол. У Саида оказалась с собой настоящая еда бедуинов – лепешки и вяленая верблюжатина. Но хотя он тщательно вымыл руки и еще не доставал свою саблю, я не притронулся к этой экзотике. Вообще аппетита у меня не было, чего нельзя сказать про моих спутников. Для снятия стресса я бы с удовольствием выпил сто граммов водки или виски, но как раз спиртного у запасливого Ахмеда Таббы оказаться не могло. Пришлось довольствоваться терпким чаем из травы заатар и горстью фиников.

После ужина Саид принялся править лезвие сабли, пояснив что-то для меня.

– Меч стоит четыре тысячи долларов, – перевел Ахмед. – Это дар правительства, но за ним надо тщательно ухаживать, иначе он не сможет так хорошо рубить…

Мне было интересно, почему Саид не справляет свою работу в маске, и при случае я решил спросить его об этом. Но перебивать неудобно, братья оживленно разговаривают между собой, по тону и общему смыслу я понимаю, что Саид чем-то недоволен. Поймав мой заинтересованный взгляд, Ахмед переводит:

– Саид не понимает тех, кто приходит смотреть и падает в обморок. Это неприлично. Зачем тогда вообще приходить? Тень этих обмороков невольно омрачает его репутацию, а ведь среди зрителей много его друзей! Что они подумают?

– Я вообще не знал, что у вас проводятся публичные казни…

– Очень редко. По специальному распоряжению шейха. Когда преступник совершил особо тяжкое злодеяние…

– А Саида не смущают зрители?

Ахмед искренне округлил глаза.

– Почему они должны его смущать? Он выполняет работу Аллаха и гордится этим! Наше общество понимает законы Аллаха. И я, и другие родственники, и его друзья – все мы гордимся Саидом!

Интересный поворот темы! Я делаю многозначительный вид и понимающе киваю.

– Ах да, конечно… Но мне кажется, Саид чем-то недоволен…

– Брат по натуре добросовестный и требовательный к себе, – кивает Ахмед. – Он не очень доволен сегодняшней процедурой. Не технической стороной, нет, тут все выполнено безупречно. Но он не смог найти родственников сегодняшнего парня: они от стыда уехали неизвестно куда…

– А зачем их искать? – удивился я.

– Чтобы попросить прощения за то, что их близкому придется умереть, – терпеливо разъясняет Ахмед. Кажется, он считает меня идиотом. Конечно, не персонально, а как представителя всех европейцев.

– Ты же видел, как искренне Саид молился за него! Он сопереживает второму участнику процедуры и до последнего надеется, что тот не умрет: его могут помиловать, могут отменить приговор… И Саид обрадуется такому исходу!

Саид следит за нашим разговором и понимает, о чем идет речь. Он показывает на саблю, на себя, качает головой и что-то говорит.

– Саид исполняет волю Аллаха, но он не бездушный инструмент, как этот меч. Он сопереживает каждому, кого провожает на небеса, – переводит Ахмед.

– А сколько Саиду лет?

Палач пальцем рисует на черном песке под ногами цифры: одна тысяча триста тридцать семь. Хотя яркая лампа хорошо освещает их, я не понимаю, что это значит.

– Это одна тысяча триста тридцать седьмой год Хиджры, – поясняет Ахмед. – По вашему летоисчислению он родился в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году.

– И давно он работает… гм… на этом месте?

– Больше двадцати лет.

– А сколько… процедур он провел?

Ахмед обращается к брату, тот ненадолго задумывается и нехотя отвечает.

– Он не считает и старается забыть то, что осталось позади. Поэтому он спокойно спит, спокойно живет.

Саид добавляет еще несколько фраз, Ахмед тут же переводит.

– Работа есть работа, на жизнь она не влияет. Никто его не боится, у него много друзей.

Я киваю в очередной раз. Эти обыденные и понятные объяснения развеивают стереотипный образ верзилы в красной замызганной рубахе, с глазами, сверкающими из треугольных глазниц зловещего черного колпака, как ветер пустыни развеивает взметенный копытами коня песок… Вопрос про маску отпадает сам собой. Действительно, если палач не закомплексованный садюга-изгой, творящий зло по причине низменности своей натуры, а обычный член общества, делающий социально-полезную работу, то зачем ему прятать лицо? Гм… Непривычный для российского менталитета подход!

По ущелью пронесся ветерок, я поежился. Ночью горы быстро остывают, прохлада ощутимо забирается под одежду. Сейчас, наверное, градусов пятнадцать-шестнадцать. Зима все-таки…

Ахмед идет к джипу и приносит три клетчатых шотландских пледа, которые явно дисгармонируют с первобытными скалами вокруг. Впрочем, как и все остальное, собранное под острым каменным пальцем, указывающим в бездонное небо: современный внедорожник, переносной холодильник, сабля для казней, сверхсекретный антирадиационный материал, известный российской разведке как «объект номер ноль»… Большую степень эклектизма трудно себе представить! Да и компания подобралась специфическая: шпион, палач, агент шпиона, который вдобавок вообще неизвестно кто!

Набросив на плечи одеяла, мы сидим молча. Саид полюбовался идеально выведенным клинком, спрятал точильный брусок и аккуратно вложил саблю в ножны. Теперь глубокую тишину нарушают лишь тихое потрескивание лампы да далекий вой какого-то зверя. Звезды с любопытством рассматривают нас с высоты, хотя, наверное, их любопытство я преувеличиваю, а высоту преуменьшаю… Таких крохотных, чтобы не сказать ничтожных, букашек, как мы, они даже не заметят.

Первобытную ночную тишину нарушает резкий зуммер телефонного вызова. Так удар бича в цирке разрывает туго натянутую черную ткань. Ахмед Табба вздрагивает, в мертвенном свете ртутной лампы видно, как он покрывается потом. Даже Саид утратил обычную невозмутимость и смотрит если не испуганно, то удивленно: ведь в ущелье сигналы сотовой связи не доходят!

С технической стороной дела все проясняется немедленно: Ахмед достает из-под пледа не телефон, а портативную рацию. И тут же появляются новые вопросы, оживают прежние подозрения… Ведь такая штучка – не гражданский прибор, это изделие специального назначения! Что все это значит? Что Анри – «двойник»? Но тогда почему он потеет? Чего ему бояться своих хозяев? И зачем они ему звонят? Тем более что радиус связи в горах короткий, значит, они где-то рядом… К чему тогда этот вызов? Что-то нет здесь никакой логики! Но с другой стороны, двадцать лет тюрьмы можно получить и без всякой логики…

Честно говоря, мне не по себе. Это еще при предельном смягчении выражений. Если не облагораживать свои ощущения и не бояться грубых слов, то можно сказать, что я чуть не наложил в штаны. Одно дело – рассуждать об обоснованности умозаключений в университетской аудитории, учебном классе нашей сто первой школы или в кабинете Ивана, а совсем другое – в чужой стране, «на холоде», даже жарком, в ущелье первобытных черных скал, когда вокруг происходят события, срежиссированные кем-то другим и тебе непонятные, когда неизвестно, что за люди вокруг тебя – друзья или враги, и когда трудно предположить, как сложится твое будущее: удастся унести ноги или попадешь в тюрьму, а то и под саблю палача… Машинально сую руку в боковой карман, но там только четырехсантиметровый патрон «Степного Орла» с усеченным конусом пули. Если он в пустой руке, вряд ли им можно защититься от опасности…

Зуммер продолжает дребезжать. Ахмед нехотя нажимает клавишу, и в напряженную тишину нашего замершего бивуака врывается усиленный динамиком густой мужской бас, уверенный, высокомерный и устрашающий. Как будто говорят черные скалы, черная ночь или сам Черный бедуин…

Симплексная связь, которая обычно применяется в рациях, позволяет слушать весь разговор, и мы с Саидом эту возможность использовали, только он понимал, о чем идет речь, а я нет, хотя и разбирал отдельные слова.

Неизвестный требовал какой-то товар, Ахмед оправдывался и что-то объяснял. Надо сказать, что своим голосом он владел лучше, чем телом, и если не видеть его дрожащую руку, вытирающую обильный пот с лица, то можно подумать, что он сохраняет спокойствие и уверенность. Разговор закончился на повышенных тонах. Угрожающая фраза повисла в воздухе.

Саид начал резко выговаривать что-то брату. Тот опустил голову. Саид продолжал бранить его, и голова Ахмеда опускалась все ниже, как будто подставляя шею для сабли Саида.

Нехорошо прерывать семейные разговоры, но еще хуже терпеть неопределенность.

– Что происходит, Ахмед? – бесцеремонно перебил я младшего брата.

Агент повернулся ко мне.

