Марина Соколова

Убийство матери

Повесть со стихами

Веками люди думают о счастье…

И тот, кто наделён могучей властью,

И тот, чья жизнь – дождливое ненастье…

Целуя нежно тонкое запястье,

Хоть раз, но каждый думает о счастье.

Доныне не разгадана загадка —

Таинственная счастия повадка.

И кто-то по нему вздохнёт украдкой…

У горя зримая, доходчивая хватка,

А счастья не разгадана загадка…

Она не могла отвести глаз от крови, вытекавшей из широкого разреза на шее. Прислушалась к себе: ничего не произошло. Наверно, мало крови. Подошла ближе, ещё ближе к шее матери и тупым ножом расширила разрез. «Сколько раз напоминала Эдику, чтобы поточил ножи», – с ненавистью подумала Анжелика. Кровь полилась быстрее, и она решила, что достаточно. Потом отошла к трюмо и оттуда стала рассматривать всё тело. Руки были морщинистые, но тело матери сохранилось хорошо. Лучше всего сохранилась шея. Мать заботилась о ней много лет, столько, сколько помнила себя Анжелика. «Уже не сохранилась», – равнодушно подумала дочь. Равнодушие появилось, когда вытекло достаточно крови. А до этого была только ненависть, очень много ненависти. Нет, одна большая ненависть. Мать спасла от неё Анжелику. Нет, Анжелика заставила её спасти. Ненависть ушла вся сразу, на её место пришло равнодушие. От равнодушия спасать будет некому. Больше некого заставлять.

Эдик не в счёт. Его не заставишь. Он её никогда ни от чего не спасал. Джульетта – тем более. А больше никого нет. Это весь её человеческий капитал. Другого капитала нет.

Анжелика посмотрела на будильник. Два часа шесть минут. Потом опять на кровь. Очень много крови. Она не хотела столько крови. Больше не надо, а она льётся. Сколько она льётся? Кажется, час или два. А может быть, одно мгновение…

Она хотела, чтобы была кровь. Но не так много. Ей нужна была материнская кровь, чтобы спастись от ненависти.

Теперь надо спасаться от равнодушия. Чем больше крови, тем больше равнодушия. Кровь запачкала матери руки. У Анжелики руки тоже красные. Когда приедет Джульетта, она запачкает её своими красными руками. Такими руками нельзя никого спасти. Она никогда не спасёт свою дочь. Она больше никогда не напишет для неё стихи. Джульетта любила побеждать в конкурсе чтецов. Для дочери Анжелика писала стихи – про школу и про Джульетту. Дочь особенно любила стихотворение про себя. С которым она выиграла конкурс:

Вчера Джульетта на концерте

К великой тайне приобщилась

И в красках музыку познала,

Нарисовав её портрет.

Вот красная смеётся мама,

А рядом с ней – зелёный папа,

Похожий на котёнка Петьку,

Листает чёрную тетрадь.

А рядом сам котёнок Петька,

Как тигр, в жёлтую полоску,

Рычит на голубую Катю

С двенадцатого этажа.

У Кати платье – голубое,

Косички – тоже голубые,

И бантики в них – голубые,

И тёмно-синие глаза.

И эта голубая Катя,

Раскинув руки, словно крылья,

Назло соседскому Серёжке,

Летает в небе голубом.

И ей оранжевый Серёжка,

Нахмурив розовые брови,

Сверкая жёлтыми глазами,

Грозит зелёным кулаком.

Анжелика ничего не придумала. Джульетта действительно рисовала музыку. Папа учил её рисовать, мама – правильно говорить по-русски, а бабушка – мыть руки перед едой.

У бабушки руки всегда были чистые-чистые. В семье её привыкли называть «мами» – на французский манер. Анжелика учила дочь французскому языку. Рассуждала так: передам Джульетте свои знания, они ей пригодятся в жизни. Потом заметила, что у дочери по-французски получается лучше, чем по-русски. Бросилась исправлять. Но Джульетта предпочитала французский. И они общались по-иностранному. Раньше ей не приходилось так много разговаривать на французском.

Нет, неправда. Приходилось, и не раз. В Алжире она проработала переводчицей два года. Два года французского языка. На русском разговаривала только со своими – преподавателями и переводчиками. Лучше бы совсем не разговаривала: свои были хуже чужих.

Там это и началось. Нет, гораздо позже. В Алжире она думала по-русски и видела русские сны. Во сне она видела маму и Столешников переулок. Мама гладила её по голове своей нежной морщинистой рукой и смотрела прямо в душу ласковыми, всепонимающими глазами. От её взгляда душа расцветала белыми лилиями. Анжелика просыпалась, и лилии закрывались. Она слышала вокруг разговоры о деньгах, немытых тарелках и бесконечных табу. Они резали ей слух. Она чувствовала себя обманутой и обиженной. В Алжире её все обманывали и обижали. Даже Аладдин. Он обижал её чужой любовью. На родине тоже обманывали и обижали. Но не все, только плохие люди. А на чужбине все были плохие. Ей очень хотелось вернуться поскорее домой, к маме. Пожаловаться ей, выплакать все свои обиды. Вокруг мамы собирались хорошие люди, которые создавали хорошую жизнь. Ей очень хотелось вернуться в хорошую жизнь.

Да, тогда она думала и чувствовала по-русски. Это началось позже, когда все стали плохими, все стали обманывать и обижать. Когда ушла вера. Все – свои. Чужие – тоже. Но у чужих – чужая жизнь. К ней можно приспосабливаться, если есть желание. Ею можно отгородиться от своей, родной жизни. В ней можно раствориться – навсегда. В Алжире была чужая жизнь, к которой Анжелика не хотела приспосабливаться. Вернее, две чужие жизни. В одной жили алжирцы, в другой – свои. Алжирцы оказались привлекательнее своих, но обе жизни – чужие. К которым Анжелика не хотела приспосабливаться. В Алжире она жила собственной жизнью. Страна привлекла её чудесной природной красотой. Алжир – это море, горы, красная земля, висящее над головой сказочное небо, алые маки, бьющий в нос аромат солнечной растительности. Как дополнение к природе – люди, чаще всего – приветливые и вежливые, вечером – по-африкански наэлектризованные. И всегда – чужие. Их чужая жизнь вызывала интерес, любопытство. Но провоцировала резь в ушах и в глазах. Создавалось впечатление, что чуть ли не все алжирцы получали доход от бутиков, не ударяя палец о палец. Материальные блага страны создавали иностранцы. Анжелика охотно болтала с итальянцами, строившими макаронную фабрику. Но особое любопытство вызывали алжирские коммерсанты. Среди которых было немало бывших московских студентов. Впрочем, с неменьшим интересом она общалась с алжирскими практикантами. Которые совершенствовали свои знания радио и телевидения с помощью русских преподавателей. Конечно, не обошлось без любви. Африка не может не порождать африканскую страсть. Анжелика с удивлением обнаружила, что вызывает африканскую страсть как у алжирцев, так и у русских. У алжирцев она была намного натуральнее. И неудивительно, что именно её предпочла Анжелика. Но это случилось позже – после множества мелких и крупных конфликтов. Проистекали они из того, что Анжелика не хотела приспосабливаться к чужим жизням. Алжирцы требовали приспособления весьма умеренно, свои – очень настойчиво. Свои были уверены в том, что имеют на это полное право. Анжелика считала, что на её жизнь никто не имеет никакого права. Она боролась и писала стихи:

Меня ломали и топтали,

Да, гнулась я, но не ломалась,

Да, пачкалась, но очищалась.

Не индульгенции спасали —

Нет, я слезами омывалась.

Жизнь ранит острыми углами —

И зарубцовывает раны.

Наталкиваясь на изъяны,

Бьюсь с ней и делом, и словами —

Не жажду я небесной манны.

Рубцов на теле не ищите,

Губ детскостью не обманитесь,

Наивности не улыбнитесь,

На раны сердца посмотрите —

И в искренности убедитесь.

Союз святой ума и сердца —

Оружье честных и бесстрашных.

За чистоту слов – самых важных,

Как шли когда-то против немца,

Вступили в жизнь полки отважных.

Схватившись с жизнью в рукопашной,

Всю жизнь свою за жизнь сражаюсь,

Умом и телом закаляюсь,

Но, избежав ошибки страшной,

Я сердцем не рублю – смягчаюсь.

В награду жизнь, вдруг сбросив маску,

Засветится улыбкой милой.

Я так люблю её красивой!

И, благодарна ей за ласку,

Бросаю вон солдата каску,

Вся в голубом, вхожу я в сказку

И становлюсь такой счастливой!

* * *

Анжелика приехала в Алжир прямо из Педагогического Института, где уважали её право на собственную жизнь. Её окружали хорошие люди и изысканные интеллигенты, которые ценили в Анжелике ум, способности, индивидуальность, красоту. Они все были единомышленники, и Анжелика тянулась к ним изо всех сил. Ей всё время приходилось вставать на цыпочки, чтобы до них дотянуться. Казалось, все они поклонялись одному богу – любви. На факультете было много любви. Рудольф Германович (преподаватель немецкого языка, настоящий мужчина) был влюблён сразу в двух красавиц – близняшек. И с обеими целовался по очереди. Подруга Анжелики Флора влюбилась в перуанца, ушла из дома и претерпевала вместе с возлюбленным мытарства и лишения, сопутствующие запретной любви. Но самая душещипательная история разворачивалась на глазах у всего факультета. Лаура Зильбершухер из первой группы для Альберта Маркусфельда из третьей группы сумела отыскать в Москве африканскую страсть. Влюблённые ходили по факультету, взявшись за руки, и целовались прямо на лекциях. Сэ-Сэ прерывала лекцию для того, чтобы призвать к порядку студентов, которые мешали влюблённым. Сама она старалась говорить как можно тише из уважения к Любви. В идиллию вмешался преподаватель с английского факультета. Он застал Лауру и Альберта за поцелуями в гардеробе и притащил их в деканат. Никак не меньше часа потратила Сэ-Сэ, чтобы утихомирить разбушевавшегося приземлённого «англичанина». После этого скандала влюблённые перестали целоваться так откровенно. Конец у этой истории был прозаичный, но очень «жизненный». Лаура разлюбила Альберта и влюбилась в австралийца. А Альберт разлюбил Лауру и влюбился в немку. Следовательно, Лауре пришлось уехать в Австралию, а Альберту – в Германию. Из-за этого на факультете были неприятности. Вообще из-за границы на факультете было много неприятностей. Но надо отдать должное преподавателям – они справлялись с ними с честью. Но не без ущерба для себя. Чего им стоила одна только история с Тристаном Махно! Тристан был их идолом. Правда, лицом не вышел, зато по-французски говорил лучше Президента Франции. Его блестящие способности вызывали восхищение всех преподавателей. Что касается человеческих достоинств, то Тристан старался дотянуться до уровня, возвышавшегося на факультете. А вот во Франции он лишился родного факультета, родных преподавателей и… здравого смысла. За границей куда-то исчезли хорошие люди. Без них Тристан поглупел и оплошал. Руководитель группы, в которую он попал благодаря родному факультету, говорил по-французски намного хуже Президента Франции. И Махно умудрился сделать ему замечание. В отместку он был пойман на таможне с «лишними» джинсами, а институт получил компрометирующее письмо. Деканату пришлось на него отреагировать. Однако реакция была такой порядочной, что она не стоила принципиальному студенту ни головной боли, ни испорченной карьеры. Зато она стоила этого преподавателям. Они оказались слишком хорошими. Но только не для Анжелики. Она купалась в атмосфере любви, порядочности и хорошего вкуса, господствовавшей на факультете. Это была её жизнь. Она баловала Анжелику, ласкала её, приятно щекотала нервы. Анжелику не удивило, что Тристан после истории с таможней ударился в любовь. Она сама не спешила в неё удариться. Она не любила целоваться в гардеробе, зато любила тренировать голосовые связки громкими модными песенками. Она делала это повсюду – в гардеробе, в столовой и даже в библиотеке. И не всегда в свободное от учёбы время. Ей всё сходило с рук, потому что преподаватели опасались спугнуть её индивидуальность. И ещё потому, что они были хорошими людьми. Анжелика знала, что от этих людей она пойдёт к другим хорошим людям, которые жили вместе с ней в коммунальной квартире. А в воскресенье она встретится со своими хорошими друзьями. А летом она поедет в свой родной Баку и увидит лучшую на Земле маму – с ласковыми глазами и чистыми руками.

У мамы руки всегда были очень чистые. Она тщательно их мыла, когда фантазировала еду, когда собирала Анжелику в школу, готовилась к работе. Папы у Анжелики никогда не было. Зато у мамы была мужская профессия – штурман. Она водила корабли по морям и жила русской кавказской жизнью. Мама очень любила свою работу, море было её детской мечтой. Но пришло время, и она стала перед выбором: море или дочь. Она выбрала дочь и надолго рассталась с морем. Много лет своей жизни мама посвятила Анжелике и новой «земной» работе. Привыкать к «земной» жизни было нелегко. Но мама, как магнитом, притягивала к себе замечательных людей. Наверно, потому что обладала замечательным магнитом. А замечательные люди создают замечательную жизнь. И неудивительно, что Анжелика любила возвращаться в мамину жизнь. Она возвращалась то с горечью, то с надеждами. Иногда со стихами:

Мы кажемся себе хорошими,

И честными, и справедливыми,

Непонятыми Гёте и Чайковскими,

Вторые Модильяни – это тоже мы.

Мы собственной бедою упиваемся,

Себя жалея, слёзкой умываемся,

И – всем назло – не думать мы стараемся,

Что это эгоизмом называется.

На этом свете всё для нас устроено,

Для нас обкатано, объезжено, построено.

А если что-то где-то не настроено,

Для нас не всё успели – мы расстроены.

Горя обидой и кипя от раздражения,

Находим гневные мы выражения,

Мы произносим речи возмущения

Для собственной разрядки напряжения.

И мы блистаем нашим красноречием

Не на собраньи, не на званом вечере.

Мы гневные бросаем вызовы

На кухне иль у телевизора.

И наша публика, щедра на почести,

Сидит напротив, в тихом одиночестве,

Ласкает нас словами близкими,

Глядит на нас глазами материнскими.

А мы бросаем в мать словами хлёсткими,

На слух – жестокими, на ощупь – жёсткими,

Жёлчь превращая в шелуху словесную,

Борщ заедая болтовнёю пресною.

Чрез четверть часа, от себя усталые,

Мы забываем все обиды малые,

Но будем долго помнить взгляд измученный

И на руках родных морщин излучины.

Эти стихи Анжелика привезла из Москвы. Мама слушала их молча, удобно устроив голову на морщинистых руках. Как обычно, не забыла похвалить дочку и стихи. Произнося по памяти строчку за строчкой, Анжелика не могла отвести глаз от маминых рук. Они были нежные и, как всегда, очень чистые. Никакая грязь не могла к ним пристать. Маминым рукам Анжелика посвятила много стихов. Она писала для мамы очень долго – до самого тупика. Но стихи, привезённые из Москвы, были самые правдивые. Они как-то сами написались после двухлетней разлуки.

Анжелика ожидала увидеть маму постаревшей и ослабевшей. Но она ошиблась. Мама была полна сил и рвалась в бой. Как только Анжелика уехала в Москву изучать французский, она вернулась к своей мечте о море. Как всегда и везде, она работала очень хорошо, но это оказалось не главным. Требовалось воровать, а мама не собиралась пачкать руки. Сначала её пытались принудить намёками, потом уговорами, потом – угрозами. Разумеется, ничего не помогло. Тогда решили от неё избавиться. У мафии, в которую сплотились пассажирские помощники, не было другого выхода. Мама была у них, как бельмо на глазу. Та сумма денег, которую она сдавала в кассу, так сильно разнилась от того, что сдавали остальные пассажирские помощники, что рано или поздно это не могло остаться незамеченным. Работать честно, не воровать пассажирские помощники разучились. Для убийства они ещё не созрели. Оставалось одно: уличить маму в том, чего она не совершала. Проверки следовали одна за другой – и днём, и ночью. Мама, как всегда, вышла из борьбы с чистыми руками. Только морщинок на них заметно прибавилось. Неожиданно для всех посвящённых проверочная комиссия поймала с поличным настоящего вора. Этот пассажирский помощник так пригрелся в банде, что потерял всякую бдительность. Справедливость наказала виновного. А через год со своей мечтой навсегда распрощалась мама, которой борьба стоила здоровья.

* * *

Анжелика охотно принимала участие в маминой борьбе. Но из Москвы до Баку от этого участия доходили ничтожные крохи. Время от времени Анжелика приезжала к маме и погружалась в атмосферу борьбы. Перед отъездом в Алжир ей нужно было без волокиты получить медицинское свидетельство. С помощью маминых знакомств и денег она очень скоро стала обладательницей бесценного документа, на котором нетвёрдая рука перечислила все достоинства её здорового организма. Придя к выводу, что Анжелика может ехать «в за грамм командировку в социалистическую страну Алжир». «В за грамм командировку» – отдельно и с двумя «м». Неизвестно, в каком состоянии деятели здравоохранения составляли сей документ. Главное, что справка, подтверждённая печатями, сошла Анжелике с рук. Более того, магическое слово «за грамм командировка» произвело такое неизгладимое впечатление на маминых врагов, что они поспешили в друзья.