– У нас возникла проблема, – не глядя в глаза, произнес он. – Год назад я связался с нехорошими людьми и помогал им в одном грязном деле… Потом случилась неприятность… Партия товара пропала… Они подумали, что я его украл. Это не так, и доказательств не было, но подозрения остались. А сегодня они выследили нас и решили, что в свертке – тот самый товар…

– Что за товар?

– Наркотик, – Ахмед Табба вновь опустил голову. – Героин. Килограмм героина…

– Ничего себе!

Недавно наш соотечественник продал в Дубаи один грамм героина за двести долларов и получил двадцать лет тюрьмы!

– Ничего себе, – повторил я, еще не зная: верить в эту историю или не верить. Но она многое объясняла. И выглядела вполне правдоподобно, хотя правдоподобие в нашей жизни ничего не значит. – И что теперь?

Ахмед развел руками.

– Они предложили положить товар на землю и уйти, чтобы вы с Саидом не видели их лиц. А я предложил показать то, что мы на самом деле забрали из пещеры… Пусть убедятся, что это не их порошок…

– Что за глупость! Мы им ничего не покажем! – раздраженно выкрикнул я и, перехватив удивленный взгляд Саида, тут же пожалел о своей несдержанности. С агентом нельзя так разговаривать. Как правило, нельзя.

– Видишь ли, Ахмед, мы не можем показывать секретный объект посторонним людям! Это против всех правил! К тому же очень опасно! А главное – это не докажет твою правоту и ни в чем их не убедит!

– Тогда нас убьют, – тихо сказал Ахмед. – Разве это менее опасно?

Вдали послышался приглушенный шум мотора. Следуя логике, мне надо было немедленно забрать у него «объект номер ноль» и скрыться в горах, предоставив незадачливому агенту самому выпутываться из паутины своих грязных делишек. Но… Если это «постановка» контрразведки, то ее цель в том и состоит, чтобы улика оказалась у меня!

– А Саид в курсе дела?

Ахмед покачал головой.

– Нет. Но он слышал разговор и все понял. Ругал меня, говорил, что за килограмм героина мне отрубят голов у… И что именно ему придется это делать…

– Так что мы сидим?! Чего ждем? Давай быстро уедем отсюда!

Агент покачал головой еще раз.

– Нам некуда деваться. Из ущелья нет второго выхода. Мы с Саидом постараемся их убедить…

Саид пошевелился, под пледом раздался продолжительный скрежет клинка о ножны. Я понял, какой аргумент приготовил палач. Похоже, он у него единственный на все случаи жизни.

Почти сразу из темноты бесшумно вынырнули три тени. В мертвенном свете ртутного фонаря они материализовались в одетых по-походному людей. Куртки цвета хаки с многочисленными «молниями», брюки из плотной ткани, тяжелые ботинки. На головах платки, завязанные, словно в песчаную бурю: лица закрыты, оставлена только узкая полоска для глаз. Что ж, это хороший признак: значит, не собираются убирать свидетелей… Но в руках все трое держали пистолеты, и вряд ли это подтверждало добрые намерения…

Высокий рослый мужчина, настоящий гигант, подошел к Ахмеду почти вплотную и заговорил тем самым низким устрашающим голосом, который только что раздавался из рации. Ахмед что-то лепетал в свое оправдание. Лицом к лицу с атлетом, он утратил видимость спокойствия и деланную уверенность, а потому выглядел довольно жалко. Только через минуту я понял, что этой уловкой он усыплял бдительность незнакомца.

Потому что, когда разговор зашел в тупик и гигант поднял руку, удлиненную двадцатью шестью сантиметрами вороненой стали, Ахмед высунул из-под пледа уже знакомый мне «Дезерт Игл» и, не тратя времени на угрозы, без колебаний нажал на спуск. Раздался металлический щелчок, который в холодной ночной тишине прогремел, как выстрел, но, увы, только в фигуральном смысле.

От неожиданности троица с закрытыми лицами отпрянула, и даже их рослый предводитель ошарашенно отшатнулся, теряя драгоценные секунды. Но пока Ахмед передергивал затвор, он сумел бы взять реванш и наделать в нем дырок. Если бы я, восстанавливая нарушенное мною же развитие причинно-следственных связей, не швырнул нагревшийся в кармане патрон ему в голову. Этому патрону и человеку, прицелившемуся в Ахмеда, изначально было суждено встретиться. По воле Провидения, увесистый цилиндрик угодил в щель защитной повязки. Великан вскрикнул и схватился за глаз, пистолет в его руке выстрелил неизвестно куда.

В следующую секунду подал голос и «Степной Орел». Никакого светящегося следа пули я не увидел, но грохот действительно был сродни раскату грома – тут реклама не врала. Действие выстрела тоже оказалось впечатляющим: великана с закутанным лицом выбросило из светового круга и с силой шваркнуло о каменистую землю. Судя по безжизненно раскинутым подошвам, ему уже не суждено было когда-нибудь подняться на ноги.

Когда начинается стрельба, время замедляет свой бег. Словно при замедленной съемке, отлетел в сторону шотландский плед. Саид вскакивал, как внезапно освобожденная тугая пружина, его сабля описывала широкий полукруг, спутники «черного бедуина» поднимали свои пистолеты, навстречу им тянул «Степного Орла» бывший мирный телефонист, а нынче шпион и наркоторговец Ахмед Табба.

Сабля встретила на своем пути шею худощавого гибкого араба и беспрепятственно прошла насквозь, закутанная голова слетела с плеч, платок развернулся, и она, будто устыдившись, укатилась в темноту, а отсверкивающий в мерцающих белых волнах ртутного света клинок изменил траекторию и продолжил неотвратимое и угрожающее движение. Третий нападающий выстрелил раз и второй, причем обостренным сознанием я сразу понял, что он попал в цель. Он бы стрелял еще, но сабля Саида отсекла ему кисть с половиной предплечья. Отрубленная рука упала на землю, нервные импульсы успели добежать до указательного пальца и сжать его, раздался еще один выстрел, пуля с визгом срикошетировала и шлепнулась о камень.

Издав истошный крик и зажав фонтанирующий кровью обрубок, раненый бросился наутек. Его никто не преследовал: наше внимание переключилось на Ахмеда. Тот навзничь лежал на скомканном пледе, и даже неопытному человеку было ясно, что обе пули попали ему в грудь.

Бедняга! Теперь совершенно ясно, что он не стал агентом-двойником, и спецслужбы не имели никакого отношения ко всему происшедшему… Значит, хотя это и звучит довольно цинично, происшедшее не имеет никакого отношения ко мне! Можно перевести дух, забрать «объект номер ноль» и уносить ноги. Правда, неизвестно, как поведет себя Саид… Скосив глаза, я нашел взглядом лежащий на земле «Дезерт Игл». До него можно добраться одним прыжком. Надеюсь, что до крайностей не дойдет…

Саид бросил саблю, наклонился к брату, распахнул жилет с двумя круглыми отверстиями посередине груди, а я очень естественно взял серый сверток, мешающий расстегнуть рубашку. И сразу понял, что «объект номер ноль» способен не только задерживать радиацию, но и останавливать пули. Пластина ячеистого материала была вмята, зато рубашка Ахмеда осталась целой, да и следов крови не видно… Я развернул брезент. Точно – хвостовики пуль торчали из желтой «медовой соты». Агенту повезло: он отделался контузией, да, может быть, трещинами ребер.

Саид еще этого не знал: он рывком разорвал клетчатую ткань, ожидая увидеть смертельные раны, и теперь недоуменно рассматривал безволосую, но совершенно не поврежденную грудь брата. Не понимая, в чем дело, он провел пальцем по смуглой коже, потом пал ниц и принялся горячо молиться.

Ахмед открыл глаза и сказал что-то по-арабски. Лицо его постепенно приобретало осмысленное выражение. Он опасливо потрогал грудь, кряхтя сел, поморщившись, осмотрел ладонь, явно ожидая увидеть следы крови.

– Я не ранен? Он стрелял прямо в меня…

– Пистолет не очень мощный, – я показал ему застрявшие пули.

Агент должен знать, что остался жив благодаря мне. Ведь именно я дал ему спрятать спасительный «объект номер ноль», без которого сейчас он был бы хладным трупом! Чувство благодарности, как правило, усиливает преданность. Хотя из этого правила есть много исключений…

Ахмед огляделся.

– А где эти? Их только трое? Что с ними?

Как говорится, хрен его знает! Но друга следует успокоить. Поэтому я доброжелательно улыбнулся:

– Все в порядке, Ахмед, не волнуйся. Все хорошо.

Это была психотерапия в чистом виде. Вряд ли можно сказать, что у нас все в порядке. Да и применимо ли к сложившейся ситуации слово «хорошо» – тоже большой вопрос. Где-то рядом должно быть минимум два трупа. А может, и все три… И неизвестно, кто еще поджидает нас в темноте!

В чистом воздухе отчетливо слышался запах порохового дыма. И смерти.

«Объект номер ноль» надежно зажат под мышкой, поэтому организм расслабился, и меня стал бить «отходняк». Сердце колотилось, желудок сжался, по спине катился холодный пот… «Постстрессовое состояние» – вот как это называется по-научному! Возрастает уровень адреналина, резко падает содержание сахара, повышается вязкость крови, сжимаются периферические сосуды, растет давление… Дело может закончиться инфарктом. Или инсультом – хрен редьки не слаще…

Сейчас, по всем правилам, надо вколоть шприц-тюбик «Антистресса», который вместе со стимулятором «Озверин» и «Обезболивателем» входит в комплект бойца разведки специального назначения. Это другое ведомство, но иногда кое-что нам перепадает. Однако сейчас спецпрепарата, естественно, нет. Во-первых, он раскрывает причастность к особым службам, а во-вторых, в Эмиратах сажают даже за невинные транквилизаторы: «Тазепам» и любые его разновидности приравниваются здесь к наркотикам! Самое милое дело – выпить водки, но и водки нет… Остается собрать волю в кулак и успокоиться без каких-либо препаратов. Успокоить себя самому. Короче, самоудовлетвориться. С волей-то в кулаке… Прямо мастурбация какая-то!

Я стал размеренно дышать низом живота, повторяя формулу расслабления из йоговской медитации: «Я спокоен, я совершенно спокоен и расслаблен…» Честно говоря, помогало мало.

Обхватив грудную клетку, Ахмед осторожно поднялся. Его взгляд уперся в отрубленную руку с намертво зажатым пистолетом. Ахмед снова погладил ушибленную грудь и отвернулся. Закончивший благодарить Всевышнего Саид подошел к нему вплотную. Братья обнялись и трижды соприкоснулись щеками. Ахмед болезненно морщился. Потом я подкрутил кронштейн и поднял фонарь, расширяя круг света. Теперь можно осмотреться.

Убитый Ахмедом великан лежал навзничь, раскинув руки. Похоже, пуля пробила его насквозь, и крови натекло много. В мертвенном свете галогеновой лампы она казалась черной, как мазут. Его напарник упал ничком и уткнулся бы лицом в землю, если бы оно осталось на своем месте. Но теперь шея обрывалась на огромном пятне «мазута», а лицо белело в стороне, глядя открытыми глазами в безразличное небо пустыни. Обильные мазки и черные пятна уходили в сторону. Как преследующая подранка гончая, Саид, подсвечивая фонариком, двинулся в темноту. Через несколько метров он нашел третье тело. Здесь зловещая черная лужа вытекла из обрубка руки, и причина смерти не вызывала сомнений: острая кровопотеря…

Да, с тем, что «все хорошо», я поторопился… Директор фирмы «Московские огни» вляпался в прескверную историю! Утешает только то, что он ни к чему не приложил руку. Почти ни к чему…

Внезапно Саид издал гортанный крик и принялся что-то горячо объяснять Ахмеду. Тот тоже пришел в возбуждение. Братья подскочили к великану, осторожно развернули платок, открывая лицо, и с возгласом ужаса отпрянули в сторону. Оба указывали в одном направлении: тяжелый патрон «Степного Орла» торчал в правой глазнице убитого!

Мне показалось, что это Амбал, но точно утверждать не мог, ибо лицо было залито кровью.

– Это Знак! – воскликнул Ахмед. – Саид говорит, что это зловещий Знак переведенной Судьбы!

– Знак переведенной Судьбы? – не понимая, переспросил я. Казалось, если убить троих, то что может быть хуже, даже без всяких Знаков?

– Видишь, как они убиты?! Отсеченная голова, отрубленная рука, пуля в правом глазу! Так убивал путников Черный бедуин!

– Ну и что? Это простое совпадение. При чем здесь Черный бедуин? Вы просто спасались от нападения и лишили их жизни! Самооборона, вот как это называется!

– Нет, Саид говорит, что это он убил их нашими руками! Таких совпадений не бывает! Он перевел свою Судьбу на нас!

– И что это, по-вашему, означает? Что теперь будет?

Глаза Ахмеда расширились.

– Мы не выйдем из ущелья! Мы останемся здесь навсегда и будем делать то, что делал Черный бедуин! Это проклятье!

Как ни странно, теперь я совершенно успокоился. Наверное, подсознательно настроился на борьбу, преодоление препятствий, выполнение задачи… А значит, мобилизовались все ресурсы моего многострадального организма…

– Лично я выйду из ущелья, – холодно сказал я и поднял с земли пистолет одного из убитых. – Мне надо возвращаться! Не думаю, что кто-то сможет меня остановить! Советую и вам идти со мной. Надо ехать прямо сейчас!

Очевидно, мой уверенный тон подействовал на агента. Он о чем-то поговорил с братом, и они принялись быстро сворачивать лагерь. Саид был не похож на себя. Куда девались непоколебимая монументальность и спокойствие! Сейчас он выглядел подавленным и даже испуганным.

* * *

Ночью по Черному ущелью действительно лучше не ездить. Густой непроглядный мрак, лучи фар то упираются в скалы, то проваливаются в пустоту. Бесформенные угловатые тени, как пятна камуфляжа, маскируют повороты дороги, они похожи на черные угловатые камни, а камни, в свою очередь, очень трудно отличить от теней. В результате ничего не стоит свалиться в пропасть или врезаться в обломок скалы. К тому же, не исключена засада…

Несмотря на сложные условия, «мицубиси паджеро» развил восемьдесят километров в час, и это грамотно, ибо может спасти при обстреле, но из-за скорости и плохой видимости машина с трудом вписывается в повороты, затылок сидящего за рулем Ахмеда закаменел от напряжения. Тем более что под рукой он еще держит свой «Дезерт Игл», чтобы отстреливаться, если придется… Саид отказался брать пистолет и сжимает между ног свою саблю, которая вряд ли поможет, если на нас все же нападут. И я на всякий случай ласкаю в ладони подобранное оружие. По иронии судьбы это отечественный «ТТ», изготовленный в Китае из низкосортной стали. Такие выходят из строя после двухсот выстрелов, зато очень дешево стоят.

Саид все время молится. В перерывах он что-то бормочет и тяжело вздыхает.

– Брат очень переживает, – поясняет Ахмед, и в голосе его чувствуются виноватые нотки. – Ведь он лишил жизни двух человек!

– Но ведь ему, кажется, не впервой, – бестактно говорю я.

Ахмед недовольно фыркает.

– Разве можно сравнивать! Это ведь совершенно разные вещи!

Я умолкаю. В конце концов, муки совести Саида – это проблема самого Саида. Для меня главное – выбраться из страны. А для начала – из ущелья.

Засады не оказалось. В полукилометре криво стоял брошенный джип неизвестной породы с незахлопнутой в спешке дверью водителя. Наверное, кожа его сидений еще хранила тепло остывающих неподалеку тел тех, кто на нем приехал. Темная масса поперек дороги появилась неожиданно, но реакция водителя оказалась отменной:

Ахмед притормозил, по краю обрыва осторожно объехал осиротевшую машину, после чего вновь набрал скорость. Я перевел дух. Конечно, не исключено, что нас ждут у выезда из ущелья, но интуиция подсказывала, что дорога свободна.

Очевидно, у моих спутников появилось такое же ощущение: братья оживленно заговорили между собой. Точнее, говорил Саид, а Ахмед отвечал ему, явно не соглашаясь. Но меня все происходящее уже не касалось. Обтерев пистолет, я бросил его на пол, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, намечая план дальнейших действий.

Итак, как только появится связь, я позвоню Попову и условными фразами доложу, что объект у меня. Пусть высылает навстречу Мишу или кого-то там еще… Секретная пластина уйдет в дипломатической почте, а Игорь Андреевич Горин наконец-то улетит в Москву! Ура!

– Возникла проблема, – сказал Ахмед, и вначале я не понял, что он обращается ко мне. Но кому еще здесь может адресоваться фраза на английском?

– Что?

– Проблема. Саид требует, чтобы мы все явились в полицию и дали правдивые показания.

– Он с ума сошел!

– Нет. Просто брат – добросовестный человек. Он государственный служащий, работает в судебной системе и обязан поддерживать правопорядок. Тем более, если скрыть происшедшее, то самооборона превратится в преступление!

Очень трудно вести неприятный разговор с человеком, сидящим к тебе спиной. Так его невозможно переубедить.

– Но ты же понимаешь, что нам нельзя идти в полицию! Нельзя рассказывать, зачем мы приезжали в ущелье, нельзя показывать «объект номер ноль»! Ты понимаешь это, Анри?!

– Я понимаю. Саид – нет. Он говорит, что ты подозрительный иностранец, и все, что мы делали в ущелье, очень подозрительно. Он говорит, что никогда бы не ввязался в эту историю, если бы не поверил своему брату, то есть мне. Мне очень стыдно. Я подвел Саида. Он может потерять работу и положение в обществе.