Мамино участие в жизни дочери было гораздо более ощутимым. Деньгами, благодаря маме, Анжелика была обеспечена с ног до головы и, более того, – до комнаты в коммунальной квартире.

Это сильно облегчало борьбу за существование. Точнее говоря, о выживании речь не шла. В то время Анжелика привыкла находить повсюду хороших людей. И в Москве она не отказалась от этой привычки. В то время хороших людей было непомерно больше. Примерно, из расчёта десять к одному. Потом расчёт изменился: примерно, один к одному. И Анжелику стошнило стихами:

Мразь имеет цвет:

Чёрная, как мрак.

Мрази много лет.

Мразь имеет страх.

Нервов нет – дыра.

Дома нет – нора.

Затаилась мразь —

Собирает грязь.

Против правды – мразь.

Против чести – грязь.

Правда в мрази – ложь.

Чести в грязи – грош.

Мразь танцует вальс.

Учит жизни нас.

Мразь и Пушкин – бред.

Вновь убит поэт.

Чёрный – в мрази – снег.

Чёрный – к цели – бег.

Чёрный в небе след.

Человека нет.

В то время Анжелика писала по-русски. И думала по-русски, и видела русские сны. И любила тоже по-русски. В Алжире попробовала любить не по-русски. Получилось плохо и не понравилось. В Алжире было очень много любви, но какой-то иностранной. Анжелика там жила своей, русской жизнью. А любила плохо, не по-русски.

В Москве она любила тоже очень много, но очень хорошо. Особенно много и хорошо она любила весной. И каждый день писала стихи:

В меня вошла весна, как Волга входит в Каспий,

Заполнив меня всю, от края и до края,

Чрез бестолочь и дрязги, чрез сутолоку, распри

Она прошла – победно – от марта и до мая.

Она коснулась сердца – и струны задрожали,

Излив поток мелодий, бурлящих, сумасшедших,

В мучениях и криках они любовь рожали

И в гимне воспевали дитя любви нашедших.

Во мне весна и сердце навеки обвенчались

И слились воедино в истоке жизни новой,

В тот миг тоска и злоба со счастьем повстречались,

В нём растворясь. И с сердца вдруг рухнули оковы.

Пришла пора – и май, увы, покинул землю,

Умчалась с ним весна в страну парящих снов,

Во мне – её дитя, его я крику внемлю,

А в нём звучат весна, надежда и любовь.

Иногда Анжелика любила всех. И тогда все любили её. Сначала ей казалось, что любви не было. Она не любила, а пела. Где придётся. А потом начала любить. Но петь не перестала. Она по очереди пела, любила и писала стихи. Стихи были разные, но все – про счастье. Она повсюду искала идеальное счастье. Чтобы поделиться им с мамой:

Добрый день, моя родная,

В сторону отложив безделье,

Пишет дочь твоя шальная

Письмецо в рязанской келье.

Здесь, в брезентовой светёлке,

Что прижалась к краю поля,

Позабыв людские толки,

Упиваюсь жгучей волей.

Опасаясь сглазить зорьку,

Торжествуя дня победу,

Об одном жалею только,

Что тебя со мною нету.

На меня упало небо

Опрокинутою чашей,

И пудов мильоны хлеба

Обступили златой чащей.

Окунусь в ржаное море —

Становлюсь, как рожь, златая.

И пьянею на просторе,

Озорная, молодая.

В ярко красном сарафане,

Нежнолица и пригожа,

Расцвела я на поляне,

На большой цветок похожа.

Сколько пчёлам и стрекозам

Надо мною не кружиться —

Не ожить на ткани розам,

И бутонам не раскрыться.

Увезу с собой отсюда

Вкус дождя и запах мёда —

Это маленькое чудо,

Что дарует нам природа.

Из ключа живой водицы,

Что снимает вмиг усталость,

Привезу тебе напиться —

И прощай навеки старость!

Часто в воду окунала

Я заплаканные глазки

И, срастаясь, оживала,

Как в волшебной детской сказке.

Борьба за существование тоже была. Маленькая борьба за хорошее существование. Чем больше было хороших людей, тем меньше требовалось борьбы. А хороших людей тогда было очень много. В школе, в коммунальной квартире, в институте… Тогда Анжелика не относила себя к числу разочарованных. Она не ощущала пропасти между школой и жизнью. Из школьной программы она спокойно шагнула в жизненную программу. Мама учила её идеалу, а школа – светлой жизни. Но в школе тоже были разные люди: светлые и тёмные. Светлых было больше. Десять лет школьной жизни имели свои светлые и тёмные стороны. Анжелика радостно шла по светлым улицам и переулкам, стараясь не заглядывать в тёмные углы. Иногда она бродила в потёмках, но дорога всегда выводила её в светлую жизнь. По этой дороге она пошла из школы в институт. Анжелика шла по ней ещё очень долго, пока не заблудилась. Плутала тоже очень долго, никак не хотела сдаваться. Шла в никуда, вслепую искала людей. Нашла, но не тех – чужих. Чужие привели её в тупик. Самым страшным, пожалуй, было то, что она разучилась плакать. Но стихи писать она не разучилась. Анжелика писала стихи, и страх на время уходил:

Я разучилась плакать – и умерла,

Ходила – говорила, но не жила.

Во мне загрызли душу, убили я,

А мёртвые не плачут, любовь моя.

Чужая называлась твоей женой,

Лгала и притворялась, казалась мной.

Она и виновата. При чём здесь я?

Ты изменил мне с тенью, любовь моя.

Оттуда возвратилась лишь часть меня,

Чужая не исчезла средь бела дня.

Мы с нею неразлучны – она и я.

Теперь ты многоженец, любовь моя.

Боюсь, как бы чужая не стала мной.

Ведь для меня ты станешь тогда чужой.

Она тебя не сможет любить, как я.

Из нас двоих я лучше, любовь моя.

Эти стихи она написала Эдику про себя. В то же время как бы самой себе. Ей очень хотелось любить Эдика, но она уже не могла. Он не захотел её осчастливить. Он не смог её спасти. Он спасал сам себя. Анжелика пошла по его пятам. Он привёл её к пруду. Христиане в светлых одеждах пели христианские песни и предлагали всем желающим окунуться в зелёную воду. Чтобы спастись. Эдик окунулся, но не спасся. Анжелика не окунулась, потому что вода была холодная. Эдик пришёл в тупик вместе с ней. Нет, не с ней, а в ней. Он стал частью её самой. Она пыталась освободиться от Эдика. Но это было бы то же самое, что освободиться от руки, от ноги, от головы. Это было очень страшно. Постепенно страх уступал место ненависти. Если бы она кого-нибудь или что-нибудь любила по-настоящему, она смогла бы заплакать. Тогда бы наверняка ушёл страх и не пришла бы ненависть. Но Анжелика разлюбила по-настоящему. Эдика она разлюбила ещё тогда, когда плутала. А до этого она испытывала к нему настоящую любовь. До Эдика Анжелика любила очень много – очень хорошо и очень плохо. Но по-настоящему она любила только Эдика.

И писала ему настоящие стихи про любовь:

Хотела посвятить любви стихи —

Другой поэт меня опередил.

Хотела сосчитать свои грехи,

Те, за которые меня ты полюбил.

Поверишь, опасаюсь лучше стать —

Ранимой, слабой, женственной – твоей.

Боюсь грехи свои порастерять,

Чужие приобресть – боюсь ещё сильней.

Мне тяжело быть лёгкой, озорной,

Противно защищаться и острить.

Я устаю служить тебе женой,

Дай бог, чтоб не устала я тебя любить.

Вдруг обожжёт лицо слезами мысль,

Что всё – ошибка, незачем и зря.

Но если больно – не утрачен смысл

Понятного двоим смешного словаря.

Тогда Эдик ещё не был частью её самой. Он был отдельный и очень родной, совершенно необходимый. И она писала для него по-русски и по-французски. А потом переводила. Но по-французски тогда – для забавы. А не потому, что не могла иначе. По-французски – потому, что умела, потому, что это тоже было интересно. Тогда она ещё не видела французских снов и не просыпалась от страха, что больше никогда не сможет увидеть русский сон. Потом – привыкла. Все сны стали французскими, и она сама стала французской. Она убила мать, когда стала французской. Выходит, мысль об убийстве матери тоже была французской? Может быть. А может быть, её уже не было никакой. И мыслей не было никаких. Она ведь давно умерла. Ещё тогда, когда разучилась плакать.

Эдика она очень любила по-русски. И очень любила болтать с ним на тарабарском языке. Но это был русский тарабарский язык. В него никто не вмешивался. Мама была ещё далеко, в своей жизни. Впрочем, он для неё был, как иностранный. Джульетта была ещё дальше, накануне своей жизни. Она появилась, когда Анжелика жила между страхом и ненавистью. Между французским страхом и французской ненавистью. Любви не осталось – ни русской, ни французской. Но Джульетта не была плодом страха и ненависти. Она была её воплощением в будущее. Постепенно страх исчез совсем, осталась одна сплошная ненависть. Но не к Джульетте, потому что Анжелика не могла ненавидеть себя. Первое слово, которое произнесла Джульетта, было французским. Она сказала «мами». Бабушку так и стали называть в семье – на французский манер. Четвёртое слово было русским. Анжелика обучала дочь французскому языку. Просто потому, что знала. И знала, что он ей пригодится. Потом пришлось срочно обучать Джульетту русскому. Потому что он давался ей хуже французского. Вскоре стало понятно, что Анжелика учит русскому языку хуже, чем французскому. На французском Джульетта говорила всё лучше, а русские слова коверкала немыслимо. Тогда Анжелика начала писать для неё русские стихи. Стихи Джульетте понравились. Она заучивала их наизусть и стала сносно говорить по-русски. С мамиными стихами она даже выигрывала гимназические конкурсы чтецов. К русскому она относилась очень хорошо. Но предпочитала французский. И общалась с матерью по-иностранному. Хотя русские стихи ей нравились даже больше французских.

Анжелика не знала, хорошие у неё стихи или плохие. Она начала их писать в восемь лет. И писала всегда и везде – в детстве, в светлой жизни, в потёмках и в тупике. Стихи были физиологической потребностью. Она ела, спала, занималась любовью и писала стихи. Когда-то они были счастьем. Потом стали физиологической потребностью. Трудно сказать, когда именно. Наверно, счастье поэзии ушло вместе с верой. Когда не осталось ничего хорошего. А привычка писать закоренела. Навсегда. Нет, не навсегда. До убийства матери.

Всё же про одно стихотворение Анжелика знала наверняка. Она запомнила на всю жизнь день, когда его спела. Именно спела. Тогда она по-настоящему любила Эдика. Они познакомились зимой. Было очень холодно. Они гуляли целый день в снежном подмосковном лесу. Гуляли, потому что очень хотелось. Мороз не мешал любви. Лес был ослепительно красивый, и Анжелика целый день пела песни и читала стихи – свои и чужие. Когда они вышли из леса к ледяному пруду, в глаз попала снежинка. И стихи спелись сами собой:

Снежинка упала на глаз,

Ослепила на миг,

Велик оказался соблазн

Для десятка других.

Они покатились к губам,

На щеке прорыдав,

Играя, мешали словам,

Демонстрируя нрав.

Исчезнув, оставили память

На нежных щеках —

Слезинки, морозное пламя,

Улыбку – в губах.

Анжелика всегда знала, что это очень хорошие стихи про очень хорошую любовь. Эдик стихи как будто тоже оценил. В счастливый день морозной любви он помогал Анжелике стихами и песнями Высоцкого. Позже выяснилось, что других он просто не знал. Точнее говоря, игнорировал. Стихи жены он неизменно хвалил, чтобы не обидеть. Но он не был ограниченным. Просто к стихам и песням относился индифферентно. Зато у него было много других достоинств. Прежде всего – любовь к Анжелике. Обаяние. Порядочность. Мужская красота. Обширные знания точных наук и не точных. Казалось, он знал всё, кроме стихов и песен. Может быть, их тоже знал, только скрывал от Анжелики. А от Аделаиды Карловны не скрывал. Иначе как она смогла признать Эдика? И полюбить его, как Евгения Онегина? Иногда Анжелике казалось, что Аделаида Карловна перещеголяла даже её. Но она не испытывала никакой ревности. Аделаиде Карловне только что исполнилось семьдесят, и она не рассчитывала на взаимность. По правде говоря, Анжелике приходилось экономить свою ревность, потому что в Эдика влюблялись все подряд. И по-хорошему, и по-плохому. Например, вся коммунальная квартира. Причём и женщины, и мужчины. Но больше всех – Аделаида Карловна. Они влюбились, конечно, по-хорошему. Во-первых, потому что были хорошими людьми. А во-вторых, их средний возраст составлял шестьдесят лет. По-плохому в Эдика влюбилась Флора. Она давно поменяла перуанца на негра, негра – на китайца. Выбирала, на кого поменять китайца. Увидела Эдика – и выбрала его. Но Эдик не умел любить по-плохому. Он не выбрал Флору и не изменил хорошей любви.

Анжелика гордилась любовью коммунальной квартиры. Она знала, что не все коммунальные квартиры в Москве такие хорошие. Она верила в идеал, хотя давно знала, что не бывает всё хорошее или всё плохое. Бывает больше хорошего или больше плохого. Она знала это очень долго. Но в один не прекрасный момент перестала это знать. Должно быть, в тот момент, когда ушла вера. Она поняла это не сразу. Месяца через два-четыре. Когда поняла – написала стихи:

Смерть матери сын может пережить,

Смерть сына мать сумеет пережить,

Смерть человек сумеет пережить,

Но веру пережить нельзя.

Дворец из хлама можно возродить,

Честь имени возможно возродить,

Вчерашний день возможно возродить,

Но веру возродить нельзя.

В века слова возможно обронить,

На город бомбу можно обронить,

В толкучке рубль возможно обронить,

А веру обронить?

Тогда она не знала, что будет ещё хуже. Тупик был впереди. А за тупиком – убийство матери.

И, как оказалось, равнодушие. Равнодушие заменило ненависть. Интересно, какое это равнодушие – русское или французское? Анжелика ещё не знала, что будет после равнодушия. Но уже знала, что, перерезав матери горло, она больше никогда не напишет стихов и никогда не спасёт свою дочь. Она опять прислушалась к себе. Ей не хотелось сочинять, есть, пить, спать, заниматься любовью. Анжелика почувствовала страх. Наверно, потому, что стало меньше крови. Заколдованный круг. Она не смогла спасти себя вместе с Джульеттой. И мать – тоже. Нет, не то. Она не должна спасать мать. Мать – отдельно. Это мать должна спасать Анжелику. Она её и спасала – много раз. А потом отказалась, и Анжелика её убила. Страх усилился. Значит, после равнодушия – опять страх. Наверно, опять французский. А разве страх бывает русский, французский или японский? Да, бывает. Это точно. Когда она любила Эдика по-настоящему, она боялась за него по-русски. Боялась, что кто-нибудь обидит. Боялась везде, даже – в любимой коммуналке.

* * *

Анжелика попала в неё не сразу. А полюбила с первой улыбки. Ей понадобился год, чтобы найти хорошее жильё в хорошем месте. И это неудивительно, потому что хорошее редко лежит на поверхности. Лучше Столешникова переулка в Москве не было и нет. Анжелика любила Москву, пока была в состоянии любить. Она любила столичный спёртый воздух центра и провинциальный свежий воздух окраин. Московские бульвары и театры, необозримые современные проспекты и тесные старинные улочки. Обитателей родной коммунальной квартиры и публику родной улицы Горького. Но больше всего она любила Столешников переулок. Он ей снился много лет – до иностранных снов. Вместе с Гиляровским, подземным кафе, обсыпными пирожными и муравьиной толпой. Вместе с коммунальной квартирой, которую она откапывала целый год. Как археолог. До Столешника были другие районы Москвы. Там Анжелика жила более или менее хорошо. В зависимости от процента хороших и плохих людей. Везде находились люди, которые обманывали и обижали. Но хороших было намного больше. От одних Анжелика ушла, потому что в её комнату приехал их племянник. От других – потому что не хотела участвовать в сложных взаимоотношениях жены, мужа – алкоголика и взрослой дочери. С третьими рассталась, потому что было неудобно перед замечательной матерью замечательного сына, которому Анжелика не ответила взаимностью. У матери Флоры не задержалась, потому что не хотела шпионить за подругой и её любовником. Следующая хозяйка была инвалидом, и от этого тяжёлого зрелища Анжелика убежала быстро и далеко. К очаровательной старушке, которую разборчивая студентка покинула по той меркантильной причине, что до института было два часа пути. Анжелика перекопала всю Москву и докопалась наконец до Столешникова переулка. Она искала идеал и нашла его. Изолированная квартира была бы ещё идеальнее, но на неё не хватало денег. За комнату Анжелика платила двадцать пять рублей. Через год в гости приехала мама. Она узнала про двадцать пять рублей, и ей стало стыдно. Между ней и хозяйкой произошла следующая дискуссия:

– Октябрина Цезаревна, мне Анжелика сказала, что она вам платит двадцать пять рублей.