– Да он и так все потеряет! – заорал я. – Единственный способ оставить все как есть – забыть о том, что произошло! Нас никто не найдет!

Саид, не поворачиваясь, что-то негромко сказал. Очень негромко, особенно на фоне моего крика.

– Аллаха не обмануть, – перевел Ахмед. – Видишь, Саид очень чуткий человек. Он не понимает слов, но чувствует, о чем мы говорим.

– А он не чувствует, что будет дальше?! Нас всех посадят в тюрьму, а может, и казнят! За убийства, наркотики, шпионаж!

– Он говорит, что такова Судьба. На все воля Аллаха!

Машина подскакивает на неровностях каменистой почвы, трясется и раскачивается. С трудом удерживаясь в согнутом состоянии, я шарю по полу, нахожу «ТТ» и снова выпрямляюсь. Меня просто загоняют в угол, принуждая застрелить Саида, а заодно и его братца. Причем делают это они сами! Или… Или всем руководит проклятье Черного бедуина из мрачной средневековой легенды?

Остановка, короткая схватка, выстрелы, взмах острой, приученной к человеческой крови сабли… И как результат – три трупа: один обезглавленный и двое застреленных… Вполне реальная ситуация! Причем не исключено, что пуля попадет кому-то именно в правый глаз… А кому отрубят голову – и так ясно… Бр-р-р! Бедный Игорь Андреевич…

Все это ерунда. И проклятье, и кровавая «мясня». Мы же материалисты. И профессионалы. Грамотная «ликвидация», «терминирование», «стирание», «сливание», «спускание»: спецслужбы мира придумали много эвфемизмов, заменяющих не знающее оправданий слово «убийство», – так вот, грамотное убийство исключает сопротивление, схватки, потери… Дождаться, пока Ахмед притормозит, пустить каждому по пуле в затылок – и все дела! Но для этого на заднем сиденье «мицубиси паджеро» должен сидеть другой человек. Мастер «мокрых дел». К тому же получивший санкцию руководства на проведение «острой акции». А их не выдают уже лет тридцать! Хотя в последнее время прецеденты появились…

Но как бы то ни было, майор Полянский не может убивать людей выстрелами в затылок, так что жизни братьев ничего не угрожает. Мое оружие – слово!

– Послушай, Анри, – строго официально говорю я, стараясь, чтобы слова звучали веско и значимо. – Ты знаешь наши правила. Если ты сдашь меня властям, сам понимаешь, что будет!

А что, собственно, будет? Мне будет плохо в эмиратской тюрьме, вот и все. Какое Анри до этого дело?

Но агент воспринимает произнесенную фразу как угрозу. Он думает, что за меня будут мстить… Смешно! Кого можно представить в роли мстителя? Резидента Попова? Или этого юнца Мишу, как там его фамилия… Как говорится, и смех и грех!

– Я не собираюсь тебя сдавать. Зачем мне это? Но что я могу поделать с Саидом?

– Каждый караван выбирает свой путь, – блеснул я знанием восточных поговорок. – Пусть он делает, что хочет, а ты делай, что должен!

Больше за всю дорогу я не произнес ни слова. Но и сказанного оказалось достаточно.

Ахмед стал решительно возражать Саиду, что-то громко доказывать, и резко настаивать на своем. Получив столь неожиданный отпор, тот обиженно замолк. В салоне джипа наступила напряженная тишина.

* * *

– Здравствуйте, Сан Саныч! – кричу я в трубку радостным голосом идиота. – Я нашел то, что нужно. Прекрасный браслет, вашей жене очень понравится!

«Сан Саныч» – это Петр Васильевич Попов, «браслет» – объект номер ноль. Про жену я сказал просто так, но это, наверное, Центр. Похоже на детскую игру. Но чтобы играть в нее, надо знать правила, а главное – догадываться о самом факте такой игры. Сим-карты наших телефонов куплены на подставных лиц, настораживающих слов в разговоре нет, значит, он не привлекает внимания. А следовательно, примитивный эзопов язык себя оправдывает!

– Это точно тот, который мы искали? – голос у моего собеседника напряженный и заспанный. Немудрено: пять утра… Я настроен снисходительно: хотя резидент формально и руководит операцией, но ночным бодрствованием он бы ничем мне не помог.

– Думаю, да. Во всяком случае, мы нашли его у того же ювелира…

Попов с полминуты молчит, расшифровывая услышанное. Я имел в виду, где положили, там и взяли. Как истолковал фразу он, не знаю, но голос стал спокойнее.

– Хорошо, когда я его увижу?

– Думаю, скоро. Высылайте Мишу мне навстречу.

– Мишу? В этом есть необходимость?! – Попов неприятно удивлен. Он думал, что помощь резидентуры ограничится ободряющими словами по телефону. Но мне просто необходимо прикрытие соотечественника с дипломатическим иммунитетом!

– Конечно! Я везу дорогую вещь, и будет лучше, если он мне поможет!

Наступила пауза.

– У вас не было осложнений? – прозорливо спросил резидент.

– Были, – честно ответил я. – Но нас они не касаются. Это проблемы ювелиров, что-то с клеймами…

– С клеймами?!

– Или с весом. Грамм в одну сторону, грамм в другую… Ювелиры будут разбираться между собой.

На этот раз мой собеседник явно не понял эзопова языка. Да он и не стремился вникать в подробности. Главное, что операция не прошла гладко. В таких случаях резидентура предпочитает держаться подальше.

– Эти осложнения уже закончились?

– Не знаю, – ответил я, глядя в напряженную спину Саида.

– Докладывайте обстановку. Только при полной ясности я смогу принять решение!

Попов отключился. Наверняка лег досыпать.

Мы въехали в Эль-Фуджэйру. Ахмед высадил Саида у полицейского участка, и тот, по-стариковски шаркая ногами, медленно побрел к длинному приземистому зданию с антеннами на крыше. Братья не попрощались, и я понял, что жизненные пути их разошлись навсегда. Впрочем, не получив родственной поддержки, Саид, возможно, будет менее откровенен со служителями закона. А возможно, и нет…

«Мицубиси паджеро» не трогался с места: подставив мне для обозрения свой далеко не французский профиль, Анри пристально смотрел вслед брату. Тот шел сгорбившись, зажав свою саблю под мышкой, и выглядел довольно нелепо. И подозрительно. Как бы сейчас его самого не отправили за решетку…

Но трое стоящих у входа полицейских почтительно поздоровались с главным палачом. Стало ясно, что его заявления будут приняты с полным пониманием и максимальным доверием. Когда полицейские посмотрели в нашу сторону, Ахмед, наконец, дал газ.

– Тебе надо быстро уезжать из страны, – озабоченно сказал он.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– А мне придется явиться в полицию…

– Ничего страшного. Расскажешь, что в пещере прятал дорогую икону, которую продал неизвестному иностранцу. А когда какие-то вооруженные люди напали на наш лагерь, ты застрелил одного из его же пистолета…

Это настолько близко к правде, что опровергнуть тебя не сможет даже Саид. А других свидетелей нет.

Теперь тяжело вздохнул Ахмед.

– Аллах всему свидетель. От его взгляда не скроется ни одна неточность…

– Что ты имеешь в виду?

Ахмед вздохнул еще раз.

– Мне придется поклясться на Коране. А значит, я буду обязан говорить правду!

– Гм… – такой поворот темы поставил меня в тупик.

Основная проблема любой разведки мира – отличить истину от лжи. Для этого применяют внешний и внутренних контроль, перекрестные сверки, наружное наблюдение, прослушку, всякие другие хитроумные проверки, детекторы лжи, иногда – «сыворотку правды»… А тут привел к присяге на священной книге – и получай результат. Как просто!

– А куда мы едем? – внезапно настораживаюсь я. – Выезд из города в другой стороне…

– В порт. На трассе нас мгновенно перехватят.

– Так быстро? Разве мы преступники? Кто доказал нашу вину?

Ахмед пожимает плечами.

– Мы – недобросовестные свидетели, этого достаточно, чтобы захлопнуть наручники…

Да, здесь замечательная система судопроизводства. Недаром туристы не боятся гулять ночью по улицам и оставляют свои вещи, где попало…

– У тебя есть с собой деньги? – озабоченно спросил Ахмед. – Нам надо нанять лодку или катер.

– Есть.

– Тогда все в порядке.

Увы, я не был в этом уверен.

«Мицубиси паджеро» несся по ровному, как стрела, пустому проспекту. Небо на востоке посветлело, динамики мечетей звали правоверных на утреннюю молитву. Начинался рассвет.