– Да, Ольга Николаевна, это я предложила.

– Вы меня извините, Октябрина Цезаревна… Давайте мы будем платить сорок.

– Ну, что вы, Ольга Николаевна, этого вполне достаточно.

– Мне даже неудобно, Октябрина Цезаревна. Пусть будет сорок со следующего месяца.

– Не стоит, Ольга Николаевна. Совершенно не о чем беспокоиться…

И так далее. Минут через сорок они сошлись на тридцати пяти рублях. Анжелика прожила в коммунальной квартире одиннадцать лет и никогда об этом не жалела. Кроме неё, в коммуналке жила всего одна семья из двух человек и всего четыре одиночки. Средний возраст жителей был весьма почтенный. Коммунальные страсти перегорели вместе с молодостью, пожилая квартира стала тихой и хорошей. Её обитатели тоже стали хорошими. Но не одинаково хорошими. Они имели разные слабости. Роза Изольдовна была ответственной квартиросъёмщицей и старой девой. Кроме того, у неё жил одноглазый кот, которого она любила, как сына, брата и мужа в одном лице. Люся Оскаровна была второй и любимой женой. К ней приходил воскресный муж, который привёз её в Москву из Одессы восемнадцатилетней красавицей. Устроил в институт, сделал доктором наук. Аделаида Карловна любила петь и декламировать Пушкина. Больше она ничего в жизни не признавала. Кроме того, она имела незаконную дочь, которую тоже не признавала. Об этом Анжелике сообщила по секрету Лилия Нарциссовна, которая была больна, доживала последние годы и дарила Аделаиде Карловне золото за то, что та стирала её бельё. Напротив Анжелики жила супружеская пара. Вероника Адольфовна любила обедать в ресторане, мирить сына с невесткой и по мелкому воровать. Руслан Дормидонтович не любил в душе Аделаиду Карловну и рабочие часы, когда он был трезв, как стёклышко.

Их отношения с Анжеликой начались с инцидента.

Роза Изольдовна сказала с виноватой улыбкой, что Анжелика должна сделать генеральную уборку. В ближайший выходной она попыталась её сделать. На следующий день к ней подошла Роза Изольдовна с той же улыбкой. Она сказала, что, несмотря на молчание, по лицам заметно, что уборка никому не понравилась. Анжелика передала её слова Октябрине Цезаревне. Та молча пришла и молча повторила уборку. Так она делала все одиннадцать лет. Инцидент был исчерпан, улыбка Розы Изольдовны изменилась. Когда она не была виноватой, она становилась лучезарной. Улыбка передалась Анжелике. С этой улыбкой она прожила в коммуналке одиннадцать лет. За это время одни слабости исчезли или умерли, другие родились. Роза Изольдовна неожиданно для всех вышла замуж, а её одноглазый кот исчез. Люся Оскаровна превратилась в первую любимую жену, потому что её соперница умерла. Аделаида Карловна продолжала признавать песни разных авторов и стихи Пушкина. Кроме того, она стала признавать свою незаконнорождённую дочь. И сразу же признала Эдика за настоящего мужчину. Она влюбилась в него по уши, но на взаимность не рассчитывала. Лилия Нарциссовна не успела изменить слабости, она умерла первой. Вероника Адольфовна продолжала обедать в ресторане и по мелкому воровать. Она перестала мирить сына с невесткой, которые окончательно разошлись. После чего у них родился ребёнок, в котором бабушка души не чаяла. Кроме того, она стала посещать могилы знаменитостей и приторговывать дефицитом. Руслан Дормидонтович полюбил в душе Аделаиду Карловну. Как только она признала свою незаконную дочь. Он стал следить за женой, чтобы не воровала, и совсем перестал пить водку. Анжелике нравилось общаться с соседями. Обычно за день она успевала пообщаться со всеми. С Розой Изольдовной она обсуждала достоинства и недостатки любимого кота, а также новости столешниковых магазинов. Вероника Адольфовна делилась с ней впечатлениями о любовных похождениях театральных и кинознаменитостей. Лилия Нарциссовна рассказывала, как она в бильярдных искала себе мужа, и советовала Анжелике почитать Михаила Чехова. Люся Оскаровна показывала новое откровенное платье и предлагала сходить втроём на открытие театра Сац. С Аделаидой Карловной они читали по очереди Пушкина и обсуждали предложение Люси Оскаровны сходить на открытие театра Сац. С Русланом Дормидонтовичем Анжелика ничего не обсуждала, а только слушала. Как хорошо было бы ей за сыном Руслана Дормидонтовича.

* * *

Да, именно так всё было. Она заметила, что воспоминания стали укладываться на полочки. На нижнюю полочку легли воспоминания о коммунальной квартире. За одиннадцать лет Анжелика ни разу не пожалела, что выбрала эту светлую жизнь, а не другую. Потом жизнь стала темнеть. Но Эдика, благодарение богу, она нашла в светлой, русской жизни. Французское воспринималось, как чужое, которое надо было очень хорошо знать. А французские стихи, которые Анжелика писала для Эдика, на самом деле были русскими. Только написанными на чужом языке. Она переводила их Эдику. Трудно было сказать, как он к ним относился. Скорее всего, как истинный джентльмен. Она ждала его двадцать семь лет. Вернее, искала – с перерывами на младенчество и подвиги. Лилия Нарциссовна предлагала искать в бильярдных. Но Анжелика не умела играть в бильярд. Она умела танцевать и искала в дискотеках. Очень долго. Однажды отчаялась найти и написала стихи:

Музыка воздух сотрясала,

Тела и души охмуряла,

Всё, вздрагивая, танцевало.

Я, как и все, кричала: «Мало!»

Зачем-то топала, рычала

И от других не отставала.

Шеф уступил, боясь скандала,

Цветомузыка замигала,

И вновь певица завизжала.

Я ловко телом управляла,

Себя лепила и ваяла

И в такт музыке трепетала.

Ужель об этом я мечтала?

И в зыбкой темноте танцзала

Я встретить принца ожидала?

Концом венчается начало —

Музыка хрипнула устало,

Пролаяла – и замолчала.

Средь шумного не в меру бала

Щемяще – остро ощущала

Я одиночество вокзала.

Как будто что-то потеряла,

Напрасно мучилась, искала.

Иль просто – перетанцевала?…

Надо было раньше отчаяться. Нашла совсем в другом месте. Он, как истинный джентльмен и рыцарь, предложил Анжелике поднести тяжеленную посылку. Она, разумеется, не отказалась. И сразу влюбилась по-настоящему. И вся коммунальная квартира – тоже. Но больше всех – Аделаида Карловна. Лилия Нарциссовна не могла влюбиться, она уже умерла. Если бы Анжелика знала, что Эдик её не спасёт, она бы не влюбилась. А может быть, всё равно бы влюбилась… Пора было влюбиться по-настоящему…

Она знала по Алжиру, что такое ненастоящая, нерусская любовь. Русские там тоже любили не по-русски. Они не стали африканцами, но перестали быть русскими. Африканская жизнь всё больше определяла их поведение и сознание. В самом начале она их смешила, потому что казалась карикатурно ненатуральной. Анжелика не уставала посмеиваться два года. Она не хотела приспосабливаться к берберским африканцам. К своим африканцам – тем более. Она решила жить в Алжире собственной жизнью. Решение пришло после того, как её поселили на третьем этаже. Они с Ирадой присмотрели себе квартиру на первом. Но шеф объяснил, что переводчицы должны жить повыше, подальше от алжирцев. После чего Анжелика решила подняться как можно выше. Каждый день после работы они с Ирадой удалялись в горы, которые начинались сразу за Центром образования. Оттуда открывался прекрасный вид на прекрасную страну. Шеф поддался на интриги и устроил переводчицам «разборку». Целый час девушки молча выслушивали, как они должны вести себя в Алжире. Через час не выдержали, разрыдались и убежали. Ирада убежала доплакивать в свою комнату. А Анжелика перестала плакать и убежала в горы. В горах решение окрепло. Она стала строить в Алжире собственную жизнь. Её обижали. А она боролась и писала стихи. Потом в её жизнь стали стучать и алжирцы, и свои. Она впускала не всех. Своих решила совсем не пускать. Особенно после того, как они ринулись к ней толпой, одержимые африканской страстью. После отъезда жён они забыли, как должны вести себя в Алжире. Огнедышащее африканское солнце раскалило их головы, и Анжелика стала мерещиться им «маркизой ангелов». Пришлось «маркизе» устроить «ангелам» «разборку». Выволочка была короткой, потому что Анжелике было некогда. Она спешила исчерпать свою любовь к Омару. Омар не стучал в её жизнь. Он вырывал оттуда Анжелику и притягивал к себе. Всё ближе и ближе. Любовь получилась отвратительной, какой-то иностранной. Но она была сильнее Анжелики. Наверно, потому что Омар был сильнее. Сначала он соблазнил её платонической любовью. Потом пытался соблазнить физической, но Анжелика устояла. Она чувствовала, что физическая любовь будет ещё более иностранной и отвратительной. И сумела с ней справиться. А платоническую любовь черпала долго. Вероятно, Омару помогли русские классики. Зато Анжелике, благодарение богу, помог Аладдин. Сначала он смотрел на неё равнодушно, потом – заинтересованно и наконец – страстно. Анжелика привыкла к таким взглядам. На неё так смотрели чуть ли не все учащиеся и преподаватели Центра образования. И это было неудивительно. Учитывая, что Центр был абсолютно мужским, за исключением нескольких русских и берберских женщин. Анжелика бросалась в глаза европейской цивилизованной красотой. И страстные африканские взгляды искали её повсюду. Но Аладдин не просто смотрел, он влюбился. Как потом выяснилось, по-мужски серьёзно. Но его любовь была чужой, иностранной и, конечно, менее опытной, чем у Омара. Зато она помогла Анжелике освободиться от опостылевшей зависимости. Анжелика тоже себе помогала – стихами:

Есть разные рода любви…

Одна, как бабочка, прозрачна, легкокрыла,

Мелькнёт, порхнёт – и весело, и мило,

Её, как бабочку, ты не лови.

Незвана прилетит – нежданно упорхнёт,

Свободна и вольна,

Ни в чём не виновата,

И в самом деле, не её вина в том,

Что она крылата.

Есть разные рода любви…

Мне люба та, что рождена в крови

И из меня уйдёт лишь вместе с кровью.

Пронизан нестерпимой, жгучей болью

И счастьем,

С благодарностью живи.

А если в пламенной любви горишь,

Себя жалея, ноешь и скулишь,

И мрачен, трудным счастьем недоволен,

На поле жизни – жалкий трус, не воин,

То, ни любви, ни жизни не достоин, —

Умри.

Анжелика постепенно возвращалась в свою жизнь, где была работа, а также горы, сабантуи, поездки в другие города и на пляжи. И множество мелочей, из которых, в основном, складывается жизнь. Анжелика истратила много борьбы и стихов, прежде чем ей удалось наладить эту жизнь. Но она была уверена в успехе. Анжелика догадывалась, что свои когда-то были хорошими. Но в Алжире они жили чужой, плохой жизнью. Когда хорошие люди живут чужой жизнью, они перестают быть собой. И становятся чужими и плохими. Даже ещё хуже. Анжелика оттолкнула чужую жизнь. Она хотела остаться хорошей и самой собой. И такой вернуться в родную страну, в родную, хорошую жизнь. Она догадывалась, что свои, вернувшись, превратятся в хороших. И станут своими среди своих. И это было хорошо, потому что хороших людей должно быть всё больше и больше. Но она не хотела быть своей среди чужих ни в чужой стране, ни в родной. В Алжире Анжелика придумала и осуществила собственную русскую жизнь. Сначала она была очень далека от идеала. «Разборки» больше не повторялись. Но ещё долго Анжелике пришлось бороться за каждый самостоятельный шаг. В конце концов свои поняли очень простую вещь: гулять в горах приятно и полезно. И не только в горах. В компании – веселей, а в одиночку – романтичней. Свои стали барабанить в её жизнь. Но она их не впускала. Ей было приятнее и полезнее общаться с алжирцами. Среди них попадались бывшие свои. Это были русские женщины, вышедшие замуж за алжирцев. Они держались тихо, особняком, часто исчезали, растворясь в мужьях. Потом появлялись и выглядели экзотикой на алжирской почве. Они перестали быть русскими и не стали алжирками. Анжелика очень быстро потеряла к ним интерес. Зато к настоящим алжирцам она сохранила интерес до самого конца. Они были экзотикой в её жизни. Их мусульманская вежливость ласкала, а экзотика раздражала на каждом шагу. И притягивала, как олеандр. Впрочем, попадались алжирцы, которые не вызывали головную боль. Они владели маленькими и не совсем бутиками. Казалось, больше ничего не делали. Только владели и думали об учтивости. В Москве они научились не оскорблять русских экзотикой. Анжелика не оставляла попыток их разговорить. Но из всей московской науки они вспоминали лишь несколько русских слов. А в Алжире, должно быть, научились только любезности. Как везде, вежливость возрастала с возрастом. Учащиеся Центра образования до неё ещё не доросли. А их экзотика била ключом не только по голове Анжелики. Они хвастались тем, что читают эротические романы. Объясняли Анжелике алжирскую любовь. Причём под любовью понимали постельные отношения. Доказывали месье Анатолю, что лучше его разбираются в радио и телевидении. Просили его бесплатно починить аппаратуру, а потом ругали за это «дураком». С удовольствием обсуждали «захудалые» сандалии месье Александра. Восхищались большим и тяжёлым американским кулаком, по которому плачет глупая русская голова. Сравнивали пиво с другими напитками, о вкусе которых не имели никакого понятия. Учили Анжелику французскому языку с берберским акцентом. На их фоне во всех отношениях выигрывал Аладдин. В нём не было экзотики. Разумеется, он влюбился в Анжелику не по-русски, но очень серьёзно. Она долго вспоминала его с чувством вины. До тех пор, пока не разучилась чувствовать. Она единственный раз в жизни выговорила Аделаиде Карловне, которая выставила Аладдина за дверь. Анжелика подозревала, что причиной был не отупляющий страх, а ослепляющая ревность с примесью возрастного маразма. Достигнув определённого возраста, Аделаида Карловна стала влюбляться по уши. Эдик был не единственной жертвой. Романтическая поездка Аладдина не могла на неё не подействовать. Её возрастная влюбчивость началась с Евгения Онегина, а закончилась Эдуардом. Больше она просто не успела. В промежутке было ещё несколько жертв, среди которых, несомненно, Аладдин. Судя по всему, Аделаиду Карловну, склонную к любви с первого взгляда, поразила не только своеобразная североафриканская внешность. Немаловажным раздражителем оказался самолёт, который нанял Аладдин, чтобы встретиться с возлюбленной. Список женщин, недостойных такой дорогой любви, пополнила Анжелика. Таким образом, она оказалась рядом с пушкинскими героинями – Авдотьей Самсоновной и Марьей Ивановной. Между тем, Аладдин, вместе с самолётом, ждал её неделю. Она приехала из Ялты через неделю после его отъезда. На все расспросы Анжелики Аделаида Карловна отвечала страстным описанием внешности молодого человека. А также ужасов, которые подстерегали на каждом углу любовь Аладдина к Анжелике. Анжелика не удержалась от выговора, который Аделаида Карловна остановила пространной речью. Два часа любвеобильная соседка разъясняла Анжелике, что «русская арабу не пара». Откровенно говоря, Анжелика была с ней согласна. Она не испытывала к Аладдину ничего, кроме чувства вины. Анжелика слушала Аделаиду Карловну молча. Время от времени она думала о том, что, благодарение богу, впавшая в юность соседка не в состоянии разлучить Наташу Ростову с Пьером Безуховым. Ей пришлось смириться с очередной слабостью Аделаиды Карловны. Чего только она не прощала хорошим людям!