* * *

Поиски судна затянулись и продлились почти до полудня. Ахмед куда-то убегал, возвращался, звонил по телефону и вновь исчезал. Я неприкаянно бродил по пассажирскому терминалу и, как мог, пытался убить время. Заглянул на почту, изучил весь ассортимент в сувенирных магазинчиках, съел довольно вкусную шаурму, бросил в воду монетку, как делают все туристы, чтобы вернуться в полюбившиеся места.

Наконец, появился Ахмед, и по его удовлетворенному виду я определил, что вопрос удалось разрешить. Так и оказалось.

Солнце пригревает, серо-голубая волна мягко плещет о борт небольшой деревянной шхуны, на которых для туристов обычно устраивают «Арабские ночи» с национальным застольем и обязательным танцем живота. Скоростные красавцы-катера принадлежат богатым людям, их не сдают в аренду, поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть. Мерно тарахтит маломощный движок, вдали медленно движется пустынный берег.

Через час позвонил Миша.

– В утренних новостях показали ваш фоторобот, – тревожно сообщил он. – Очень похожий. Вас ищут в связи с тройным убийством в Черном ущелье. Пока как свидетеля. Однако на пистолете и еще одном орудии преступления обнаружены отпечатки пальцев. Они еще не идентифицированы, но полиция полагает, что это ваши…

– Не может быть! Это ерунда, провокация…

Я осекся на полуслове. Черт! Я же забыл протереть «Дезерт Игл»! И долго мусолил патрон, которым попал в глаз гиганту! Предельно смягчая выражения, на фига я это делал?!

– Как бы там ни было, с учетом сложившейся обстановки вам надо скрыться, – дает Миша дельный и совершенно бесплатный совет.

– Хорошо. Как это сделать?!

– Действуйте по обстановке.

– Твою мать! Как это «по обстановке»?! Какой план вы предлагаете и какую помощь мне оказываете?!

Я уже понял, какую помощь получу. Сам факт того, что резидент устранился от переговоров со мной, перепоручив их молодому сотруднику, говорил о многом. Собственно, обо всем!

– В сложившейся обстановке мы бессильны что-либо сделать…

– Да что ты мне заладил про обстановку! Пришлите вертолет, подводную лодку, автомобиль или ракету и сообщите мне координаты места встречи! Вот это и будет обстановка! А иначе – просто трусливая дресня!

На том конце связи Миша вздохнул.

– Мы будем стараться, но наши возможности ограничены… Пожалуйста, докладывайте обстановку…

На этом разговор был окончен. Я тут же почувствовал, что устал и хочу спать. Не мудрено: уже больше суток на ногах, в постоянном нервном напряжении…

Шхуну качает. Верный Анри без конца говорит по телефону, а иногда и по своей рации. Он пытается проложить для меня дальнейший маршрут. Рацией – по черным тропам, а телефоном… Вряд ли по белым. В лучшем случае – по грязно-серым. Но он, по крайней мере, старается…

– Есть один вариант, – опустив рацию, наконец, сообщает Анри. – Люди пустыни могут провести тебя в Саудовскую Аравию. Но они не любят посторонних, особенно европейцев. Они никого не любят, не признают никаких правил и законов. Потому что занимаются делами, которые не терпят свидетелей. Очень резкие люди… Но я сказал, что ты глухонемой араб из Египта. Против такого спутника они не возражают. Переход будет стоить тысячу долларов и займет три дня. Ты переоденешься в кондуру, закроешь лицо платком…

– Исключено! – резко перебиваю я.

Умный человек отличается от глупого не тем, что не совершает ошибок. Он их не повторяет.

Бедный Олег Павловский не проходил специальную подготовку для работы в Азиатском регионе. Его научили азам поведения, залегендировали как глухонемого после контузии и послали в Афганистан. Разовое поручение, кратковременная командировка – на пять-шесть дней, не больше. Халат, чалма, закрытое лицо, надежный агент-проводник из местных… Олег знал, как принимать пищу, как молиться, как носить оружие, как входить в жилище… Вначале все шло хорошо: задание было выполнено, оставалось только вернуться. Но когда он пошел через перевал с группой «непримиримых», то выяснился маленький пробел в его подготовке: Олега никто не научил, что горные афганцы любую нужду справляют сидя! Он выдал себя самым неожиданным образом и погиб под кривыми пуштунскими ножами. И агент вместе с ним…

Через перевал надо было идти двенадцать часов, а не три дня. И о поведении в пустыне я знаю еще меньше, чем Олег о нравах горных афганских племен.

– Исключено! – повторяю я. – Нужен вариант без враждебности к европейцам. И без всякого маскарада!

Анри вздыхает и, отложив рацию, берется за телефон.

Нужный вариант все-таки отыскался. Я в очередной раз подивился разнообразию связей скромного служащего «Этисалата» и сложности его натуры. Пожалуй, это даже не три матрешки – одна в другой, а пять или шесть… Но тем не менее, я испытывал к агенту теплые чувства: он сделал для меня все, что мог.

На прощанье мы обнялись. Прижавшись ко мне, он ощутил под рубашкой твердый прямоугольник и многозначительно постучал по нему согнутым пальцем.

– Это то, что спасло мне жизнь!

Я не стал его разубеждать, так как сейчас больше беспокоился о своей жизни. И Анри это почувствовал.

– Пересечь пустыню очень просто, – ободрил он, троекратно касаясь моего лица небритыми щеками.– Надо сесть на верблюда, хлестнуть его и подождать, пока время сожрет пространство…

Анри подмигнул и улыбнулся, хотя не очень весело.

– Наберись терпения, рано или поздно пустыня закончится.

Да, он действительно был не только помощником шпиона и пособником наркоторговцев, но и философом.

* * *

Оказывается, пустыня вовсе не однообразна: она многолика и многоцветна. То плоская, как стол, то бугрящаяся холмиками, похожими на груди юных девушек, то вздыбленная барханами, напоминающими застывшие волны девятибалльного шторма…

И цветовая гамма гораздо шире, чем в традиционных представлениях жителей черноземных равнин и скалистых гор о желтом песке. Песок, в основном, белый, желтоватый, есть участки светло-или темно-коричневого цвета, встречаются и вовсе фантастические – оранжевые!

Мерно качаясь вдали, объят предрассветной мглой,

Караван Шаперай-ли идет в свой край родной

Через пески-барханы, где бродит лишь дикий джейран,

Через границу идет, идет, контрабанды караван.

Совершенно неожиданно я попал в грезы своего детства. Когда-то тиходонские пацаны, спрятавшись в подвале или за сараями, мужественно кривя губы, раскуривали собранные «бычки», вели задушевные беседы, потом, по-братски обнявшись и раскачиваясь, пели запретный «Караван». Тогда приветствовались только идеологически выдержанные тексты, типа: «Взвейтесь кострами синие ночи…» Любой не прошедший цензуру самиздат однозначно запрещался. А уж если речь шла о контрабанде или наркотиках – и подавно! Сейчас, когда Россия превратилась в самую разнузданную и беспредельную страну Европы, я думаю, что это было и правильно. Но тогда мы думали по-другому… Уже шестнадцатилетними в походах пели не «комсомольцев-добровольцев», а тот же контрабандистский и наркоманский «Караван», интуитивно чувствуя его тягучий ритм и старательно растягивая слова. Хотя никаких зримых и осязаемых образов за ними не стояло: только романтичные стихотворные строки, перемешанные с горьким дымом костра и хмельным сладковатым вкусом «Агдама».

Зато сейчас образов хватало с избытком. Я шел с караваном контрабандистов через пустыню Руб-эль-Хали, намереваясь пересечь государственную границу Саудовской Аравии, и как будто жил в песне своей юности. Вот они, вокруг: и бежевые пески-барханы, и коричнево-серые верблюды, и три погонщика в оранжевых и белых одеждах, и мелькающие изредка вдалеке газели, заменяющие здесь джейранов. Яркое синее небо, ослепительное желтое солнце, слабый ветерок, взметающий легкие песчинки, монотонный шаг дромадера, размеренное покачивание… Цветное стереокино с эффектом присутствия. А за кадром – медленная восточная музыка и знакомые слова:

Шелк он везет и хну из дальней страны Пакистан

Тюки везет он с собой, с собой: это Кашгарский «план»…

Неважно, что «Караван» звучит только в моем сознании: если бы я был режиссером, именно так бы и построил зрительный и звуковой ряды. На фоне песни, крупным планом – верблюжьи морды, крупные зубы, закусившие железные удила, потом вьюки… Не знаю, как насчет шелка и хны, но думаю, гашиш там есть обязательно!