Возможно, Анжелика ошибалась, и Аладдин тоже был хорошим человеком. Но только не по-русски. Он был чужим и жил чужой жизнью, которая обижала Анжелику. И любовь его была чужая. Но настолько сильная, что помогла Анжелике освободиться от Омара. Был ли Омар хорошим человеком? Как будто – не был. А может быть, был. Это не имело значения. Долгое время ничего не имело значения, кроме любви, превратившейся в пытку зависимости. А после любви – тем более. После любви осталась работа и досуг. Работа очень долго была очень далеко от идеала. В работе её обижали в первую очередь. Не только алжирские стажёры. Прежде всего свои – месье Анатоль и месье Александр, ставшие хуже чужих. Но Анжелика не сдавалась. Наяву она боролась с чужой, непонятной жизнью. А во сне жила родной, понятной в мельчайших подробностях. Ей снились мама и Столешников переулок. Стихи она тоже как будто сочиняла во сне. Она просыпалась и записывала приснившиеся стихи. А потом слушала бесконечные разговоры о грязных тарелках. Шла на работу и слушала нескончаемые списки табу. Возвращалась и слушала удручающие дискуссии о деньгах.

Сначала свои смотрели на алжирскую жизнь, как на карикатуру из «Крокодила». Очень скоро они сами стали карикатурами. Они никак не могли жить алжирской жизнью, потому что не знали языка. Они зажили своей карикатурной жизнью и долго пытались навязать её Анжелике. Главным двигателем этой жизни был страх. Они боялись и пугали друг друга. Месье Анатоль и месье Александр боялись больше всех и больше остальных пугали Анжелику. Они боялись за и против. За работу, за репутацию, за семью, за каждый динар. Против опасных разговоров, общения с алжирцами, интимных отношений, нарушения неизвестных законов. Анжелика видела наяву трусливую жизнь, а во сне – смелую. И в центре её была мама. С чистыми руками против страха, воровства, лжи и лени. За семью, за работу, за репутацию, за каждый рубль, который надо было считать. Рядом с мамой – Столешников переулок с родными обывателями, жившими русской московской жизнью.

Анжелика стала замечать, что месье Анатоль и месье Александр теряют национальность. В конце концов от неё остался один русский язык. На нём они учили Анжелику алжирской жизни и алжирской работе. Смаковали возросшее материальное благосостояние. Ругались и плели интриги. Анжелика сразу отгородилась от них своей жизнью. Но работа у них была общая. Её била током каждая минута карикатурной, экзотичной работы, а борьба доводила до изнеможения. Освободиться от изнеможения ей помог Омар, от которого она освободилась в своё время с помощью Аладдина. Омара она встречала на работе каждый день по долгу службы. По-видимому, он решил сочетать полезное с приятным, а свою практику – с любовью. Никогда в жизни – ни до, ни после – Анжелику не соблазняли так искусно. В конце концов она предпочла искусство практиканта изнеможению борьбы. Но сумела остановиться на границе с физической любовью. К тому времени новоиспечённым алжирцам надоело учить её алжирской жизни и алжирской работе. И они взялись обучать шефа. Шефа они тоже боялись. Но сильнее был страх потерять возросшее материальное благосостояние. Постепенно шефу прискучила карикатурная чужая жизнь. Он стал приглядываться и стучать к Анжелике, но она его не пустила. Тогда он начал строить свою собственную жизнь, нарушая никому неведанные законы. В глазах далёкой, но всевидящей Москвы шеф рисковал прослыть карбонарием. И бросить тень на подчинённых. Борьбу подчинённых против потерявшего страх шефа возглавили простой русский преподаватель и простой русский мастер. Месье Анатоль и месье Александр рассудили, что шеф стал опаснее Анжелики. Шеф не сдавался. Более того, его жизненные позиции укреплялись с каждым днём. Он стал использовать власть, и в его новую жизнь, как горох, посыпались подчинённые. Жизнь шефа отличалась от жизни Анжелики. Но быстро теряла карикатурность и экзотичность. Свои разрывались между чужой жизнью и жизнью шефа. Время от времени они ломились к Анжелике, но она их не пускала. В конце концов они подчинились шефу. Анжелика присмотрелась к его жизни и решила разделить его досуг.

Работа стала двигаться к идеалу. Месье Анатоль и месье Александр перестали навязывать Анжелике медвежьи услуги. Между тем они сами нуждались в её услугах постоянно, потому что не знали языка. Гордый месье Анатоль, общаясь с местными жителями на тарабарском наречии, оказался самым устойчивым в моральном и физическом отношениях. Что касается месье Александра, то он окончательно сдался после визита к алжирскому доктору. Нет, мастер не заболел. Он зарабатывал деньги, и ему некогда было болеть. Доктор купил телевизор, который нуждался в настройке. Местные жители предпочитали русских мастеров, потому что они работали бесплатно. А алжирские брали большие деньги. Месье Александр не мог отказать начальнику. Это был его первый алжирский визит. Он нанёс его с помощью Анжелики. В течение двух часов они общались с телевизором и его гостеприимными хозяевами. По истечении этого времени счастливые обладатели телевизора засыпали мастера подарками. Анжелике досталась пачка жасминного чая. Переводчица с чувством собственного достоинства и с изысканным политесом «забыла» подарок на столе. Хотя она никогда не пила жасминный чай, и ей очень хотелось попробовать. Месье Александр, довольный собой, переступил через чувство собственного достоинства и без всяких политесов забрал свои подарки. Кроме того, он захватил чужой подарок. Хотя Анжелика заметила, что ему достался точно такой же чай.

Это был первый алжирский визит месье Александра, но не последний. С изменением числа подарков изменялось его отношение к переводчице. В один прелюбопытный момент они поменялись ролями. И Анжелика стала учить месье Александра алжирской жизни и не только ей.

Ближе всего к идеалу был досуг. После того, как Ираида убежала к себе доплакивать, Анжелика ходила одна в горы и в город. Потом стала ходить и ездить вместе с алжирскими практикантами и преподавателями. Выговоры не помогли, и её оставили в покое. Анжелика не собиралась путать досуг с любовью. Омар ждал её на рабочем месте. А на прогулки она ходила и ездила с другими. Ей было любопытно общаться с алжирцами и полезно с точки зрения французского языка. Судя по всему, Омару не нравились эти прогулки. И он с очень серьёзным и глубокомысленным видом рассуждал об опасной миссии шпионов, которых вокруг пруд пруди.

Нет, всё-таки он был нехорошим и экзотичным.

Месье Анатоль, непременно встречавшийся на пути Анжелики, провожал её страдальческим взглядом. По-видимому, поведение переводчицы оскорбляло его моральную и физическую устойчивость. Некоторые считали, что месье Анатоль собирал на всех компромат для компетентных организаций. Шеф, например, в этом не сомневался. Но Анжелика не получила подтверждения подпольной деятельности месье Анатоля. Остальные махнули на неё рукой. И слава богу. Она с интересом погружалась в алжирскую жизнь, не забывая отгородиться от неё собственной жизнью. Анжелика вдыхала африканские ароматы, созерцала и дискутировала. Алжирцы были разные, и разговоры были разные. Одни просто любезничали, другие говорили о многожёнстве, третьи – о деньгах, четвёртые – о футболе, пятые – о коммерции, шестые – о советско-американских отношениях, седьмые – о работе, восьмые – о возрождающейся алжирской экономике, девятые хвастались цветными телевизорами и магнитофонами. Мамри, который возил Анжелику на такси, упрекал русских в жадности. Русских в Алжире можно было упрекнуть в чём угодно. А можно было попытаться понять. Что они не привыкли к ценам на такси, яйца и «перцовую» колбасу. Что цены мешали улучшать благосостояние. Кроме факторов, которые мешали всегда, были другие, которые мешали периодически. То Анжелика со своей свободой, то шеф, потерявший страх, то Москва, запрещавшая специалистам морить себя голодом. Москва – не Анжелика. Ей «разборку» не устроишь. Но Москва, благодарение богу, не могла заставить ездить на такси.

Мамри силился понять русский характер. А Анжелика тогда понимала одно: свои хуже чужих. Она долго делила досуг с чужими, пока шеф не построил новую жизнь. Мамри возил её не только на такси, но и на поезде. В Бужи. Она обожала приморские города, они напоминали ей родной город. Она обожала море. У каждого моря своя внешность и свой характер. Самое красивое море – Каспийское. Оно изумрудное. Характер у него нежный, ласковый, но вспыльчивый. Оно может обрушиться с южным темпераментом и забрызгать жирным мазутом. Характер Каспия меняется с возрастом. Но независимо от капризов, море всегда отвечает любовью на любовь. Анжелика много раз возвращалась к родному Каспийскому морю, чтобы пожаловаться стихами:

Чрез долгих, равных жизни целой,

Чрез кратких, как мгновение, семь лет

К тебе пришла, чтоб исповедоваться смело,

Неся тяжёлый груз невыносимых бед.

– Меня ты узнаёшь? Я дочь твоя – Морская.

Отец, молю: мою ты ношу поглоти!

И море мне лицо лизнуло, вспоминая…

– Ты сердце мне освободи и мозг мой охлади!

Пьянея, жадно моря аромат вдыхаю —

Смесь горьковатую из нефти, рыб и трав.

Я счастлива. Что завтра ждёт меня? Не знаю.

Мной море овладело, меня околдовав…

Сказали: необъятное объять нельзя. Солгали!

К твоей груди надёжной, как в детстве, я прижмусь.

То слёзы горькие мои волною стали,

Лишь на мгновенье я забудусь, обманусь…

Я – птица. С чайками кружусь над водной ширью,

Кричу от радости и боли, не стыдясь.

Реальность стала сном, а грёзы – былью,

Взлетаю ввысь, паденья не боясь.

Меня берёшь ты в тёплые и нежные ладони.

Я, запрокинув голову, смотрю

Вверх, где по небу скачут кони,

И, щурясь, солнечного зайчика ловлю.

У Чёрного моря водянистая внешность. А характер равнодушный и холодный. Оно обнимает чистыми руками с чувством собственного достоинства. Анжелика плавала в Чёрном море, но никогда не писала ему стихов.

Средиземное море вырвало у неё стихи. Но оно было чужое, и стихи получились чужие. Внешность у Средиземного моря экзотическая, неестественно сказочная. Анжелика окуналась в яркую сказку, которая длилась целый час. Через час она выбиралась на горячий песок, чтобы отдохнуть от сказки.

Но в Бужи Анжелика приезжала не ради сказки. Её интересовал русский Центр. Алжирский преподаватель оставался за пределами русской жизни. Здесь не было алжирцев. Повсюду слышалась русская речь. Русский футбол и русский волейбол. Русские переводчицы угощали Анжелику горячим вином и салатом, заправленным майонезом. Они готовили его собственными руками. Легче было приготовить майонез, чем найти его в Алжире. Русская трапеза была вкусной. Но после горячего вина начинались разговоры о грязных тарелках, материальном благосостоянии и бесконечных табу. Анжелика вспоминала чужую жизнь и уходила в город есть алжирские пирожные. Мамри угощал и расспрашивал о русской жизни. Анжелика ела пирожные и разглядывала ворота с внешней стороны. Никто не входил и не выходил. Русские отгородились от Алжира русской жизнью. Кто знает, что начиналось за воротами, когда кончалась трапеза?

Трапеза стала идеальнее, когда Анжелика променяла Центр на море, а Мамри – на шефа. Это произошло, когда шеф построил новую жизнь, в которой было место новому досугу. В него наперегонки побежали подчинённые. Пришла Анжелика, захватив с собой свою собственную жизнь. К новому досугу присоединились чехи – муж и жена. Чех сразу же понравился Анжелике, потому что был похож на Хемингуэя. В Алжире он лечил людей. Анжелика давно привыкла к тому, что иностранцы работали, а алжирцы владели. Но не все. Некоторые учились и работали. Общение с алжирцами Анжелика сочетала с общением с чехами. Они знали русский язык, много ездили по стране, получали приличные деньги, часто меняли машины. Были тактичными людьми и хорошими собеседниками. Им хватило европейской терпимости, чтобы с пониманием отнестись к дикой выходке месье Александра. Который остановился, как вкопанный, на полпути, когда чехи повели всю компанию в бар. Анжелику давно перестала удивлять карикатурность своих. Она с интересом наблюдала за сценкой из «Крокодила». Несколько минут месье Александр преодолевал благоприобретённый страх. В конце концов всё-таки перешагнул через никому неведанные законы и пошёл в бар. Впрочем, Анжелика в самой себе время от времени обнаруживала признаки дикости. Она накупила для близких множество красивых сантимовых алжирских тканей. Чехи одобрили её поступок, потому что «у русских с тканями неблагополучно». Неожиданно для самой себя Анжелика стала бить себя в грудь и доказывать обратное с пеной у рта. Через три минуты она устыдилась извращённого патриотизма и решила больше не пугать чехов. Хотя красивых тканей у русских не так уж мало. Пока Анжелика решала, она вспоминала долгие дискуссии с Мамри. Которому доказывала, что у русских не плохая жизнь, а, наоборот, хорошая. Нет, это не был квасной патриотизм. Это был нормальный патриотизм. И Анжелика вела себя не дико, а цивилизованно. С чехами она разговаривала на другие темы. Вкушая алжирское пиво, Анжелика с удовольствием слушала двойника Хемингуэя. Он рассказывал, как чехи помогали создавать алжирский букет. Пиво пахло сказками «Тысяча и одной ночи» и Анжелике очень нравилось. Двойник Хемингуэя оказался его поклонником. Анжелика с неменьшим удовольствием слушала его рассказы о великом писателе. Пока чешка нападала на алжирских мальчишек за то, что они обижали её собаку. И при этом сама всё время обижалась. Собака бегала по берегу и облаивала купальщиков. Было терпимо жарко. Собаку это не смущало. Анжелику, напротив, сильно смущало, и она спасалась в море. В промежутках она слушала интересные рассказы чеха. Который предпочитал солнце морю, потому что ему казалось, что его загар недостаточно «негритянский». Никому из своих не приходило в голову загорать в Алжире. Африканское солнце боролось с расизмом, не спрашивая разрешения.

Ни среди поклонников солнца, ни среди поклонников моря невозможно было обнаружить месье Анатоля. Он оставался дома один-единственный. Вольница, которую развёл шеф, оскорбляла его менталитет. Однажды он не выдержал и прошипел Анжелике, что «бог всем воздаст по заслугам». Бедный месье Анатоль! От злобы и ненависти он стал верующим. Впрочем, под «богом» он, наверно, разумел очень большого начальника, который был не хуже бога. Анжелика с сожалением вспоминала, как в самом начале непоколебимый преподаватель чудес радио и телевидения без страха и упрёка ловил скорпиончиков. И всем показывал, предупреждая об опасности. Потом были интриги и «разборка». Анжелику удивила смена чувств к месье Анатолю. Возможно, отвращение заменилось презрением. Месье Анатоль безвозвратно проиграл шефу. Новая жизнь оказалась привлекательней чужой. К тому же, шефа подчинённые боялись больше, чем рядового преподавателя. Шеф со своими угрозами был рядом, а Москва со своими угрозами была далеко. Как ни старался месье Анатоль, ему не удалось внятно и убедительно озвучить расплывчатые угрозы Москвы. Анжелику он тоже осыпал угрозами. Она затыкала уши и погружалась в таинственное и чужое Средиземное море.

Однажды ночью Анжелика проснулась от чужих взглядов. Она осторожно перешагнула через своих. Все спали, и никто на неё не смотрел. Анжелика вышла из палатки под взгляды африканских звёзд. Они висели прямо над головой. Анжелика пригнулась, чтобы не задеть. Ей очень хотелось их потрогать. Без колебаний подняла руку и погладила шершавую поверхность. Она оказалась горячей, и Анжелика отдёрнула руку. Звёзды больше на неё не смотрели. Теперь они смотрелись в море. Анжелика побоялась спугнуть звёзды и не стала трогать море. Она села на песок и сочинила стихи:

Когда бы славу я имела,

Я б ни минуты не робела

Отдать её за лишний жизни час.

Когда б мильоны я имела,

Их променяла бы я смело

На лишний жизни час.

Когда б я счастие имела,

Я бы отдать его хотела

За лишний жизни час.

Когда бы миром я владела,

Его б ничуть не пожалела

В обмен всего на лишний жизни час.

Но вас заверить не посмею,

Что всё, чем я сейчас владею,

Я б отдала за лишний жизни час…

Здесь можно поставить точку. А можно и три точки… Главное: в Алжире нет и не может быть идеального счастья. Алжирские воспоминания Анжелика аккуратно уложила на ближайшую полочку. От Алжира остались стихи, фотопамять, любовь Аладдина, страсть Омара, ковровый павлин, книги и словари. Всё остальное вытеснила русская жизнь. Но она наступила не сразу. По возвращении была только обида. Анжелика долго её выплакивала маме в жилетку. Выплакала – и пошла на распределение. Она шла мимо двух француженок. Француженки были по обмену опытом. Одну звали, как это ни удивительно, мадам Бовари. А другую, как это ни удивительно, звали просто Шанель. Мадам Бовари так звали, потому что она была замужем за Бовари. А Шанель представилась, как просто Шанель. Для Анжелики они были частицами Франции. В институте она любила Францию, как любят артистов. Франция – это много любви. Это музыка речи, памятники, песни, картины, книги, знаменитости. В мадам Бовари было много любви. Она обдавала брызгами неистощимой энергии, шуршала юбками. Сверкала коленками, когда ставила ногу на стул, объясняя импрессионистов. Очаровывала мелодией языка и соблазняла посольскими фильмами. Талантливо расточала улыбки в деканате и гениально гневалась на нерадивых студентов. Шанель удручала серостью речи и внешности. Она непривлекательно жаловалась преподавателям на студентов, а студентам – на преподавателей. Нудно язвила при случае и без повода. Анжелика в последний раз взглянула на чужую французскую жизнь и пошла на распределение. Там её ждали свои преподаватели. Им осталось ждать студентов всего ничего. Им не простили ни свободы нравов, ни стремления к идеалу, ни потакания студентам, ни интимных отношений с иностранцами, ни походов в посольство, ни пренебрежения общественным долгом, ни высокого человеческого и профессионального уровня. Но больше всего им не простили отъезда за границу студентов и преподавателей. Но у них ещё было немного времени, и они спешили делать благо.