Сам караванщик сидит с длинной мастыркой в зубах,

Ноги худые поджав, поджав, качается на горбах…

Старшего караванщика зовут Джафар. У него худощавое, испещренное морщинами, сильно загорелое лицо. Прищуренный взгляд, орлиный нос, плотно сжатые губы, черные усы соединяются с совершенно седой бородой. Вид достаточно суровый и мужественный – несмотря на возраст, он бы пользовался успехом у российских туристок. Да и не только у российских…

Глаза уж потухли давно, не видит он солнца восход

И лишь на рваный халат, халат, мерно слеза течет…

Это не про нашего караванщика. Сразу видно, что у Джафара меткий глаз и сильная рука. За поясом у него кривой арабский кинжал «ханджар». Настолько кривой, что ножны изогнуты под прямым углом, хорошо, что широкий клинок доходит только до сгиба, иначе его было бы невозможно вытащить. В ажурных ячейках пояса – несколько десятков длинных винтовочных патронов, а к седлу приторочен реликтовый карабин маузера, выпущенный еще до Второй мировой войны. Но винтовки живут долго, а бьют на тысячу метров, что очень важно на открытых пространствах. Вооружены и его товарищи. Ибо строгие запреты, полиция и суды действуют в цивилизованной части ОАЭ. А в пустыне свои законы, здесь их пишут клинками и подкрепляют пулями.

Несметно он был богат, богат, богаче любого паши-и-и,

Но погубил его чертов «план» и сто тридцать три жены-ы-ы…

Не знаю, как насчет несметного богатства и обилия жен, но Джафар не курит даже обычный табак, не говоря уж о гашише. За то, чтобы провезти через границу подозрительного иностранца, он запросил всего тысячу дирхам – меньше трехсот долларов, в Москве элитные проститутки берут больше… Так что вряд ли он очень богат…

Солнце клонится к закату. Заросшие кустарником впадины между барханами темнеют, как женские подмышки в фильмах Тинто Брасса.

Пустыня – вовсе не мертвый выжженный песок, хотя именно так ее обычно представляют. Плетутся с подветренной стороны барханов ползучие, крученые стебли с узкими острыми листьями, тут и там виднеются островки желтой жесткой травы. Раскорячились под закатным солнцем разомлевшие ящерицы, оставляя зигзагообразные следы, быстрыми стрелками целеустремленно проскальзывают змеи. В зарослях деловито возится их потенциальная добыча – жилистые желтоватые зайцы и мягкие округлые тушканчики, а вблизи оазисов попадаются более крупные животные: пугливые газели, с которыми водят смертельный хоровод гибкие арабские леопарды.

В пустыне все охотятся друг на друга, впрочем, как и во всем мире. Только животные выдерживают территориальную специализацию: невозможно представить белого медведя, поджидающего в засаде антилопу-гну, или льва, ныряющего вслед за нерпой. Зато человек преследует себе подобного где угодно: на суше, в воздухе, под водой… Я сам много раз бывал и охотником, и дичью, надо сказать, что первая роль мне нравится гораздо больше. Но сейчас я выступал во второй.

У меня обожженное солнцем лицо, костюм, который окончательно превратился в лохмотья, на голове гафия, напоследок подаренная Ахмедом. Он неплохой парень, этот Ахмед. И если бы не связался с наркоторговцами, проблем бы не возникло. Или если бы я знал, что он связался с наркоторговцами, то сумел бы избежать проблем. А для этого надо было готовить активизацию: «просветить» нашего друга, определить, чем он дышит, и можно ли соваться к нему без всякой подготовки! Но разведка, как и история, не знает сослагательных наклонений. Что не сделано, то не сделано… Остается надеяться, что он меня не выдаст. И он действительно меня не выдаст.

Если, конечно, его не заставят клясться на Коране… Тогда выдаст обязательно!

За день караван проходит около семидесяти километров. Свой мобильник я выкинул сразу же, причем отсоединив батарею. Мы движемся уже два дня, и пока погони нет. По крайней мере, я ее не вижу. А уж опытный Джафар заметил бы обязательно…

* * *

Все полицейские участки мира выглядят одинаково. Хромированные решетки, бронированные стекла, кодовые замки, гладкие прочные двери без ручек с внутренней стороны, односторонние зеркала, позволяющие вести наблюдение из смежной комнаты, вооруженный персонал в униформе и штатском, подчеркнутая чистота, стойкий запах дезинфекции. Разумеется, так выглядят полицейские участки цивилизованного мира, к которому Арабские Эмираты, безусловно, относятся.

Поэтому в казенном, скупо обставленном помещении, где давал показания Ахмед Табба, работал кондиционер, чуткий микрофон фиксировал каждое слово и загонял его в компьютер, адаптированная к арабскому программа «Дракон» преобразовывала звуки в буквы, а в соседней комнате, за зеркалом, принтер «Кэнон» выдавливал из узкой, как недовольно сомкнутые губы щели, готовый протокол допроса.

– Какова причина нападения? – худощавый, с узким лицом и усиками-стрелками инспектор привычно задавал обычные в таких случаях вопросы. Отглаженная белая рубашка контрастировала со смуглой кожей.

– Вы знакомы с нападавшими?

– Нет. Я с ними не знаком, – несмотря на прохладу, допрашиваемый потел. Повышенное потоотделение – один из признаков лжи. Хотя и необязательный. К тому же у Ахмеда потливость была врожденным недостатком.

Но инспектор этого не знал и исходил из привычных стереотипов.

– Ваш брат утверждает обратное! Что за история с героином?

Очередная капелька выделилась из поры на морщинистом лбу, покатилась на сросшиеся брови, где уже скопились несколько таких же, и нарушила неустойчивое равновесие. Пробежав по крутому носу, они упали на гладкую поверхность стола, расплескавшись крохотными звездочками. Кап-кап-кап…

– Н-нет никакой истории. Саид неправильно понял разговор…

Инспектор едва заметно улыбнулся.

– А кто этот подозрительный иностранец? Что вы для него искали?

В смежной комнате, где принтер «Кэнон» добавлял в протокол строчку за строчкой, у прозрачного с этой стороны зеркала стояли двое. Строгие костюмы и галстуки выдавали в них сотрудников контрразведки, которые всегда пытаются выглядеть более официально, чем полицейские. И обычно им это удается.

– Он ничем не подозрителен. Обычный иностранец, прибыл на торговый фестиваль. Фирма «Московские огни», так кажется. А искали мы Библию.

Ахмед Табба облизнул пересохшие губы и машинально взглянул в зеркало. Лицо у него приобрело пепельный оттенок.

Контрразведчики за стеклом-обманкой переглянулись.

– У нас «засвечен» этот русский?

– По-моему, нет.

– А этот тип?

– Тоже.

– Надо проверить их по всем учетам.

В комнате для допросов Ахмед Табба объяснял, как случайно познакомился с бизнесменом из «Московских огней», как заговорил с ним о толковании священных книг, как вспомнил о спрятанной несколько лет назад Библии, которую получил в подарок от какого-то туриста, кажется, болгарина. Разумеется, тоже совершенно случайно. По случайному совпадению они с болгарином находились в Черном ущелье, там он ее и оставил, ибо не решился принести домой источник чужой религии.

Случайности, с одной стороны, всегда вызывают подозрения, а с другой – их очень трудно опровергнуть. Хотя способы для этого имеются.

Полицейский инспектор медленно вынул из ящика и со значением положил на стол увесистую книгу в черном кожаном переплете.

– Правоверный мусульманин Ахмед Табба приводится к присяге на Коране, – четко произнес он обязательную формулу, которая печатается в конце протокола и заверяется подписями обеих сторон.

– Поклянитесь, что рассказали правду!

Дрожащая рука легла на чуть потертую посередине обложку. Обостренным восприятием Ахмед заметил эту потертость и понял, что на это самое место уже опускались сотни или даже тысячи потных, горячих, дрожащих рук его предшественников. Неужели все они говорили правду?! А сколько нечестивых рук и мерзких голов отрубили за клятвопреступление?!

Но его это не коснется: он ведь рассказал правду!

Нападение действительно имело место и вызвало самооборону, а Горин и вправду директор «Московских огней»! Конечно, чего-то он не договорил, но Аллах милостив и не обратит внимания на мелкие неточности…

– Клянусь! – как можно тверже сказал он.

Сила самовнушения была такова, что даже пот перестал капать.

– Где сейчас этот русский? – вкрадчиво спросил инспектор.

– Он ушел с караваном… Махмуда. Изучать пустыню.

Пауза оказалась почти незаметной. Почти. Инспектор не обратил на нее внимания, а контрразведчики за односторонним стеклом снова переглянулись.

– Что-то он темнит! – процедил один из них.

– Но в базе данных ни на одного, ни на второго сведений нет, – второй опустил трубку. – И по существу, нам нечего предъявить этому русскому…

– Если мы его возьмем с Библией, можно обвинить в пропаганде чуждой религии… – сказал первый.

– Когда, – уточнил напарник. – Когда мы его возьмем.

* * *

Время медленно пожирает пространство.

Заходящее солнце обрисовывает верблюдов, отбрасывая тени а-ля Дали – на неестественно вытянутых и тонких ногах. Легкий ветерок подхватывает сюрреалистические силуэты, несет по вечно безоблачному небу далеко-далеко – в те края, где облака водятся, а там разворачивает их вновь, и тиходонские пацаны, раскрыв рты, разглядывают невесть откуда взявшийся в вышине верблюжий караван. И может быть, запевают: «Караван Шаперай-ли, ай ли, идет в свой край родной…» Нет, это я приврал, не запевают. Другие времена, другие песни… И нет среди них худого кучерявого мальчишки с зелеными глазами, которого очень интересовало, откуда в привычном небе берутся облака, напоминающие экзотических животных.

«Теперь ясно, Димка?»

«Ясно», – отзывается в моей душе мальчик из начала шестидесятых.

Что делает сейчас Ахмед? Чтобы окончательно не закрепиться в звании недобросовестного свидетеля, он должен был прийти в полицию. Наверняка он дает показания. Наверняка поклялся на Коране. Наверняка полицейские вызвали представителя контрразведки. И сейчас наверняка весь мощный розыскной механизм ОАЭ направлен на то, чтобы отыскать милейшего директора фирмы «Московские огни» Игоря Андреевича Горина. То есть меня. Правда, сейчас респектабельного Игоря Андреевича очень трудно узнать.

Путешествие по пустыне не способствует восстановлению первоначального лоска вконец изношенного костюма. Платок на голове хорошо защищает от солнца, если его правильно завязывать, но я этому не научился, поэтому лицо обгорело и шелушится. Частично это безобразие скрывает отросшая щетина, которая противно скрипит, когда проводишь пальцами по щекам, и старит меня лет на пятнадцать. Я не сплю по ночам, сторожкая дрема на высоченном седле не позволяет восстановить силы. Я похудел, а качаясь на верблюжьем горбу, приобрел сутулость. Для защиты от солнца днем и от холода ночью мне выдали выцветший, с многочисленными потертостями халат. Длинную мастырку в зубы – и вылитый караванщик Шаперай-ли!

Сейчас даже проницательнейший Миша из посольской резидентуры вряд ли узнал бы меня с первого взгляда. Пожалуй, и со второго тоже… Жаль, что не он меня ищет!

По большому счету, полиция и контрразведка ориентируются не на черты внешности и не на одежду. Когда забрасывается широкий невод, используются более емкие и универсальные приметы, позволяющие на первом этапе выделить искомый объект из массы ему подобных. «Белый, русский, говорит по-английски, арабским не владеет…» Правда, сейчас не бросается в глаза моя белизна, а то, что русский, – и вовсе на лбу не написано… Детское утешение! Чтобы окончательно запутать следы, с Джафаром я разговариваю по-арабски. Он жил в Африке и довольно сносно владеет диалектом «шоа». Сейчас старший караванщик определяет наше местонахождение.

– Далеко до границы? – спрашиваю я.

Джафар неопределенно показывает на карте. Трудно сказать, чем вызвана эта неопределенность. У него есть GPS-навигатор, определяющий через спутник наши координаты с точностью до пятидесяти метров.

– Где граница? – настаиваю я.

– Никто точно не знает, – поясняет Джафар, и его потемневший морщинистый палец елозит на потертой бумаге по желтому, с черными точками изображению песков – сантиметр в одну сторону, сантиметр – в другую. Каждый сантиметр карты – тридцать километров пустыни!

Ясно… Демаркация здесь не проводилась, контрольно-следовая полоса не наносилась, проволока не натягивалась, вышки не ставились… Так нередко бывает между дружественными странами, особенно если их разделяет практически непроходимая пустыня. Впрочем, кто хочет, тот проходит… Например, мы именно это и делаем. А может, уже сделали, в зависимости от того, где на самом деле проходит воображаемая линия: там, где палец Джафара находится сейчас, или там, где он находился пару секунд назад…

Мы остановились на очередной ночлег. Джафар, как всегда, уложил верблюдов по кругу, а лагерь разбил внутри. Оказывается, змеи не выносят запаха верблюжьей шерсти – наверное, в них живет генетический страх перед беспощадными жерновами копыт. Как бы там ни было, тяжело дышащий живой круг защищает от пресмыкающихся так же, как шерстяная веревка в прериях Американского Запада. По крайней мере, должен защищать. Но когда я, положив под голову твердый прямоугольник в сером брезенте, лежу под звездным черным небом, легкий шелест песка в часах Вечности иногда кажется стремительным скольжением смертоносной рогатой гадюки…

Впрочем, не сплю я по другой причине: доверять моим новым «друзьям» нельзя, потому что неизвестно, кто они на самом деле – друзья или враги. Так часто бывает в моем ремесле, поэтому всегда лучше перестраховаться и думать о людях хуже, чем они могут быть! Сказать, что они друзья, можно будет только тогда, когда они доставят меня к месту назначения живым и невредимым. А выяснить, что они враги, можно в любой момент, и очень важно быть наготове, чтобы отличающийся резким и сильным боем товарищ Токарев успел сказать свои прямые и веские слова…

В центре лагеря устанавливают плитку с сжиженным газом. Никаких костров, никакой романтики. Возможно, потому, что ломать крученые гибкие ветви ползучего кустарника – дело достаточно муторное. Да это и не нужно – у Джафара есть все для цивилизованной жизни: солнечная батарея, спутниковый телефон, аккумуляторный холодильник с консервами… Пока помощники готовят еду, он заканчивает ориентацию на местности и складывает карту.

– Ты немец? – спрашивает он, толсто намазывая складным ножом на лепешку куриный паштет. Из пустыни тянет ощутимой прохладой. Шелестит скользящий песок.

– Я, я, натюрлих! – как можно радостней киваю я. И снова перехожу на «шоа», уводя интерес собеседника от своей персоны.

– Наверное, женщины Востока очень скромные, раз они закрывают лицо. Только глаза видны!

Джафар весело смеется.

– Не факт, мой друг, не факт! Я много лет прожил в Африке, там еще строже: голову красавицы обматывают платком так, что только один глаз блестит. Один! Но им она прожигает все вокруг! И рассмотреть успеет, и знак подать – все одним глазом!

Я умело подтолкнул старшего караванщика к излюбленной теме.

– Зачем так кутать женщину, если она честная? – Джафар с аппетитом доедает бутерброд и делает второй. – Но ведь это ходячий сосуд греха! В Алжире, если муж отпустил женщину одну – на базар или в магазин, значит, сам виноват! Грех может совершиться где угодно, даже в крохотной лавчонке. Продавец застегнет полог – вжик! – и пристроится сзади…

Джафар быстро двигает руками, как будто финиширует в лыжной гонке. Его жестикуляция настолько наглядна, что даже не понимающие «шоа» и никогда не видевшие лыж помощники весело смеются. Старший погонщик смотрит на них сурово.

– У нас, конечно, совсем не так!

Смех смолкает.

Ночью я, как всегда, не сплю. Очень трудно удержать веки открытыми: в глаза будто насыпали весь песок пустыни. До боли сжимаю рифленую рукоять тэтэшника. Отвлекаюсь, как могу, тем более что поводы для этого есть: надо следить за Джафаром и его помощниками – чтобы никуда не звонили и не приближались слишком близко к своему гостю, беспечному Игорю Андреевичу.

Они не делают ни того, ни другого. Иногда только выбираются за кольцо верблюдов, после чего слышится характерный звук бьющей в песок струи. Садятся они при этом или нет, я не знаю, но судя по напору, простатитом никто из них не страдает. На Востоке вообще с этим делом все обстоит благополучно. Может, дело в инжире и финиках? Или регулярном массаже простаты? Тогда придется признать, что содомский грех распространен не только в арабских сказках…

Наконец, лагерь затихает. Вокруг черным-черно, как в планетарии моего детства. Только вместо затхлого запаха театральных декораций и духоты от скученных человеческих тел легкие наполняет чистый и прохладный воздух, ощутимый холодок заползает под одежду, и я плотней запахиваю рваный халат караванщика Шаперай-ли.

Черный бархат купола истыкан тысячами иголок, сквозь дырочки выбиваются лучики спрятанной за искусственным небом тысячесвечовой лампы. «Дима, а на звездах люди живут, как думаешь?» – спрашивает Ленка Свешникова. От нее пахнет яблоками, молоком и шоколадом…

А также верблюжьим навозом и опасностью! Огоньки звезд закрывает фигура всадника в бурке и тюрбане. Черный бедуин! И это уже не быстрый сон, а кошмарная явь!