* * *

Институтские воспоминания Анжелика положила на верхнюю полочку памяти. И принялась собирать воспоминания о детском доме. Может, это там началось? Нет, исключено. Там не было ничего французского. Анжелика вступила в новую жизнь, которая не была ни французской, ни алжирской, ни кавказской, ни московской, ни даже подмосковной. Она была героической. Каждый день Анжелика совершала по нескольку подвигов вместе с другими хорошими людьми. Каждый день они кого-то спасали. Спасали детей от самих себя и от других детей. Спасали их от животных и животных от них. Спасали от взрослых, спасали взрослых. Спасали сами себя. Спасали, спасали, спасали… Кого-то спасли, кого-то – нет. Анжелика невесело шутила по поводу медали «За спасение всех». Но в шутке была героическая доля русской жизни. Никто не мог помыслить, что однажды эта доля станет нормой для всех. И тогда все, не выдержав доли, станут плохими и очень плохими. Одни – сразу, другие – постепенно. Тогда уйдёт вера в жизнь и придёт вера в бога. Который будет выборочно спасать. Он не захочет спасти Анжелику. Никто не захочет её спасти. Даже мать, хотя она обязана. И тогда придётся заставить её спасти.

Анжелика вспомнила, как она спасала Олечку. От старшей группы восьмиклассников. Олечка отказалась отдать им свой ужин. И должна была за это поплатиться. Анжелика прятала её до позднего вечера. А потом пошла домой. Взбесившиеся подонки отыскали Олечку и жестоко избили. Они били её головой о стену. На следующий день Олечка по секрету рассказала об этом Анжелике. Которой пришлось думать о своей безопасности. И она промолчала. Это дало ей возможность продолжить службу спасения. Если бы не промолчала, скорее всего, поплатилась бы вместе с Олечкой. В детском доме приходилось рассчитывать только на авторитет педагогов. Анжелика придумала выдать себя за дзюдоистку. Хотя никогда их в глаза не видела. Дети как будто верили, но от старшей группы не спас бы никакой миф. На мифы воспитанники реагировали голым практицизмом. На дзюдо – кулачным боем. Они руководствовались девизом трёх мушкетёров и теорией Дарвина. Их научила не наука и не литература, а жизнь в детском доме. Она сплотила и надоумила. Младшие должны делиться со старшими. Старшие всегда правы, потому что сильнее. Они определяют Закон детского дома, они учат младших. Старшие помогают, бьют, наказывают, награждают, издеваются. Младшие подчиняются, пока не станут старшими. В Законе нашлось место для воспитателей и для директора. Воспитатели и директор не мешают старшим править Закон.

Воспитатели и директор мешали по мере необходимости и по мере сил. Необходимости было много, а сил – мало. У детей был свой Закон, а у государства – свой. Оно выделяло деньги сиротам, обделённым судьбой несчастным детям. Оно учило, одевало, обувало, развлекало, лечило, трудоустраивало, защищало от педагогов. Не давало умереть с голоду ни детям, ни воспитателям. Воспитатели под руководством директора силились навязать свой Закон. Они определяют жизнь детского дома, потому что имеют право. Они сильные, благородные, умные, опытные. Красивые, наконец. Они добрые и щедрые. Строгие и справедливые. Работа и жизнь в детском доме сплотила их и надоумила. Дети не возражали, пока Закон воспитателей им не мешал. Шла героическая борьба между тремя Законами за спиной общества, которое ни о чём не подозревало. На эту героическую жизнь Анжелику обрёк МОСОБЛОНО. По её просьбе, институт отправил документы в ГУНО. А оттуда, вслед за пропиской, они отправились в Московскую область. Там французского языка они не нашли и осели в детском доме. Возражать было бессмысленно: МОСОБЛОНО и ГУНО – не Педагогический институт. Разница заключалась в том, что в МОСОБЛОНО и ГУНО были все начальники, а в институте – трудящиеся. Вслед за документами Анжелика отправилась в Лобню. Против которой она, впрочем, ничего не имела. Потому что Лобня не хуже многих других подмосковных городов. Хотя нет. Разница в том, что там есть детский дом.

Из окон детского дома Анжелика смотрела на прохожих, которые шли по обыкновенной русской жизни. Они не подозревали о той героической жизни, которая бурлила в детском доме. О больницах знали, о тюрьмах подозревали, о сумасшедших домах догадывались. А о детских домах не подозревали и не догадывались. Анжелика рассматривала прохожих и придумывала стихи о русских жизнях:

Жизнь – как кошмарный сон,

Как на тарелке слон,

Вместо души – картон,

Вместо ума – погон.

Есть свой царёк – приказ,

Есть свой божок – паяц,

Лозунг есть: «Глаз да глаз»,

Где же народа глас?

Видишь погон – дрожи,

Раньше всех доложи,

Весь, как в дерьме, во лжи,

Бобик, Полкан, служи!

Голос подать – не смей,

Правду сказать – не смей,

Джинсы урвать – смелей,

Э-ге-ге-ге-гей!

Лучший учитель – страх,

Рубль отымут – крах,

А в Магадане – мрак…

Мигом отыщут брак.

Это не драма – фарс,

Это не виски – квас.

Прячется Карабас

И караулит вас.

Жизнь оторвать от сна —

Степь впереди видна.

Рядом лежит страна,

Видит свой сон она…

Записала и пошла спасать Иру от голода. Ира голодала уже три дня. Её оторвали от очередного клиента и вернули в шестой класс. От клиента Ира вернулась с новыми джинсами и с вшивой головой. В знак протеста она объявила голодовку. Леночка сказала по секрету, что девочки приносят Ире еду из столовой. Анжелика посмотрела на Иру и подумала, что Леночка сказала правду. Она взглянула в широко распахнутые голубые глаза и предложила забастовщице свои собственные бананы. Ира согласилась при условии, чтобы её не стригли налысо. А вшей ей помогут вывести девочки. Анжелика пообещала и стала смотреть, как Ира талантливо поедает бананы. Девочка, талантливая во всём. Анжелика решила применить к ней Закон воспитателей, как только она доест последний банан. Ира доела и посмотрела на воспитательницу. Глаза стали чёрные, циничные и бесстыжие. Может быть, это случайно? Из задумчивости её вывела мама. Она приехала из Баку и не застала Анжелику в Москве. Тогда она отправилась в Лобню посмотреть на дочь и на детский дом. Заикаясь от волнения, мама сбивчиво рассказала, что там дерутся два мальчика. Они не хотят, а детишки их заставляют. Анжелика успокоила маму и пошла спасать Стёпу. Ира тоже пошла посмотреть на драку. Она смотрела то на Стёпу, то на Антона чёрными, циничными, бесстыжими глазами. Анжелика подумала, что Закон воспитателей ей не поможет. Он не спасёт Иру от проституции. Заметив Анжелику, Антон молча покинул поле боя. Он никогда не конфликтовал с воспитателями, если они мешали ему не очень. Стёпа лежал на полу, закрыв лицо руками. Он был большой и беспомощный. Рафик аккуратно молотил его кулачками. Вокруг собрались «детишки», которые подзадоривали дерущихся. Одни отрывали стёпины руки от лица. Другие давали подзатыльники Рафику, чтобы бил сильнее. Третьи свистели и улюлюкали. Из старшей группы не осталось ни одного человека. Анжелика поняла, что легко справится. Она разогнала провокаторов, а Стёпу отвела к Марье Ильиничне. По дороге спросила, почему согласился. Он объяснил, что Антон будет бить ногами. Могла не спрашивать, и так всё ясно. Стёпа подумал и сказал, что всё равно будет бить. Если он не согласится сосать… Анжелика угостила его печеньем, чтобы прервать. Надо поговорить с Марьей Ильиничной. Прятать Стёпу бесполезно. Да и где такого спрячешь? Марья Ильинична уверяет, что с Антоном можно договориться. Анжелике нельзя: она чужая воспитательница. Перевела разговор на другую тему. Напомнила, что надо закончить школу. А убегать не надо. Что осталось совсем немного. Стёпа слушал молча. Ему было легче молчать, чем говорить. Потому что он был дебил. Учителя переводили его из класса в класс без задержки. На работе ему будет легче. Из детского дома он убегал несколько раз. Его отлавливали и возвращали. Один раз за ним ездила Анжелика. Вместе с милиционером они обнаружили Стёпу на рыбалке недалеко от родительского дома. Мальчик был несчастный и затравленный. Его травили везде, но особенно – в детском доме. Старшая группа возненавидела его за дебильность и глумилась на каждом шагу. Под руководством Антона его жестоко избивали, стравливали с девятилетним Рафиком, заставляли заниматься извращениями.

Марье Ильиничне не удалось договориться с Антоном. Антон был старшим среди старших. Чтобы с ним договориться, вероятно, требовалось вмешательство ООН. Временно спасённого Стёпу перевели в смешанную группу. В группе было много хороших мальчиков во главе с Профессором. На самом деле он был сыном профессора. Который по инициативе новой жены избавился от ненужного отпрыска, когда он был ещё маленьким. Татьяна Анатольевна носила его на руках из душа в спальню. Когда он подрос, он стал главой мальчиков, которых носили на руках. В присутствии Татьяны Анатольевны и Анжелики Петровны он запретил обижать Стёпу. Но неукротимая ненависть старшей группы находила Стёпу повсюду. И воспитателям приходилось спасать его по нескольку раз в день. Анжелика спасла Стёпу в очередной раз и повела его к своей маме. Они увидели следующую картину: вокруг мамы сгрудились дети, которые наперебой протягивали руки за гостинцами. Анжелика встала в очередь, получила у мамы халву и виноград и угостила Стёпу. После чего она пошла в кабинет директора. Нина Михайловна вызвала воспитателей, чтобы предупредить об очередном визите начальства. Начальство было из ГОРОНО. Оно повадилось в детский дом после того, как в рабочее время его с трудом отыскали в парикмахерской под феном. Оно отбывало в детском доме трудовую повинность и мешало работе. Анжелика чувствовала, что у неё лопается терпение. Оно лопнуло на следующий день. Дама из ГОРОНО прибыла, как всегда, не вовремя. Нина Михайловна и Алла Геннадиевна только что закончили тяжёлую и грязную работу. Засучив рукава, они избавляли воспитанников от вшей. Вши не переводились, потому что не переводились беглецы. Одни убегали от побоев и издевательств, другие – за родительской лаской, третьи – к любовникам, четвёртые – в никуда. Их находили и возвращали в «детдомщину» вместе со вшами. С этими кошмарными насекомыми боролся весь детский дом под руководством директора. Казалось, Нина Михайловна поспевала повсюду. Она мыла вшивые головы детей, отчитывала беглецов, распределяла подарки, организовывала авторитет воспитателей, встречала шефов и провожала начальников, распространяла опыт Татьяны Анатольевны, увлекала педагогов в театры и рестораны. При этом её лицо не покидала улыбка кинозвезды, а волосы – тонкий аромат духов. Но больницы не могут стать здоровыми, сумасшедшие дома – нормальными, тюрьмы – честными. Нина Михайловна не могла объять необъятное. Превратить казарменный детский дом в уютную интеллигентную квартиру. Анжелика тоже любила тонкие духи. Но она не умела совершать подвиги с улыбкой кинозвезды. Не умела бороться с кошмарными насекомыми. Когда узнала, что они любят прыгать, расхотела учиться. Она повсюду щеголяла в модных нарядах, в том числе и на работе. Коллеги с пониманием ждали, когда Анжелика сменит бархатный костюм. Но она опять пришла в дорогом костюме. Поэтому Нина Михайловна и Алла Геннадиевна в скромных платьях отправились на борьбу со вшами. А Анжелика в дорогом костюме пошла спасать Наташу от матери. Поскольку вечно невозмутимый Глеб предупредил её по секрету, что Наташа опять собирается в дорогу. Наташа бегала примерно раз в три месяца. Всегда к матери. Мать произвела её в шестнадцать лет и долго терпела. Впрочем, большинство воспитанников детского дома имели очень молодых матерей. Через несколько лет Наташа стала мешать матери. Они жили вдвоём в одной комнате. Матери показалось тесно, и она поселила дочку в шкаф. Там Наташа не мешала ни мамке, ни её хахалям.

Девочку определили в смешанную группу. Где были и большие, и маленькие. Анжелика полюбила её сильнее других детей. Казалось, Наташа отвечала ей тем же. Но однажды она пожаловалась, что у воспитателей слишком много детей. На всех не хватает любви. Анжелика не рассказывала детям про свою любовь. Она отвечала на бесконечные вопросы «почемучек», играла, пела, училась вместе с ними. Ей казалось, что дети должны чувствовать её любовь.

В первый раз Наташа убежала весной. Было ещё холодно. Мать сразу открыла дверь, но в дом её не пустила. Где Наташа провела ночь – неизвестно. Утром снова постучала. Мать снова её выгнала. Это повторялось пять раз. В шестой раз мать впустила Наташу, избила и позвонила в детский дом. Татьяна Анатольевна привезла Наташу прямо к медсестре. Она подлечила девочку. Скоро на ней всё зажило, как на собачке. Вместе с болью исчезли болезненные воспоминания. Наташа рассказывала детям небылицы о том, как хорошо встретила её мамка. Накормила, напоила, одарила. Дети насмехались. Анжелика молча плакала. Она попыталась рассказать Наташе о своей любви. Девочка ей не поверила. Через три месяца она снова убежала, чтобы увидеть маму. Мать избила её, не откладывая в долгий ящик, и вернула в детский дом. Анжелика пыталась подобрать ключ к сердечку девочки. Но безуспешно. Наташа отвечала, что верит ей. Что она сбегает на минуточку, чтобы увидеть мамку. Подошёл Глеб и передал Анжелике Петровне, что всех воспитателей ждут в кабинете директора. Анжелика успела забыть про даму из ГОРОНО. Дама сидела за директорским столом в рыжей причёске и в рыжем платье. С места она пошла в карьер. Она выплюнула, что поняла, почему в детском доме такое творится. Чего ожидать от педагогов, которые на работе ходят неумытые и в грязных халатах. «Рыжая дама» ткнула перстом в лицо Аллы Геннадиевны, которая не успела снять мокрый халат. В этот момент у Анжелики лопнуло терпение. Потеряв терпение, она напомнила начальству, что в детском доме не осталось ни одного педагога, которому надевали бы на голову тарелку с макаронами. Это был недвусмысленный намёк. На «рыжую даму», которая пять лет назад убежала из детского дома в ГОРОНО. После того, как воспитанник, разъярённый её педагогическим талантом, опустил на её педагогическую голову макароны, прикрыв их тарелкой.

Злополучное начальство убежало во второй раз. В дверях кабинета оно столкнулось с Глебом, который пришёл невозмутимо сообщить, что младшая группа убивает котёнка. Алла Геннадиевна побежала в спальню. Анжелика – за ней. В спальне они увидели всю младшую группу. Это нисколько не удивило воспитателей. Потому что младшая группа пошла по стопам старшей. Похоже, через несколько лет дети станут законченными подонками. Впрочем, Коля им уже стал. Он бил о стену чем-то белым. Присмотревшись, Анжелика узнала детдомовскую простыню. Простыня визжала, как резаная. Дети тоже визжали, как резаные. И с воплями «Дай мне ударить!» пытались вырвать простыню из колиных рук. На своей кроватке сидела Света и безутешно рыдала, закрыв глаза, чтобы не видеть. Алла Геннадиевна сразу всё поняла. Она выхватила простыню и развернула. На кроватку вывалился пушистый комок. Света открыла глаза и перестала рыдать. Она подбежала к котёнку, бережно погладила и взяла на ручки. Алла Геннадиевна извлекла из кармана ремешок и стала стегать Колю чуть пониже спины. Он завизжал, как котёнок. Анжелика отвернулась от экзекуции и увела Свету, чтобы успокоить. Успокаиваясь, девочка рассказала, что Коля хотел убить котёнка, чтобы посмотреть, что у него внутри. Анжелика не поняла. Тогда Света объяснила, что утром старшая группа велела младшей выкопать останки Бобика, чтобы посмотреть, что у него внутри. Дети испугались и не подчинились. Тогда пришёл Антон. Дети ещё больше испугались и пошли копать. Свету вырвало. А Коля взял котёнка и пошёл убивать. Чтобы посмотреть, что у него внутри. Анжелика угощала девочку пряниками и думала, что права Алла Геннадиевна. Она собирала документы, чтобы удочерить Свету на имя своей матери. Алла Геннадиевна была ещё молодой девушкой, мечтающей о муже и собственных детях. Как, впрочем, все остальные воспитательницы. Потому что воспитательницы в детском доме не задерживались. А воспитатели – тем более. Татьяна Анатольевна осудила Аллу Геннадиевну. Она встречалась с импозантным мужчиной и собиралась за него замуж. Считала, что Алла Геннадиевна должна поступить так же. В крайнем случае, найти другого ребёнка в другом месте. Алла Геннадиевна отвечала, что ей очень жалко Свету. Что это единственный в группе ребёнок без признаков умственной недоразвитости. Что её нужно изолировать от группы как можно скорее. Конечно, нужно изолировать. И Стёпу нужно. И Глеба. И Леночку. И Олечку. Но куда? Время от времени директора менялись воспитанниками. Чтобы от них отдохнуть. И чтобы они отдохнули. Но это был не выход.