– Джафар! – кричу я, почему-то по-русски. Тут же издает тревожный вопль один из верблюдов, ржут кони, тихая ночь наполняется чужими тенями…

В моем положении лучше «не попадать в истории», но сейчас не до дипломатии, надо выбирать: жить или умереть! Товарищ Токарев гремит, как хорошая винтовка, тут же оглушительно стреляет карабин, что-то лязгает, раздаются выстрелы, стоны и хрипы, грубые голоса выкрикают то ли угрозы, то ли проклятия… Очищая ближайшее пространство, стреляю еще несколько раз…

Шум скоротечной схватки стихает. Вспыхивает фонарь. Джафар с карабином наперевес подходит к тучному бородачу, опрокинутому на спину. Лицо его перечеркнуто повязкой и залито кровью. В отброшенной назад руке зажата сабля. Судя по необычному головному убор у, это его я принял за Черного бедуина. А может, это он и есть. Но в следующий миг личность убитого проясняется.

– Кривой Мусса, – говорит Джафар. – Конкурент. У нас давние счеты… А ты молодец – выбил ему второй глаз!

– Я?! – изумляется мирный Игорь Андреевич и, обтерев на глазах старшего караванщика выполнивший свою работу «ТТ», забрасывает его в темноту. – Из чего?! Я-то и оружия никогда в руках не держал!

– Ну, может и не ты, – невозмутимо-уважительно кивает Джафар. Совершенно очевидно, что он признал во мне равного. – Но все равно молодец!

В стороне с жалобным хрипом бьется раненый конь. Выстрел из карабина прекращает его мучения. Из темноты выныривает второй караванщик. В одной руке он держит ханджар с темным клинком, в другой… Да, это отрезанная голова!

– Зачем?! – спрашивает чувствительный немецкий турист, сдерживая порыв рвоты.

– За него обещана награда, – поясняет Джафар. – Тело мы довезти не сумеем, а голову положим в холодильник… Консервам она не помешает!

Теперь меня чуть не вырвало по-настоящему. Остаток пути придется обходиться без пищи…

– Ничего, – успокаивает Джафар. – Они же в банках, в железе…

Третий караванщик ранен: Кривой Мусса ударил саблей, тот успел заслониться винтовкой и спас голову, но лишился двух пальцев. Считает, что ему повезло, и благодарит Аллаха. Рану умело обработали каким-то вязким черным составом и наложили повязку. Джафар дал приказ собирать лагерь.

– Ты сообщишь в полицию?

Он пожимает плечами.

– Зачем? Это пустыня…

– А как же ты предъявишь голову?

Старший караванщик усмехнулся. Словно треснула каменная глыба.

– За голову заплатит человек, не имеющий отношения к властям.

Да, законы пустыни темны и запутанны. Чтобы разбираться в них, нужно здесь родиться. В небе кружат то ли орлы, то ли ястребы, неизвестно каким образом почуявшие добычу. Караван трогается дальше. Трупы людей и коня оставляют без погребения: к вечеру останутся только кости, а к следующему утру и их заметет песком…

Бросаю на бренные останки последний взгляд и вздрагиваю. Несмотря на начинающее припекать солнце, по спине пробегает холодок. Три трупа, если считать коня! Отрезанная голова, отрубленная рука, пуля, попавшая в правый глаз! Проклятие Черного бедуина?!

Я материалист, я много лет проработал в точной и рациональной Службе, я не верю в совпадения. Но какое иное объяснение можно дать этому факту?!

Время снова начинает пожирать пространство…

* * *

Ближе к вечеру вековую тишину пустыни нарушил нарастающий гул. В голубом небе появился вертолет, целеустремленно сделал круг над караваном и, взметая песок, плюхнулся на ровную площадку метрах в пятидесяти впереди. Опытный Джафар незаметно сунул в песок карабин, так же поступили его спутники. Трое солдат с автоматами и четыре человека в строгих гражданских костюмах приблизились к каравану. Три араба и европеец.

В последнем я с удивлением узнал Мишу из Дубайской резидентуры, но никак не проявил своего знания.

– Есть ли среди вас господин Горин? – на чистом русском языке сказал один из арабов, и я вышел вперед.

– Предъявите для досмотра ваши вещи!

– У меня нет вещей, – для убедительности я расставил руки в стороны.

Второй араб ощупал мою одежду и извлек из-под брючного пояса брезентовый сверток. Третий подошел ближе. Они развязали веревку. На лице посольского разведчика застыла маска напряженного ожидания. Ожидания разоблачения. Я ободряюще подмигнул молодому коллеге, но он нахмурился еще сильнее.

Брезент развернули. Представители спецслужб держали в руках красочно иллюстрированный фотоальбом «Добро пожаловать в Эмираты» с прекрасным снимком знаменитого «Бурдж аль Араб» на глянцевой обложке. Очень качественный альбом. В порту Фуджэйры я заплатил за него сто пятьдесят дирхам. Для местного сувенирного рынка это очень приличные деньги.

Недоуменно переглядываясь, арабы стали листать книгу, будто надеясь найти внутри что-либо запрещенное. Они были явно удивлены и разочарованы. Миша тоже был удивлен, но приятно. Его черты разгладились.

Он заговорил по-арабски и тут же перевел, специально для меня.

– Итак, господа, эта официальная книга не является поводом для предъявления каких-либо претензий к российскому гражданину. Очевидно, произошло какое-то недоразумение. Думаю, что остальные недоразумения развеются так же быстро и убедительно!

Молодец, Миша! Я начал менять о нем свое мнение.

Арабы что-то ответили, возвращая мне фотоальбом.

– Разумеется, господин Горин даст все необходимые показания. Мы уже пригласили адвоката для участия в процедуре допроса… – уверенно говорит Михаил Евгеньевич.

Попрощавшись с Джафаром, я погрузился в вертолет, с ревом закрутились винты, и время стало пожирать пространство гораздо быстрее.

– Как только вас стали искать, мы потребовали участия представителя посольства, – перекрикивая шум двигателя, прокричал Михаил Евгеньевич Горчаков мне в ухо. – Но вас искали совсем в другом караване – ваш агент почему-то назвал караван Махмуда… Но когда вычислили его маршрут, оказалось, что вас там нет…

Я вспомнил добрым словом Ахмеда Таббу. Его личность оказалась еще сложнее, чем я представлял.

– А где объект «ноль»? – оглянувшись и понизив голос, сказал Михаил Евгеньевич. – Куда вы его дели?

Я тоже машинально оглянулся. Наши сопровождающие сидели в другом конце салона и при всем желании не могли услышать, о чем идет речь. Не говоря уже о том, что вряд ли поняли бы это.

– Отправил по почте. В нашу резидентуру в Берлине. Здесь очень хорошая почта. Наверняка посылку уже везут в Москву.

Я улыбнулся, но ответной улыбки не встретил.

– А откуда вы знали… Впрочем, нет, ничего…

* * *

Из окна кабинета Ивана с восьмого этажа открывается прекрасный вид на зеленое кольцо Москвы. Правда, сейчас оно никакое не прекрасное и не зеленое, а унылое, черно-серое, слегка припорошенное снегом. Но мне все равно очень приятно смотреть на родной пейзаж. Я люблю свою родину, хотя скорее прикушу язык, чем произнесу подобную ура-патриотическую банальность вслух.

– Значит, по нашей линии все прошло гладко? – спрашивает хозяин кабинета. – Только привходящие обстоятельства осложняли дело?

Я пожимаю плечами. Моих отпечатков на «Степном Орле», к счастью, не нашли, очевидно, они стерлись под пальцами Анри. Полоски папиллярных линий на патроне оказались непригодными к идентификации. Я дал свидетельские показания по факту самообороны в Черном ущелье и без проблем выехал из страны. Ахмед с Саидом были признаны добросовестными свидетелями и вернулись к своим занятиям. Только вряд ли засветившийся Анри пригоден к последующим активизациям.

– В общем, да. Все прошло достаточно гладко. Но привходящие обстоятельства действительно имелись… И они действительно осложнили дело. Я написал подробный рапорт.

– Всего не предусмотришь! – примирительно говорит Иван и разводит руками. Потом берет лежащий на столе «объект номер ноль». Обожженный взрывом, с двумя застрявшими пулями, он выглядит здесь предметом из другого мира.

– Мы вас поощрим, Дмитрий, обязательно поощрим! – Генерал взвешивает на ладони добытый «на холоде» объект.

– Только…

Он смотрит на меня с тем же выражением, что Миша в вертолете, но доводит вопрос до конца.

– Почему вы прибегли, гм, к столь нетрадиционному способу, как отправка посылки? Не надеялись на помощь резидентуры?

Я отвожу глаза в сторону.

– Ну что вы, товарищ генерал, ребята мне здорово помогли. Просто я привык всегда рассчитывать на худшие варианты. Разрешите идти?

Иван благосклонно кивает, я круто разворачиваюсь и через несколько минут с облегчением выношу обожженное солнцем лицо в стылую московскую зиму.

Дубаи – Фуджэйра – Ростов-на-Дону.

Январь 2004 – июль 2005 года.

Content

Данил Аркадьевич Корецкий
Жаркое рождество в Дубае