Анжелика приглашала детей к себе в Москву. Накрывала стол, водила их в театр и в цирк. Вдали от детского дома это были другие дети. Почему? Вероятно, потому что в детском доме они подчинялись Закону «детдомщины».

Олечка играла роль хозяйки и за всеми ухаживала. А Глеб не переставал философствовать. Глеб изменился меньше других. Всё так же философствовал – в квартире, на улице, в театре. Что-то всё-таки изменилось. Перестал прерывать фразу на середине, забыв начало. Уходить глубоко в себя с пустыми, бесцветными глазами. Спохватываться, хватаясь за ускользающую невозмутимость. Он любил выставлять напоказ свою невозмутимость. Очень любил философствовать. Пришлось перевести его из старшей группы в смешанную. Там бы его не поняли. В смешанной группе они со Стёпой были самыми старшими. Но легко уживались и со средними, и с младшими. Просто не мешали друг другу. Но Закон детского дома настигал их повсюду. Анжелика видела, как Глеб с пустыми глазами носил Антону еду из столовой. Хватаясь за ускользающую невозмутимость. Впрочем, Антон, а за ним все остальные, уважали Глеба. Потому что он лучше всех учился в школе. Просто ему в столовой никогда не отказывали. Глеб сочетал умственный труд с физическим. По ночам он чистил картошку вместе с кухарками. Которые с раскрытым ртом слушали философские теории детдомовского приготовления. А днём для «ребятёнка» всегда был припасён лакомый кусочек. Потому что ему нужно было постоянно подпитывать мозги. Анжелика тоже любила слушать Глеба. Всякий раз недоумевала, из чего он готовит свою философию. Из детдомовского мусора – философию счастья. Которая однажды завела его к аферистке. К счастью, ненадолго. Некая Берта решила усыновить мальчика. На взгляд пышнотелой Берты мальчик вполне созрел. Чтобы удовлетворять её любительские запросы. А на случай, если они перерастут в профессиональные, мадам заставляла Глеба наращивать мужскую силу на её огороде. Философские разговоры Берту интересовали мало. И Глеб без особого сопротивления согласился вернуться к воспитателям.

Слушая, после некоторого перерыва, философию Глеба, Анжелика думала о том, что его необходимо изолировать от «детдомщины». Но куда? С Анжелики хватало героической доли на работе. Дополнительной она бы не выдержала. Алле Геннадиевне, по-видимому, было мало подвигов на работе. Она спешила к новым подвигам. Увлекая Свету в свою жизнь, сообщила Анжелике, что с ней хочет поговорить бабушка Лены Гореловой. Конечно, Анжелика догадывалась, о чём. Бабушка уже приходила неделю назад. Она увидела внучку и заплакала. Стала просить Анжелику, чтобы она защитила девочку от плохих детей, от плохих животных, от плохих взрослых, от плохих учителей. От всех. Анжелика обещала защитить. Они не договорили. Потому что приползла пьяная мать Леночки. Разумеется, её не пустили. Бабушке пришлось срочно уйти, прихватив с собой развесёлую дочь.

На этот раз они договорили. Бабушка опять плакала. А Анжелика отчитывалась. Что за прошедшую неделю успела защитить Леночку от двух плохих собак, от трёх плохих взрослых, от семи плохих детей. Бабушка успокоилась. Перед уходом напомнила, что в следующий раз принесёт столько гостинцев, чтобы всем хватило.

Анжелика сказала чистую правду. Она очень любила эту светлую, умную и ласковую девочку. И спасала её больше других детей. Леночка старалась жить по Закону воспитателей. И ей это удавалось. Но безоблачной жизни в детском доме не было. Анжелика кожей ощущала, как она нужна детям. Когда ушла из детского дома, выяснилось, что они ей нужны ещё больше. Перед уходом раздарила свои номера телефонов. Стёпа не позвонил ни разу. Наверно, не сообразил. Леночка звонила часто. Говорила, что всё хорошо. Но Анжелика не верила. Потому что без неё Леночке не могло быть хорошо. Анжелике было очень плохо. Она отдала детям часть мозга, часть сердца, часть печени, часть нервов, часть лёгких. И чувствовала себя калекой. По ночам она смотрела очень русские сны. Ей снились счастливые дети. А наяву задыхалась от мысли, что дети без неё погибают. Совершать ежедневные подвиги стало невмоготу. Но без подвигов она уже не могла.

Анжелика не просто возвращалась в обыкновенную русскую жизнь. В которой для неё не сразу нашлось место. Время от времени она принималась рыдать от тоски и безысходности. Не заметила, как вошла во вкус. Она рыдала, как царевна Несмеяна. Заламывала руки, как Кассандра. Впадала в горячку, как Марья Гавриловна. Написала стихи, как Римма Казакова:

Отчаянье. Нету спасенья.

В виски бьёт горячая кровь.

Вдруг – счáстливое озаренье —

Чужого ребёнка любовь.

Я в муках тебя не рожала,

Не знала бессонных ночей,

И ты не меня называла

Любимою мамой своей.

Судьба нас свела ненароком,

И стал нашим общим грехом,

Печальным, жестоким уроком

Проклятый казённый наш дом.

Я всех вас любила – по службе,

Всех тридцать, любовей моих,

Взлелеянных в ласке и дружбе,

Чужих – и до боли родных.

Учила я вас, как умела,

Вы жизни учили меня.

Жила я раскованно, смело,

Себя за характер кляня.

Но вы за него и любили —

За то, что была горяча,

И этой любовью стыдили,

Когда я сердилась, крича.

Ах, чем я любовь заслужила? —

Чтоб знать, как её удержать.

Какою была я – забыла,

А вас я боюсь потерять.

Я стольких уже потеряла,

Хороших и разных людей.

Пусть в жизни любила я мало —

Тебя и чужих мне детей.

Любила за то, что любила,

За то, что любили они,

Учила, ругала, корила

Детей, что роднее родни.

Теперь вы нужны мне, родные,

Нужнее, чем я вам тогда.

Драчливые, плаксы, шальные —

Вы в жизни моей – навсегда.

Неизвестно, что бы она ещё написала, если бы Анна Генриховна не получила вовремя «волчий билет». С детским домом пора было прощаться.

Тем более что телефонные звонки прекратились.

Неужели от героизма до преступления так близко? Осталось два шага. Школа, конечно, ни при чём. Это началось в Центре обучения.

* * *

Анжелика отодвинула на заднюю полочку героическую долю и шагнула в школьную жизнь. Адаптация прошла безболезненно, потому что школьная жизнь отличалась от героической не очень.

В школе, благодарение богу, никого не надо было спасать. Надо было вступить в коллектив хороших людей. Заставить детей учиться и подчиняться дисциплине. Научить их, как следует, французскому языку. Помогать как можно больше и воспитывать как можно лучше. Избегать ненормированного классного руководства. Просто быть хорошим педагогом и хорошим человеком. Закалённая героической борьбой Анжелика быстро стала хорошим педагогом и хорошим человеком. И с приятной лёгкостью вступила в коллектив. А потом изо дня в день трудно доказывала своё соответствие. От тех, кто не соответствовал, коллектив жестоко избавлялся. Как, например, от Анны Генриховны, которая не захотела стать хорошей. Её долго уговаривали завучи, недвусмысленно намекали учителя. Но Анна Генриховна не захотела соответствовать. Она хотела опаздывать на уроки, недоучивать детей французскому языку. Водить свой класс в театры и на концерты, возить в другие города и страны. Однажды, когда она задержалась с классом на неделю в очередной поездке, дома ей приготовили оглушительный сюрприз. Увольнение по статье с единодушного согласия коллектива единомышленников. С «волчьим билетом» Анна Генриховна смогла устроиться воспитательницей в детском саду. Не столько жила и работала, сколько строчила жалобы в разные инстанции. От ГОРОНО до Съезда народных депутатов. Из любой инстанции жалобы приходили в школу. Которая не собиралась изменять суровое, но справедливое решение. Анжелика, как истина в последней инстанции, слушала эти жалобы в исполнении завуча. Шансов у Анны Генриховны и так не было почти никаких. Их становилось всё меньше по мере того, как разыгрывалась её фантазия. Три четверти гнева Анна Генриховна обрушила на Анжелику, которую в глаза не видела. Разумеется, за то, что та заняла её место. Из последнего письма Анжелика с изумлением узнала, что в школу её устроил Кремль. Что у неё два любовника, три незаконнорождённых сына. И в придачу трёхкомнатная квартира, которую подарил ей Кремль. Стало известно, что письмо Анне Генриховне помогала писать Елена Николаевна. Которая пришла в школу вместе с Анжеликой и производила впечатление нормальной женщины. Более того, она очень охотно и очень любезно обсуждала с Анжеликой последние литературные новинки, в которых хорошо разбиралась. Зачитывалась Чингизом Айтматовым и ходила в московские театры вместе с Анной Генриховной. С появлением Елены Николаевны в команде единомышленников появилась брешь. Тем не менее раскольница не последовала за Анной Генриховной. Вероятно, потому, что хорошо учила детей математике. И ещё потому, что единомышленники уважали плюрализм мнений. Плюрализм самостоятельных духовных сущностей часто приводил Елену Николаевну в сложные, драматические и даже трагические ситуации. Она вызвалась преподавать математику Пете Одинцову. Мальчик был калекой, и учителя приходили к нему домой.

Надежда Алексеевна благополучно закончила урок истории и заспешила в магазин. В подъезде она столкнулась с Романом Гавриловым. Она не раз видела его у Одинцовых. Роман был пьян. Он направлялся к Одинцовым за деньгами. Он чувствовал, что не допил, а деньги кончились. У Одинцовых деньги были всегда. Роман видел, где они лежали. Его отец всю жизнь проработал с Одинцовым в одном КБ и относился к Пете, как к сыну. Одинцов, в свою очередь, не делал различия между Петей и Романом. Дверь открыла бабушка. Она сказала, что у неё нет денег. Роман напомнил про деньги, которые лежали в серванте. Бабушка сказала, что это не её деньги. Тогда Роман пошёл за деньгами. Бабушка преградила ему дорогу. Роман достал из кармана тупой нож и начал её резать. Резал в первый раз, долго и неумело. Внимательно изучал первый разрез. Получил удовлетворение, когда добился обильной крови. Для этого пришлось расковырять разрез. Бабушка кричала и стыдила убийцу. Потом замолчала и закрыла глаза. Роман, пошатываясь, подошёл к серванту и без труда достал деньги. В спальне затаился Петя. Роман даже не посмотрел в его сторону. Взял деньги, перешагнул через бабушку и пошёл допивать. В подъезде он столкнулся с Еленой Николаевной. Елена Николаевна опаздывала на пять минут. Она нажала на звонок и долго ждала. Подумала, что бабушка стала глуховата. Она знала, что больше открыть некому. Поколебалась и толкнула дверь. Дверь открылась без сопротивления, и Елена Николаевна увидела зарезанную бабушку. Учительница тихо закричала. Схватившись за сердце, побежала в школу и в изнеможении упала в учительской.

От неё Анжелика узнала подробности судебного процесса, на котором Елене Николаевне пришлось свидетельствовать. На суд собрался весь город. Такого вероломного преступления не помнили старожилы не только города, но и всего Подмосковья. Горожане были возмущены поведением убийцы. Который держался гордо и вызывающе. Суд приговорил его к смерти. Неделю Елена Николаевна приходила в себя. Потом опять стала приятной и сдержанной. На обычные комплименты коллег отвечала уместными любезностями. На подбадривающие улыбки – жизнерадостными ямочками на щеках. Письма в школу перестали поступать, и Елена Николаевна приблизилась к единомышленникам. Она забросила театры и увлеклась бассейном. Увлекла с собой Анжелику Петровну и Веру Григорьевну. Анжелика с детства любила воду, даже хлорированную. Вера Григорьевна была очень компанейским человеком и при случае вливалась в любую компанию. В бассейне учителя плавали и разговаривали об искусстве, о политике, о школе, о детях. Вера Григорьевна с восторгом описывала шалости своего малыша. Коллеги слушали тактично, опасаясь задеть её самолюбие. Малыш был незаконнорождённым. Об этом знал весь коллектив постольку, поскольку помогал директору хлопотать для Веры Григорьевны отдельную квартиру. Общежитие встретило незаконнорождённого ребёнка без большого энтузиазма. Которого с каждым днём становилось всё меньше.

Коллектив школы одержал очередную победу во главе с директором. Раиса Львовна долго шла от победы к победе. На место Веры Григорьевны ей удалось прописать Анжелику. Чтобы была ближе к школе и работала ещё лучше. Ближе к школе Анжелика не стала. Потому что продолжала жить в Столешниковом переулке, независимо от прописки. А работать лучше стала. Потому что ей было неудобно перед директором. Раисе Львовне удалось наконец выдать замуж Ольгу Борисовну. Которая в поисках мужа забросила химию. И теперь, с помощью коллектива, она подыскивала жениха для Анжелики Петровны. Чтобы сделать её ещё счастливей. В школе работали счастливые люди. Хотя счастье давалось им трудно. Они добывали его ежедневным скрупулёзным трудом. Труд был благородный, ответственный, патриотический. Он превращал учителей в благородных, ответственных патриотов. Некоторые не хотели превращаться. Они избавлялись от школы. Или школа избавлялась от них. Анжелика относилась к тем, кто превращался. Она не могла не писать патриотических стихов:

Твоя Россия многолика:

Её берёзы пляшут лихо,

Её ветра смеются тихо,

Леса дремучи смотрят дико.

Россия великá – велúка!

Будь счастлив, что она – твоя!

Она, как девушка, стыдлива,

Застенчива, но не пуглива,

Она, как женщина, шумлива,

Но не болтлива – говорлива.

Она – красавица на диво!

Будь гордым, ведь она – твоя!

Россия в горе поседела,

По мёртвым чёрное надела,

В огонь и дым шагнула смело

И – возродилась, не сгорела.

Она не плакала, а пела!

Достойным будь седин её!

Будь нежным, как твоя Россия,

Будь сильным, как твоя Россия,

Будь добрым, как твоя Россия,

Будь щедрым, как твоя Россия,

Будь русским, как сама Россия,

И улыбайся, как она.

Но если кто её поманит,

Потом обидит и обманет, —

Она в глаза ему заглянет,

Уйдёт… и больше не вспомянет.

Лишь новый волос белым станет…

Страшись забвения её!

С коллективом единомышленников, в который Анжелика вступила, у неё случались разногласия. Она, например, собиралась осчастливить себя без помощи коллектива. Хотя против жениха ничего не имела. Потому что тогда ещё не знала Эдика, который не смог её осчастливить. Не знала, что настоящая любовь ещё не гарантия идеального счастья. Анжелике очень хотелось становиться счастливей день ото дня. Для начала стать, как Инна Олеговна, которая проработала в школе десять лет. Анжелика не сомневалась в счастье Инны Олеговны. На праздниках она счастливее всех пела, танцевала и смеялась. А между праздниками боролась за то, чтобы поставить двойку в четверти шалопаю Гаврикову. Анжелика не боролась, потому что ставить двойки в четверти было нельзя. Она завидовала белой завистью счастью Инны Олеговны. Которая боролась, хотя было нельзя. Пожалуй, Инна Олеговна не сознавала своего счастья. Мало кто сознавал, что мог обрести его в школе. Что для этого были три простые школьные истины: благородство, ответственность и патриотизм. И много хороших людей. Которые проходили школьные истины и становились счастливыми. Но счастливые редко сознавали своё счастье. Потому что оно было далеко от идеала. Они исчезли вместе с хорошими людьми, которые не выдержали героической доли. Потому что плохие люди не могут быть счастливыми. Они не проходили простые школьные истины. Анжелика проходила и писала о них стихи. Потом читала их детям. Которых надо было не только учить, но и воспитывать:

Люди рождаются, живут, потом уходят навсегда,

Существование их плоти быстротечно.

Плоть разрушают горе, слёзы, боли, беды и года,

Тела хрупки и ненадёжны, души – вечны.

Они – живые, здесь, со мной – да Винчи, Пушкин и Шопен,

Они – во мне, я слышу пульса их биенье.

Я благодарна душам их, которых не коснулся тлен, —

Они даруют мне минуты вдохновенья.

Во мне звучат мильоны душ – героев и простых людей,

Чьи имена давно История забыла.

Средь них есть Гении, возможно, затесался и Злодей —

Они роднят меня со всем, что в мире было.

Мне Пушкин подсказал стихи, Шопен мелодию напел,

Дункан зажгла кровь, заразив стихией танца.

Пускай Джордано на костре во имя истины истлел —

Во мне тревожно бьётся сердце итальянца.

Я душу обучу свою петь, танцевать, стихи слагать,

Гореть, летать, любить, жалеть, шутить, смеяться,

Чтобы наследник с благодарностью мог душу от меня принять,

Чтоб чрез неё мог с целым миром сообщаться.

Дети обязательно спрашивали, чьи стихи. Анжелика отвечала откровенно. В разных классах ученики реагировали по-разному. В 7 «А» её подняли на смех. Но Анжелика не обиделась. Её обижали везде, даже в институте. Но в детском доме она научилась не обижаться на детей. Анжелика делила детей на тех, кого надо спасать, и на тех, от кого надо спасать.

Лариса Белова крикнула на весь класс, что ей стихи понравились. За это класс её побил. Анжелика, по героической привычке, бросилась спасать Ларису. Но Евгения Семёновна охладила её героический пыл. Она выяснила у детей, кто зачинщик. Им оказался Вася Гуськов, которого Лариса бросила ради Саши Рогозина. Васю вместе с родителями пригласили на педсовет и пригрозили исключить из школы. Разлюбленный Вася плакал, а родители ему подплакивали. Потом все вместе они просили прощения у Ларисы и её родителей. Которые их простили при условии, что это никогда не повторится.

До этого случая Анжелика больше всего ценила в Евгении Семёновне кулинарный талант. Всех именинников она угощала чудным пирогом и дивной наливкой собственного изобретения. Их сблизили сельскохозяйственные работы. Которые целый месяц стирали грань между городом и деревней. Анжелика Петровна и Евгения Семёновна руководили детьми. А Владимир Павлович и Павел Владимирович руководили учительницами. Пока учительницы, сидя на корточках рядом с детьми, помогали им выдёргивать сорняки, учителя обсуждали в кафе глобальные проблемы. Анжелике тоже хотелось их обсуждать, но ей было стыдно перед детьми. Вскоре учителя поменялись местами. Евгения Семёновна устала выдёргивать траву и захотела руководить на пару с Владимиром Павловичем. Глядя на Евгению Семёновну, Анжелика догадалась, что ничто человеческое ей не чуждо. В присутствии Владимира Павловича она начинала изображать «ещё раз про любовь». Игра продолжалась вплоть до прощального вечера, который ознаменовал окончание сельскохозяйственных работ. На празднике Владимир Павлович решительно вернул Евгению Семёновну в реальную жизнь простой русской учительницы. Пока физики разыгрывали сцены из известных кинофильмов, лирики щипали траву и воспитывали детей. Это были совсем другие дети. Они не нуждались ни в спасении, ни в нравоучении. Но, как все дети, нуждались в защите и воспитании. Анжелика читала свои стихи прямо на колхозном поле. Павел Владимирович басом декламировал Есенина. Неожиданно выяснилось, что Алёша Николаев из 7 «Б» «с детства» сочиняет стихи. Кто-то стал вспоминать Пушкина, Лермонтова, Маяковского из школьной программы. Анжелика вспомнила детдомовских детей, и у неё заныло сердце. Здесь, на колхозном поле, они бы тоже стали другими. Надо обязательно позвонить в детский дом. А ещё лучше – съездить в Лобню. Павел Владимирович знал наизусть несметное количество стихов. Гораздо больше, чем полагалось знать учителю русского языка и литературы.

Оказалось, что колхозное поле сближает людей. Дружба четырёх продолжалась в школе и закончилась с уходом Анжелики. По возвращении друзья взяли под свой патронат Надежду Алексеевну. Откровенно говоря, она в нём не очень сильно нуждалась. Зато дружба четырёх нуждалась в активной позиции. Надежда Алексеевна была единомышленницей, но с большой долей плюрализма. По этой причине она часто конфликтовала с директором. На этот раз она отказалась участвовать в спортивных состязаниях. Раиса Львовна настаивала в довольно резкой форме. Надежда Алексеевна возражала в довольно резкой форме. Обычно единомышленники стремились сгладить конфликты как можно скорее. Потому что школа – конфликтное учреждение. И если не идти навстречу друг другу, вместо работы будут сплошные конфликты. Между педагогами, между учениками, между педагогами и учениками, между педагогами и дирекцией, между родителями и педагогами, между родителями и дирекцией. Неожиданно для всех дружба четырёх взяла верх над неписаным школьным Законом. Вместе с сердцами друзья отдали свои голоса жестоко обиженной учительнице. Превысившая власть Раиса Львовна с треском проиграла. Началась цепочка директорских поражений, которая привела Раису Львовну к логическому финалу. Правда, на следующий день Надежда Алексеевна изменила мнение на противоположное. И в назначенный час надела кроссовки. Однако этот факт не поколебал уверенности четырёх в собственной правоте. Их активная жизненная позиция укреплялась с каждым днём. В то время, как Раиса Львовна теряла одну позицию за другой. Не обращая внимания на поражения, она продолжала исполнять свои директорские обязанности. Посещая уроки передовых учителей, думала над тем, как избавиться от Леонида Викторовича. Леонид Викторович с некоторых пор приобрёл привычку к рукоприкладству. От этой постыдной привычки его не смогли отучить ни педсовет, ни директор, ни коллектив. «Союз четырёх» не вмешивался, опасаясь ущемить права коллеги.

Из задумчивости Раису Львовну вывел гениальный педагогический приём, который применила Надежда Алексеевна. Раиса Львовна насчитала четыре гениальных приёма на одном уроке истории. И сделала пометку в своей школьной тетради. Чтобы не забыть пригласить учителей на уроки Надежды Алексеевны. Уроки Анжелики Петровны Раиса Львовна не посещала. Своё пренебрежение объясняла незнанием французского языка. Поэтому Анжелика очень удивилась, когда она подошла к началу урока. Оказалось, чтобы предложить классное руководство. Анжелика твёрдо знала, что ей необходимо улизнуть. Иначе вместо одной работы она получит множество работ. А платить будут только за две – да и то мало. Но улизнуть на этот раз не удалось. Прозрачно намекая на деятельность «союза четырёх», Раиса Львовна мотивировала свой выбор возросшей общественно-профессиональной активностью Анжелики. Она стояла на своей позиции, как памятник Пушкину на Тверском бульваре. И Анжелика дрогнула. Раиса Львовна вырвала победу, но ненадолго. Поражения поджидали её во всех классах и школьных коридорах. Между тем активность четырёх пошла на убыль, потому что Анжелике стало не до активности. Приходилось совмещать несколько работ и везде трудиться в полную силу. Потому что таков был неписаный Закон, внесённый директором на рассмотрение коллектива и одобренный единомышленниками. На Анжелику обрушилась гора бумаг. Отрывшись, она шла на контакт с родителями. От родителей бросалась к детям. Чтобы разучивать с ними песни, маршировать по школьным коридорам или осваивать обязанности дворника. Глядя на счастливую Инну Олеговну, Анжелика думала, что её счастье очень далеко от идеала. Педагоги, как всегда, тактично старались помочь единомышленнице. Они не сомневались в том, что коллега отлично справится со всеми трудностями. Потому что они сами отлично справлялись со всеми трудностями. Скоро Анжелика поняла, почему им это удавалось. Им не надо было классно руководить Лерой Антошкиной, мать которой работала в школьной библиотеке.

Анастасия Вячеславовна Антошкина работала в школе восемь лет, а Анжелика Петровна – два года. У Антошкиной были две дочери – отличницы, а у Анжелики – двести чужих детей. По мнению библиотекарши, баланс, очевидно, складывался в её пользу. Поэтому сам бог велел ей взять шефство над неопытной учительницей. Конечно, Анжелика не могла допустить родительской опеки. Тем более, что она не числилась в школьном Законе, одобренном единомышленниками. Коллеги, взиравшие на библиотекарей с высоты педагогической науки, приняли сторону Анжелики. Но она надумала взять в сообщники Песталоцци и Сухомлинского. Разумеется, великая педагогическая наука не выдержала испытания практикой. Родители, не искушённые в учении выдающихся педагогов, поверили на слово Антошкиной. В их среде зрел заговор, который окончательно созрел после педагогического промаха Анжелики. Ни Сухомлинский, ни Макаренко, ни Песталоцци тут были ни при чём. Анжелика по собственной инициативе решила сменить старосту. Бессменной старостой была отличница и примерная девочка Лера Антошкина. Путём логических умозаключений Анжелика пришла к выводу, что Лере пора отдохнуть от обременительных обязанностей. Класс с ней согласился. Анастасия Вячеславовна была возмущена тем, что место Леры заняла Маша с двумя четвёрками в четверти. Оскорблённая неповиновением Анжелики, Антошкина собрала вокруг себя родителей и довела заговор до стадии завершения. Родительский гнев вылился на бумагу, которая благополучно легла на стол директора. Антошкина не отличалась буйной фантазией и ограничилась обычным набором педагогических изъянов. Плохой учитель, плохой воспитатель, плохой классный руководитель. «Телега» была проигрышем не только Анжелики, но всех единомышленников. Раиса Львовна шла от провала к провалу. В её душе родились сомнения, которые крепли с каждым очередным педагогическим поражением. Они сформировались в непоколебимое решение уступить место директора достойному. Только достойный мог возглавить замечательный коллектив единомышленников. Педагоги её поддержали. Они были уверены в том, что их замечательный коллектив должен вести к новым победам достойный руководитель. Они доверили ГОРОНО найти победителя, а сами стали готовить директора к пышным проводам в завучи. Раиса Львовна, помогая ГОРОНО искать достойную замену, готовила себя к работе завуча. Анжелика, которая не сомневалась в том, что Раиса Львовна станет достойным завучем, готовилась вместе со всеми. Кроме того, она готовилась самостоятельно к другой жизни. Глядя на Раису Львовну, жертвовавшую собой ради светлого будущего, Анжелика окончательно осознала, что трудное счастье ей не по плечу. Она примерила к себе счастье любви, и оно пришлось ей впору. Она ещё не знала Эдика. Не знала, что он не сможет её осчастливить.

Любить Анжелика научилась давно. Любила много и по-разному: в Москве – хорошо, в Алжире – плохо. В Подмосковье было некогда, потому что совершала подвиги. Анжелика решила, что любовь скорее, чем долг, приведёт её к счастью. В предвкушении новой любви и нового счастья она написала стихотворение:

Я в музыку вошла, дыханье затаив,

Захлёбываясь в море звуков.

Я упивалась музыкой, забыв

И жизнь, и смерть, поддавшись власти духов.

О человек, когда заставить смог

Ты хохотать и плакать струны,

То, значит, ты – велик, ты – всемогущ, ты – бог.

Иль дьявол? Ты не можешь быть рабом фортуны.

Жизнь жизни – музыка, и смерти смерть – всё ты,

Всё в музыке – блаженство, мука страсти.

Не ты ль рыдаешь в нас у роковой черты,

Что делит жизнь и смерть? Всё в твоей полной власти.

Так будь добра ко мне, дай счастья мне сполна,

Я сердцем откуплюсь за счастье.

Я от тебя, о музыка, пьяна,

А я хочу пьянеть от сладкой страсти.

В ком музыка моя звучит, скажи.

Ему б я крикнула: «Я здесь, твоя фемина!»

И мы бы встретились, назло враждебной лжи,

И две мелодии слились бы воедино.

Через неделю она встретила Эдика и полюбила его по-настоящему. Это было не трудно. В сущности, Анжелика не переставала любить. Было бы, кого. Эдика грех было не полюбить по-настоящему с первого взгляда. Он с первого взгляда производил впечатление настоящего мужчины. Через полгода они поженились. Анжелика ещё не знала, что Эдик не в состоянии её осчастливить. Она предложила мужу подыскать для неё идеальную работу. Эдик тут же согласился. Он всегда и во всём с ней соглашался. Анжелика рассталась с трудным школьным счастьем и стала ждать счастья идеального. Мечтая поделиться им с мамой.

* * *

Школьные воспоминания она уместила на одной полочке с институтскими.

До убийства матери остался один шаг. Она перешагнула через себя, через Эдика, через Джульетту, через Родину. Чтобы убить свою мать. Виноват Центр обучения. Она была русской и жила русской жизнью. Смотрела на экране телевизора, как жизнь становилась всё новее и новее. В то время, как Эдик искал для неё идеальную работу. Чтобы нравилась, чтобы много платили, чтобы не утомляла, чтобы не мешали. Если не соблюдалось одно из условий, Анжелика отвергала предложение, как недостаточно идеальное. Потом вошла во вкус и стала искать предлоги для отказа. Ей понравилось, сидя дома, смотреть, как жизнь становилась всё новее.

У Эдика оставалось всё меньше времени для телевизора. С некоторых пор он гонялся за двумя идеалами. За идеальной работой и за идеальной квартирой. Октябрина Цезаревна предупредила Анжелику о приезде брата. Который займёт комнату Анжелики. За одиннадцать лет она приросла сердцем к Столешникову переулку. Скрепя сердце, поручила Эдику найти идеальную квартиру. Эдик нашёл только через полгода, и то – не идеальную. Тогда Анжелика начала подозревать, что Эдик не сможет её осчастливить. За два года супруги поменяли пять не идеальных квартир. Насмотревшись на мытарства любимого внука, бабушка не выдержала и подарила Эдику свою однокомнатную квартиру. Анжелика всё больше убеждалась в том, что Эдик не в состоянии её осчастливить. Что он – не настоящий мужчина и не достоин настоящей любви. Правда, в гостях у свекрови, приютившей бабушку, ей приходилось делать вид, что он настоящий. Чтобы не отобрали квартиру. Но дома она сразу же переставала притворяться.

У Эдика не было ничего идеального. Анжелика посоветовала ему поменять работу инженера. На идеальную работу из новой жизни. Эдик сменил четыре работы, но так и не нашёл идеальной. Когда он занимался бизнесом, в него даже стреляли. Из-за ранения он стал припадать на левую ногу. Настоящие мужчины не припадают на левую ногу. В них не стреляют, они стреляют. Анжелика хотела любить Эдика. Но не могла любить по-настоящему ненастоящего мужчину. Надеялась научиться полюбить по-новому. Одного из тех мужчин, которые были по-новому настоящие. Решила расстаться с Эдиком поэтически. Получилось четыре французских стихотворения. Но Эдик не понимал по-французски. Пришлось одно стихотворение перевести на русский язык:

Предчувствуя осень, мертвеют деревья,

Нарядные краски – то просто обман.

И я, в эти призраки больше не веря,

Мертвею от множества осени ран.

Во мне эта осень – последняя капля —

Убила надежду, посеяла смерть.

Увязнув в трясине, как глупая цапля,

Я больше не в силах надеяться сметь.

Что должно случиться – увы, не случилось,

Вдали промелькнуло, дразня и маня.

И сердце, уставшее сердце, закрылось —

Так легче, когда его нет у меня.

Высóко взлетела навстречу надежде

И – камнем на землю. Подняться нет сил.

Сама я тебя отпускаю, но прежде…

Прости мне паденье, как силу простил.

Эдик слушал с дрожащими губами. Анжелика собралась заплакать, но не смогла. И очень испугалась. Выслушав жену, Эдик сказал, что никуда не уйдёт. И добавил, что нашёл для Анжелики идеальную работу – в Центре обучения. Анжелика подумала и решила временно уступить. Работа действительно была идеальной. То есть соответствовала всем условиям.

Она сделает из Анжелики убийцу матери.

За эти годы Анжелика отвыкла от всех работ. Зато привыкла сидеть напротив телевизора, впитывая в себя лившиеся с экрана флюиды новой жизни. Насмотревшись телевизионной жизни, она вышла посмотреть на натуральную жизнь. Казалось, весь город пошёл на площадь за новой жизнью. И там разбился на множество групп. Анжелика ходила от группы к группе. Приглядывалась и прислушивалась. Больше всех ей понравилась группа, читающая стихи. Не только по-русски. Но и по-английски, по-немецки, по-французски. Анжелика услышала французскую речь и остановилась надолго. В какой-то момент она решилась прочитать свои стихи. По-русски и по-французски. Особенно долго аплодировали стихотворению, посвящённому Революции:

Через слёзы, обиды, отчаянье, крах,

Через счастье надежд, унижающий страх

Шла я к тебе, Революция.

Я сильнее сомнений, уверенней зла,

Я счастливей судьбы, я нужнее тепла.

Веришь ты мне, Революция?

Полюби ты меня, как тебя я люблю,

Обними ты меня, как подругу свою.

Не уходи, Революция…

На следующий день Анжелика пришла снова. И так продолжалось много дней. Менялся телевизор, менялась группа, менялась Анжелика. Всё больше и больше позволял себе телевизор. Всё больше и больше позволяла себе группа. Глядя на них, всё больше позволяла себе Анжелика. Она начала опасаться, что не сможет остановиться. Группа подняла её на смех, и Анжелика ощутила стыд. Она стала подсмеиваться над страхом, но он никуда не уходил. Он менял очертания и рос не по дням, а по часам. Из комического он превратился в неопределённый, из неопределённого – в трагический. Анжелика пыталась выплакать страх, но у неё не получалось. От этого становилось ещё страшнее. Она боялась телевизора, потому что не знала, чего от него ждать. Боялась Эдика, потому что он перестал во всём с ней соглашаться. Боялась себя, потому что перестала понимать, что можно себе позволить, а чего позволить себе нельзя.

Однажды она проснулась очень рано от чувства голода. Взяла тупой нож, чтобы отрезать хлеба. И тут же забыла, зачем взяла. Понятно: чтобы отрезать, но – что? Ближе всего была рука. Её не надо. Ван Гог отсёк себе ухо. Это очень больно. Должно быть, вытекло много крови. Зато наверняка ушёл страх. Но лучше, чтобы без боли. Анжелика увидела на столе хлеб и вспомнила. Отрезала кусок и пошла досыпать. Когда выспалась, увидела нож и очень испугалась. Быстро оделась и пошла искать группу. Группы она тоже боялась. Потому что группа тоже перестала понимать, что можно себе позволить, а чего позволить себе нельзя. Но неизменно к ней возвращалась, потому что больше некуда было возвращаться. В группе было больше мужчин, чем женщин. Все они очень сильно боялись отстать от времени. Поэтому становились всё новее и новее. Особенно Бóрис, рыжий гигант, который всё больше походил на настоящего мужчину из телевизионной рекламы. В то время, как Эдик, невежественно отдаляясь от телевизора, не мог стать по – новому настоящим. Бóрис хорошо знал французский язык. В то время, как Эдик никак его не знал. Становилось всё очевиднее, что пора Эдика окончательно разлюбить, а Бóриса полюбить. Рекламный красавец называл Анжелику «русской Мерсье» и охотно болтал с ней по-французски. Они гуляли в обнимку по Москве, и Бóрис позволял Анжелике считывать с себя иностранные слова, которыми он был исписан с ног до головы. Глядя на иностранные рекламные призывы, Бóрис по-французски радовался новому русскому облику столицы. Он уверял Анжелику, что через десять лет Москва ничем не будет отличаться от Парижа. А может быть, даже превзойдёт его количеством ресторанов. Про себя Анжелика возражала новорусскому возлюбленному. В новом облике Москвы не было ничего русского. Зато было много старого иностранного. Но вслух она по-французски поддакивала Бóрису. Потому что он позволял «русской Мерсье» ерошить свою рыжую шевелюру, сколько её душеньке было угодно. А на прощанье целовал её, как Бельмондо. Он сам был, как новая московская реклама. В группе никто не отставал от времени. Но Бóрис был самым новым среди новых русских. По ночам Анжелика смотрела сны про себя и про Бóриса. Как в кино. Она засыпала с мыслью об очередном фильме бесконечного французского сериала. Каждая серия имела название. «Анжелика и Бóрис». «Анжелика – маркиза новых русских». «Анжелика в гневе». Анжелика соблазняла Бóриса. Вела в бой новых русских. Отбивалась от ретроградов. Она рассказывала возлюбленному каждую серию на французском языке. Бóрис неизменно хвалил «маркизу новых русских» за сны. Говорил, что скоро она ничем не будет отличаться от настоящей Мерсье. Позволял ерошить свою рыжую шевелюру и считывать с себя иностранные слова. Пока не заметил по нефранцузской полноте Анжелики, что она уже не одна. После чего потерял к «маркизе новых русских» весь французский интерес. И даже, по привычке новых русских, больно оттолкнул Анжелику в борьбе за свою рыжую шевелюру. Вызвав у неё новый припадок страха. За себя и за ребёнка. Отныне они общались только как господа по борьбе за русскую капиталистическую жизнь. Правда, по-прежнему на французском языке.

Оставшись наедине с будущим ребёнком, Анжелика потянулась за поддержкой к Эдику. Но он не мог её поддержать. Он мог только любить. Анжелике не за что было опять полюбить мужа. Он безнадёжно отстал от новой русской жизни, и в нём не было ничего настоящего. Анжелика по укоренившейся привычке заговорила с ним по-французски. Но он ничего не понял. Тогда она попыталась перейти на русский. Ей это удалось с большим трудом. Она посмотрела на себя в зеркало. И себя в нём не увидела. Вместо себя разглядела Мишель Мерсье, ожидавшую ребёнка. Нужно было срочно спасать себя и будущего ребёнка. Она требовала спасения у Эдика. Но он не мог. У Бóриса. Но он опять больно её оттолкнул. У группы. Но она спасала Россию. И тоже больно оттолкнула «маркизу». Вероятно, в этот момент она рассталась с верой. Анжелика ещё больше испугалась за себя и за ребёнка. Как маркиза ангелов испугалась за поэта. И возненавидела врагов. Как маркиза ангелов возненавидела убийц мужа. Она теперь не отделяла себя от маркизы ангелов. И всё время хотела пить. В день она выпивала вёдра воды, чая, компота, пива, вина. Ничего не помогало. Её жажду могла утолить только месть. Она давно бы уже всем отомстила, но её удерживал страх. Она смотрела на группу, которая ненавидела другие группы, и рядом с ребёнком вынашивала план мести.

Однажды, придя на площадь, заметила, что группа по-особенному взвинчена. Заметно больше, чем другие группы. Взвинченность засосала Анжелику и куда-то понесла. Ей рвали платье и царапали лицо. Пока она закрывала руками убежище будущего ребёнка и будущей мести. Человеческий водоворот прибил её к столбу. Анжелика уцепилась за него обеими руками. Она видела, как схлестнулись группы. В неразберихе выделялся Бóрис, который кулаками прокладывал дорогу к центру площади. Группа ползла за ним по-пластунски. Героическим усилием Бóрис очистил дорогу к постаменту. С помощью группы он взгромоздился на постамент и вытянул правую руку в сторону Парижа. Его окружила группа, ощерившаяся невесть откуда взявшимися тупыми ножами. Другие группы пустились наутёк. Анжелика бросилась от натуральной жизни к телевизионной. Как всегда, с опаской включила голубой экран. Который устами телезвезды сообщил ей о гибели Родины и о спасении России. В убежище зашевелились оба зародыша. Анжелика положила на живот мягкие ладони. Сердце, мозг, печень, лёгкие хотели плакать. Но глаза были сухие. Анжелика посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела Мишель Мерсье. До поздней ночи Анжелика пыталась разглядеть в ней свои черты. Поздно ночью она увидела сон наяву. Потому что не сомкнула глаз. Анжелика живёт в Москве – столице Франции. А мать живет в Баку – столице Азербайджана. Она протягивает к дочери руки через частокол тупых ножей. По рукам льётся кровь. Тонкими ручейками она течёт по всему телу и впадает в Каспийское море.

Утром, покормив зародышей, Анжелика пошла на площадь. Она увидела только одну группу, ощерившуюся тупыми ножами вокруг Бóриса, который по-прежнему стоял на постаменте, вытянув правую руку в сторону Парижа. В такой позе он стоял две недели. Анжелика перестала ходить на площадь. Потому что там не было ничего нового. Она стала искать другую русскую жизнь и изучать русский язык. Надо было спасать себя и обоих зародышей. Эдик не мог их спасти. Срочно вызвала из Баку мать. Втайне надеясь, что она всех спасёт. Мать приехала незамедлительно. Устало положила голову на испещрённые морщинами руки. И стала внимательно слушать очередной поэтический опус дочери:

Мне двести лет. Всё было, было, было…

По прошлому я многих превзошла.

Прошло и будущее – я его забыла.

Прошли надежды. Я сама прошла.

Я унесла из будущего слёзы,

Бессилья гнёт, смертельность тупика,

Во мне бушуют будущие грозы,

Кричит ребёнок, не родившийся пока.

Войдёт он в будущее, улыбаясь,

А крик его в себе я удержу.

Здесь, в прошлом, за него покаясь,

Ему родного брата я рожу.

И имя дам ему сама: Несчастье.

Он – отпрыск целой дюжины отцов:

Отчаянье, Страх, Горе, Зло, Бесстрастье,

Бездушье – именуют подлецов.

Но братьям не дано соединиться —

Меж ними пролегли сто тысяч лет.

К той, у которой Счастие родится,

Я не испытываю ненависти, нет.

Прошла я, унося с собой Несчастье,

Прошли часы, недели, годы, жизнь,

Прошли дожди, растаяло ненастье,

Пройдёшь и ты, прошедшее…

Опус дался Анжелике не без труда. Все попытки сочинить стихи на русском языке ни к чему не привели. Пришлось прибегнуть к помощи переводчика. Впервые в жизни мать не похвалила стихи. Помолчала, а потом сказала, что у неё очень красивая дочь. И что нужно думать о будущем ребёнке. Анжелика затаила злобу. И в первый раз подумала, что мать не хочет её спасти. Потом ещё подумала и решила, что мать права. Ребёнок и Центр обучения будут её новой русской жизнью.

С русской жизнью не очень получалось. Первое слово Джульетта произнесла на французском. И только четвёртое – на русском. Мать напомнила, что предлагала назвать внучку русским именем. Дочь возразила, что ей иностранное имя не мешает говорить по-русски. Мать с грустной улыбкой признала вину и за дочь, и за внучку. Дочь не выдержала и взорвалась. Страхом, болью, ненавистью, которые накопились за последние годы. После взрыва страха, боли и ненависти стало меньше. Анжелике понравилось взрываться. Она обвиняла мать в собственных грехах. И всё больше убеждалась в своей правоте. Облегчение наступало ненадолго. Вместе с дочерью Анжелика родила месть, которая множила ненависть. Эдик спасался бегством. Мать подставляла себя поспешно и обречённо. И Анжелика истязала её долго и изобретательно. Пытая мать, рассчитывала спасти себя. Но этого было недостаточно.

Другая русская жизнь явно не задалась. Анжелика задумала сама спасти дочь. Мами не могла никого спасти. Она старательно воспитывала внучку. И, скорее всего, не понимала, что воспитание ей – как мёртвому припарки. Но как спасти Джульетту от неё самой? Анжелике удалось приучить девочку к стихам – своим и чужим. Начать пришлось с себя. Она наняла преподавателя русского языка. Когда почувствовала, что пора, взялась за детские стихи. Джульетте мамина поэзия понравилась больше, чем классическая. Пушкин ей стихи не посвящал. Она с удовольствием учила посвящённые ей стихи и даже выигрывала с ними конкурсы чтецов. Благодарение богу, Джульетта достаточно познала родной язык, чтобы общаться и учиться. И потянулась к тем, кто лучше мамы общался и учил её новой русской жизни. Правда, это была специфическая русская жизнь. Которая называлась когда-то нелитературной, непечатной и нецензурной. Но Джульетта объяснила матери, что именно она стала литературной, печатной и цензурной. Анжелике нечего было возразить дочери. Потому что она цензурную русскую жизнь понимала со словарём, а нецензурную не понимала совсем. Она взрывалась в очередной раз и хлестала мами своей ненавистью. Мами грустно молчала и беспомощно разводила чистыми руками. Анжелике приходилось спасать дочь в меру своих сил. Эдик всё чаще спасал сам себя бегством. Мами попыталась перейти от воспитания к спасению. И впервые в жизни запачкала руки. О брошку, которую украла Джульетта. Она попросила бабушку положить её в укромное место. Чтобы не потерялась. Объяснила, что брошку ей дала поносить Лиза. Брошка была золотая с гранатовыми камешками. Бабушка не отличала ювелирные украшения от ёлочных. Но к «безделушке» любимой внучки отнеслась со всей бережностью. И припрятала её вместе со своим обручальным кольцом. Через два дня в дом вломилась мать Лизы. Она с порога заявила, что сию минуту отправится в милицию. Если Джульетта не вернёт золотую брошь. Мами очень удивилась и достала «безделушку». Она не поверила, что внучка взяла брошку без спроса. Зато Анжелика поверила без промедления. И набросилась на мать с кулаками. За то, что она «скомпрометировала внучку». Мами ужаснулась и побежала мыть руки. На её наводящие вопросы Джульетта отвечала, что все вокруг воруют. С тех пор бабушка стала мыть руки после внучки.

А Анжелика схватилась, как за соломинку, за идеальную работу. Которая сделает из неё убийцу матери.

Никаких конфликтов, выяснений отношений, интриг. Анжелика наедине со своими учащимися. Жаждущими поскорее овладеть французским языком. Возрастной ценз учащихся не ограничен. Кого здесь только нет! Школьные и учёные ученики очень довольны. Правда, приходится попотеть. Зато через девять месяцев родится французская речь. Школьным ученикам она нужна для поступления в ВУЗ, учёным ученикам – для поездки во Францию. Под руководством Анжелики учащиеся травят французские анекдоты и поют французские шансоны. Они надевают мушкетёрские костюмы и дерутся на дуэлях. Анжелика работает французским учителем и французским секундантом, французским дирижёром и французским модельером. На занятиях полный комфорт. Учащиеся на ломаном французском обсуждают книгу, выбранную Анжеликой для домашнего чтения. Это «Королева Марго». Особенный интерес вызывают сцены Варфоломеевской ночи. Решено посвятить убийству гугенотов отдельное занятие.

С этого всё началось. Дискуссия на криминальную тему выдалась бурной. Вероятно, потому что гугеноты наступили на больные мозоли. К изумлению Анжелики, заповедь «Не убий» учащиеся обсуждать отказались. Все – от школьных до учёных учеников. Она для них просто не существовала. Хотя все, как один, были уверены в существовании Христа. Учащиеся взахлёб обсуждали число и варианты убийств. Для новых русских с французским акцентом трупы врагов пахли жасмином. Они смаковали резню гугенотов и подбирали убийства для своих врагов. Собственную правоту укрепляли знанием того, что «все убивают».

Конечно, это они виноваты. Они посеяли в сознании Анжелики сомнение в том, что нельзя. Потом уверенность в том, что можно. Виноваты они, а убила Анжелика. От «можно» до «нужно» она шла самостоятельно. Неужели она тоже виновата? Нет, этого не может быть. Может быть, Эдик. Он спасался бегством вместо того, чтобы спасать жену и дочь. Может быть, мами. Она сама говорила. Она виновата за дочь и за внучку. Когда все узнали, что Джульетта наркоманка, она сама чуть себя не зарезала. Кричала, что виновата, что боялась запачкать руки. Зачем она так кричала? Анжелика взорвалась, как ядерная бомба. Она перекрикивала мать. И впервые в жизни её избила. За то, что виновата. За то, что приехала и никого не спасла. За всё. За всех. Её любимчик учёный ученик говорил, что кровь спасает. Значит, это он виноват? Кто же виноват? Себя убивать нельзя. Очень больно. Других можно. Все убивают. Мать – можно. Она виновата. Она учила дочь идеалу. Теперь пусть спасает. Больше некому. Анжелика посмотрела на будильник. Два часа семь минут. Потом посмотрела на горло матери. Оно было красным от крови. И руки были красными. Сколько она льётся? Неужели минуту? Сколько прошло времени? Это вся её жизнь. И это – всё? А когда будет идеальное счастье? Больше ничего не будет. И счастья не будет. Анжелика посмотрела в зеркало. На стекле увидела Мерсье, задыхающуюся от ненависти. Почему опять ненависть? Сейчас задохнётся. Пусть спасает. Надо больше крови. Куда она течёт? Вспомнила: в Каспийское море. Анжелика уцепилась за нож обеими руками. И, приблизив вплотную к горлу близорукие глаза, расковыряла разрез тупым ножом. Труп матери пах жасмином. Услышала плеск крови и пять соловьиных трелей. Так звонила Джульетта. Почему Джульетта? Неужели не уехала? Анжелика споткнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за труп матери. Долго разглядывала свои красные руки. Потом изо всех сил сжала тупой нож и заковыляла в прихожую.

Content

Марина Соколова
Убийство матери
Повесть со стихами